Лермонтов Михаил Юрьевич - К *** (Мой друг, напрасное старанье!..) 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт = 174.45 KB

- Без Автора - Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт => скачать бесплатно электронную книгу



Черепашки-ниндзя –

«Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт»: БАДППР; Минск; 1994
ISBN 5-87378-060-9
Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт
(Черепашки-ниндзя)
ВВЕДЕНИЕ
То, что случилось, случилось не в давние времена, а в наше с вами время, в пятый день шестой луны по средневековому летоисчислению, в одном из современных американских густонаселенных городов, пропитанных дымом, пылью, наполненных лязгом и грохотом.
В домах непрерывно звонили телефоны, в газетах писали о забастовках и о новом демократическом движении женщин, а также об убийствах, совершаемых на берегу озера каким-то маньяком…
И, если бы даже на улицах города горели миллионы фонарей, было бы невозможно рассеять мрак, окутавший город с заходом солнца, мрак, в котором каждый из жителей рано или поздно задумывался о смерти.
Смерть – это белое облако над горизонтом, это тревожный шепот у озера.
Смерть – это беззубая пасть огромного монстра в маске хоккейного вратаря, восставшего со дна Вселенной, это и мутанты – черепашки, взвалившие на свои хрупкие плечи солнечные диски, это и доктор Круз, проводящий опыты на спичечных палочках…
Смерть – это очень тонкие огненные нити, лучи, исходящие от каждого человека, заключенного в них, как в белом коконе, как в черепашьем яйце, одиноко лежащем на морской отмели. В пятый день шестой луны по средневековому японскому летоисчислению над городом, как обычно, взошло солнце.
Восстали от сна одни – чтобы убивать, другие – чтобы спасать, третьи – чтобы любить.
Как обычно, взошло солнце над клиникой доктора Круза. Как обычно, зашагали санитары по небольшому уютному дворику. Взад и вперед. Взад и вперед. Словно нахохлившиеся птицы, угрюмые, – на глаза им не попадайся. Засеменили следом по аккуратно огороженным асфальтированным дорожкам медицинские сестры, указывая садовникам, где стричь разросшиеся за ночь ярко-алые цветы, раздали санитарам щетки для чистки инвентаря и инструментов, тряхнули белокурыми волосами, засмеялись, взглянув на яркое утреннее солнце. Разбежались по отделениям. Точь-в-точь, как в монастыре. Загудели машины, залязгали ключи в дверных замках. Все, как обычно. Понедельник. Утро.
Один за другим стали появляться на дорожках клиники больные. Кивали, улыбались друг другу, смотрели вокруг красными после наркотического сна глазами, напоминающими астры, ярко цветущие на больничных клумбах.
– До чего приятный день сегодня! – проходя мимо, поздоровался с больными доктор Круз. Походка его была чуть подпрыгивающая. Сказал и засмеялся. Всем и невдомек, отчего он засмеялся.
А смеялся он громко, свободно, смех его расходился кругами по всему отделению. Любил он ошарашить больных своим смехом. Насмеявшись вдоволь, взглянув на цветущие астры, кажется, он остался доволен собой и вошел в здание.
Больные, точно раки, с выпученными от тяжелого сна глазами, расползлись к скамейкам, стоящим во дворике ровнехонько друг против друга. Педантичность была если не главной, то самой неотъемлемой чертой доктора Круза.
Возле одной клумбы сидели старые больные, хроники. Их держали в клинике, практически не выпуская. Самым древним среди них был старик Пэт. Глаза у него, серые и опустошенные, – перегоревшие предохранители. Он был всегда занят одним делом. Держал перед собой какую-то старую фотографию, вертел ее в руках. Фотография замусолилась, с обеих сторон стала серой, как и его глаза.
Напротив компании хроников расположились самые молодые больные. Роберт и Жорж. Оба были необычайно красивы, худощавы и бледны.
На скамейке возле центрального входа в клинику сидела молодая женщина Элиса. Взгляд ее напоминал взгляд испуганной птицы. Да и вся она походила на взъерошенную, готовую вот-вот вспорхнуть и улететь, ласточку. Плоская, нервная. Худые плечи, длинные, белые, нежные, точно вырезанные из мыла, ладони и пальцы. Иногда они выходили из повиновения, парили сами по себе, как две белые птицы. Тогда она, спохватившись, зажимала их между коленями, стесняясь своих красивых рук.
Сидящий рядом с ней рыжий мужчина с ярко выпученными глазами, то и дело хихикал, заглядываясь на ножки, проходящих по аллеям больничного дворика, медсестер. Он ерзал и двигался с одного края скамейки на другой, так что, в конце концов, Элисе пришлось вспорхнуть и перенестись в общество двух пожилых дам. Обе дремали, похрапывая, посапывая, изредка причмокивая синими пухлыми губами.
Солнце поднималось все выше и выше, освещая каждый уголок уютного больничного дворика, так напоминающего изысканностью и аккуратностью средневековой японский садик.
На самой дальней скамейке, одной-единственной как бы оторванной от всех остальных, но удаленной ровно настолько, насколько это возможно, чтобы видеть ее, если смотреть прямо со ступенек веранды, в тени старой ивы, проросшей корнями глубоко в песок, сидела Тина.
Больше всего в клинике Круза она ненавидела астры. Яркие алые цветы напоминали ей о чем-то таком, название и объяснение чему она дать не могла, но чувствовала какую-то вражду к красивым, раскрывшимся на солнце, цветам. Она специально выбирала для своих прогулок самую отдаленную скамью, где не пестрели эти, как ей казалось, зловещие цветы.
– До чего приятный сегодня денек! – услышала она рядом с собой голос доктора Круза.
Тина нехотя кивнула, чтобы избавиться от лишних вопросов. Она очень устала от бесконечных опытов доктора. Вчера он предложил провести очередной эксперимент на спичках.
– Я хочу, чтобы ты собралась с мыслями, подумала о своих чувствах! – говорил доктор Круз. – Сосредоточься на этом коробке. Попытайся сдвинуть его с места, – слышала Тина его голос.
– Зачем? Зачем? У меня не получится! Я не могу специально! – кричала она.
Но в глазах доктора Круза была такая злость, что Тина заплакала.
– Сосредоточься! Еще раз! – кричал возбужденный Круз.
Тина вспоминала. Спичечный коробок дернулся на столике. Доктор Круз, как напуганный зверь, ощетинился. Волосы его стали похожи на иголки дикобраза; Тина задрожала.
– О чем ты думала? О чем?
– О вас.
– Что ты думала? Что? Тина снова заплакала.
– Ты не можешь и не хочешь избавиться от чувства вины за смерть своего отца и злишься! А когда ты злишься, ты можешь все! Маленькая моя фурия! – кричал Круз в экстазе.
«Ты можешь все!» – звучало в голове у Тины. Бледная, с русыми распущенными волосами, она напоминала тусклую нераспустившуюся водяную лилию, качавшуюся на поверхности озера и вздрагивающую от каждого дуновения ветра.
«Сегодня мама и доктор Круз повезут меня к озеру, где утонул папа, зачем, зачем?» – думала Тина, сжимая пальцы.
Она вся съежилась, но поняла, что от самой себя и от своей судьбы и от воспоминаний ей не уйти.
Словно мягкий светящийся шар коснулся ее руки, и кто-то шепнул на ухо:
– Не бойся! Отец твой жив! Жив! Поезжай к озеру с доктором Крузом. Вспомни все. Мы любим тебя, Тина.
– Кто это? Кто? – встрепенулась девушка. – Кто говорил со мной?
Но рядом не было ни единого существа, который мог бы произнести эти слова.
На месте светящегося шара между своими ладонями Тина увидела маленькую черепашку, сползающую в искусственный бассейн среди камней. Но и та тотчас исчезла.
«Может, я сплю?» – Тина ущипнула себя за палец. Поморщилась от острой боли. Сердце ее забилось сильней. И откуда-то появилась, влилась в сердце неожиданная, непрошенная радость. Радость и сила. Тина взглянула на Солнце и рассмеялась.
Мимо нее быстро прошагал в глубь дворика доктор Круз. Он был мрачен.
Тина не испугалась. Она вспомнила, впервые без страха восстанавливая во всех подробностях, историю смерти своего отца. И вместе с ней свою собственную историю.
«Отчего меня так раздражает этот доктор Круз?» – задумалась Тина. «Неужели только оттого, что он стал воплощением всех насильственных действий по отношению к больным и ко мне в клинике? Нет, не только. А ведь он многому научил меня. Он первый сказал, что я особенная, что у меня необыкновенный дар, что я смогу, если захочу, все. Тогда почему он мне неприятен?»
Тина улыбнулась и подумала: «Можно было бы и привыкнуть. Ведь я уже почти полжизни провела в клинике. И если бы не мое знакомство с Джерри… Бог знает, на кого я была бы похожа. На Элису? Или на Жоржа? Или стала бы, в конце концов, такой же, как старик Пэт?»
«Какое счастье – влюбиться», – подумала она и мысленно поцеловала своего друга Джерри. Вспомнила, что сегодня он обещал прийти и вместе с ней и доктором Крузом поехать к озеру. И вдруг, как молния, Тину поразила простая мысль: доктор Круз ей напоминал отца. «Да, да, – пронеслось у нее в голове, – разговором он напоминает папу: голос громкий и озорной, но сам на папу не похож. Папа был больше похож на индейца, а этот… скорей на самурая. Твердость в нем какая-то другая, не папина… Твердость бейсбольного мяча под обшарпанной кожей, – Тина рассмеялась вслух.
И тут же смолкла. Вспомнила, каким стал отец в последние месяцы жизни. Худой, как скелет, он проплыл перед глазами, с раскинутыми в стороны руками, будто медуза, погружающаяся на дно.
«Последнее время он жил как во сне, – вспоминала Тина, – наверное, потому что мама завела себе любовника. Он стал похож на тощую унылую ворону. Даже плакала.
Тина закрыла глаза. Накануне того злополучного дня шел дождь. Капли застывали под взметнувшимися к небу холодными потоками ветра. Капли представлялись человеческими глазами.
Тина шла с отцом по безлюдной улице. Ей было страшно ступать по человеческим, глазам. А отец так сильно сжимал ее руку, что она вскрикивала от боли. Он же смотрел перед собой невидящим взглядом. На следующий день вечером они втроем, вместе с мамой, уехали к озеру. Лесное озеро называлось Лебяжьим. После затяжных дождей вода в нем стала настолько чистой и прозрачной, что можно было в отражении узнавать созвездия.
Отдыхающие сюда еще не приехали, и казалось, ничто не могло нарушить первозданной тишины божественного уголка.
