Буторов А. - Лесной хозяин - Леший 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века = 130.56 KB

- Без Автора - Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века => скачать бесплатно электронную книгу



Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века
Замятин
Мы
Роман (1920–1921, опубл. 1952)
Далекое будущее. Д-503, талантливый инженер, строитель космичес­кого корабля «Интеграл», ведет записки для потомков, рассказывает им о «высочайших вершинах в человеческой истории» – жизни Еди­ного Государства и его главе Благодетеле. Название рукописи – «Мы». Д-503 восхищается тем, что граждане Единого Государства, нумера, ведут рассчитанную по системе Тэйлора, строго регламентиро­ванную Часовой Скрижалью жизнь: в одно и то же время встают, начинают и кончают работу, выходят на прогулку, идут в аудиториум, отходят ко сну. Для нумеров определяют подходящий табель сексуальных дней и выдают розовую талонную книжку. Д-503 уверен:
«Мы» – от Бога, а «я» – от диавола.
Как-то весенним днем со своей милой, кругло обточенной подру­гой, записанной на него 0-90, Д-503 вместе с другими одинаково оде­тыми нумерами гуляет под марш труб Музыкального Завода. С ним заговаривает незнакомка с очень белыми и острыми зубами, с каким-то раздражающим иксом в глазах или бровях. 1-330, тонкая, резкая, упрямо-гибкая, как хлыст, читает мысли Д-503.
Через несколько дней 1-330 приглашает Д-503 в Древний Дом (они прилетают туда на аэро). В квартире-музее рояль, хаос красок и форм, статуя Пушкина. Д-503 захвачен в дикий вихрь древней жизни. Но когда 1-330 просит его нарушить принятый распорядок дня и остаться с ней, Д-503 намеревается отправиться в Бюро Храни­телей и донести на нее. Однако на следующий день он идет в Меди­цинское Бюро: ему кажется, что в него врос иррациональный №1 и что он явно болен. Его освобождают от работы.
Д-503 вместе с другими нумерами присутствует на площади Куба во время казни одного поэта, написавшего о Благодетеле кощунствен­ные стихи. Поэтизированный приговор читает трясущимися серыми губами приятель Д-503, Государственный Поэт R-13. Преступника казнит сам Благодетель, тяжкий, каменный, как судьба. Сверкает ост­рое лезвие луча его Машины, и вместо нумера – лужа химически чистой воды.
Вскоре строитель «Интеграла» получает извещение, что на него за­писалась 1-330. Д-503 является к ней в назначенный час. 1-330 драз­нит его: курит древние «папиросы», пьет ликер, заставляет и Д-503 сделать глоток в поцелуе. Употребление этих ядов в Едином Государ­стве запрещено, и Д-503 должен сообщить об этом, но не может. Те­перь он другой. В десятой записи он признается, что гибнет и больше не может выполнять свои обязанности перед Единым Государством, а в одиннадцатой – что в нем теперь два «я» – он и прежний, не­винный, как Адам, и новый – дикий, любящий и ревнующий, со­всем как в идиотских древних книжках. Если бы знать, какое из этих «я» настоящее!
Д-503 не может без 1-330, а ее нигде нет. В Медицинском Бюро, куда ему помогает дойти двоякоизогнутый Хранитель S-4711, при­ятель I, выясняется, что строитель «Интеграла» неизлечимо болен: у него, как и у некоторых других нумеров, образовалась душа.
Д-503 приходит в Древний Дом, в «их» квартиру, открывает двер­цу шкафа, и вдруг... пол уходит у него из-под ног, он опускается в какое-то подземелье, доходит до двери, за которой – гул. Оттуда по­является его знакомый, доктор. «Я думал, что она, 1-330...» – «Стой­те тут!» – доктор исчезает. Наконец! Наконец она рядом. Д и I уходят – двое-одно... Она идет, как и он, с закрытыми глазами, за­кинув вверх голову, закусив губы... Строитель «Интеграла» теперь в новом мире: кругом что-то корявое, лохматое, иррациональное.
0-90 понимает: Д-503 любит другую, поэтому она снимает свою запись на него. Придя к нему проститься, она просит: «Я хочу – я должна от вас ребенка – и я уйду, я уйду!» – «Что? Захотелось Ма­шины Благодетеля? Вы ведь ниже сантиметров на десять Материн­ской Нормы!» – «Пусть! Но ведь я же почувствую его в себе. И хоть несколько дней...» Как отказать ей?.. И Д-503 выполняет ее про­сьбу – словно бросается с аккумуляторной башни вниз.
1-330 наконец появляется у своего любимого. «Зачем ты меня му­чила, зачем не приходила?» – «А может быть, мне нужно было ис­пытать тебя, нужно знать, что ты сделаешь все, что я захочу, что ты совсем уже мой?» – «Да, совсем!» Сладкие, острые зубы; улыбка, она в чашечке кресла – как пчела: в ней жало и мед. И затем – пчелы – губы, сладкая боль цветения, боль любви... «Я не могу так, I. Ты все время что-то недоговариваешь», – «А ты не побоишься пойти за мной всюду?» – «Нет, не побоюсь!» – «Тогда после Дня Единогласия узнаешь все, если только не...»
Наступает великий День Единогласия, нечто вроде древней Пасхи, как пишет Д-503; ежегодные выборы Благодетеля, торжество воли единого «Мы». Чугунный, медленный голос: «Кто „за“ – прошу под­нять руки». Шелест миллионов рук, с усилием поднимает свою и Д-503. «Кто „против“?» Тысячи рук взметнулись вверх, и среди них – рука 1-330. И дальше – вихрь взвеянных бегом одеяний, рас­терянные фигуры Хранителей, R-13, уносящий на руках 1-330. Как таран, Д-503 пропарывает толпу, выхватывает I, всю в крови, у R-13, крепко прижимает к себе и уносит. Только бы вот так нести ее, нести, нести...
А назавтра в Единой Государственной Газете: «В 48-й раз едино­гласно избран все тот же Благодетель». А в городе повсюду расклеены листки с надписью «Мефи».
Д-503 с 1-330 по коридорам под Древним Домом выходят из го­рода за Зеленую Стену, в низший мир. Нестерпимо пестрый гам, свист, свет. У Д-503 голова кругом. Д-503 видит диких людей, оброс­ших шерстью, веселых, жизнерадостных. 1-330 знакомит их со стро­ителем «Интеграла» и говорит, что он поможет захватить корабль, и тогда удастся разрушить Стену между городом и диким миром. А на камне огромные буквы «Мефи». Д-503 ясно: дикие люди – полови­на, которую потеряли горожане, одни Н2, а другие О, а чтобы полу­чилось Н2О, нужно, чтобы половины соединились.
I назначает Д свидание в Древнем Доме и открывает ему план «Мефи»: захватить «Интеграл» во время пробного полета и, сделав его оружием против Единого Государства, кончить все сразу, быстро, без боли. «Какая нелепость, I! Ведь наша революция была послед­ней!» – «Последней – нет, революции бесконечны, а иначе – энт­ропия, блаженный покой, равновесие. Но необходимо его нарушить ради бесконечного движения». Д-503 не может выдать заговорщиков, ведь среди них... Но вдруг думает: что, если она с ним только из-за...
Наутро в Государственной Газете появляется декрет о Великой Операции. Цель – уничтожение фантазии. Операции должны под­вергнуться все нумера, чтобы стать совершенными, машиноравными. Может быть, сделать операцию Д и излечиться от души, от I? Но он не может без нее. Не хочет спасения...
На углу, в аудиториуме, широко разинута дверь, и оттуда – медленная колонна из оперированных. Теперь это не люди, а какие-то человекообразные тракторы. Они неудержимо пропахивают сквозь толпу и вдруг охватывают ее кольцом. Чей-то пронзительный крик:
«Загоняют, бегите!» И все убегают. Д-503 вбегает передохнуть в какой-то подъезд, и тотчас же там оказывается и 0-90. Она тоже не хочет операции и просит спасти ее и их будущего ребенка. Д-503 дает ей записку к 1-330: она поможет.
И вот долгожданный полет «Интеграла». Среди нумеров, находя­щихся на корабле, члены «Мефи». «Вверх – 45°!» – командует Д-503. Глухой взрыв – толчок, потом мгновенная занавесь туч – корабль сквозь нее. И солнце, синее небо. В радиотелефонной Д-503 находит 1-330 – в слуховом крылатом шлеме, сверкающую, летучую, как древние валькирии. «Вчера вечером приходит ко мне с твоей запис­кой, – говорит она Д. – И я отправила – она уже там, за Стеною. Она будет жить...» Обеденный час. Все – в столовую. И вдруг кто-то заявляет: «От имени Хранителей... Мы знаем все. Вам – кому я гово­рю, те слышат... Испытание будет доведено до конца, вы не посмеете его сорвать. А потом...» У I – бешеные, синие искры. На ухо Д: «А, так это вы? Вы – „исполнили долг“?» И он вдруг с ужасом понима­ет: это дежурная Ю, не раз бывавшая в его комнате, это она прочи­тала его записи. Строитель «Интеграла» – в командной рубке. Он твердо приказывает: «Вниз! Остановить двигатели. Конец всего». Об­лака – и потом далекое зеленое пятно вихрем мчится на корабль. Исковерканное лицо Второго Строителя. Он толкает Д-503 со всего маху, и тот, уже падая, туманно слышит: «Кормовые – полный ход!» Резкий скачок вверх.
Д-503 вызывает к себе Благодетель и говорит ему, что ныне сбыва­ется древняя мечта о рае – месте, где блаженные с оперированной фантазией, и что Д-503 был нужен заговорщикам лишь как строитель «Интеграла». «Мы еще не знаем их имен, но уверен, от вас узнаем».
На следующий день оказывается, что взорвана Стена и в городе летают стаи птиц. На улицах – восставшие. Глотая раскрытыми ртами бурю, они двигаются на запад. Сквозь стекло стен видно: жен­ские и мужские нумера совокупляются, даже не спустивши штор, без всяких талонов...
Д-503 прибегает в Бюро Хранителей и рассказывает S-4711 все, что он знает о «Мефи». Он, как древний Авраам, приносит в жертву Исаака – самого себя. И вдруг строителю «Интеграла» становится ясно: S – один из тех...
Опрометью Д-503 – из Бюро Хранителей и – в одну из общест­венных уборных. Там его сосед, занимающий сиденье слева, делится с ним своим открытием: «Бесконечности нет! Все конечно, все просто, все – вычислимо; и тогда мы победим философски...» – «А там, где кончается ваша конечная вселенная? Что там – дальше?» Ответить сосед не успевает. Д-503 и всех, кто был там, хватают и в аудиториуме 112 подвергают Великой Операции. В голове у Д-503 теперь пусто, легко...
