Гришем Джон - Дело о пеликанах 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

Поэзия и проза Древнего Востока


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Поэзия и проза Древнего Востока автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Поэзия и проза Древнего Востока в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - Поэзия и проза Древнего Востока без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Поэзия и проза Древнего Востока = 529.16 KB

- Без Автора - Поэзия и проза Древнего Востока => скачать бесплатно электронную книгу



Избакурног – эпос народов мира
«Библиотека всемирной литературы. Том 1»: «Художественная литература»; Москва; 1973
Аннотация
Ознакомление с литераторами Древнего Востока не только дает нам возможность пережить радость встречи с «началом начал», но и – убедиться еще раз в том, что мир – един и неделим, что человечество, осознавшее всю ответственность и все благо возложенных на него историей задач, – едино и вечно. Это и обеспечивает бессмертие нестареющему в веках гуманистическому художественному слову Древнего Востока. Общая редакция и вступительная статья И.Брагинского. Перевод Анны Ахматовой, Веры Потаповой, В.Афанасьева, М.Коростовцева, И.Дьяконова, Вяч.Вс.Иванова, В.Микушевича, Л.Эйдлина, Б.Вахтина, Ю.Алихановой и др.
Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Том 1.
Поэзия и проза Древнего Востока
У истоков художественного слова.
Общая редакция и вступительная статья И. Брагинского
В тёмных коридорах египетской пирамиды ученый при свете факела, упорно разбирая вырезанные на каменной стене иероглифы, окрашенные зеленой краской (у древних египтян – цвет жизни и возрождения), читает текст, составленный в пору господства фараонов V и VI династий (приблизительно 2700–2400 гг. до н. э.), один из знаменитых «Текстов пирамид»...
Почти пять тысяч лет отделяют нас от составителя текста. Но каким близким кажется нам обращенное к людям и страстно выраженное стремление человека снискать себе и другим бессмертие силою заклинания, магической мощью Слова:
И летит он, летящий далеко,
Он улетает от вас, о люди!
На земле его нет, он на небе.
Он пронзил небеса, словно цапля,
Он лобзал небеса, словно сокол,
Он вскочил к небесам саранчою.
(Перевод Д. Редера).
На протяжении последнего столетия,– а иногда даже лишь последних десятилетий,– прочитаны и стали достоянием современной культуры основные древнейшие литературы мира: древнего Египта, древнего Двуречья (Шумера и Вавилонии), хеттско-хурритская и угарито-финикииская (ханаанейская),– ведущие свое начало с III–II тыс. до н. э. Но не менее чудесным покажется читателю соприкосновение и с более «молодыми» литературами Древнего Востока, берущими начало в II–I тыс. до н. э. и продолжающимися непрерывно до настоящего времени: древнекитайской (XII в. до н. э.– III в. н. э.), древнеиндийской (IX в. до н. э.– III в. н. э.), древнеиранской (IX в. до н. э.– IV в. н. э.) и древнееврейской (XII в. до н. э.– II в. н. э.).
Во всех литературах Древнего Востока (особенно, в более «молодых») можно явственно различить два этапа развития; более ранний – архаический и более поздний – завершающий. Всем литературам Древнего Востока свойственна также «многослойность»; наряду с «пластами», отражающими свою современность, в них существуют «пласты» – свидетели более ранних времен, содержащие некие, говоря условно, духовные «окаменелости».
Древнейшие слои могут быть, по крайней мере, двух родов. Во-первых, это – наследие предшествовавшей, долитературной, то есть изустной, эпохи, древнейшего народного творчества.(Не называем его «фольклором», ибо, на наш взгляд, этот термин неправомерен для древней эпохи, а может быть применен лишь ко времени, когда, в отличие от устного творчества, «фольклорного», существует сложившаяся письменная литература. ) Во-вторых – элементы, унаследованные от иной, предшествующей культуры (например, в литературе Вавилонии – шумерские элементы).