Но в первый же вечер мама и отец поссорились. Тина знала из-за чего.
– Аманда, я давно знаю, что ты изменяешь мне, – говорил отец. Он был пьян. В неистовстве бросился на жену и ударил ее по щеке.
Глаза матери наполнились слезами.
– Что ты делаешь? – кричала она. Отец грубо схватил ее и прижал к стене. Сорвал с маминого плеча кофту.
– Я буду с тобой играть, – играть, как это теперь делают другие. Как делал это твой Эллис.
– Что ты говоришь? Эллис не позволял себе ничего подобного, – отбивалась мать. – Ты пьян, Джон.
– Я знаю все. Давно знаю! – отец, размахивая руками, грубо, гадко, напоминая Тине какое-то скользкое, попавшее в ловушку насекомое.
– Нас видит Тина! – кричала мать.
– Плевать.
Тина, сжавшись в комок, долго смотрела на их возню. Комок слез и ненависти подступил к горлу.
– Я тебя ненавижу, папа! – вдруг твердо и глухо произнесла она.
Сказала и выбежала из дома.
Отец, хлопнув дверью, осмотрелся, – пытался понять, куда скрылась девочка.
Тина помчалась по темной липовой аллее к озеру. Тени деревьев вставали из-за спины одна за другой, будто великаны, низкие заросли тростника бросались навстречу. Она бежала, гулко отпечатывая в летней ночной тишине каждый шаг, бежала к деревянному помосту, уходящему метров на двадцать в озеро.
«Умереть! Теперь только умереть!» – стучало у нее в висках.
– Тина! Вернись! – кричал отец, топая непослушными ногами по деревянному мосту.
Девочке показалось, что за ней гонятся какие-то огромные чудовища с разинутыми ртами, выпученными глазами, готовые вот-вот разорвать ее на части.
Добежав до конца помоста, Тина на мгновение остановилась, вскинула вверх руки и бросилась в воду, точно в пропасть.
– Чтоб ты умер! – прокричала она и сама удивилась своему голосу.
Множество бесцветных прозрачных пузырьков стали подниматься со дна озера, превращая его гладкую поверхность, в кипящую и бурлящую.
Последнее, что увидела Тина, было бледное, растерянное лицо отца, погружающегося в бездну.
«Точно медуза, с раскинутыми в стороны руками», – успела подумать она.
Тина потеряла сознание. Или спала и видела сны. Только звезды мерцали вокруг. Она сидела на какой-то отмели, окруженная, словно в сказке, желтыми и голубыми светящимися существами, напоминающими черепашек. Вместе с ней они резвились до изнеможения; бывало погружались в темные морские глубины, чтобы выскочить затем на яркий свет.
«Ты не больна, ты не урод и не чудовище, – слышала она волшебные голоса черепашек, – от самих людей происходят все их беды; от людей, которые себя не понимают, не слышат и боятся. Ты сильная и добрая, запомни это!»
Затем одна из черепашек погрузилась на дно и принесла Тине громадную жемчужину, самую красивую из тех, что видела девочка когда-либо.
Из мрака медленно выплыли остальные серебристые черепашки, сочувственно коснулись Тины своими ножками и исчезли.
ЧЕРЕПАШКИ-НИНДЗЯ
Это были удивительные существа, совершенно ни на кого не похожие. Как будто черепахи, но уж очень большие, почти в человеческий рост. И они вовсе не ползали по земле, а ходили на обеих ногах, как люди. Особую прелесть их фигуре придавал торчащий сзади, будто туго набитый рюкзак, выпуклый панцирь. С ним они выглядели, как небезразличные к сладостям толстяки. Их зеленая кожа отливала неким блеском, так что в темноте они светились, как светлячки. Мордочки черепашек выглядели жутко симпатичными, несмотря на зеленый цвет, чересчур выпуклые скулы, массивную челюсть и полное отсутствие носа. Главную прелесть составляли глаза – лукавые, необыкновенно добрые и чуть-чуть грустные. Больше всего черепашки любили шутить. Они без устали подтрунивали друг над другом, получая от этого истинное наслаждение.
Черепашка Микеланджело, а попросту Мик, был титаном. Он умел все или почти все: великолепно владел каратэ, ушу и дзюдо, знал пять языков, два из которых были древнейшие – древнеяпонский и латынь. Чудесно рисовал и играл в шахматы, недурно пел. Впрочем, друзья обвиняли иногда Мика в занудливости, но, поостыв, списывали все на его разностороннюю натуру. Вот чего не умел Микеланджело, так это врачевать. Сколько было случаев, когда Мик невольно становился безучастным свидетелем смерти многих и многих людей и ничего не мог поделать. Он страшно переживал из-за этого и всеми силами старался научиться врачевать по-волшебному, чтобы быть не хуже других.
– Ничего у меня не получится, – ворчал, бывало, он, сидя в древнейшей химической библиотеке Пэнкстон.
– Эй, Мик! Ты уже стал разговаривать сам с собой! – поддевал его обычно Рафаэль, обожавший подтрунить над лучшим другом.
– Ас кем же мне разговаривать, раз вы сторонитесь меня, – отзывался Мик.
– Ну, что ты, Мик! Мы любим тебя и желаем добра, но, по-моему, ты несколько заучился. А ты сам как считаешь, приятель?
– Может быть. А что, у тебя есть другие, более интересные предложения?…
И так бесконечно.
Рафаэль был самым младшим из всей этой веселой компании и, наверное, потому самым озорным. Он очень хорошо играл в футбол и был отличным танцором. Бывало, он даже смеялся над своими более неуклюжими друзьями:
– Ну, что же вы? Давайте, как я! – кричал он друзьям, отбивая чечетку.
– А мы и так, как ты – такие же зеленые, – первым находился, что ответить сообразительный Донателло.
– И только! – парировал Рафаэль, продолжая свой виртуозный танец.
Рафаэль также любил сладости, но в отличие от Леонардо, совсем не толстел. Еще он обожал читать фантастику, ну, а, на худой конец, не брезговал сказками. Кроме того, Рафаэль был невероятным выдумщиком и обожал всякого рода розыгрыши. Однажды он почти всерьез уверил друзей, что собирается… жениться. Он говорил, что нашел себе очаровательную девушку, совсем не хуже Дюймовочки, и что он до поры до времени прячет ее, боясь, что она испугается вида его друзей. И только Донателло не поддался на розыгрыш Рафаэля.
– А ты, наверное, отличаешься от нас так же, как жаба-сын от жабы-матери в сказке Андерсена? И потому-то тебя она и не боится, твоя таинственная, любимая невеста, – лукаво говорил он.
– Приятель Донателло, да ты просто завидуешь мне, – самоуверенно заявлял Рафаэль.
– Ничуть. Ведь я не собираюсь жениться, я прирожденный холостяк!
Леонардо и Микеланджело верили Рафаэлю до последней минуты, пока сам «жениха не раскрыл своего обмана: мол, Дюймовочка так долго ждала меня, что испарилась, будто ее и не было. А ты, доверчивый, наивный толстяк Леонардо, поверил! Эх ты, бедный!
Леонардо конфузился, краснел и пыхтел, а друзья катались по полу от смеха.
А однажды Рафаэль придумал еще более занимательную историю. Он загадочным шепотом с самым невозмутимым видом поведал, что во сне ему явилась фея и предсказала, что скоро черепашек-ниндзя ждет опасное и увлекательное путешествие во времени. А чтобы быть готовыми к трудным испытаниям, они должны усиленно заниматься историей и упражняться во всех видах единоборств.
Это подстегнуло друзей к усиленным тренировкам и действительно оживило несколько устоявшийся образ их жизни.
Самое любопытное, что неугомонный Рафаэль оказался прав, и в скором времени с друзьями действительно произошло необыкновенное приключение. После этого совпадения черепашки стали называть Рафаэля ясновидящим, хотя, вправду сказать, это прозвище совсем не подходило к забияке и вруну Рафаэлю. Но больше всего потешался Рафаэль над добряком Леонардо, которого любил всем сердцем.
Леонардо мог одним ударом размозжить огромное бревно и даже расплющить металлические прутья, но зато сердце у него было золотое, к тому же он слыл неисправимым мечтателем и мог подолгу сидеть, окутанный грезами…
Однажды, во времена Людовика IV, черепашки оказались во Франции. Они там спасли одну пленницу, которую хотели казнить, как клятвоотступницу. Леонардо, лишь увидев Элизу, так звали девушку, потерял голову. Все это время, пока они освобождали и прятали Элизу, Леонардо мечтал о ней, но даже в мечтах не смел к ней прикоснуться. Он лишь сочинял стихи:
Моя любовь к тебе неутомима
Она цветет в душе весенней розой
С любовию к тебе во мне ожили
И радость жизни, и печаль разлуки…
Я знаю, мы расстанемся, Элиза,
И ты меня забудешь, словно песню
Но ты, моя прекрасная царица
Ты будешь жить во мне неистребимо…
Рафаэль хотел было посмеяться над Леонардо, но, заметив, насколько все серьезно, отказался от своей затеи.
А когда, спустя некоторое время, друзья вновь оказались в своей «каморке», Рафаэлю случайно попались стихи Леонардо, и он, не скрывая слез, рыдал над печальными строками.
– Какое у него сердце! Какое, а? – сквозь рыдания вопрошал Рафаэль.
– Почему ты плачешь и о ком ты говоришь? – вдруг раздалось над ухом Рафаэля.
– О тебе, друг, о тебе!
– Ты и вправду так думаешь? – смутившись, пробурчал куда-то в сторону Леонардо.
– Я в этом уверен и хочу, чтобы и ты знал. Ты – самый достойный из нас и заслуживаешь несравненно лучшей участи, чем наша!
– Ну, что ты, Раф! – растерялся Лео.
– Да нет, так и есть! – входил во вкус Рафаэль. – Ты самый могучий, самый добрый и самый красивый из нас, поверь мне!
– Ну, достаточно, Раф! Ты начинаешь издеваться надо мной. Пойдем лучше потренируемся!
Рафаэлю ничего не оставалось, как согласиться с другом, и они отправились в тренировочный зал, где увидели Донателло, истово бившего «грушу».
– Ты что, один? – спросил Раф.