На другой день он является к Благодетелю и рассказывает все, что ему известно о врагах счастья. И вот он за одним столом с Благодете­лем в знаменитой Газовой комнате. Приводят ту женщину. Она должна дать свои показания, но лишь молчит и улыбается. Затем ее вводят под колокол. Когда из-под колокола выкачивают воздух, она откидывает голову, глаза полузакрыты, губы стиснуты – это напоми­нает Д-503 что-то. Она смотрит на него, крепко вцепившись в ручки кресла, смотрит, пока глаза совсем не закрываются. Тогда ее вытаски­вают, с помощью электродов быстро приводят в себя и снова сажают под колокол. Так повторяется три раза – и она все-таки не говорит ни слова. Завтра она и другие, приведенные вместе с нею, взойдут по ступеням Машины Благодетеля.
Д-503 так заканчивает свои записки: «В городе сконструирована временная стена из высоковольтных волн. Я уверен – мы победим. Потому что разум должен победить».

Платонов
Епифанские шлюзы
Повесть (1927)
Английский инженер Вильям Перри, щедро награжденный русским царем Петром за усердие в устроении шлюзов на реке Воронеж, письмом зовет в Россию своего брата Бертрана для исполнения ново­го царского замысла – создания сплошного судового хода меж Доном и Окою. Предстоят большие шлюзовые и канальные работы, для прожектерства которых и пообещал Вильям царю призвать брата, потому что «сам устал, и сердце ссохлось, и разум тухнет».
Весною 1709 г. приплывает в Санкт-Петербург Бертран Перри. Ему идет тридцать четвертый год, но угрюмое, скорбное лицо и седые виски делают его сорокапятилетним. В порту Бертрану встречаются посол русского государя и консул английского короля. Отдыхая после долгого пути в отведенном покое близ морского цейхгауза, под тре­вожное завывание бури за окном Бертран вспоминает родной Нью-кестль и свою двадцатилетнюю невесту Мери. Перед расставанием Мери говорила Бертрану, что ей нужен муж «как странник Искан­дер, как мчащийся Тамерлан или неукротимый Атилла». Чтобы быть достойным такой жены, и приехал Бертран в этот суровый край. Но сможет ли Мери ждать его долгие годы? С такими мыслями засыпает Бертран в закоченевшем покое.
Неделю Бертран знакомится с изыскательскими документами, составленными знающими людьми: французским инженером Трузсоном и польским техником Цицкевским. На основании этих изыска­ний он полгода трудится над прожектом и планами работ, очарованный великим замыслом Петра. В июле документы доложены царю, который их одобряет и выдает Бертрану награду в тысячу пять­сот рублей серебром и учреждает жалованье впредь по тысяче рублей каждый месяц. Кроме того, Бертрану даны права генерала с подчине­нием только царю и главнокомандующему, а наместникам и воево­дам дан указ оказывать полное воспособление главному инженеру – всем, чего он ни потребует. Дав Бертрану все права, царь Петр напо­минает и о том, что он умеет не только благодарить, но и наказывать супротивщиков царской воли.
Бертран вместе с пятью немецкими инженерами и десятью пис­цами отправляется в город Епифань, в самую середину будущих работ. Отъезд омрачен письмом из Ньюкестля. Мери упрекает его в жестокости – ради золота он уплыл в дальнюю землю и погубил ее любовь. И она предпочла другого – Томаса, и уже ребенок трево­жится под ее сердцем. Не помня рассудка, Бертран Перри трижды кряду читает письмо и сжимает зубами трубку так, что из десен льет­ся кровь. «Кончено, друзья... Кровь кончилась, а десны зарастут. Да­вайте ехать в Епифань!» – овладев собой, говорит он попутчикам.
Они долго едут по Посольской дороге – через Москву, через гул­кие пространства с богатой и сдержанной природой, и встречный ветер выдувает горе из груди Бертрана. Работа начинается сразу, лишь в ней Бертран исходит энергией своей души – и сподручные прозы­вают его каторжным командиром. Осенью приезжает в Епифань Петр и остается недоволен тем, что работы идут медленно. Действи­тельно, как ни ожесточался Перри, мужики укрывались от повиннос­ти, а местное злое начальство наживалось на поборах и начетах с казны. Петр проводит дознание, воеводу бьют кнутом и ссылают в Москву для дополнительного следствия, где тот умирает.
По отъезде Петра другая беда находит на епифанские работы. Не только болеют и умирают балтийские мастера и техники-немцы, но также и бегут по тайным дорогам на родину, а без них мужики и вовсе целыми слободами не выезжают на повинность. Под страхом смертной казни приказывает Бертран Перри не пропускать нигде иноземцев в обратную дорогу, но и этим не получается усечь чинимое зло.
Бертран понимает, что зря начал таким штурмом работы. Надо было дать народу притерпеться к труду, а сейчас засел в людях страх от «непосилия»... Новый воевода перехватывает челобитные к царю и объясняет Бертрану, что здешний народ – охальник и ослушник и норовит только доносы сочинять, а не работать. Бертран чувствует, что и новый воевода – не лучше прежнего. Он шлет Петру рапорт с описанием всей истории работ. Царь объявляет епифанское воеводст­во на военном положении, присылает нового воеводу, но и угрожает Бертрану Перри расправой за нерадивую работу: «Что ты брита­нец – отрадой тебе не станется».
Получает Бертран письмо и от Мери. Она пишет, что умер ее первенец, что муж стал совсем чужим и что она помнит Бертрана, понимая мужество и скромность его натуры. Бертран не отвечает Мери.
Весна выдается недружная, и русла рек не заполняются водой до нужного уровня. Оказывается, тот год, когда проводились изыскания, был необычайно обильным на воду, а для обычного года расчеты не­верны. Для накачки воды в каналы Бертран отдает приказ расширить обнаруженный подводный колодезь на Иван-озере. Но при работах разрушается вододержащий глинистый пласт, и вода еще больше убы­вает.
Ожесточается сердце Бертрана. Он потерял родину, Мери, надеясь в работе найти успокоение, но и здесь его настигает безжалостный удар судьбы. Он знает, что не выберется живым из этих просторов и не увидит больше родного Ньюкестля. Но работы продолжаются.
Через год на испытание шлюзов и каналов прибывает комиссия во главе с тем самым Трузсоном, по изысканиям которого и делался прожект работ. Пущенная по каналам вода поднимается так незначи­тельно, что в иных местах и плот не может пройти, не то что ко­рабль. «Что воды мало будет, про то все бабы в Епифани еще год назад знали, поэтому все жители и на работу глядели как на царскую игру и иноземную затею...» Комиссия делает вывод: затраты и труды считать напрасными.
Перри не пытается доказать свою невиновность. Он бродит в степи, а вечерами читает английские романы о любви. Немцы-инже­неры убегают, спасаясь от царского наказания. Через два месяца Петр присылает курьера с сообщением: Бертрана Перри, как государ­ственного преступника, гнать пешеходом в Москву со стражниками. Дорога оказывается так далека, что Перри забывает, куда его ведут, и хочет, чтобы уж поскорее довели и убили.
Бертран сидит в башенной тюрьме Кремля и наблюдает в узкое окно, как на небе горят в своей высоте и беззаконии звезды. Он про­сыпается от людей, стоящих над ним. Это дьяк, читающий приговор, и огромный палач-садист без топора. Больше часа, скрежеща и сопя, палач исходит лютостью над угасающей жизнью Бертрана Перри. Пахнущее духами письмо из Англии, которое приходит в Епифань на имя мертвеца, воевода Салтыков кладет от греха за божницу – на вечное поселение паукам.
Сокровенный человек
Повесть (1928)
«Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены варе­ную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки». После погребения жены, намаявшись, Пухов ложится спать. К нему кто-то громко стучит. Сторож конторы начальника дистанции прино­сит путевку на работы по очистке железнодорожных путей от снега. На станции Пухов расписывается в приказе – в те годы попробуй не распишись! – и вместе с бригадой рабочих, обслуживающих снегоо­чиститель, который тянут два паровоза, отправляется расчищать от снежных заносов путь для красноармейских эшелонов и бронепоез­дов. Фронт находится в шестидесяти верстах. На одном из снежных завалов снегоочиститель резко тормозит, рабочие падают, разбивая го­ловы, помощник машиниста разбивается насмерть. Конный казачий отряд окружает рабочих, приказывая доставить паровозы и снегоо­чистку на занятую белыми станцию. Подъехавший красный бронепо­езд освобождает рабочих и расстреливает завязших в снегу казаков.
На станции Лиски рабочие отдыхают три дня. На стене барака Пухов читает объявление о наборе механиков в технические части Южного фронта. Он предлагает своему другу Зворычному поехать на юг, а то «на снегоочистке делать нечего – весна уж в ширинку дует! Революция-то пройдет, а нам ничего не останется!». Зворычный не соглашается, жалея покидать жену с сыном.
Через неделю Пухов и еще пятеро слесарей едут в Новороссийск. Красные снаряжают на трех кораблях десант из пятисот человек в Крым, в тыл Врангелю. Пухов плывет на пароходе «Шаня», обслужи­вая паровой двигатель. Непроглядной ночью десант проходит Керчен­ский пролив, но из-за шторма корабли теряют друг друга. Бушующая стихия не дает десанту высадиться на крымский берег. Десантники вынуждены вернуться в Новороссийск.
Приходит известие о взятии красными войсками Симферополя. Четыре месяца Пухов проводит в Новороссийске, работая старшим монтером береговой базы Азово-Черноморского пароходства. Он ску­чает от недостатка работы: пароходов мало, и Пухов занят тем, что составляет отчеты о неисправности их механизмов. Он часто гуляет в окрестностях города, любуясь природой, находя все уместным и жи­вущим по существу. Вспоминая свою умершую жену, Пухов чувствует свое отличие от природы и горюет, уткнувшись липом в нагретую его дыханием землю, смачивая ее редкими неохотными каплями слез.
Он покидает Новороссийск, но едет не к дому, а в сторону Баку, собираясь дойти до родины вдоль берега Каспия и по Волге. В Баку Пухов встречается с матросом Шариковым, который налаживает Кас­пийское пароходство. Шариков дает Пухову командировку в Цари­цын – для привлечения квалифицированного пролетариата в Баку. В Царицыне Пухов показывает мандат Шарикова какому-то механику, которого встречает у конторы завода. Тот читает мандат, мажет его языком и приклеивает на забор. Пухов смотрит на бумажку и наде­вает ее на шляпку гвоздя, чтобы ее не сорвал ветер. Он идет на вок­зал, садится на поезд и спрашивает людей, куда он едет. «А мы знаем – куда? – сомнительно произносит кроткий голос невидного человека. – Едет, и мы с ним».