С древнейших времен существовали то более, то менее тесные связи между литературами Древнего Востока, причем наиболее тесные – в пределах одной географической зоны, одного историко-культурного региона. Таких регионов было три: ближневосточный (включавший литературы Передней Азии и Северной Африки), средневосточный (литературы Индии и Юго-Восточной Азии) и дальневосточный (литературы Китая и Восточной Азии).
Однако обратимся к самому началу, к тому, что было живою основой литературного творчества.
Признание устного, народного творчества источником письменной литературы подтверждается не только многочисленными свидетельствами самих текстов, но и собственными, похожими у всех древних литератур, высказываниями ее творцов. Проявляется это прежде всего в их почтительном, даже, культовом отношении к изреченному Слову, которое ставилось всегда выше слова письменного и – при господствовавшей в древности религиозной идеологии – признавалось обычно боговдохновенным. Это подтверждается также общераспространенным признанием писателями тех далеких времен, что источником их письменного творения являются слова «древних мудрецов», «древних повествований», «память народа», то именно, как и что рассказывалось «в старину».
Древние тексты донесли до нас многие тончайшие оттенки первобытного сознания, воплощенные в различных формах раннего народного творчества. Вначале оно носило синкретический характер, то есть было сложным единством слова, музыки, танца, и было непосредственно связано с практической деятельностью людей, с их трудом, с освоением ими окружающего мира природы.
Когда же речь высвобождается от непосредственного включения в трудовой процесс, то она становится истоком относительно самостоятельных словесно-мелодических произведений. Таковы, например, трудовые песни, которые в форме, отшлифованной веками их воспроизведения, дошли до нас почти во всех древневосточных литературах.
Словно перекликаются своими бесхитростными, сложенными в ритмах труда песнями, относящимися к II тыс. до н. э. египетские рыбаки:
Вернулась сеть обратно,Приносит нам улов,–
(Перевод Д. Редера)
и китайские сборщицы-жницы:
Рвем да рвем подорожник –
Приговариваем, рвем его.
Рвем да рвем подорожник –
Приговариваем, берем его,–
(Перевод Б. Друмевой)
и земледельцы древней Палестины:
Кладезь, излейся!
Пойте ему!
Кладезь! – повелители ископали его,
Добрые из народа изрыли его,
Посохами своими, своим жезлом!
(Перевод С. Аверинцева)
Трудовая песня при своем зарождении вовсе не имела непосредственно эстетического назначения. Она была теснейшим образом связана с древнейшей «производственной магией», с выраставшей из практической деятельности убежденностью в способности человеческого коллектива воздействовать на природу, овладевать ею посредством обрядового действа, сопровождаемого словом, песнью, танцем. Песня одухотворяла труд, вселяла в сердца людей глубокую веру в действенность обрядовой магии, в силу заклинаний. Именно владение ими и позволило впоследствии выделиться корпорации заклинателей, шаманов, этих, по существу, наидревнейших первобытных «поэтов», превратившихся затем, когда складывалась религиозная идеология, в жрецов, священнослужителей, в оракулов, провидцев.
Из трудовой песни-обряда выделялись различные виды обрядовых песен (сопровождавшие человеческую жизнь от колыбели до могилы, включая важнейшую сторону – воспроизводство самой жизни, любовное влечение, браки), складывались такие виды фольклора, как заклинания. Образец последних, к примеру, – древнеиндийская книга «Атхарваведа».
По мере того как первобытные племена Древнего Востока, овладевая природой, обретали наряду с совместной трудовой деятельностью и общий досуг, синкретическая обрядность, раз зародившаяся, становилась относительно самодовлеющей и заполняла этот досуг. В ней все более развивалось эстетическое начало: воспроизведение прекрасного и наслаждение им.
Древнейшие представления отражали первобытное восприятие многообразных явлений природы и ее потрясающей контрастности, а также все более усложнявшихся противоречий общественной жизни, что соответствовало наивно-диалектическому восприятию действительности. Этим представлениям свойственны, с одной стороны, пытливость и активность в борьбе с природы, а с другой – фантастический отлет мысли от действительности. Так рождалось мироощущение фетишизма и тотемизма (почитание животного прародителем племени), культа природы, представления о всеобщей одушевленности природы и всех ее предметов, вера в то, что каждому предмету свойствен некий внутренний воздействующий дух, именуемый этнографами (по тому, как он называется некоторыми первобытными племенами) «мана» или «оренда». Естественно, что все эти «духи» предметов и стихий делились на добрых и злых, хороших и дурных – в зависимости от их отношения к человеческому племени.