– К сожалению, Микеланджело занялся искусством, и мне приходится работать за двоих…
Черепашки появились на свет необычным образом. Однажды старый художник Йоши Мирфу от нечего делать нарисовал забавное существо, похожее на человека и черепашку одновременно. Черепашки удостоились чести стать украшением домашней коллекции художника. Но однажды эти картины увидел волшебник из Китая и захотел взять себе. Художник не соглашался. Тогда волшебник решил поступить иначе:
– Раз ты не хочешь мне их отдать, я сделаю так, что они будут тебе в тягость, и ты еще тысячу раз пожалеешь, что не отдал их мне…
– Я не боюсь твоих угроз, я вкладывал в свои картины душу, и они не причинят мне вреда.
Тогда разъяренный волшебник произнес заклинание:
Ветер зашумит – и пусть! Земля задрожит – пускай! Все переменится вдруг, Сойдет на полях урожай. Чары мои сильны – Сделайся камнем, лед. Небо, замри на миг. И ни назад, ни вперед! Пусть черепашек тень станет и плетью, и злом! Так повелел я здесь, Так и случится потом!
И, взмахнув руками, как крыльями, волшебник исчез, оставив после себя крутящийся столб пыли.
Художник немного испугался, но, увидев, что ничего дурного не произошло, успокоился и вернулся домой. Был уже поздний вечер, семья спала.
Наутро было солнечно и необыкновенно тихо. Как обычно, художник пошел посмотреть на свои картины – он делал это каждое утро. Вдруг ужас охватил его. По полу его мастерской ползали, натыкаясь друг на друга, черепашки, видом и размером точь-в-точь живые копии его картин. Одно успокаивало мастера – эти существа были безобидными.
Однако черепашки росли на глазах, превращаясь в мощных черепах, твердо стоящих на задних ногах, подобно человеку. Постепенно у них начала проявляться агрессивность, даже злоба.
Вот тут-то и вспомнились художнику слова рассерженного колдуна: «Пусть черепашек тень станет и плетью, и злом, так повелел я здесь, так и случится потом!»
«Ах, злодей, – подумал художник. – Ты захотел погубить меня? Ничего не выйдет! Я художник, и владею своим искусством, как мать своими детьми. Я знаю, что предпринять».
И он, протянув вперед правую руку, заговорил:
– Дорогие мои дети! Выслушайте меня. Я ваш родитель. Ибо я придумал вас. Без сомнения, вы мои любимые дети, а посмотрите, сколько их у меня, – он указал на стоявшие и висевшие в мастерской картины. – А вы – самые дорогие, и лучшим доказательством этого является то, что вы ожили. Я ждал этого момента всю жизнь, и он наступил. Я счастлив. Я дам вам имена, какие дают только прирожденным художникам. И верю, что вы ими станете…
И чудо произошло. Черепашки сначала внимательно слушали, потом мордочки их начали светлеть и, наконец, они заулыбались, бесконечно счастливые. Тут же, наперегонки, они бросились обнимать «отца». Все «семейством поздравляло друг друга. Но вот одна из черепашек спросила:
– А кто из нас будет кто? Кто Рафаэль, кто Леонардо, Микеланджело?…
– Ну, это уж вы сами разбирайтесь, – неосмотрительно бросил художник.
В следующую секунду поднялся такой гвалт, что ничего нельзя было разобрать. Черепашки стали толкать друг друга, драться и при этом визжать, как сирены. Еще немного, и «новорожденные» передрались бы до смерти. Пора было сказать свое веское родительское слово:
– Мальчики, так мы не решим ни одного вопроса. Вот что я вам предлагаю. Учитывая, что вы еще малообразованные и воспитания у вас нет никакого, нам предстоит огромная работа. Вот вам цель: каждый своим трудом и своими способностями должен завоевать, заслужить себе то или иное имя. Согласны ли вы, дети мои?
Подумав немного, черепашки закивали головами:
– Мы согласны, – хором произнесли они.
– Ну, вот и отлично. Сегодня же приступим, – обрадовался художник.
Вся ватага двинулась на улицу. Там, обалдевшие от открывшегося простора существа, стали прыгать, кувыркаться, ползать, и вдруг один из них полетел! Впоследствии его назвали Леонардо. Это удивило мастера, но не черепашек – они все дружно тоже взмыли в небо.
– Вам это не трудно? Вы не прилагаете к этому никаких усилий?
– Нет, нет! Нам это очень легко и приятно, – ответил на лету будущий Микеланджело.
«Вот в чем дело, – подумал художник, – они владеют волшебством. Хоть одно доброе дело сделал волшебник, живи он долгов.
Обрадованный «отец» позвал черепашек на землю и начал учить:
– Вы не простые смертные. Вам дано многое. Именно поэтому вы должны учиться, – и учиться прилежно. Я обучу вас наукам, приглашу к вам учителей, которые помогут овладеть каратэ. И вы станете самыми могущественными волшебниками на свете.
Как сказал отец-учитель, так и сделал. До конца дней он обучал черепашек истории и литературе. Одновременно они осваивали тонкости боевых искусств, и уже в скором времени владели каратэ, дзюдо, ушу.
Прожив до девяноста лет, старик умер, а черепашки только к этому времени достигли зрелого возраста, и им предстояла еще долгая жизнь.
Итак, шли столетия, а черепашки нисколько не старели. На их глазах разворачивались все исторические события, которые они могли видеть благодаря способности передвигаться во времени и пространстве.
Везде, в каждом событии черепашки принимали участие. Спасали безвинных, сражались на стороне правды. Они стремились к справедливости, потому что помнили слова своего учителя: «Вы не злые существа, как хотел того злой волшебник. Вы не коварные, а добрые и справедливые, и потому ваш долг, используя магическую силу, помогать людям, попавшим в беду, в несчастье. Объясняйте заблудшим их истинное предназначение, спасайте несчастных и обездоленных, а злых не жалейте – не то они после отомстят вам». В трудные минуты, когда опасность, казалось, была смертельная, черепашки вспоминали эти слова и приободряли друг друга.
– Не кисни, Леонардо, лучше вспомни-ка, что говорил нам отец! – хлопал по плечу друга Рафаэль.
– А я и не кисну, просто мне едва не отрубили руку! – отвечал Леонардо.
– Что за беда! – подхватывал Донателло. – Вот если бы тебе отрубили голову!… А рука, что? Отрастет новая!
И черепашки начинали хохотать так, что враги останавливались в недоумении: не сошли ли эти демоны с ума? А тем того и надо было. Воспользовавшись замешательством, черепашки переходили в наступление и побеждали.
Теперь, спустя столетия, они поселились в невзрачном, провинциальном городке, на границе Штатов и Канады. Но выбор свой сделали не случайно. Их так допекли журналисты, телевизионщики и просто любопытные, когда они жили в Нью-Йорке, что черепашки без всяких сожалений перебрались в Гронвей.
Здесь у них завелись друзья – молоденькая Эйприл, хорошо разбирающаяся в компьютерах и обучившая компьютерной премудрости черепашек, и неунывающий спортсмен Джек, который занимался десятью видами спорта одновременно. Особое предпочтение он отдавал хоккею и бейсболу. Поэтому черепашки упражнялись не только в борьбе, но приобретали навыки игры и в хоккей, и в бейсбол.
Сегодня, 16 апреля 1993 года, Эйприл, как обычно, влетела в дом к черепашкам вся запыхавшаяся и необыкновенно веселая.
Эйприл была девушка лет двадцати, белокурая, с вьющимися волосами. Обычно она ходила в джинсах и свободных рубахах навыпуск, но сегодня пришла в изящном мини и белоснежной кофточке.
– Уф, устала! – сказала она, бросив разноцветные пакеты с подарками на стол.
Надо сказать, что Эйприл любила делать подарки, особенно своим друзьям.
– А вы знаете, братцы, у меня сегодня праздник. Ведь я ухожу в отпуск. Мой шеф, бездельник Грей, наконец соизволил дать мне передышку. Я работаю на него как лошадь, и никакой благодарности. Только одна радость – увидеться с вами да с Джеком.
– В отпуск? – переспросил Микеланджело. – А что же мы будем делать без тебя?
– Ой, не создавайте проблем, – доставая из пакета голубую куртку, сказала Эйприл. – Ведь вы в любой момент можете очутиться на другом конце земли. А вот это тебе, Мик, – подала она куртку. – Носи на здоровье.
– И потом, – продолжила она, – я всего лишь хочу смотаться в Европу. А это, Рафаэль, тебе, – обратилась девушка к Рафу, вытаскивая из мешка бейсбольную шапочку большого размера.
– Спасибо, Эйприл, – сказал Раф, поцеловав девушку в щеку.
– Я думаю, что майка с номером Шакила О'Нила тебе подойдет, Лео, – вручая пакет Леонардо, с улыбкой произнесла Эйприл. – И, наконец, гвоздь программы – бриджи для Донателло! Ведь он у нас любит мини, не правда ли? – не в силах сдержаться, засмеялась девушка.
Черепашки с удовольствием присоединились к Эйприл, и в комнате долго звучал хохот.
– Ну, ладно, пора за работу. Пока полистайте прессу, а я подготовлю компьютеры, – вытирая выступившие от смеха слезы, сказала Эйприл.
– Дай мне «Ньюс вик»!
– А мне «Нью-Йорк тайме»! Просьбы посыпались со всех сторон. Получив газеты, все принялись за чтение. Шуршание газет прервал странно взвизгнувший Лео.
Все вопросительно повернулись к нему. Лео секунду помолчал, а затем начал читать:
– В связи с вышеизложенным, уместно вспомнить, что год назад в округе Рокуэлл был совершен ряд преступлений, заставивших содрогнуться не только местных жителей, но и весь мир. Десять человек были зверски убиты. Раны были нанесены острыми предметами: огромным ножом, отточенным костылем, бумерангом, дисковой пилой. Характерной деталью является то, что все жертвы получили смертельный удар в шею со стороны затылка. Полиция отметила, что убитые были разного социального происхождения, разных вероисповеданий и профессий. Никакой связи между убитыми выявить не удалось. Полиция склоняется к мысли, что преступления – дело рук маньяка…
– Да, страшная штука, – промолвил Мик.
– Конечно, – заволновался Лео, – но вам это ничего не напоминает, черепахи?
Друзья задумались. Им, конечно, было что вспомнить. За долгие столетия они были свидетелями и прекрасных, и устрашающих событий.
Вдруг Рафаэль воскликнул:
– Припомните, во времена крестоносцев объявился один кровожадный злодей, убивающий так же – костылем в шею!
– Действительно, было такое, – согласился Донателло.
– Да, и я хорошо помню, – подтвердил Мик. – огромный, как гора, на лице – белая маска. В наше время она бы напомнила хоккейную маску вратаря.
Эйприл, слушавшая до сих пор с неотрывным вниманием, сказала:
– А что, если нам, друзья, обратиться к компьютеру? Ведь это великая вещь, мы можем запросто узнать, как звали вашего знакомого.