Пухов возвращается в свой город, поселяется у Зворычного, секре­таря ячейки мастерских, и начинает работать слесарем на гидравли­ческом прессе. Через неделю он переходит жить в свою квартиру, которую он называет «полосой отчуждения»: ему там скучно. Пухов ходит в гости к Зворычному и рассказывает что-нибудь о Черном море – чтобы не задаром чай пить. Возвращаясь домой, Пухов вспо­минает, что жилище называется очагом: «Очаг, черт: ни бабы, ни ко­стра!»
К городу подступают белые. Рабочие, собравшись в отряды, оборо­няются. Бронепоезд белых обстреливает город ураганным огнем. Пухов предлагает собрать несколько платформ с песком и пустить с уклона на бронепоезд. Но платформы разлетаются вдребезги, не при­чинив бронепоезду вреда. Бросившиеся в атаку рабочие падают под пулеметным огнем. Утром два красных бронепоезда приходят на по­мощь рабочим – город спасен.
Ячейка разбирается: не предатель ли Пухов, придумавший глупую затею с платформами, и решает, что он просто придурковатый мужик. Работа в цехе отягощает Пухова – не тяжестью, а унынием. Он вспоминает о Шарикове и пишет ему письмо. Через месяц он по­лучает ответ Шарикова с приглашением работать на нефтяных приис­ках. Пухов едет в Баку, где работает машинистом на двигателе, перекачивающем нефть из скважины в нефтехранилище. Идет время,
Пухову становится хорошо, и он жалеет только об одном: что немно­го постарел, и нет чего-то нечаянного в душе, что было раньше.
Однажды он идет из Баку на промысел. Он ночевал у Шарикова, к которому вернулся из плена брат. Неожиданное сочувствие к людям, одиноко работающим против вещества всего мира, проясня­ется в заросшей жизнью душе Пухова. Он идет с удовольствием, чув­ствуя родственность всех тел к своему телу, роскошь жизни и неистовство смелой природы, неимоверной в тишине и в действии. Постепенно он догадывается о самом важном и мучительном: отчаян­ная природа перешла в людей и в смелость революции. Душевная чужбина оставляет Пухова на том месте, где он стоит, и он узнает теплоту родины, будто вернулся к матери от ненужной жены. Свет и теплота напрягались над миром и постепенно превращались в силу человека. «Хорошее утро!» – говорит он встретившемуся ему маши­нисту. Тот равнодушно свидетельствует: «Революционное вполне».
Чевенгур
ПУТЕШЕСТВИЕ С ОТКРЫТЫМ СЕРДЦЕМ
Роман (1929)
Через четыре года в пятый голод гнал людей в города или в леса – бывал неурожай. Захар Павлович оставался в деревне один. За долгую жизнь его рук не миновало ни одно изделие, от сковородки до бу­дильника, но у самого Захара Павловича ничего не было: ни семьи, ни жилища. Однажды ночью, когда Захар Павлович слушал шум дол­гожданного дождя, он различил далекий гудок паровоза. Утром он со­брался и ушел в город. Работа в паровозном депо открыла для него новый искусный мир – такой давно любимый, будто всегда знако­мый, и он решил навсегда удержаться в нем.
У Двановых рождалось шестнадцать детей, уцелело семеро. Вось­мым был приемыш Саша, сын рыбака. Его отец утонул из интереса: хотел узнать, что бывает после смерти. Саша – ровесник одного из детей Двановых, Прошки. Когда в голодный год родилась еще двойня, Прохор Абрамович Дванов сшил Саше мешок для подаяния и вывел его за околицу. «Все мы хамы и негодяи!» – правильно определил себя Прохор Абрамович, возвращаясь к жене и собственным детям. Саша зашел на кладбище попрощаться с отцом. Он решил, как только наберет полную сумку хлеба, вырыть себе землянку рядом с мо­гилкой отца и жить там, раз у него нету дома.
Захар Павлович просит Прошку Дванова за рублевку разыскать Сашу и берет его к себе в сыновья. Захар Павлович любит Сашу всей преданностью старости, всем чувством безотчетных, неясных надежд. Саша работает учеником в депо, чтобы выучиться на слесаря. Вечера­ми он много читает, а почитав, пишет, потому что не хочет в свои семнадцать лет оставлять мир ненареченным. Однако он чувствует внутри своего тела пустоту, куда, не задерживаясь, входит и выходит жизнь, как отдаленный гул, в котором невозможно разобрать слов песни. Захар Павлович, наблюдая за сыном, советует: «Не мучайся, Саш, – ты и так слабый...»
Начинается война, потом революция. В одну октябрьскую ночь, услышав стрельбу в городе, Захар Павлович говорит Саше: «Там дура­ки власть берут, – может, хоть жизнь поумнеет». Утром они отправ­ляются в город и ищут самую серьезную партию, чтобы сразу записаться в нее. Все партии помещаются в одном казенном доме, и Захар Павлович ходит по кабинетам, выбирая партию по своему ра­зуму. В конце коридора за крайней дверью сидит один только чело­век – остальные отлучились властвовать. «Скоро конец всему наступит?» – спрашивает человека Захар Павлович. «Социализм, что ли? Через год. Сегодня только учреждения занимаем». «Тогда пиши нас», – соглашается обрадованный Захар Павлович. Дома отец объ­ясняет сыну свое понимание большевизма: «Большевик должен иметь пустое сердце, чтобы туды все могло поместиться...»
Через полгода Александр поступает на открывшиеся железнодо­рожные курсы, а затем переходит в политехникум. Но скоро учение Александра Дванова прекращается, и надолго. Партия командирует его на фронт гражданской войны – в степной город Новохоперск. Захар Павлович целые сутки сидит с сыном на вокзале, ожидая по­путного эшелона. Они уже обо всем переговорили, кроме любви. Когда Саша уезжает, Захар Павлович возвращается домой и по скла­дам читает алгебру, ничего не понимая, но постепенно находя себе утешение.
В Новохоперске Дванов приучается к степной воюющей револю­ции. Вскоре из губернии приходит письмо с приказом о его возвра­щении. По дороге он вместо сбежавшего машиниста ведет паро­воз – и на однопутной дороге состав сталкивается со встречным. Саша чудом остается жив.
Проделав большой и трудный путь, Дванов возвращается домой. Он сразу же заболевает тифом, выключаясь из жизни на восемь месяцев. Захар Павлович, отчаявшись, делает для сына гроб. Но летом Саша выздоравливает. К ним по вечерам приходит соседка, сирота Соня. Захар Павлович раскалывает гроб на топку, с радостью думая, что теперь впору не гроб, а детскую кроватку мастерить, потому что Соня скоро подрастет и у них с Сашей могут быть дети.
Губком посылает Сашу по губернии – «искать коммунизм среди самодеятельности населения». Дванов идет от одного селения к друго­му. Он попадает в руки к анархистам, у которых его отбивает неболь­шой отряд под командованием Степана Копенкина. Копенкин участ­вует в революции ради своего чувства любви к Розе Люксембург. В одном селении, куда заезжают Копенкин с Двановым, они встречают Соню, которая здесь учит в школе детей.
Дванов с Копенкиным, блуждая по губернии, встречают многих людей, каждый из которых по-своему представляет строительство новой, еще неизвестной жизни. Дванов знакомится с Чепурным, председателем ревкома уездного города Чевенгур. Дванову нравится слово Чевенгур, которое напоминает ему влекущий гул неизвестной страны. Чепурный рассказывает о своем городе как о месте, в кото­ром и благо жизни, и точность истины, и скорбь существования про­исходят сами собой по мере надобности. Хотя Дванов и мечтает вернуться домой и продолжить учебу в политехникуме, но увлекается рассказами Чепурного о социализме Чевенгура и решает ехать в этот город. «Едем в твой край! – говорит Чепурному и Копенкин. – По­глядим на факты!»
Чевенгур просыпается поздно; его жители отдыхали от веков угне­тения и не могли отдохнуть. Революция завоевала Чевенгурскому уезду сны и главной профессией сделала душу. Заперев свою лошадь Пролетарскую Силу в сарай, Копенкин идет по Чевенгуру, встречая людей, бледных по виду и нездешних по лицу. Он спрашивает Чепур­ного, чем занимаются эти люди днем. Чепурный отвечает, что душа человека и есть основная профессия, а продукт ее – дружба и това­рищество. Копенкин предлагает, чтобы не было совсем хорошо в Че­венгуре, организовать немного горя, потому что коммунизм должен быть едким – для хорошего вкуса. Они назначают чрезвычайную ко­миссию, которая составляет списки уцелевших в революции буржуев. Чекисты их расстреливают. «Теперь наше дело покойное!» – радует­ся после расстрела Чепурный. «Плачьте!» – говорят чекисты женам убитых буржуев и уходят спать от утомления.
После расправы с буржуями Копенкин все равно не чувствует в Чевенгуре коммунизма, и чекисты принимаются выявлять полубуржу­ев, чтобы освободить жизнь и от них. Полубуржуев собирают в большую толпу и выгоняют из города в степь. Пролетарии, оставшиеся в Чевенгуре и прибывшие в город по призыву коммунистов, быстро до­едают пищевые остатки буржуазии, уничтожают всех кур и питаются одной растительной пищей в степи. Чепурный ожидает, что оконча­тельное счастье жизни выработается само собой в никем не тревожи­мом пролетариате, потому что счастье жизни – факт и необ­ходимость. Один Копенкин ходит по Чевенгуру без счастья, ожидая приезда Дванова и его оценки новой жизни.
В Чевенгур приезжает Дванов, но не видит коммунизма снаружи: наверное, он скрылся в людях. И Дванов догадывается, почему большевики-чевенгурцы так желают коммунизма: он есть конец истории, конец времени, время же идет только в природе, а в человеке стоит тоска. Дванов изобретает прибор, который должен солнечный свет обращать в электричество, для чего из всех рам в Чевенгуре вынули зеркала и собрали все стекло. Но прибор не работает. Построена и башня, на которой зажигают огонь, чтобы блуждающие в степи могли прийти на него. Но никто не является на свет маяка. Из Мос­квы приезжает товарищ Сербинов для проверки трудов чевенгурцев и отмечает их бесполезность. Чепурный объясняет это: «Так мы же ра­ботаем не для пользы, а друг для друга». В своем отчете Сербинов пишет, что в Чевенгуре много счастливых, но бесполезных вещей.
В Чевенгур доставляют женщин – для продолжения жизни. Мо­лодые чевенгурцы лишь греются с ними, как с матерями, потому что воздух уже совсем холодный от наступившей осени.