Всем скопом черепашки двинулись за Эйприл, которая привычно, как машинистка, защелкала пальцами по клавиатуре ЭВМ.
На экране замелькали цифры, схемы и целые текстовые выдержки на разных языках. Одна картинка сменяла другую, начали появляться изображения городов, селений и целых стран, затем на экране замелькали портреты мужчин, по одежде и прическе которых можно было определить эпоху, в которой они жили. Попадались и изображения мертвецов, каким-то образом запечатленных в памяти компьютера.
– Кажется, нащупала, – хриплым от волнения голосом проговорила девушка.
Черепахи приникли к экрану, словно хотели проникнуть внутрь. Беспрерывной чередой забегали мелкие строки и, наконец, красная, с призывным писком, точка замелькала на экране. Выступила четкая строка: Баркулаб фон Гарт.
– Вот, – сказала Эйприл. – Так звали вашего злодея. И компьютер показал, что убийства в древней Германии и в округе Рокуэлл дело рук одного человека. Это точно!
ОТКРОВЕНИЯ ПО ДОКТОРУ КРУЗУ
В клинике доктора Круза был обычай, заведенный им же самим еще в первые годы работы. Этот обычай, подкрепленный теорией доктора, сводился к тому, что каждый вечер в субботу больные собирались в уютной гостиной, где могли почувствовать себя довольно свободно, разумеется, в той мере, в какой позволяли стены сего учреждения, но с тем условием, что каждый из них должен был, говоря словами доктора Круза, «жить в группе, прежде, чем сможет функционировать в нормальном обществе». Группа показывала, где у кого непорядок, и кто нормальный, а кто нет.
Доктор Круз очень любил подобные собрания, всегда сам лично открывал и вел их. Он обычно рассказывал, что цель таких собраний – демократическое отделение, полностью управляемое пациентами, их голосами, стремящееся выпустить их обратно на улицу, во внешний мир, достойными гражданами. Всякое мелкое недовольство, всякую жалобу, все, что кому-либо из присутствующих хотелось бы изменить, надо было высказывать перед группой и обсуждать, а не гноить в себе. И каждый должен чувствовать себя свободно среди окружающих до такой степени, чтобы без утайки обсуждать эмоциональные проблемы с больными и медиками.
– Беседуйте, говорите, обсуждайте, признавайтесь, – восклицал доктор Круз. – А если друг что-то сказал в обычном разговоре, запишите в вахтенный журнал, чтобы знали врачи и сестры. Это не «стук», как выражаются на жаргоне, это помощь товарищу. Извлекайте старые грехи на свет Божий, чтобы омыться в глазах людей. И участвуйте в групповом обсуждении. Помогите себе и друзьям проникнуть в тайны подсознательного. От друзей не должно быть секретов!
Кончал доктор Круз обыкновенно размышлением, что их задача – сделать отделение похожим на те свободные демократические места, где жили больные, и пусть их внутренний мир станет масштабной моделью внешнего, куда в один прекрасный день им предстоит вернуться.
Тина не очень любила эти беспокойные сборища, но ее привлекали истории, связанные со смертью или смертельными случаями, рассказываемые больными по настоянию доктора Круза.
Сегодня, как обычно, едва все собрались в гостиной, воцарилась напряженная тишина.
«Точно перед молитвой», – пронеслось в голове у Тины.
Тихо щелкнули электронные часы на стене.
– Ну? Кто начнет? Открывайте ваши секреты, – сказал доктор Круз.
Все острые больные словно впали в столбняк – двадцать минут после этого вопроса они сидели молча, тихо и настороженно, как электрическая сигнализация, дожидаясь, чтобы кто-то начал рассказывать о себе. Двадцать долгих минут гостиная была в тисках тишины, и оглушенные пациенты сидели не шевелясь.
– Следует ли понять так, что среди вас нет человека, совершившего поступок, связанный со смертью? – доктор Круз нарочито улыбнулся. – Сверим с тем, что у нас записано?
Тут что-то сработало, какое-то акустическое устройство в стенах, устроенное так, чтобы включаться, когда его голос произнесет эти слова.
Тина напряглась. Рты раскрылись у всех разом. Рыщущий взгляд доктора Круза остановился на ближнем к стене человеке. Тот зашевелил губами.
– За несколько недель до того, как я чуть не умер, был убит мой хороший друг, Боб. И вот в тот момент, когда я вышел из своего тела, у меня появилось ощущение, что Боб находится совсем рядом, справа от меня. Я видел его в своем сознании и чувствовал, что он здесь, но все это казалось очень странным. Я видел его не так, как можно увидеть физическое тело. Это было что-то вроде просветленного тела, и я воспринимал каждую из его костей – руки, ноги… Но я не видел их в физическом смысле. Тогда это не казалось мне странным, потому что я мог видеть его без помощи зрения. Я спросил его: «Боб, куда я сейчас иду? Что случилось? Умер я или нет?» Но он ничего не ответил. Казалось, он ждал, когда я умру, чтобы рассказать мне подробно о том, что произошло.
Доктор Круз посмотрел на следующего.
– Я слышал голос, – заговорил пациент по имени Жорж, – но это был не человеческий голос, восприятие его находилось за гранью физических ощущений. Голос говорил, что я должен вернуться назад, и я не чувствовал страха перед возвращением в свое физическое тело.
– Когда я был мертв, – вспомнил другой пациент, – я говорил не с людьми.
– С кем же, Вальтер? – спросил доктор Круз.
Пациент, – это был мужчина крепкого телосложения лет тридцати пяти, – ответил:
– С черепашками!
– С черепашками? – переспросила Тина, вздрогнув от неожиданности.
– Да, – подтвердил больной по имени Вальтер и провел ладонью по волосам, – так он пытался что-то вспомнить. Голова у него была большая, неправильной формы; говорили, что его травмировал врач, принимавший роды.
– Они светились и разбухали прямо у меня на глазах, – продолжал он, поднимаясь с кресла, – да, да, и они говорили между собой!
Теперь он стоял твердо на ногах. Тина видела, как сжимаются его кулаки.
– Я их ждал! Понимаете! Я всю жизнь их ждал! Доктор Круз видел, что Вальтера почти колотит от раздражения из-за того, что не удается вспомнить подробности запавшего в сердце эпизода, но тем не менее Круз сидел спокойно и не прерывал эксперимента. Глядя на Вальтера, Тина подумала:
«Обычно, глаза у него полузакрыты и мутные, словно молоком налиты, а сейчас вдруг прояснились».
Большинство больных разговаривали между собой, не обращая внимания на раздраженного товарища.
Только старик Пэт вдруг покачал головой, когда услышал слова Вальтера.
– А я ощущал их присутствие и движение, хотя никого не видел, – сказал старик Пэт. – Время от времени я общался с кем-нибудь из них, желая узнать, что происходит, и всегда получал мысленный ответ, что все в порядке, что я умираю, но все будет хорошо. Так что мое состояние не беспокоило меня. Я неизменно получал ответ на каждый вопрос, интересующий меня. Они не оставляли мое сознание одиноким в этой пустыне.
Все стали кричать наперебой о своих воспоминаниях и ощущениях.
– У меня была очень тяжелая аллергическая реакция на местное обезболивание и произошла остановка дыхания. Первое, что случилось, – это было сразу же – я ощутил, что проношусь через темный, черный вакуум на бешеной скорости. Я думаю, это можно сравнить с туннелем. Ощущение было такое, как если бы я мчался вниз на горках в луна-парке.
– Я помню, был звенящий, очень ритмичный шум. Затем я двигался через темные пространства. Это было похоже на канализационную трубу или нечто подобное. Я двигался и все время слышал этот звенящий шум.
– И я тоже!
– И я тоже!
– И я! И я! – раздались голоса.
О таком мечтать не мог доктор Круз. Все кричали, стараясь перещеголять друг друга, накручивали и накручивали, без удержу, вываливали такое, что доктор Круз не мог бы себе представить. Он только кивал: да, да, да…
– Когда мне было семнадцать лет, – заговорила вдруг Элиса, – мы вместе с братом работали в луна-парке. Как-то днем мы решили поплавать. С нами было несколько молодых людей. Кто-то предложил: «Давайте переплывем озеро». Я хорошо плавала, но в тот день почему-то стала тонуть почти на самой середине озера. Я барахталась, то опускаясь, то поднимаясь, и вдруг почувствовала, что нахожусь вдали от своего тела, вдали от всех, как бы сама по себе. Хотя я не двигалась, находясь все время на одном уровне, я видела, как мое тело, находящееся в воде, то опускалось, то поднималось. Я видела свое тело со спины и немного справа. В то же время я чувствовала, что у меня все еще есть какая-то телесная оболочка, хотя я была вне своего тела. У меня было ощущение легкости, которое невозможно передать. Я казалась себе перышком.
– А я чувствовала себя листком бумаги, взлетевшим к небу от легкого дуновения, – вдруг сказала Тина.
Все смолкли. Словно Тина произнесла что-то верное, стоящее, важное. А все, что говорилось остальными, показалось чепухой.
Тут поднялся старик Пэт.
– Я устал! – закричал он сильным, сердитым, медным голосом, какого прежде никогда не слышали.
– Кто-нибудь займитесь Пэтом, – вмешался доктор Круз.
Тина хотела успокоить старика, но Пэт не желал молчать.
– Устал! Устал! – твердил он.
Наконец, медсестра велела одному санитару вывести его из гостиной силой.
Пэт был хроником всю жизнь. Хотя в больницу он попал на шестом десятке, он всегда был хроником. Санитар подошел к Пэту и дернул за руку к двери, как дергают вожжу, чтобы повернуть лошадь к пахоте.
– Пэт! Пошли в спальню! Всем мешаешь. Пэт стряхнул его руки.
– Я устал, – предупредил он.
– Пошли, старик, скандалишь. Ляжешь в кровать тихо, как хороший мальчик.
– Устал.
– А я говорю, пойдешь!
– Понимаете, все это – сплошная ахинея, – заговорил Пэт, – сплошная ахинея и больше ничего.
– Да, да, – курлыкал доктор Круз, – только надо успокоиться.
– Понимаете, я-то ничего не могу, не могу, понимаете? Я родился мертвым. А вы – нет. Вы не родились мертвыми. Ох, это было тяжело. – Пэт заплакал. Он больше не мог выговаривать слова, как надо, он открывал и закрывал рот, но не мог сложить из слов фразу. Он помотал головой, чтобы она прояснилась, и, моргая, смотрел на доктора Круза.
– Ох, я… говорю… вам… говорю вам… Ничего не могу поделать. Я родился мертвым. Снес столько обид, что умер. Я устал. Опустил руки. У вас есть надежда. Я снес столько обид… Только черепашки могли бы меня понять, скажи, Вальтер?
Сестра уколола его прямо в гостиной.
– Ох, – сказал он. И даже не вздрогнул, когда она выдернула иглу.
– Я устал… ужасно устал. Санитар увел его, наконец, в спальню. Доктор Круз заерзал на стуле. Но не успел он задать своего очередного «ну-с», как заговорил сидящий в углу гостиной.
– Это случилось около двух лет назад, мне тогда только исполнилось шестнадцать лет. Я вез приятеля на машине. Когда мы подъехали к перекрестку в центре города, я остановился и посмотрел по сторонам, но ничего не увидел. Пересекая перекресток, я вдруг услышал пронзительный крик моего товарища. Оглянувшись, я увидел слепящий свет фар автомобиля, который мчался прямо на нас. Я услышал жуткий звук – это был скрежет раздираемого металла. Затем наступил момент, когда я, как мне показалось, несся через темное замкнутое пространство. Это произошло очень быстро. Затем я словно бы парил на высоте над улицей, примерно в пяти метрах в стороне от машины. Я бы сказал, что слышал, как скрежет замирает вдали. Я видел, как люди толпились возле машины, как вытащили из нее моего приятеля, судя по всему, он был в шоке. Я видел среди обломков свое собственное тело, окруженное толпой. Люди пытались вытащить меня. Мои ноги были перекручены, повсюду – кровь.
Тина отвернулась и закрыла глаза. Перед ней проплыло лицо отца, утопающего в озере. Так и запомнился он ей, с распростертыми руками, погружающийся на дно, словно медуза.
В это время вновь заговорила Элиса, которая до того, как попала в клинику доктора Круза, училась на медицинских курсах и готовилась стать медсестрой. Похоже, она испытывала какой-то безотчетный страх.
– Я знаю, что это смешно, но нам все время старались внушить, что мы должны пожертвовать свои тела для науки. И вот в то время, когда я смотрела, как мне делали искусственное дыхание, я продолжала думать: «Не хочу, чтобы и это тело использовали для науки». Словно кто-то сказал или шепнул мне это на ухо.
Доктор Круз едва заметно усмехнулся и откинулся на спинку кресла.
– Любопытно, – произнес он.
Пациенты стали рассказывать о том, что, когда они находились в предсмертном состоянии, то были спасены от физической смерти вмешательством какого-то духовного посредника. В каждом случае затронутая личность оказывалась в потенциально фатальной ситуации, говоря другими словами, в серии обстоятельств, спастись от которых было выше ее сил. Однако, в этот момент звучал гонг или появлялся свет и уводил от края смерти. Больные, пережившие это, рассказывали, что после происшедшего их жизнь изменялась, и они чувствовали, что спасены с определенной целью.
Вальтер, наконец, собравшись с мыслями, рассказал о том, как попал в промышленную аварию, во время которой он оказался в огромной цистерне, где под большим давлением нагнетался поток очень горячей кислоты и пара.
– Жар был ужасный. Я закричал: «Выпустите меня отсюда. Я пойман в ловушку». Я забился насколько мог в угол и спрятал лицо, но корпус цистерны был настолько накален, что жег меня через одежду. В это время я понял, что буквально через несколько минут меня уже не будет. И я сдался. Я просто сказал себе: «Это все. Это смерть». Я ничего не видел, так как жар был настолько сильным, что я не мог открыть глаза. Несмотря на это, мне вдруг показалось, что все пространство озарилось светом. И одна строка из писания, которую я слышал довольно часто, и которая никогда не имела для меня особого значения – «Вот я с тобою всегда» – пришла ко мне с той стороны, в какой позднее оказался выход. У меня были закрыты глаза, но, тем не менее, я видел свет, за которым и последовал. Вокруг этого мерцающего источника света суетились какие-то странные существа, очень похожие на черепах. Может быть, это они сами и излучали свет. Но точно знаю одно. Черепашки вывели меня. Ведь вы, доктор Круз, знаете, что врачам даже не понадобилось после лечить меня. Кислота не попала в глаза.
– Изменило ли это как-то вашу жизнь? – спросил доктор Круз.
– После того, как я вернулся к работе, некоторые из сослуживцев говорили, что я стал чрезвычайно спокоен, после всего того, что произошло. Я несмелый человек. У меня мало мужества. Но тот факт, что меня вывела неведомая сила, воплощенная в черепахах, стал источником спокойствия, которое все заметили. Они даровали мне мужество.
– Голоса? Вы слышали голоса? – робко спросила Тина.
– Да. Голоса их не были похожи на нормальные физические голоса. То есть они были как бы усилены. Не возникало никакого сомнения по поводу того направления, откуда они исходили. Никогда я бы сам не вышел из этого жара. Я знал, что обречен.
– Голоса вам приказывали?
– Как долго это продолжалось? – посыпались вопросы.
– Это казалось вечностью. В общем-то, все произошло в течение двух минут, после того, как я попал в ловушку. Но тогда это казалось вечностью.
– Показался ли вам свет, исходящий от черепашек, похожим на нормальный физический свет? – спросил доктор Круз.
– Нет. Это был большой яркий свет. А я только следовал за светом. Ничего, кроме яркого белого света. Это было подобно солнцу – как будто на каждой из черепашек было вместо панциря солнце.
– А я, когда умер, – заговорил молодой темноволосый юноша по имени Роберт, – сначала находился вне своего тела, над зданием, и мог видеть, что там лежит мое тело. Затем я ощутил свет, просто свет, который окружил меня. Он исходил точно от таких же, очень похожих на черепашек, золотых существ. Казалось, что все из моей жизни прошло передо мной как некая демонстрация. Я был поистине пристыжен многим, что видел. Свет черепашек показал мне, что было в моей жизни хорошо, и что я сделал плохого. О, как добры были эти светлые черепашки! Ведь они были так реальны!
Казалось, что воспоминания служили главным образом, для анализа моей земной жизни, как будто производился суд, а затем внезапно свечение черепашек стало слабее, и произошел разговор – не в словах, а в мыслях. Я не могу его передать вам. Пожалуй, скажу только одно, я почувствовал, что должен изменить свою жизнь.
– Я тоже видел, как духи, то есть те самые черепашки, пытались вступить в общение с людьми, – сказал Вальтер. – Они были рядом с людьми, но люди их просто не замечали…
– Что они пытались сказать? – резко перебил доктор Круз.
– Один из них был, как мне показалось, мужчиной, который с огромным трудом пытался попасть в дом, где находились дети и пожилая женщина. Мне казалось, что это был как бы отец детей и, возможно, сын пожилой женщины, поэтому он так и старался прорваться к ним. Не могу сказать, в какое время и в какой стране это было. На мой взгляд, что-то очень похожее на средневековье.
Скорей всего, где-то в Японии… Я ведь был мертв и не мог всего разглядеть. Думаю также, что он – отец-черепашка – пытался добраться до детей, а они продолжали играть и не обращали на него никакого внимания; также пожилая женщина ходила по кухне, не сознавая, что рядом с ней кто-то находится.
– Почему черепашки пытались вступить с ними в контакт? – спросил доктор Круз.
– Не все. Один из них. Казалось, он рвался к ним, чтобы предупредить… чтобы они все делали иначе, не так как теперь. То есть, чтобы…
– Чтобы изменили стиль своей жизни?
– Да… Он хотел, чтобы они правильно поступали в жизни и не были бы оставленными. «Не поступайте дурно… Делайте добро другим, чтобы вас не оставили», – говорил голос черепахи-отца. Еще казалось, что в этом доме не было любви, и он, отец-черепашка, пытался загладить что-то… Я никогда не забуду того, что видел, – закончил Вальтер.
– И вот, – сказал доктор Круз, – смерть так и осталась для нас пугающим событием, и страх смерти – универсальный страх, даже если мы думаем, что победили ее на многих уровнях.
Он посмотрел на Тину. От его взгляда у Тины сильней забилось сердце, будто бы она уже видела эти глаза, будто бы слышала где-то в провалах времени, памяти эти же слова…
– Что ты расскажешь нам, Тина? – смягчился доктор Круз, словно почувствовав ее напряжение.
– Я вспомнила, как девочкой видела смерть фермера, – сказала Тина, чтобы отвлечься от своих болезненных воспоминаний, связанных со смертью отца на озере.
– Что ж, – усмехнулся доктор Круз, – это что-то новое, но я не против, можно и про фермера, – взгляд его был опять так же пуст и холоден, как всегда.
Ни капли доброты, любви или простого человеческого тепла не было в этом взгляде. Сейчас он напоминал Тине огромную холодную рыбу, высунувшую голову со дна озера, где утонул отец.
– Так что же фермер? – снова заговорила рыбья голова Круза, уставившись на Тину, проникая в глубь ее мозга щупальцами-плавниками.
«Оборотень», – пронеслось в голове у Тины. Она тряхнула головой, чтобы взять себя в руки.
– Фермер… Он упал с дерева, и было понятно, что ему не выжить. Он хотел умереть дома, и его желание было выполнено безоговорочно. Он попросил прийти своих дочерей в спальню, где лежал, и говорил с каждой из них по несколько минут. Он распоряжался своими делами спокойно, несмотря на терзавшую его боль, и распределил имущество и землю, причем, ничто не могло быть разделено при жизни его жены. Он так же попросил своих детей распределить между собой и выполнять его обязанности. Он обратился к своим друзьям с просьбой зайти еще раз, чтобы он мог проститься с ними. Хотя я тогда была маленькой девочкой, мне было позволено принимать участие в приготовлениях семьи и скорбеть вместе с ними. Когда он умер, то остался лежать в собственном доме, им самим построенном, среди своих друзей, соседей, пришедших взглянуть на него в последний раз. Он лежал среди цветов. В том месте, где жил и которое так любил.
Не было ни бальзамирования, ни лживого макияжа, превращающего мертвеца в спящего. Лицо, обезображенное смертью, закрыли покрывалом.
Тина скользнула взглядом по лицу доктора Круза. По-прежнему рыбья маска смотрела на нее. Не было в глазах его ни тепла, ни доброты, ни зла.