Сербинов рассказывает Дванову о своей встрече в Москве с Со­фьей Александровной – той самой Соней, которую Саша помнил до Чевенгура. Сейчас Софья Александровна живет в Москве и работает на фабрике. Сербинов говорит, что она помнит Сашу, как идею. Сер­бинов молчит о своей любви к Софье Александровне.
В Чевенгур прибегает человек и сообщает, что на город движутся казаки на лошадях. Завязывается бой. Погибает Сербинов с мыслями о далекой Софье Александровне, хранившей в себе след его тела, по­гибает Чепурный, остальные большевики. Город занят казаками. Два­нов остается в степи над смертельно раненным Копенкиным. Когда Копенкин умирает, Дванов садится на его лошадь Пролетарскую Силу и трогает прочь от города, в открытую степь. Он едет долго и проезжает деревню, в которой родился. Дорога приводит Дванова к озеру, в глубине которого когда-то упокоился его отец. Дванов видит удочку, которую забыл на берегу в детстве. Он заставляет Пролетар­скую Силу зайти в воду по грудь и, прощаясь с ней, сходит с седла в воду – в поисках той дороги, по которой когда-то прошел отец в любопытстве смерти...
Захар Павлович приходит в Чевенгур в поисках Саши. Никого из людей в городе нет – только сидит у кирпичного дома Прошка и плачет. «Хочешь, я тебе опять рублевку дам – приведи мне Сашу», – просит Захар Павлович. «Даром приведу», – обещает Прокофий и идет искать Дванова.
Котлован
Повесть (1930)
«В день тридцатилетия личной жизни Вощеву дали расчет с неболь­шого механического завода, где он добывал средства для своего суще­ствования. В увольнительном документе ему написали, что он устраняется с производства вследствие роста слабосильности в нем и задумчивости среди общего темпа труда». Вощев идет в другой город. На пустыре в теплой яме он устраивается на ночлег. В полночь его будит человек, косящий на пустыре траву. Косарь говорит, что скоро здесь начнется строительство, и отправляет Вощева в барак: «Ступай туда и спи до утра, а утром ты выяснишься».
Вощев просыпается вместе с артелью мастеровых, которые кормят его и объясняют, что сегодня начинается постройка единого здания, куда войдет на поселение весь местный класс пролетариата. Вощеву дают лопату, он сжимает ее руками, точно желая добыть истину из земного праха. Инженер уже разметил котлован и говорит рабочим, что биржа должна прислать еще пятьдесят человек, а пока надо начи­нать работы ведущей бригадой. Вощев копает вместе со всеми, он «поглядел на людей и решил кое-как жить, раз они терпят и живут: он вместе с ними произошел и умрет в свое время неразлучно с людьми».
Землекопы постепенно обживаются и привыкают работать. На котлован часто приезжает товарищ Пашкин, председатель окрпрофсовета, который следит за темпом работ. «Темп тих, – говорит он рабочим. – Зачем вы жалеете подымать производительность? Социа­лизм обойдется и без вас, а вы без него проживете зря и помрете».
Вечерами Вощев лежит с открытыми глазами и тоскует о буду­щем, когда все станет общеизвестным и помещенным в скупое чувство счастья. Наиболее сознательный рабочий Сафронов предлагает по­ставить в бараке радио, чтоб слушать о достижениях и директивах, инвалид, безногий Жачев, возражает: «Лучше девочку-сиротку привес­ти за ручку, чем твое радио».
Землекоп Чиклин находит в заброшенном здании кафельного заво­да, где когда-то его поцеловала хозяйская дочь, умирающую женщину с маленькой дочкой. Чиклин целует женщину и узнает по остатку нежности в губах, что это та самая девушка, которая целовала его в юности. Перед смертью мать говорит девочке, чтобы она никому не признавалась, чья она дочь. Девочка спрашивает, отчего умирает ее мать: оттого, что буржуйка, или от смерти? Чиклин забирает ее с собой.
Товарищ Пашкин устанавливает в бараке радиорупор, из которого раздаются ежеминутные требования в виде лозунгов – о необходи­мости сбора крапивы, обрезания хвостов и грив у лошадей. Сафронов слушает и жалеет, что он не может говорить обратно в трубу, чтобы там узнали о его чувстве активности. Вощеву и Жачеву становится беспричинно стыдно от долгих речей по радио, и Жачев кричит: «Ос­тановите этот звук! Дайте мне ответить на него!» Наслушавшись радио, Сафронов без сна смотрит на спящих людей и с горестью вы­сказывается: «Эх ты, масса, масса. Трудно организовать из тебя скелет коммунизма! И что тебе надо? Стерве такой? Ты весь авангард, гади­на, замучила!»
Девочка, пришедшая с Чиклиным, спрашивает у него про черты меридианов на карте, и Чиклин отвечает, что это загородки от бур­жуев. Вечером землекопы не включают радио, а, наевшись, садятся смотреть на девочку и спрашивают ее, кто она такая. Девочка по­мнит, что ей говорила мать, и рассказывает о том, что родителей не помнит и при буржуях она не хотела рождаться, а как стал Ленин – и она стала. Сафронов заключает: «И глубока наша советская власть, раз даже дети, не помня матери, уже чуют товарища Ленина!»
На собрании рабочие решают направить в деревню Сафронова и Козлова с целью организации колхозной жизни. В деревне их убива­ют – и на помощь деревенским активистам приходят другие земле­копы во главе с Вощевым и Чиклиным. Пока на Организационном Дворе проходит собрание организованных членов и неорганизован­ных единоличников, Чиклин и Вощев сколачивают неподалеку плот. Активисты обозначают по списку людей: бедняков для колхоза, кула­ков – для раскулачивания. Чтобы вернее выявить всех кулаков, Чик­лин берет в помощь медведя, работающего в кузнице молотобойцем. Медведь хорошо помнит дома, где он раньше работал, – по этим домам и определяют кулаков, которых загоняют на плот и отправляют по речному течению в море. Оставшиеся на Оргдворе бедняки маршируют на месте под звуки радио, потом пляшут, приветствуя приход колхозной жизни. Утром народ идет к кузне, где слышна ра­бота медведя-молотобойца. Члены колхоза сжигают весь уголь, чинят весь мертвый инвентарь и с тоской, что кончился труд, садятся у плетня и смотрят на деревню в недоумении о своей дальнейшей жизни. Рабочие ведут деревенских жителей в город. К вечеру путники приходят к котловану и видят, что он занесен снегом, а в бараке пусто и темно. Чиклин разжигает костер, чтобы согреть заболевшую девочку Настю. Мимо барака проходят люди, но никто не приходит проведать Настю, потому что каждый, нагнув голову, беспрерывно ду­мает о сплошной коллективизации. К утру Настя умирает. Вощев, стоя над утихшим ребенком, думает о том, зачем ему теперь нужен смысл жизни, если нет этого маленького, верного человека, в котором истина стала бы радостью и движением.
Жачев спрашивает у Вощева: «Зачем колхоз привел?» «Мужики в пролетариат хотят зачисляться», – отвечает Вощев. Чиклин берет лом и лопату и идет копать на дальний конец котлована. Оглянув­шись, он видит, что весь колхоз не переставая роет землю. Все бед­ные и средние мужики работают с таким усердием, будто хотят спастись навеки в пропасти котлована. Лошади тоже не стоят: на них колхозники возят камень. Один Жачев не работает, скорбя по умер­шей Насте. «Я урод империализма, а коммунизм – это детское дело, за то я и Настю любил... Пойду сейчас на прощанье товарища Пашкина убью», – говорит Жачев и уползает на своей тележке в город, чтобы никогда не возвратиться на котлован.
Чиклин выкапывает для Насти глубокую могилу, чтобы ребенка никогда не побеспокоил шум жизни с поверхности земли.
Ювенильное море. МОРЕ ЮНОСТИ
Повесть (1934)
Пять дней человек идет в глубину юго-восточной степи Советского Союза. По дороге он представляет себя то машинистом паровоза, то геологом-разведчиком, то «другим организованным профессиональ­ным существом, – лишь бы занять голову бесперебойной мыслью и отвлечь тоску от сердца» и размышляет о переустройстве земного шара с целью открытия новых источников энергии. Это Николай Вермо, опробовавший много профессий и командированный в качест­ве инженера-электрика в мясосовхоз. Директор этого совхоза Умрищев, встретив командированного, определяет Николая Вермо в дальний гурт. Умрищев дает Вермо свой совет – «не соваться», пото­му что вековечные страсти-страдания, по его мнению, происходят от­того, что люди «неустанно суются, нарушая размеры спокойствия».
Вместе с Николаем из совхоза в дальний гурт идет молодая жен­щина, секретарь гуртовой партячейки Надежда Бесталоева. Николай говорит ей, как часто становится скучно оттого, что не сбываются чувства, и когда хочешь кого-то поцеловать, то человек отворачивает­ся... Бесталоева отвечает, что она не отвернется. Когда они целуются, подъезжает верхом на лошади Умрищев и говорит: «Суешься уже?» Надежда обещает Умрищеву посчитаться с ним, потому что на гурте удавилась доярка.
Гурт «Родительские Дворики» имеет четыре тысячи коров и боль­шое число подспорной живности, являясь надежным источником мясной пищи для пролетариата. Когда Вермо и Бесталоева приходят на гурт, там уже находится Умрищев. Попробовав хлеб, он дает ука­зание «печь более вкусный хлеб». Показывает на землю: «Сорвать бы­линку на пешеходной тропинке, а то бьет по ногам и мешает сосредоточиться». Умрищев проводит собрание работников гурта, на котором обсуждаются вопросы победы советской власти над капита­лизмом. Старушка Кузьминишна, которая стала называть себя Федератовной, говорит о своей жалости к федеративной республике, ради которой она день и ночь ходит и щупает, где что есть и где чего нету... Старший гуртоправ Божев боится, что старуха знает о его тай­ных обменах хороших коров на худых кулацких, но успокаивается: обвинений ему не предъявляют.
На следующий день хоронят доярку Айну. Айна прознала о делах Божева с кулаками, которые с ведома гуртовщика меняли своих коров на откормленных совхозных, а также выдаивали их на пастби­щах. Божев избивал свидетельницу своих преступлений и однажды изнасиловал. Айна, не выдержав надругательства, удавилась. Бесталое­ва догадывается об истинных причинах этого самоубийства. Вермо идет впереди процессии, играя на гармонике по слуху «Аппассиона­ту» Бетховена.