Тина перевела дух:
– Если бы всякому больному позволяли проводить остаток дней в знакомом и любимом окружении, ему было бы не так тяжело. Его собственная семья достаточно хорошо знает его, чтобы заменить ворох лекарств стаканом его любимого вина. И я думаю, проглотить несколько ложек супа было бы гораздо полезнее для него, чем вливание. Я не хочу приуменьшать значения лекарств и вливаний и вполне сознаю по собственному опыту, что они иногда спасают жизнь. Но я знаю также, что терпение, близкие люди и привычная еда могли бы заменить бутыль раствора внутривенного вливания, которое делают больному просто потому, что оно удовлетворяет его физиологические потребности.
– Это все? – доктор Круз резко оборвал Тину. Она молчала. Взяв себя в руки и поборов подступившее к горлу негодование, Тина сказала:
– Я не хочу больше говорить об отце… Я знаю, что он жив.
Лицо доктора Круза покрылось багровыми пятнами, напоминающими пышные цветущие астры.
– Я поеду с вами к озеру, где он утонул и докажу это, – тихо произнесла девушка.
Вошла медсестра и что-то шепнула на ухо доктору Крузу. Он кивнул.
– Тина, иди. Тебя ждет мама. Об этом случае ты нам расскажешь в другой раз, – сказал Круз.
– Больных приглашаю ужинать, – произнесла медсестра.
ДОКТОР КРУЗ
Доктор Круз сидел, расслабившись в кресле, и размышлял. К этому времени он обычно уже освобождался от работы в клинике и был предоставлен самому себе. Доктор с детства увлекался Японией и потому не удивительно, что его дом был построен в японском стиле: легкие деревянные решетки в верхней части стен и широкие двери, представляющие собой просто раздвижную часть стены, как и в традиционном японском жилище связывали внутреннее пространство дома с садом, являющимся важной частью всего ансамбля.
Так же, как у японцев, мебель в доме почти отсутствовала, и большинство предметов обихода находилось во встроенных в стены шкафчиках.
Опять же в пределах японской традиции, в доме висело в каждой комнате лишь по одной картине, и везде поддерживалась стерильная чистота.
– Магда, принеси мне кофе, пожалуйста, – обратился к своей экономке доктор Круз.
Когда за экономкой закрылась дверь, перед доктором Крузом вдруг стали возникать картинки из его детства. Вот он маленький пятилетний мальчик. Уже в этом возрасте Круз слагал стихи, словно передвигал древние японские шашки го, и постепенно его манера стихосложения становилась более зрелой. Это было чрезвычайно приятно отцу маленького Генри Круза. Джордж Круз не хвалил сына в глаза, но с гордостью говорил людям:
– Генри, пожалуй, станет настоящим поэтом. Примечательно, что покойный дед Генри был профессиональным сочинителем и пользовался известностью. Но мальчик, размышляя о своей дальнейшей судьбе, думал: «Неужто и мне придется до конца жизни сочинять стихи, и только потому, что умение искусно составлять строчки обретено мной по наследству».
Когда ему исполнилось семь лет, он написал красками на большом листе ватмана стихи. Отец, прочитав их, искренне похвалил сына и признался ему, что они раскрывают в нем истинного поэта. Тем не менее, отец взял кисть и, помедлив секунду-другую, поправил одно слово:
– Вот теперь безупречно!
Раздумывая над этим случаем, юный Генри мучился: «Отец исправил то место, в котором я и сам сомневался, я выбрал то слово, которое счел более выразительным. Отец же исправил его на то, от которого я отказался. Выходит, он предпочел то, что мне показалось слабым. Стало быть, в искусстве поэзии отец уступает мне?» Тогда Генри еще раз прочел стихи и подумал, что отброшенное им слово все-таки выразительнее. «Наверное, отец все же превосходит меня», – думал мальчик. «Вот еще, это я, Генри Круз, выбрал лучшее и отбросил худшее! Следы исправления пятнают набросок стиха. Надо взять кисть и исправить на прежний лад». Доктор вспомнил, как затем он придвинулся вплотную к отцу и заглянул ему в глаза. Перед ним было большое, строгое и вместе с тем бесстрастное лицо. В пытливых глазах Генри билась напряженная мысль, а это лицо, не переменило выражения. Доктор особенно хорошо помнил, что уверенная, невозмутимость отца причиняла ему боль, совершенно сбивала с толку, и вдруг он увидел, что это было лицо врага, – коварное, вызывающее на поединок, – врага, который вскоре встанет ему поперек дороги. Тогда Генри схватил кисть, которую только что положил отец, и швырнул ее в это лицо. Кисть прошлась по лбу, оставив красные разводы. Ни один мускул не дрогнул в лице отца, только глаза широко раскрылись. И вдруг маленькому Генри показалось, будто из какого-то таинственного зеркала на него глянуло его будущее лицо, только сильно расплывшееся. Тогда-то ребенок громко заплакал. Отец вообразил, что Генри заплакал от раскаяния в дурном поступке, и не стал бранить его слишком сильно. И все же спросил о причине его выходки, но Генри ничего не ответил отцу.
В молчании сына таилось нечто зловещее, отчего у родителя сжималось сердце. А маленький Генри с того дня забросил стихи. Вернее, он всеми силами пытался сдерживать себя, но стихи по-прежнему просились на его уста. Он просто запретил себе облекать их в привычную форму. Вскоре, после этого случая, отец перестал гордиться сыном и отношения их резко ухудшились.
В комнату вошла Магда, и доктор очнулся.
– Спасибо, – поблагодарил он.
Выпив кофе, Круз снова погрузился в воспоминания и не заметил, как тяжелый сон сковал его веки. Ему снилось, что он живет в Японии, и вокруг него расстилается неведомая ему до сих пор страна. Случай, вспомнившийся доктору Крузу, явился прологом дальнейшего сна. Итак, Генри оставил поэзию. Он уже не сидел в непринужденной позе, сочиняя стихи, а целыми днями пропадал на улице, гонял мяч. Вскоре он стал опытным игроком, но игра не приносила ему удовлетворения. Нужно было найти дело, в котором он почерпнул бы силу. Снилось доктору Крузу, что он решил взяться за меч. По душе ему пришелся и лук: сидя на коне или стоя на земле, открыто или из засады, издали или вблизи – как хочешь, можешь стрелять во врага. Его можно сразить, а он и не узнает, от чьей стрелы принял смерть. Лук заворожил душу маленького Генри своей способностью поражать даже сильного врага издали, тайком, неожиданно, способностью, которой лишен обычный меч. Но во сне казалось доктору Крузу, что он еще не понимал этого. Он не пробовал стрелять по живому, потому что врагов у него не было. Генри упражнялся с луком только в усадьбе под ивой. Учителем его был дядя, который усердно занимался с ним изо дня в день и был поражен быстрыми успехами маленького племянника. – Молодец, – похлопывал он Генри по плечу. А сам смотрел волком. В жизни у доктора Круза не было никакого дяди, но во сне тот был совершенно реален, и трудно было поверить, что это выдумка. Дядя упорно продолжал обучать племянника стрельбе из лука. И когда Генри исполнилось двенадцать, он, конечно, еще не мог соперничать с признанными воинами, но уже весьма ловко владел оружием. Отец же все чаще бывал недоволен поведением сына и, наконец, дело дошло до того, что он стал проявлять явную ненависть к Генри. Прежде всего, как догадывался мальчик, тому не по душе было, что сын бросил поэзию. Он относился к луку, как к совершенно бесполезной вещи, ведь лук – принадлежность военных и только. Но, как заметил Генри, отца еще бесило и то, что учителем был дядя. Отец никогда не упоминал даже имени сводного брата, рожденного от женщины низкого происхождения, и относился к брату пренебрежительно, как к дармоеду. И действительно, сводный брат отца, его дядя, сам давал повод для такого отношения. Дядя сызмальства обнаруживал дурные наклонности. Он был сильным и подвижным юношей, любил азартные игры, был заядлым охотником. Когда ему минуло шестнадцать лет, убежал из дому, связался с шайкой бродяг, и его не без основания подозревали в грабеже. Домой он вернулся уже старым, одна нога, искалеченная мечом, плохо гнулась. Семья стыдилась его и следила за ним, будто выжидая удобного случая запрятать его в клетку. Но и клетка не сделает из волка овцу. Дядя, похожий на израненного матерого волка, присмирел, посиживал себе на корточках, но этим раздражал домочадцев еще больше, – он словно издевался над изысканными манерами главы семейства, отца Генри. Именно поэтому сближение Генри с дядей сильно беспокоило отца, против которого и прежде восставал сын. От сводного брата Джордж Круз мог бы отказаться, но родного-то сына не бросишь. Генри видел, как все это задевало отца, но в самом же деле, не вырвешь лук силком и не посадишь сорванца за прежнее занятие – сочинение стихов. К тому же, снилось далее доктору Крузу, отец с детства начинал дрожать при виде лука, а заслышав вдалеке свист стрелы, мгновенно бледнел и лишался дара речи, – словом, вел себя как человек, боящийся грозы. Следы кисти, брошенной когда-то семилетним мальчиком, (странно, что этот реальный эпизод подразумевался во сне), представлялись сейчас отцу кровавыми разводами, и, глядя на подросшего сына, да еще с луком в руках, он вынужден был пойти на попятный. Это укрепило желание мальчика еще глубже постичь искусство владения луком.
В четырнадцать лет Генри, как и полагалось в древней Японии, женили. Девушка происходила из влиятельной семьи. Этот брачный союз был делом рук отца, который жаждал породниться с могущественным родом, да и втайне надеялся отвлечь непутевого сына от бранных забав и соблазнить любовными утехами. Невесте в ту пору минуло десять лет. Временами она производила на Генри впечатление слабоумной. И в самом деле, она была лишена и вкуса, и скромности. Единственное, что интересовало ее – это отношения между мужчиной и женщиной. Она быстро привязалась к Генри и с простодушной жадностью, свойственной маленьким детям, не стесняясь людских глаз, откровенно домогалась его ласк. Она искала любовных утех денно и нощно. В конце концов, Генри однажды отверг жену и удалился из спальни. Против отцовских ожиданий, у него от первого любовного опыта осталось ощущение нечистоты. Когда мальчику исполнилось восемнадцать лет, его назначили наместником в отдаленный район.
Это было устроено явно при содействии могущественного рода жены. Вскоре Генри узнал, что столь отдаленную область выбрали несомненно из-за отцовских козней. До ушей его дошли слова отца:
– Генри забросил поэзию, презрел любовь, он – низкий непутевый человек. Я отрекаюсь от собственного дитяти ради чести семьи. Видеть его больше не желаю. Отправим его подальше от столицы. Таким, как он, только и коротать свой век в глуши.