На гурт приезжает для расследования комиссия во главе с секре­тарем райкома. Брат Айны все рассказывает. Божева судят и расстре­ливают в городской тюрьме. Умрищева посылают в другой колхоз, где он, как оппортунист, делает все наоборот своим убеждениям, чтобы получалось правильно... Директором мясосовхоза становится Бесталоева, которая берет себе помощницей Федератовну, а главным инжене­ром назначает Николая Вермо.
На гурте не хватает воды, и Вермо придумывает прожечь землю вольтовой дугой, чтобы добраться до погребенных вод – ювенильного моря. Бесталоева на совещании актива отдает приказание Николаю делать пока земляные работы, а сама решает ехать в район за обору­дованием и стройматериалами, чтобы с получением подземных вод в будущем увеличить сдачу мяса в несколько раз.
Мясосовхоз подвергается техническому переустройству: коров уби­вают электричеством в башне, брикетируют навоз для получения го­рючею материала, устанавливают ветряной двигатель для получения электрической энергии. Вольтовым агрегатом Николай Вермо бурит скважину, добираясь до светящейся внизу, под землей, воды. Этим агрегатом он режет из земли плиты для строительства жилищ людям и приюта скоту. Работу инженера Николая Вермо принимает делега­ция из Москвы.
Глубокой осенью из Ленинграда отплывает корабль, на борту ко­торого находятся инженер Вермо и Надежда Бесталоева. Они коман­дированы в Америку, чтобы проверить там идею сверхглубокого бурения вольтовым пламенем и научиться добывать электричество из пространства, освещенного небом. На берегу их провожают Федератовна и Умрищев, которого Федератовна уже давно идейно перевос­питывает, увлекшись терпеливым отрицательным старичком и став его женой. Вечером, ложась спать в гостинице, Умрищев спрашивает Федератовну, не настанет ли на земле сумрак, когда Николай Эдвардович и Надежда Михайловна начнут из дневного света делать свое электричество.
«Здесь лежащая Федератовна обернулась к Умрищеву и обругала его за оппортунизм».
Возвращение
Рассказ (1946)
Прослужив всю войну, гвардии капитан Алексей Алексеевич Иванов убывает из армии по демобилизации. На станции, долго дожидаясь поезда, он знакомится с девушкой Машей, дочерью пространщика, которая служила в столовой их части. Двое суток они едут вместе, и еще на двое суток Иванов задерживается в городе, где Маша роди­лась двадцать лет назад. На прощание Иванов целует Машу, запоми­ная навсегда, что ее волосы пахнут, «как осенние павшие листья в лесу».
Через день на вокзале родного города Иванова встречает сын Пет­рушка. Ему уже пошел двенадцатый год, и отец не сразу узнает свое­го ребенка в серьезном подростке. Жена Любовь Васильевна ждет их на крыльце дома. Иванов обнимает жену, чувствуя забытое и знако­мое тепло любимого человека. Дочь, маленькая Настя, не помнит отца и плачет. Петрушка одергивает ее: «Это отец наш, он нам родня!» Семья начинает готовить праздничное угощение. Всеми ко­мандует Петрушка – Иванов удивляется, какой взрослый и по-ста­риковски мудрый у него сын. Но ему больше нравится маленькая кроткая Настя. Иванов спрашивает жену, как они здесь жили без него. Любовь Васильевна стесняется мужа, как невеста: она отвыкла от него. Иванов со стыдом чувствует, что ему что-то мешает всем сердцем радоваться возвращению, – после долгих лет разлуки он не может сразу понять даже самых родных людей.
Семья сидит за столом. Отец видит, что дети едят мало. Когда сын равнодушно объясняет: «А я хочу, чтоб вам больше досталось», – ро­дители, содрогнувшись, переглядываются. Настя прячет кусок пиро­га – «для дяди Семена». Иванов расспрашивает жену, кто такой этот дядя Семен. Любовь Васильевна объясняет, что у Семена Евсеевича немцы убили жену и детей, и он попросился к ним ходить иг­рать с детьми, и ничего дурного они от него не видели, а только хорошее... Слушая ее, Иванов улыбается по-недоброму и закуривает. Петрушка распоряжается по хозяйству, указывает отцу, чтобы он за­втра стал на довольствие, – и Иванов чувствует свою робость перед сыном.
Вечером после ужина, когда дети ложатся спать, Иванов выпыты­вает у жены подробности жизни, которую она провела без него. Пет­рушка подслушивает, ему жалко мать. Этот разговор мучителен для обоих – Иванов боится подтверждения своих подозрений в невер­ности жены, но она откровенно признается, что с Семеном Евсеевичем у нее ничего не было. Она ждала своего мужа и только его любила. Лишь однажды, «когда совсем умирала ее душа», с ней стал близким один человек, инструктор райкома, но она пожалела, что по­зволила ему быть близким. Она поняла, что только с мужем может быть спокойной и счастливой. «Без тебя мне некуда деться, нельзя спасти себя для детей... Живи с нами, Алеша, нам хорошо будет!» – говорит Любовь Васильевна. Петрушка слышит, как отец стонет и с хрустом раздавливает стекло лампы. «В сердце ты ранила меня, а я тоже человек, а не игрушка...» Утром Иванов собирается. Петрушка выговаривает ему все про их тяжелую жизнь без него, как мать его ждала, а он приехал, и мать плачет. Отец сердится на него: «Да ты еще не понимаешь ничего!» – «Ты сам не понимаешь. У нас дело есть, жить надо, а вы ругаетесь, как глупые какие...» И Петрушка рассказывает историю про дядю Харитона, которому изменяла жена, и они тоже ругались, а потом Харитон сказал, что у него тоже много было всяких на фронте, и они с женой посмеялись и помирились, хотя Харитон все выдумал про свои измены... Иванов с удивлением слушает эту историю.
Он уходит утром на вокзал, выпивает водки и садится на поезд, чтобы ехать к Маше, у которой волосы пахнут природой. Дома Пет­рушка, проснувшись, видит одну только Настю – мать ушла на работу. Расспросив Настю, как уходил отец, он на минуту задумывается, оде­вает сестру и ведет ее за собой.
Иванов стоит в тамбуре поезда, который проезжает недалеко от его дома. У переезда он видит фигурки детей – тот, кто побольше, тащит быстро за собой меньшего, не успевающего перебирать ножка­ми. Иванов уже знает, что это – его дети. Они далеко позади, и Петрушка по-прежнему волочит за собой непоспевающую Настю. Иванов кидает вещевой мешок на землю, спускается на нижнюю сту­пень вагона и сходит с поезда «на ту песчаную дорожку, по которой бежали ему вослед его дети».

Пастернак
Доктор Живаго
Роман (1955, опубл. 1957, в СССР – 1988)
Когда Юрин дядюшка Николай Николаевич переехал в Петербург, заботу о нем, в десять лет оставшемся сиротой, взяли другие родст­венники – Громеко, в доме которых на Сивцевом Вражке бывали интересные люди и где атмосфера профессорской семьи вполне спо­собствовала развитию Юриных талантов.
Дочь Александра Александровича и Анны Ивановны (урожденной Крюгер) Тоня была ему хорошим товарищем, а одноклассник по гимназии Миша Гордон – близким другом, так что он не страдал от одиночества.
Как-то во время домашнего концерта Александру Александровичу пришлось сопровождать одного из приглашенных музыкантов по срочному вызову в номера, где только что попыталась свести счеты с жизнью его хорошая знакомая Амалия Карловна Гишар. Профессор уступил просьбе Юры и Миши и взял их с собой.
Пока мальчики стояли в прихожей и слушали жалобы пострадав­шей о том, что на такой шаг ее толкали ужасные подозрения, по счастью оказавшиеся только плодом ее расстроенного воображе­ния, – из-за перегородки в соседнюю комнату вышел средних лет мужчина, разбудив спавшую в кресле девушку.
На насмешливые взгляды мужчины она отвечала подмигиванием сообщницы, довольной, что все обошлось и их тайна не раскрыта. В этом безмолвном общении было что-то пугающе волшебное, будто он был кукольником, а она марионеткой. У Юры сжалось сердце от со­зерцания этого порабощения. На улице Миша сказал товарищу, что он встречал этого человека. Несколько лет назад они с папа ехали вместе с ним в поезде и он спаивал в дороге Юриного отца, тогда же бросившегося с площадки на рельсы.
Увиденная Юрой девушка оказалась дочерью мадам Гишар. Лари­са – Лара – была гимназисткой. В шестнадцать лет она выглядела восемнадцатилетней и несколько тяготилась положением ребенка – такого же, как ее подруги. Это чувство усилилось, когда она уступила ухаживаниям Виктора Ипполитовича Комаровского, роль которого При ее маменьке не ограничивалась ролью советника в делах и друга дома. Он стал ее кошмаром, он закабалил ее.
Через несколько лет, уже студентом-медиком, Юрий Живаго вновь встретился с Ларой при необычных обстоятельствах.
Вместе с Тоней Громеко накануне Рождества они ехали на елку к Свенцицким по Камергерскому переулку. Недавно тяжело и долго болевшая Анна Ивановна соединила их руки, сказав, что они созданы друг для друга. Тоня действительно была близким и понимающим его человеком. Вот и в эту минуту она уловила его настроение и не ме­шала любоваться заиндевелыми, светящимися изнутри окнами, в одном из которых Юрий заметил черную проталину, сквозь которую виден был огонь свечи, обращенный на улицу почти с сознательнос­тью взгляда. В этот момент и родились строки еще не оформившихся стихов: «Свеча горела на столе, свеча горела...»
Он и не подозревал, что за окном Лара Гишар говорила в этот мо­мент Паше Антипову, не скрывавшему с детских лет своего обожа­ния, что, если он любит ее и хочет удержать от гибели, они должны немедленно обвенчаться. После этого Лара отправилась к Свенцицким, где Юра с Тоней веселились в зале и где за картами сидел Комаровский. Около двух часов ночи в доме вдруг раздался выстрел. Лара, стреляя в Комаровского, промахнулась, но пуля задела товарища про­курора московской судебной палаты. Когда Лару провели через зал, Юра обомлел – та самая! И вновь тот же седоватый, что имел отно­шение к гибели его отца! В довершение всего, вернувшись домой, Тоня и Юра уже не застали Анну Ивановну в живых.
Лару стараниями Комаровского удалось спасти от суда, но она слегла, и Пашу к ней пока не пускали. Приходил, однако, Кологривов, принес «наградные». Больше трех лет назад Лара, чтобы изба­виться от Комаровского, стала воспитательницей его младшей дочери. Все складывалось благополучно, но тут проиграл общественные деньги ее пустоватый братец Родя. Он собирался стреляться, если сестра не поможет ему. Деньгами выручили Кологривовы, и Лара передала их Роде, отобрав револьвер, из которого тот хотел застрелиться. Вернуть долг Кологривову никак не удавалось. Лара тайно от Паши посылала деньги его сосланному отцу и приплачивала хозяевам комнаты в Ка­мергерском. Девушка считала свое положение у Кологривовых лож­ным, не видела выхода из него, кроме как попросить деньги у Комаровского. Жизнь опротивела ей. На балу у Свенцицких Виктор Ипполитович делал вид, что занят картами и не замечает Лару. К во­шедшей же в зал девушке он обратился с улыбкой, значение которой Лара так хорошо понимала...