Утром в день отъезда, когда Генри верхом на коне был уже у ворот, он, внезапно оглянувшись, заметил в глубине усадьбы отца, с которым уже давно не виделся. Отец в последний раз сурово посмотрел на сына. Генри повернул во двор и на скаку громко крикнул отцу:
– Извольте сказать напутственное слово! Растерявшись, Джордж Круз произнес:
– Поезжай! Нельзя возвращаться – дороги не будет.
В тот же миг в руках сына зазвенела тетива. Не задев на голове отца ни волоска, стрела рассекла шнурок головного убора и глубоко вонзилась в столб. От испуга отец без чувств грохнулся наземь. Генри был уже за воротами.
– Эге-гей!! – погонял он лошадь.
В свите, сопровождавшей Генри к месту назначения, находился и дядя. Молодая жена ни на шаг не отходила от Генри Круза. Могущественный род взвалил ее, как тяжелую ношу, на плечи новоиспеченного наместника. Находился в свите и будущий управитель имения, в обязанности которого входило все – от путевых хлопот до управления домом. Наместнику дела не предвиделось. Похоже, это была настоящая ссылка. Генри понимал, что в глуши его ожидает смертельная скука. Однако неожиданно для него, скучать там не пришлось, – в отдаленном крае оказались широкие равнины и горы, где водилось несметное количество птиц и зверья, будто созданных для его стрел. Предстояла охота!
Доктор Круз чувствовал во сне необычайное воодушевление, словно он не спал вовсе, так конкретны и ясны были его чувства. Любая охота, будь то соколиная, на оленей или кабанов, возбуждала его. Не разбирая, счастливый день или несчастливый, кружил он по горам и долинам, завороженный ускользающей тенью птицы или зверя, и едва только чудилось ему вдали что-то живое, тут же пускался вдогонку, но ни разу, ни разу не удалось ему добыть даже голубка, даже зайчонка. Между тем лук: у наместника Генри Круза был превосходный: из сотни стрел, пущенных им, любая поражала самую середину мишени, но на охоте с этими стрелами творилось неладное, они улетали неведомо куда, хотя наместнику казалось, что летят они прямо в цель. И вот что еще удивительно: едва избегнув стрелы, птицы и звери вдруг пропадали, и никто не мог уследить, куда уносилась птица, куда уходил зверь. А сами стрелы?! Куда они падали, на дно ли ущелья, за краем ли долины, – никто не видел. Только стоял в ушах злой свист летящей стрелы. И неизменно в свите возникал один и тот же шепот:
– О, что за мощная рука!
– Наши стрелы попадают всего только в птицу или зверя. Правда, не так уж часто. А господин наместник с единого выстрела пронзает живые души!
– Уж не божество ли направляет его стрелы, если мы после этого ничего не видим?!
Лица хранили полную невозмутимость, но в иных голосах таилась издевка над досадой юного наместника, ведь ему было от роду восемнадцать лет. Но наместник словно бы и не слышал ни этих голосов, ни издевки. Он снова погонял коня. Казалось, живые мишени и бесследно исчезающие стрелы только распаляли его страсть к охоте. И вот однажды осенним вечером наместник со свитой ехал не спеша по пустынной дороге. Стрелы Генри в этот день летели, по обыкновению, мимо цели, но не везло и его свите – птицы и звери, как ни в чем не бывало, разгуливали на воле, дразня людей, которые в своих охотничьих уборах были для них не опаснее огородных пугал. Солнце садилось, воспаленные глаза молодого Круза налились кровью, свита еле волочила ноги, не было сил даже свистнуть, чтобы поднять зверя. Так они добрались до горной реки. Внезапно в придорожной траве возникло что-то желтое и тотчас исчезло, как будто его смахнули щеткой.
– Лиса! Держите ее! – закричали слуги наместника.
Они только вскинули луки, а уж стрела Генри блеснула в воздухе и вонзилась лисице в спину.
– А-а-а!
И все содрогнулись, так это было похоже на человеческий стон.
– Уж не подстрелил ли наконец наш господин живое существо? – лукаво заметил один лучник.
– А может быть, стрела попала в кого-нибудь из своих по ошибке, – сказал другой.
Но торопясь угодить самолюбивому наместнику, и восхваляя меткость Генри Круза, слуги подняли такой гам, что стон раненого существа потонул в нем.
Наместник угрюмо молчал. Отвернувшись от добычи, глядел он на вечерние облака, редеющие над дальними скалами. Глаза его были холодны, а темно-красные губы подрагивали.
– Выходит, это так просто – убить живое существо? – словно спросил Генри у кого-то.
Удивительно, что доктору Крузу представлялись во сне даже такие детали, тем не менее, это так. Он видел все это воочию, словно и не спал. Именно такие мысли проносились в его голове во время дневного забытья.
Вдруг двое стременных опрометью бросились за лисицей, но наместник злобно закричал:
– Не трогать!
Вместе с окриком зазвенела тетива, и две стрелы сорвались с нее одна за другой. Они вонзились в спины стременным, и те упали. Свита смолкла, и в вечернем сумраке, стлавшемся над землей, послышалось холодное поплескивание реки. Наместник хлестнул коня и помчался вскачь. Свита в растерянности последовала за ним.
Уже дома Генри задавал себе вопрос:
– Почему же до сих пор мои стрелы не знали крови? Ведь раньше мне и в голову не приходило, что выпущенные мною стрелы летят мимо цели.
Размышляя по этому поводу, молодой Круз никак не мог понять, отчего так происходило. Ему оставалось только верить в невероятное – в то, что у него на глазах стрелы и добыча растворялись в воздухе. Сегодня же он, наконец, разгадал эту удивительную тайну. Она заключалась в стихах. Здесь, где щедрая земля соседствовала со скудными пустошами, он почти забыл про лук, зато, как с тетивы срываются стрелы, с губ его срывались стихи. Они беззвучно уносились в воздух, и неслышные строки витали в полях, в горах и над лесами. Ему-то казалось, что он заворожен охотой, а он был опьянен стихами. Из лука летели шальные стрелы и потому не удивительно, что добыча ускользала вместе со стихами.
Только сейчас Генри-наместник понял это и уже не сомневался насчет причины странных происшествий. Он стукнул себя ладонью по лбу и воскликнул:
– Ведь у той горной реки, когда в траве внезапно мелькнула тень лисицы, у меня не было времени на раздумья о стихах, рука моя внезапно обрела твердость, и лук послушно выпустил стрелу. А когда я стрелял в стременных, я видел перед собой просто две спины и только!
Он поглядел на окровавленные стрелы, и голос поэзии окончательно смолк в нем. С непередаваемой ясностью доктор Круз почувствовал во сне, как что-то уходит из него. Настолько физически ощутимым было это чувство. Больше молодой Круз не вспоминал о случившемся.
И странное дело, он вернулся в замок, оставив свою первую добычу – лисичку и трупы слуг. Во дворце стрелы, казалось, возжаждали крови и тихо застонали, томясь в руках хозяина. Нетерпение стрел передалось и юному наместнику. Он дрожал и не мог найти себе места в вечерней темноте покоев. Такая же точно дрожь овладела и спящим доктором Крузом. Вдруг рядом раздался голос:
– А, кажется, наместник начал понимать в чем дело!
Голос принадлежал дяде.
– Ты о чем это? – спросил Генри.
– Если я говорю о деле, – невозмутимо продолжал дядя, – это значит только одно – лук и стрелы. Другого я не знаю. И разве не достаточно знать только его?
– Стало быть, я еще не все знаю? – спросил вновь Генри.
– Куда там все! Ты и малой толики еще не смыслишь. У тебя только глаза начали раскрываться.
Принесли свечи, и когда при свете их Генри увидел свирепое лицо дяди, он вспомнил о жажде, которая мучила его после охоты. Он выпил воды, но она показалась горькой и не утолила жажды.
– Дядя! – воскликнул Генри-наместник, – разве ты не мой учитель в искусстве владения луком? Почему же ты не всему меня обучил?
– Я объяснил тебе все, что можно объяснить, – отстраняя протянутую руку племянника, ответил тот, – остальное надо познать самому. Иным это удается. Вот как тебе сегодня на охоте.
– Ты говоришь про лисицу?
– Лисица – сущая безделица даже для ребенка, – усмехнулся дядя.
– Ты имеешь в виду слуг, – допытывался Генри.
– Ничего не поделаешь, ты прикончил их!
– Сам не пойму, – задумчиво произнес молодой наместник, – ни с того ни с сего взял да и уложил. И главное, ничего не помню.
– Давай считать, что ты не запоминаешь того, что творит твоя рука. Выходит, в тебе течет кровь двух цветов, – заключил дядя.
– Что значит – кровь двух цветов?
– Ну, как тебе сказать, – продолжал дядя, – кровь поэзии, то есть добра, и кровь лука, то есть зла. Ты соединяешь в себе и то и другое. Пока в твоих жилах продолжает течь кровь поэзии, ты вряд ли постигнешь, что такое убийство. Ну куда это годится, что глаза твои не ведают дела твоих рук. Эх, ты, слепец! – почти с издевкой сказал дядя.
– Что ты сказал? – взревел неожиданно Генри-наместник. – Слепец! А ну-ка, повтори!
И выведенный из себя, Генри решительно двинулся на дядю. Тот изумленно поднял глаза и уставился в глубь темного сада, в глазах его блеснула жажда убийства.
– Прочь, – бросил он.
Генри невольно перевел взор в сторону сада, в гущу темных деревьев. Вглядевшись, он почувствовал, что там кто-то шевелится, но кто, рассмотреть не мог…
«Собака? – подумал Генри. – Нет, на собаку не похоже». Дядя, уже готовый уйти, пристально смотрел в лицо племяннику.
– Учись, – гордо заявил он. – Моя стрела пробьется через заросли и настигнет жертву – стреляй я в темноте или с завязанными глазами.
И в тот же миг он выхватил лук и колчан из-за спины у Генри и, припав на колено, выстрелил в глубину сада. Стрела умчалась, вдали застонал человек.
– Что это? – изумленно спросил Генри.
– Я просто показал, что должен делать господин, – процедил через плечо дядя, поднялся с колена и удалился, волоча изувеченную ногу.
Взяв свечу, Генри-наместник вышел в сад. У воды кто-то лежал. Из спины пораженного мужчины торчала стрела. Это был один из домашних слуг. Он еле дышал. Почувствовав, что к нему кто-то подходит, он, с трудом шевеля губами, сказал с укоризной:
– Ты сделал это не по своей воле, но все равно жестоко… – И, не успев договорить, испустил дух.
Генри не понял, что хотел сказать слуга. Он огляделся. По дорожке, возле которой лежал убитый, ходить запрещалось. Тем более, что вела она к той части усадьбы, где жила жена Генри-наместника. Тут припомнилось ему, что за год он ни разу не посетил опочивальню жены. Он даже не знал, чем она обычно занимается. Вернее, он почти забыл о ее присутствии в доме. За деревьями, там, где были покои госпожи, горел светильник. Генри с отвращением плюнул. Плевок попал на тело слуги. Генри пнул труп, и тот погрузился в воду. На следующий день ранним утром наместник вновь выехал на охоту. Дядя отсутствовал. Хотя никаких особых обязанностей при племяннике он не имел, на охоту выбирался редко. Одна нога не очень его слушалась, тем не менее, он был еще в состоянии сидеть в седле и иногда даже пытался охотиться верхом. Но это не очень ему удавалось, потому что к охоте он был давно равнодушен. Да и в тех редких случаях, когда дядя появлялся на охоте, никто никогда не видел, чтобы он преследовал добычу или стрелял в нее. Быть может, искусному стрелку наскучила эта детская забава. Гнать обреченную жертву. А быть может, кровь жалких птиц и зверей не удовлетворяла голода его стрел. На охоте дядя не привлекал внимания. Но даже человек неробкого десятка пугался так, что ронял лук или падал с вставшего на дыбы коня, когда в стремительной погоне за добычей с глазу на глаз встречался с этим человеком в горном ущелье или в лесной чаще. Перед ним представал кровожадный хищник, а не человек. Он внезапно нападал на жертву, пугал лошадь и молниеносно исчезал. Время от времени охота для кого-нибудь обязательно кончалась смертью. Но не от раны, нанесенной зверем, – в спине обычно зияла рана от стрелы. Стрелы же не находили, и было не понять, чьих рук это дело. На вид вроде рана была от шальной стрелы, ведь попадают же неосторожно под стрелу на охоте. У иных доставало мудрости не пытаться узнавать, кто хозяин этих неведомых стрел. Однако, случались и такие, кого терзало страшное подо зрение: уж не дядя ли наместника убийца. Только они держали язык за зубами, боясь ошибиться. Их неизбежно останавливало малодушие. Бывало, они переговаривались между собой.
– Нельзя ничего говорить об этом, даже если ты видел своими глазами, – советовал один.
– И то правда, – соглашался другой, – сболтнешь лишнее, следующая стрела вонзится тебе в спину.
В противоположность родственнику Генри-наместника, управитель имения, улучив свободную минуту, старался увязаться за охотниками.
– Я с вами, я с вами, – тараторил он, погоняя кобылу.
Управитель на охоте ни на шаг не отходил от молодого Генри Круза, как снилось доктору, и только и говорил, что о делах в имении, высказывал мнения и давал указания. Его знания и сноровка управителя ценились высоко, но луком он не владел, и птицы и звери не были покорными жертвами выпущенных им стрел. Единственное, что ему удавалось – это определять, где находится птица или зверь, как бы хорошо те ни прятались.
«Там, вот здесь», – указывал он пальцем. И в том месте, куда он показывал, обязательно таилась добыча. Обычно управитель ехал позади наместника, погоняя лошадь. Однажды, подъехав близко к своему господину, он сказал:
– Кажется, удачная сегодня охота!
– Думаешь? – отозвался Генри.
– Вчера вечером я гадал. Была предсказана удача, – ловко заметил управитель.
– А разве это можно предвидеть? – спросил молодой Генри Круз.
– Да, это очень просто, – воодушевился управитель. – Если знать секретный способ гаданья, то вполне можно переиграть удачу на несчастье, а невезение на везение.
– А ты знаешь этот секрет? – полюбопытствовал доктор Круз.
– Да так, немного.
– На что гадание может оказать влияние?
– На все, – ответил довольный собой управитель.
Немного времени спустя молодой Генри тихо пробормотал себе под нос:
– На все, говоришь?
Но управитель не расслышал ни этих, ни последовавших за ними слов господина. Генри вдруг поднялся в седле с луком наизготове. Стрела полетела вдаль, в чащу леса, и сразила там оленя. Это была первая стрела на этой охоте, которая продолжалась до самого вечера. Доктор Круз, видевший все это во сне, по-настоящему переживал опьяняющее чувство успеха, ведь он ни разу не промахнулся.
Добыча была богатой – больше, чем за несколько дней кряду. На обратном пути он по-мальчишески хвастал своими подвигами. Когда добрались до горной реки, Генри-наместник, глядя на возвышающиеся вдали скалистые горы, вдруг обратился к управителю:
– А что там, вдали, за этими горами? Вопрос был задан без всякого умысла, но привел управителя в замешательство.
– Ничего, кроме того, что можно назвать пустошью, – запинаясь, произнес он.
– Это мои владения? – вновь спросил Генри.
– Да, так или иначе.
– Люди живут там?
– Живут какие-то никудышные людишки.
– А чем они добывают себе пропитание? – не отставал Круз.
– Выращивают рис, возделывают поля…
– Ты же говорил о пустоши, – вдруг оборвал его Генри-наместник.
– Я хотел только сказать этим, что они, как я полагаю, осваивают пустоши и под поля, – едва не растерявшись, выкрутился управитель.
Но такой ответ еще сильнее возбудил интерес Генри.
– Наказываю тебе как управляющему съездить и проверить, что там, – тоном, не позволяющим перечить, произнес доктор Круз.
– Слушаюсь, – склонил управитель голову. На лице его мелькнуло смутное недовольство, но наместник вроде бы не заметил этого. Глядя вдаль, он сказал:
– Пожалуй, я и сам когда-нибудь съезжу туда.
– Прошу вас не делать этого, – заметил управитель.
И поспешно преграждая дорогу, он стал поперек, спиной к высоким горам.
– Это почему же? – наступал молодой Круз.
– Там нет добычи для охотника.
– Ты что же, хочешь воспрепятствовать тому, чтобы твой хозяин осмотрел свои владения? – грозно спросил Генри.
– Нет-нет, – залебезил управитель, – просто тамошние земли не заслуживают вашего внимания.
Наместник Круз начал не на шутку злиться. – Странно, – язвительно произнес он, – что во владениях есть земли, которых мне не следует видеть. Коли так, может откажемся от них?
– Это было бы опрометчиво, – пытаясь попасть в деловой тон, выкручивался управитель.
– Что мне угрожает? Те люди, которые живут там?
– О да! У них буйный нрав. Генри Круз воинственно воскликнул:
– Тем более интересно! Да попадись мне даже дух зла, разве с луком и стрелами я не устою против него?
Но управитель, хоть и юлил, на своем стоял твердо.
– Прошу вас, господин, не ездите туда. Держитесь подальше от чужих по крови, – вырвалось у него.
Генри невольно остановил коня.
– Как ты сказал? Повтори еще раз! Чужие по крови? Чем же отличается их кровь? Говори же скорей.
Тысячу раз пожалевший о сказанном, управитель лишь повторял:
– Прошу вас не ездить туда, господин! Холодный вечерний ветер повеял на всадников. Спящий доктор Круз невольно съежился. Погоняя коня, Генри-наместник бросил через плечо:
– Мой словоохотливый управляющий до сего дня ни разу не докладывал мне о тех землях.
За разговором охотники уже миновали окрестности горной реки. Трупы слуг, брошенные накануне в прибрежных зарослях, были обглоданы за ночь собаками, и теперь являли печальное зрелище. Но никто даже не взглянул в их сторону.
А куда подевалась подстреленная прежде лисица? Никому и в голову не приходило. А ведь она исчезла еще вчера, не оставив после себя ни волоска, ни пятнышка крови, не примяв травы, бесшумно, не шелохнув воздуха. По возвращении, в замке устроили пир в честь удачной охоты. Поздно ночью, когда веселье приближалось к концу, и у пирующих заплетались языки, Генри-наместник тихонько выскользнул из зала, взял лук и стал пробираться к пруду. Ему почудилось, будто кто-то проник в опочивальню жены. Но он не увидел ни единой человеческой тени. Только в ушах у него стояли последние слова слуги, которого убил дядя накануне. «Ты сделал это не по своей воле, но…» Сейчас на тропинке никого не было. Из покоев жены лился яркий свет светильника. Он подошел ближе и решительно поднялся в дом. Прислужницы спали как убитые, а из глубины покоев раздавался шум. Генри прошел туда. Но даже не откидывая полога, он с отвращением догадался, что там, за пологом, незнакомый мужчина спит с его женой. Луком Генри-наместник отшвырнул полог. Перед ним была мощная обнаженная мужская спина. Человек оглянулся, и в грубой перекошенной физиономии Генри узнал слугу, самого неотесанного среди челяди. Его и по имени никто не звал.
В тот же миг стрела сама собой рванулась из лука и вонзилась в спину слуги. Пошатываясь, Генри-наместник бессознательно отступил. На выскочившую из-под одеяла с резвостью косули жену он даже не взглянул. И вдруг, словно откуда-то с высоты раздался голос: «Нельзя знаться с людьми другой крови».
В тот же миг спящему доктору Крузу показалось, что на него, колыхаясь, надвигалась скалистая гора, которую он видел на фоне вечернего неба. Скалистая гора высилась перед ним в облике малолетней жены. Генри-наместнику стало плохо. Он закачался, но уперся луком в пол и устоял.
Доктор Круз чуть не свалился с удобного кресла. Пришпорив коня, Генри поскакал к заповедной горе. У ее подножия он остановил коня и посмотрел на уходящую в небо вершину. Отражая утренние солнечные лучи, она сияла начищенным серебром. Генри стоял перед громадой и не понимал, почему его так тянуло сюда все это время. Дороги в гору видно не было. Верхом уж точно не забраться. Генри соскочил с лошади и привязал ее к дереву. Отыскав тропинку, он начал подниматься. Вдруг у его ног закрутилось что-то черное. Собака.
– Друг! – крикнул он. – А я и не заметил, как ты увязался за мной.
Выросший в этих краях, привычный к горам, пес походил на волка. Он побежал впереди, а Генри-наместник пошел следом.
Тропинка была крутой и скользкой. Перевалило уже за полдень. «Удивительное дело, – промелькнула мысль во сне у доктора Круза, – я всю жизнь, с детства мечтал завести собаку, но так никогда этого и не сделал. Теперь мне снится, что она у меня есть».
До вершины было еще далеко. Солнце уже заходило, когда они с трудом одолели подъем. Глянув с высоты на далекую землю, Генри-наместник забыл о боли в ногах и невольно издал возглас восхищения.

- Без Автора - Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт.
Ключевые слова страницы: Черепашки-ниндзя -. Черепашки-ниндзя и Баркулаб фон Гарт; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Гроф Станислав