Когда Ларе стало лучше, они с Пашей поженились и уехали в Юрятин, на Урал. После свадьбы молодые проговорили до утра. Его' догадки чередовались с Лариными признаниями, после которых у, него падало сердце... На новом месте Лариса преподавала в гимназии и была счастлива, хотя на ней был дом и трехлетняя Катенька. Паша преподавал латынь и древнюю историю. Справили свадьбу и Юра с Тоней. Между тем грянула война. Юрий Андреевич оказался на фронте, не успев толком повидать ро­дившегося сына. Иным образом попал в пекло боев Павел Павлович Антипов.
С женой отношения были непростые. Он сомневался в ее любви к нему. Чтобы освободить всех от этой подделки под семейную жизнь, он закончил офицерские курсы и оказался на фронте, где в одном из боев попал в плен. Лариса Федоровна поступила сестрой в санитар­ный поезд и отправилась искать мужа. Подпоручик Галиуллин, знав­ший Пашу с детства, утверждал, что видел, как он погиб.
Живаго оказался свидетелем развала армии, бесчинства анархист­вующих дезертиров, а вернувшись в Москву, застал еще более страш­ную разруху. Увиденное и пережитое заставило доктора многое пересмотреть в своем отношении к революции.
Чтобы выжить, семья двинулась на Урал, в бывшее имение Крюгеров Варыкино, неподалеку от города Юрятина. Путь пролегал через заснеженные пространства, на которых хозяйничали вооруженные банды, через области недавно усмиренных восстаний, с ужасом по­вторявших имя Стрельникова, теснившего белых под командованием полковника Галиуллина.
В Варыкине они остановились сначала у бывшего управляющего Крюгеров Микулицына, а потом в пристройке для челяди. Сажали картошку и капусту, приводили в порядок дом, доктор иногда прини­мал больных. Нежданно объявившийся сводный брат Евграф, энер­гичный, загадочный, очень влиятельный, помог упрочить их поло­жение. Антонина Александровна, похоже, ожидала ребенка.
С течением времени Юрий Андреевич получил возможность бы­вать в Юрятине в библиотеке, где увидел Ларису Федоровну Антипову. Она рассказала ему о себе, о том, что Стрельников – это ее муж Павел Антипов, вернувшийся из плена, но скрывшийся под другой фамилией и не поддерживающий отношений с семьей. Когда он брал Юрятин, забрасывал город снарядами и ни разу не осведомился, живы ли жена и дочь.
Через два месяца Юрий Андреевич в очередной раз возвращался из города в Варыкино, Он обманывал Тоню, продолжая любить ее, и мучился этим. В тот день он ехал домой с намерением признаться жене во всем и больше не встречаться с Ларой.
Вдруг трое вооруженных людей преградили ему дорогу и объяви­ли, что доктор с этого момента мобилизован в отряд Аиверия Мику­лицына. Работы у доктора было по горло: зимой – сыпняк, летом – дизентерия и во все времена года – раненые. Перед Ливерием Юрий Андреевич не скрывал, что идеи Октября его не воспламеняют, что они еще так далеки от осуществления, а за одни лишь толки об этом заплачено морями крови, так что цель не оправдывает средства. Да и сама идея переделки жизни рождена людьми, не почувствовав­шими ее духа. Два года неволи, разлуки с семьей, лишений и опас­ности завершились все же побегом.
В Юрятине доктор появился в момент, когда из города ушли белые, сдав его красным. Выглядел он одичалым, немытым, голодным и ослабевшим. Ларисы Федоровны и Катеньки дома не было. В тай­нике для ключей он обнаружил записку. Аариса с дочерью отправи­лась в Варыкино, надеясь застать его там. Мысли его путались, усталость клонила ко сну. Он растопил печь, немного поел и, не раз­деваясь, крепко заснул. Очнувшись же, понял, что раздет, умыт и лежит в чистой постели, что долго болел, но быстро поправляется бла­годаря заботам Лары, хотя до полного выздоровления нечего и думать о возвращении в Москву. Живаго пошел служить в губздрав, а Лариса Федоровна – в губоно. Однако тучи над ними сгущались. В докторе видели социально чуждого, под Стрельниковым начинала колебаться почва. В городе свирепствовала чрезвычайка.
В это время пришло письмо от Тони: семья была в Москве, но профессора Громеко, а с ним ее и детей (теперь у них, кроме сына, есть дочь Маша) высылают за границу. Горе еще в том, что она любит его, а он ее – нет. Пусть строит жизнь по своему разумению.
Неожиданно объявился Комаровский. Он приглашен правительст­вом Дальневосточной Республики и готов взять их с собой: им обоим грозит смертельная опасность. Юрий Андреевич сразу отверг это предложение. Лара уже давно поведала ему о той роковой роли, что сыграл в ее жизни этот человек, а он рассказал ей, что Виктор Ипполитович был виновником самоубийства его отца. Решено было ук­рыться в Барыкине. Село было давно покинуто жителями, вокруг по ночам выли волки, но страшнее было бы появление людей, а они не взяли с собой оружие. Кроме того, недавно Лара сказала, что, кажет­ся, беременна. Надо было думать уже не о себе. Тут как раз снова прибыл Комаровский. Он привез весть, что Стрельников приговорен к расстрелу и надо спасать Катеньку, если уж Лара не думает о себе. Доктор сказал Ларе, чтобы она ехала с Комаровским.
В снежном, лесном одиночестве Юрий Андреевич медленно схо­дил с ума. Он пил и писал стихи, посвященные Ларе. Плач по утра­ченной любимой вырастал в обобщенные мысли об истории и человеке, о революции как утраченном и оплакиваемом идеале.
В один из вечеров доктор услышал хруст шагов, и в дверях пока­зался человек. Юрий Андреевич не сразу узнал Стрельникова. Выхо­дило, что Комаровский обманул их! Они проговорили почти всю ночь.
О революции, о Ларе, о детстве на Тверской-Ямской. Улеглись под утро, но, проснувшись и выйдя за водой, доктор обнаружил своего собеседника застрелившимся.
...В Москве Живаго появился уже в начале нэпа исхудавшим, об­росшим и одичавшим. Большую часть пути он проделал пешком. В течение последующих восьми-девяти лет своей жизни он терял вра­чебные навыки и утрачивал писательские, но все же брался за перо и писал тоненькие книжечки. Любители их ценили.
По хозяйству помогала ему дочь бывшего дворника Марина, она служила на телеграфе на линии зарубежной связи. Со временем она стала женой доктора и у них родились две дочери. Но в один из лет­них дней Юрий Андреевич вдруг исчез. Марина получила от него письмо, что он хочет пожить некоторое время в одиночестве и чтобы его не искали. Он не сообщил, что вновь неизвестно откуда появив­шийся брат Евграф снял ему комнату в Камергерском, снабдил день­гами, начал хлопотать о хорошем месте работы.
Однако душным августовским днем Юрий Андреевич умер от сер­дечного приступа. Попрощаться с ним пришло в Камергерский не­ожиданно много народу. Среди прощающихся оказалась и Лариса Федоровна. Она зашла в эту квартиру по старой памяти. Здесь когда-то жил ее первый муж Павел Антипов. Через несколько дней после похорон она неожиданно исчезла: ушла из дому и не вернулась. Види­мо, ее арестовали.
Уже в сорок третьем году, на фронте, генерал-майор Евграф Анд­реевич Живаго, расспрашивая бельевщицу Таньку Безочередову о ее героической подруге разведчице Христине Орлецовой, поинтересовал­ся и ее, Таниной, судьбой. Он быстро понял, что это дочь Ларисы и брата Юрия. Убегая с Комаровским в Монголию, когда красные под­ходили к Приморью, Лара оставила девочку на железнодорожном разъезде сторожихе Марфе, кончившей дни в сумасшедшем доме. Потом беспризорщина, скитания...
Между прочим, Евграф Андреевич не только позаботился о Татья­не, но и собрал все написанное братом. Среди стихов его было и сти­хотворение «Зимняя ночь»: «Мело, мело по всей земле / Во все пределы. / Свеча горела на столе, / Свеча горела...»

Булгаков
Белая гвардия
Роман (1923–1924)
Действие романа происходит зимой 1918/19 г. в некоем Городе, в котором явно угадывается Киев. Город занят немецкими оккупацион­ными войсками, у власти стоит гетман «всея Украины». Однако со дня на день в Город может войти армия Петлюры – бои идут уже в двенадцати километрах от Города. Город живет странной, неестест­венной жизнью: он полон приезжих из Москвы и Петербурга – бан­киров, дельцов, журналистов, адвокатов, поэтов, – которые устре­мились туда с момента избрания гетмана, с весны 1918 г.
В столовой дома Турбиных за ужином Алексей Турбин, врач, его младший брат Николка, унтер-офицер, их сестра Елена и друзья семьи – поручик Мышлаевский, подпоручик Степанов по прозвищу Карась и поручик Шервинский, адъютант в штабе князя Белорукова, командующего всеми военными силами Украины, – взволнованно об­суждают судьбу любимого ими Города. Старший Турбин считает, что во всем виноват гетман со своей украинизацией: вплоть до самого послед­него момента он не допускал формирования русской армии, а если бы это произошло вовремя – была бы сформирована отборная армия из юнкеров, студентов, гимназистов и офицеров, которых здесь тысячи, и не только отстояли бы Город, но Петлюры духу бы не было в Малорос­сии, мало того – пошли бы на Москву и Россию бы спасли.
Муж Елены, капитан генерального штаба Сергей Иванович Тальберг, объявляет жене о том, что немцы оставляют Город и его, Тальберга, берут в отправляющийся сегодня ночью штабной поезд. Тальберг уверен, что не пройдет и трех месяцев, как он вернется в Город с армией Деникина, формирующейся сейчас на Дону. А пока он не может взять Елену в неизвестность, и ей придется остаться в Городе.
Для защиты от наступающих войск Петлюры в Городе начинается формирование русских военных соединений. Карась, Мышлаевский и Алексей Турбин являются к командиру формирующегося мортирного дивизиона полковнику Малышеву и поступают на службу: Карась и Мышлаевский – в качестве офицеров, Турбин – в качестве дивизи­онного врача. Однако на следующую ночь – с 13 на 14 декабря – гетман и генерал Белоруков бегут из Города в германском поезде, и полковник Малышев распускает только что сформированный дивизи­он: защищать ему некого, законной власти в Городе не существует.
Полковник Най-Турс к 10 декабря заканчивает формирование второго отдела первой дружины. Считая ведение войны без зимней экипировки солдат невозможным, полковник Най-Турс, угрожая кольтом начальнику отдела снабжения, получает для своих ста пяти­десяти юнкеров валенки и папахи. Утром 14 декабря Петлюра атаку­ет Город; Най-Турс получает приказ охранять Политехническое шоссе и, в случае появления неприятеля, принять бой. Най-Турс, вступив в бой с передовыми отрядами противника, посылает троих юнкеров уз­нать, где гетманские части. Посланные возвращаются с сообщением, что частей нет нигде, в тылу – пулеметная стрельба, а неприятель­ская конница входит в Город. Най понимает, что они оказались в за­падне.
Часом раньше Николай Турбин, ефрейтор третьего отдела первой пехотной дружины, получает приказ вести команду по маршруту. Прибыв в назначенное место, Николка с ужасом видит бегущих юн­керов и слышит команду полковника Най-Турса, приказывающего всем юнкерам – и своим, и из команды Николки – срывать пого­ны, кокарды, бросать оружие, рвать документы, бежать и прятаться. Сам же полковник прикрывает отход юнкеров. На глазах Николки смертельно раненный полковник умирает. Потрясенный Николка, ос­тавив Най-Турса, дворами и переулками пробирается к дому.
Тем временем Алексей, которому не сообщили о роспуске диви­зиона, явившись, как ему было приказано, к двум часам, находит пус­тое здание с брошенными орудиями. Отыскав полковника Малышева, он получает объяснение происходящему: Город взят войсками Петлюры. Алексей, сорвав погоны, отправляется домой, но наталкивается на петлюровских солдат, которые, узнав в нем офицера (в спешке он забыл сорвать кокарду с папахи), преследуют его. Раненного в руку Алексея укрывает у себя в доме незнакомая ему женщина по имени Юлия Рейсе. На. следующий день, переодев Алексея в штатское пла­тье, Юлия на извозчике отвозит его домой. Одновременно с Алексеем к Турбиным приезжает из Житомира двоюродный брат Тальберга Ларион, переживший личную драму: от него ушла жена. Лариону очень нравится в доме Турбиных, и все Турбины находят его очень симпатичным.
Василий Иванович Лисович по прозвищу Василиса, хозяин дома, в котором живут Турбины, занимает в том же доме первый этаж, тогда как Турбины живут во втором. Накануне того дня, когда Петлюра вошел в Город, Василиса сооружает тайник, в котором прячет деньги и драгоценности. Однако сквозь щель в неплотно занавешен­ном окне за действиями Василисы наблюдает неизвестный. На сле­дующий день к Василисе приходят трое вооруженных людей с ордером на обыск. Первым делом они вскрывают тайник, а затем за­бирают часы, костюм и ботинки Василисы. После ухода «гостей» Ва­силиса с женой догадываются, что это были бандиты. Василиса бежит к Турбиным, и для защиты от возможного нового нападения к ним направляется Карась. Обычно скуповатая Ванда Михайловна, жена Василисы, тут не скупится: на столе и коньяк, и телятина, и марино­ванные грибочки. Счастливый Карась дремлет, слушая жалобные речи Василисы.
Спустя три дня Николка, узнав адрес семьи Най-Турса, отправля­ется к родным полковника. Он сообщает матери и сестре Ная по­дробности его гибели. Вместе с сестрой полковника Ириной Николка находит в морге тело Най-Турса, и в ту же ночь в часовне при анато­мическом театре Най-Турса отпевают.
Через несколько дней рана Алексея воспаляется, а кроме того, у него сыпной тиф: высокая температура, бред. По заключению конси­лиума, больной безнадежен; 22 декабря начинается агония. Елена за­пирается в спальне и страстно молится Пресвятой Богородице, умоляя спасти брата от смерти. «Пусть Сергей не возвращается, – шепчет она, – но этого смертью не карай». К изумлению дежурив­шего при нем врача, Алексей приходит в сознание – кризис мино­вал.
Спустя полтора месяца окончательно выздоровевший Алексей от­правляется к Юлии Рейсе, спасшей его от смерти, и дарит ей браслет своей покойной матери. Алексей просит у Юлии разрешения бывать у нее. Уйдя от Юлии, он встречает Николку, возвращающегося от Ирины Най-Турс.
Елена получает письмо от подруги из Варшавы, в котором та сооб­щает ей о предстоящей женитьбе Тальберга на их общей знакомой. Елена, рыдая, вспоминает свою молитву.
В ночь со 2 на 3 февраля начинается выход петлюровских войск из Города. Слышен грохот орудий большевиков, подошедших к Городу.
Роковые яйца
Повесть (1924)
Действие происходит в СССР летом 1928 г. Владимир Ипатьевич Персиков, профессор зоологии IV государственного университета и директор Московского зооинститута, совершенно неожиданно для себя делает научное открытие огромной важности: в окуляре микро­скопа при случайном движении зеркала и объектива он видит не­обыкновенный луч – «луч жизни», как называет его впоследствии ассистент профессора приват-доцент Петр Степанович Иванов. Под воздействием этого луча обычные амебы ведут себя страннейшим об­разом: идет бешеное, опрокидывающее все естественнонаучные зако­ны размножение; вновь рожденные амебы яростно набрасываются друг на друга, рвут в клочья и глотают; побеждают лучшие и сильней­шие, и эти лучшие ужасны: в два раза превышают размерами обыч­ные экземпляры и, кроме того, отличаются какой-то особенной злобой и резвостью.
При помощи системы линз и зеркал приват-доцент Иванов соору­жает несколько камер, в которых в увеличенном виде вне микроско­па получает такой же, но более мощный луч, и ученые ставят опыты с икрой лягушек. В течение двух суток из икринок вылупливаются тысячи головастиков, за сутки вырастающих в таких злых и прожор­ливых лягушек, что одна половина тут же пожирает другую, а остав­шиеся в живых за два дня безо всякого луча выводят новое, совершенно бесчисленное потомство. Слухи об опытах профессора Персикова просачиваются в печать.
В это же время в стране начинается странная, не известная науке куриная болезнь: заразившись этой болезнью, курица в течение не­скольких часов погибает. Профессор Персиков входит в состав чрезвычайной комиссии по борьбе с куриной чумой. Тем не менее через две недели на территории Советского Союза вымирают все куры до одной.
В кабинете профессора Персикова появляется Александр Семено­вич Рокк, только что назначенный заведующим показательным совхо­зом «Красный луч», с «бумагой из Кремля», в которой профессору предлагается предоставить сконструированные им камеры в распоря­жение Рокка «для поднятия куроводства в стране». Профессор предо­стерегает Рокка, говоря, что свойства луча еще недостаточно хорошо изучены, однако Рокк совершенно уверен, что все будет в порядке и он быстро выведет прекрасных цыплят. Люди Рокка увозят три боль­шие камеры, оставив профессору его первую, маленькую камеру.
Профессор Персиков для своих опытов выписывает из-за границы яйца тропических животных – анаконд, питонов, страусов, крокоди­лов. В то же время Рокк для возрождения куроводства также из-за границы выписывает куриные яйца. И происходит ужасное: заказы оказываются перепутанными, и в смоленский совхоз приходит посыл­ка со змеиными, крокодильими и страусиными яйцами. Ни о чем не подозревающий Рокк помещает необыкновенно крупные и какие-то странные на вид яйца в камеры, и тут же в окрестностях совхоза умолкают все лягушки, снимаются с места и улетают прочь все птицы, включая воробьев, а в соседней деревне начинают тоскливо выть собаки. Через несколько дней из яиц начинают вылупливаться крокодилы и змеи. Одна из змей, выросшая к вечеру до невероятных размеров, нападает на жену Рокка Маню, которая становится первой жертвой этого чудовищного недоразумения. Мгновенно поседевший Рокк, на глазах которого произошло это несчастье, явившись в управ­ление ГПУ, рассказывает о чудовищном происшествии в совхозе, од­нако сотрудники ГПУ считают его рассказ плодом галлюцинации. Однако, приехав в совхоз, они с ужасом видят огромное количество гигантских змей, а также крокодилов и страусов. Оба уполномочен­ных ГПУ погибают.
В стране происходят ужасные события: артиллерия обстреливает можайский лес, громя залежи крокодильих яиц, в окрестностях Мо­жайска идут бои со страусовыми стаями, огромные полчища пресмы­кающихся с запада, юго-запада и с юга приближаются к Москве. Человеческие жертвы неисчислимы. Начинается эвакуация населения из Москвы, город полон беженцев из Смоленской губернии, в столи­це вводится военное положение. Бедный профессор Персиков погиба­ет от рук разъяренной толпы, считающей его виновником всех обрушившихся на страну несчастий.
В ночь с 19 на 20 августа неожиданный и неслыханный мороз, до­стигнув – 18 градусов, держится двое суток и спасает столицу от ужасного нашествия. Леса, поля, болота завалены разноцветными яйцами, покрытыми странным рисунком, но уже совершенно без­вредными: мороз убил зародышей. На необозримых пространствах земли гниют бесчисленные трупы крокодилов, змей, страусов неверо­ятных размеров. Однако к весне 1929 г. армия приводит все в поря­док, леса и поля расчищает, а трупы сжигает.
О необыкновенном луче и катастрофе долго еще говорит и пишет весь мир, тем не менее волшебный луч получить вновь уже никому не удается, не исключая и приват-доцента Иванова.
Собачье сердце – ЧУДОВИЩНАЯ ИСТОРИЯ
Повесть (1925)
Действие происходит в Москве зимой 1924/25 г. Профессор Филипп Филиппович Преображенский открыл способ омоложения организма посредством пересадки людям желез внутренней секреции животных. В своей семикомнатной квартире в большом доме на Пречистенке он ведет прием пациентов. В доме проходит «уплотнение»: в квартиры прежних жильцов вселяют новых – «жилтоварищей». К Преобра­женскому приходит председатель домкома Швондер с требованием освободить две комнаты в его квартире. Однако профессор, позвонив по телефону одному из своих высокопоставленных пациентов, получа­ет на свою квартиру броню, и Швондер уходит ни с чем.
Профессор Преображенский и его ассистент доктор Иван Арноль­дович Борменталь обедают в столовой у профессора. Откуда-то сверху доносится хоровое пение – это проходит общее собрание «жилтова­рищей». Профессор возмущен происходящим в доме: с парадной лестницы украли ковер, заколотили парадную дверь и ходят теперь через черный ход, с калошной стойки в подъезде в апреле 1917 г. пропали разом все калоши. «Разруха», – замечает Борменталь и по­лучает в ответ: «Если я вместо того, чтобы оперировать, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха!»
Профессор Преображенский подбирает на улице беспородного пса, больного и с ободранной шерстью, приводит его домой, поручает домработнице Зине кормить его и ухаживать за ним. Через неделю чистый и сытый Шарик становится ласковым, обаятельным и краси­вым псом.
Профессор проводит операцию – пересаживает Шарику железы внутренней секреции Клима Чугункина, 25 лет, трижды судимого за кражи, игравшего на балалайке по трактирам, погибшего от удара ножом. Эксперимент удался – пес не погибает, а, напротив, посте­пенно превращается в человека: прибавляет в росте и весе, у него вы­падает шерсть, он начинает говорить. Через три недели это уже человек небольшого роста, несимпатичной наружности, который с ув­лечением играет на балалайке, курит и сквернословит. Через некото­рое время он требует у Филиппа Филипповича, чтобы тот прописал его, для чего ему необходим документ, а имя и фамилию он уже себе выбрал: Полиграф Полиграфович Шариков.
От прежней собачьей жизни у Шарикова остается ненависть к котам. Однажды, погнавшись за котом, забежавшим в ванную, Ша­риков защелкивает в ванной замок, случайно выворачивает водопро­водный кран, и всю квартиру заливает водой. Профессор вынужден отменить прием. Дворник Федор, вызванный для починки крана, смущенно просит Филиппа Филипповича заплатить за разбитое Ша­риковым окно: тот пытался обнять кухарку из седьмой квартиры, хо­зяин стал его гнать. Шариков же в ответ начал швырять в него камнями.
Филипп Филиппович, Борменталь и Шариков обедают; снова и снова Борменталь безуспешно учит Шарикова хорошим манерам. На вопрос Филиппа Филипповича о том, что Шариков сейчас читает, он отвечает: «Переписку Энгельса с Каутским» – и добавляет, что он не согласен с обоими, а вообще «все надо поделить», а то «один в семи комнатах расселся, а другой в сорных ящиках пропитание ищет». Возмущенный профессор объявляет Шарикову, что тот стоит на самой низшей ступени развития и тем не менее позволяет себе пода­вать советы космического масштаба. Вредную же книжку профессор приказывает бросить в печь.
Через неделю Шариков предъявляет профессору документ, из ко­торого следует, что он, Шариков, является членом жилтоварищества и ему полагается комната в профессорской квартире. Тем же вечером в кабинете профессора Шариков присваивает два червонца и возвраща­ется ночью совершенно пьяный в сопровождении двух неизвестных, которые удалились лишь после звонка в милицию, прихватив, однако, с собой малахитовую пепельницу, трость и бобровую шапку Филиппа Филипповича.
Той же ночью в своем кабинете профессор Преображенский бесе­дует с Борменталем. Анализируя происходящее, ученый приходит в отчаяние от того, что он из милейшего пса получил такую мразь. И весь ужас в том, что у него уже не собачье, а именно человечье серд­це, и самое паршивое из всех, которые существуют в природе. Он уверен, что перед ними – Клим Чугункин со всеми его кражами и судимостями.
Однажды, придя домой, Шариков предъявляет Филиппу Филиппо­вичу удостоверение, из которого явствует, что он, Шариков, состоит заведующим подотделом очистки города Москвы от бродячих живот­ных (котов и прочее). Спустя несколько дней Шариков приводит домой барышню, с которой, по его словам, он собирается расписать­ся и жить в квартире Преображенского. Профессор рассказывает ба­рышне о прошлом Шарикова; она рыдает, говоря, что он шрам от операции выдавал за боевое ранение.
На следующий день один из высокопоставленных пациентов про­фессора приносит ему написанный на него Шариковым донос, в ко­тором упоминается и брошенный в печь Энгельс, и «контрре­волюционные речи» профессора. Филипп Филиппович предлагает Шарикову собрать свои вещи и немедленно убираться из квартиры. В ответ на это одной рукой Шариков показывает профессору шиш, а другой вынимает из кармана револьвер... Через несколько минут бледный Борменталь перерезает провод звонка, запирает парадную дверь и черный ход и скрывается вместе с профессором в смотровой.
Спустя десять дней в квартире появляется следователь с ордером на обыск и арест профессора Преображенского и доктора Борменталя по обвинению их в убийстве заведующего подотделом очистки Шарикова П. П. «Какого Шарикова? – спрашивает профессор. – Ах пса, которого я оперировал!» И представляет пришедшим пса странного вида: местами лысый, местами с пятнами отрастающей шерсти, он выходит на задних лапах, потом встает на все четыре, затем опять поднимается на задние лапы и садится в кресло. Следова­тель падает в обморок.
Проходит два месяца. По вечерам пес мирно дремлет на ковре в кабинете профессора, и жизнь в квартире идет своим чередом.
Зойкина квартира
Пьеса (1926)
Действие происходит в 1920-е гг. в Москве.
Майский вечер. Зоя Денисовна Пельц, тридцатипятилетняя вдова, одевается перед зеркалом. К'ней по делу приходит председатель дом­кома Аллилуя. Он предупреждает Зою о том, что ее постановили уп­лотнить – у нее шесть комнат. После долгих разговоров Зоя показывает Аллилуе разрешение на открытие пошивочной мастер­ской и школы. Дополнительная площадь – шестнадцать саженей. Зоя дает Аллилуе взятку, и тот говорит, что, быть может, отстоит и остальные комнаты, после чего уходит. Входит Павел Федорович Обольянинов, любовник Зои. Он плохо себя чувствует, и Зоя посылает горничную Манюшку за морфием к китайцу, который часто его про­дает Обольянинову. Китаец Газолин и его помощник Херувим торгу­ют наркотиками. Манюшка велит Газолину, известному жулику, идти с ней и при Зое развести морфий в нужной пропорции – сам у себя он делает жидко. Газолин посылает с ней своего помощника, китай­ца-красавчика Херувима. Зоя делает Обольянинову укол, и тот ожива­ет. Херувим объявляет цену большую, чем цена Газолина, но Павел дает ему еще и на чай и договаривается с «честным» китайцем, что он будет ежедневно приносить морфий. Зоя же, в свою очередь, на­нимает его гладить в мастерской. Обрадованный Херувим уходит. Зоя рассказывает Павлу о своих планах, Манюшка, уже посвященная во все дела Зои, уходит за пивом и забывает закрыть дверь, в которую незамедлительно проникает Аметистов, кузен Зои, шулер и жулик. Он подслушивает разговор Зои и Павла о «мастерской», которой нужен администратор, и моментально догадывается, в чем дело. При­бегает Манюшка, зовет Зою. Та каменеет при виде кузена. Павел ос­тавляет их вдвоем, и Зоя удивляется, что она сама читала, как его расстреляли в Баку, на что Аметистов уверяет ее, что это ошибка. Зоя явно не хочет его принимать у себя, но кузен, которому негде жить, шантажирует ее услышанным разговором. Зоя, решив, что это судьба, дает ему место администратора в своем деле, прописывает у себя и знакомит с Павлом. Тот сразу понимает, какой перед ним выдаю­щийся человек и как он поставит дело.
Осень. Квартира Зои превращена в мастерскую, портрет Маркса на стене. Швея шьет на машинке, три дамы примеряют сшитую одежду, хлопочет закройщица. Когда все расходятся, остаются лишь Аметистов и Зоя. Они говорят о некоей красотке Алле Вадимовне, которая нужна для ночного предприятия. Алла должна Зое около 500 рублей, ей нужны деньги, и Аметистов убежден, что она согласится.
Зоя сомневается. Аметистов настаивает, но тут входит Манюшка и со­общает о приходе Аллы. Аметистов исчезает после нескольких сделан­ных Алле комплиментов. Алла, оставшись наедине с Зоей, говорит, что ей очень стыдно за неуплату долга и что у нее очень плохо с деньгами. Зоя сочувствует ей и предлагает работу. Зоя обещает платить Алле 60 червонцев в месяц, аннулировать долг и достать визу, если Алла всего че­тыре месяца будет по вечерам работать у Зои манекенщицей, причем Зоя гарантирует, что об этом никому не будет известно. Алла соглаша­ется начать работать через три дня, так как ей нужны деньги для отъез­да в Париж – там у нее жених. В знак дружбы Зоя дарит ей парижское платье, после чего Алла уходит. Зоя уходит переодеваться, а Аметистов с Манюшкой готовятся к приходу Гуся, богатого коммерчес­кого директора треста тугоплавких металлов, которому «ателье» обязано своим существованием. Аметистов убирает портрет Маркса и вешает картину с изображением обнаженной натуры. Под руками Манюшки и Аметистова комната преображается. Приходит Павел, который играет по вечерам на рояле (и тяготится этим), и проходит в комнату к Зое. Затем – Херувим, принесший кокаин для Аметистова, и, пока тот ню­хает, переодевается в китайский наряд. По очереди появляются дамы ночного «ателье». Наконец появляется Гусь, которого встречает роскош­но одетая Зоя. Гусь просит Зою показать ему парижские модели, так как ему нужен подарок для любимой женщины. Зоя знакомит его с Аметистовым, который после приветствий зовет Херувима и заказывает шампанское. Под музыку демонстрируют модели. Гусь восхищен тем, как поставлено дело.
Через три дня приходит Аллилуя, говорит о том, что по ночам в их квартиру ходит народ и играет музыка, но Аметистов дает ему взятку, и тот уходит. После звонка Гуся, который извещает о своем скором приходе, довольный Аметистов зовет Павла в пивную. После их ухода Херувим с Манюшкой остаются одни. Херувим предлагает Манюшке уехать в Шанхай, обещая достать много денег, та отказыва­ется, дразнит его (ей нравится Херувим) и говорит, что, может, вый­дет замуж за другого; китаец пытается ее зарезать, а потом, отпустив, объявляет, что сделал предложение. Он убегает на кухню, и тут при­ходит Газолин – делать предложение Манюшке, С кухни прибегает Херувим, китайцы ссорятся. Спасаясь, Газолин кидается в шкаф. Зво­нят в дверь. Херувим убегает. Это пришла комиссия из Наркомпроса. Они все осматривают, находят картину голой женщины и Газолина в шкафу, который рассказывает, что в этой квартире по ночам курят опиум и танцуют, и жалуется, что его убивает Херувимка.

- Без Автора - Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века.
Ключевые слова страницы: Краткое содержание произведений русской литературы I половины XX века; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Бушнелл Кэндес