Так, небесная троица в древнеиранских «Гатах» («Авеста») окружена сонмом добрых духов (ахуры), которые являются по законам древнего мышления одновременно и деятелем, и самим действием. Они – духи стихий (земли, воды), они же воплощение их благотворного действия («благодетельная преданность», «здоровье»). Так, в гимне, посвященном Ардвисуре Анахите, она появляется то божеством воды и плодородия, а то отождествляется (не сравнивается, а именно отождествляется) непосредственно с водой и «стекает» с вершины на орошаемую землю; или просто рисуется как живая, прелестная женщина во плоти. Подобные переходы и перевоплощения происходят мгновенно. Особенно ярко описываются подобные перевоплощения в «Ведах».
Из культа природы рождались мифы, которые постепенно вырастали в стройные картины мира. Древневосточные литературы донесли до нас разнообразные системы мифов.
«Всякая мифология, – писал К. Маркс, – преодолевает, подчиняет и формирует силы природы в воображении и при помощи воображения». В центре мифа находится весьма высокая абстракция – божество. На божество переносятся многие из ранних представлений. Если они – тотемистического характера, то божество зооморфно, звероподобно, если на божество переносятся представления о природе, оно предстает в облике явлений природы: солнце, вода, ветер, земля, звезды п т. д.
В формах мифологического сознания происходит также рост самосознания общественного человека, опирающийся на совершенствование производственной практики. Это отразилось прежде всего в самой мифологии, в таком отрыве от тотемистических представлений, когда звериное начало стало восприниматься как злое, отрицательное (драконы, змии и другие чудища), а человеческое начало – как доброе, положительное. Отсюда следовало и антропоморфирование, очеловечивание добрых божеств и зарождение мифов о борьбе доброго божества со злым, о превосходстве доброго божества, которое становится покровителем родного племени. Тогда начинают создаваться и мифы о людях или, во всяком случае, человекоподобных существах, иногда и полубогах, оформившиеся в сказания о «культурных героях» – «титанах» (первочеловеке, первовожде и т. п.), дарующих людям блага культуры (то есть научающих их обрабатывать, культивировать природу), о побеждающих змиев богоборцах, одолевающих или пытающихся одолеть злых богов. Таким образом зарождается самосознание общественного человека, разорвавшего пуповину, привязывавшую его к праотцу – звериному тотему, человека, выделившегося из первоначального человеческого стада, орды, человека сильного и действующего. Все более и более предметом устного творчества, объектом художественного слова становится человек, но человек не обычный, а выдающийся, герой, богатырь.
Возникает богатырский эпос, он складывается еще в догосударственную эпоху, и его ведущей идеей становится борьба «сверхчоловека»-богатыря со стихиями, со злыми божествами (мотив богоборчества), а также и с врагами родного племени, родной «земли».
Подобно тому как в мифологии поэтически выражался опыт общественного человека по осмыслению природы, в богатырском эпосе художественно обобщались исторические судьбы человеческих коллективов, родов, племен и союзов племен. С этим связаны историзация изображения, его связь с реальной историей, а также насыщение бытовыми реалиями, отмечаемые исследователями, особенно – в древнекитайской литературе.
Поскольку общественное сознание материализуется в языке, то естественно, что с языком не могут не происходить превращения не менее существенные, чем с ранними представлениями. И здесь также осуществляется закономерность развития от синкретизма к дифференцированности.
Уже в самых архаических текстах, воспроизводящих не повседневную, обыденную речь, а речь функциональную,– трудовой или иной обрядовой песни, повествования, обращения «старшего» лица, – бросается в глаза, что принцип членимости речи на естественные смысловые отрезки по синтаксическим нормам дополняется или заменяется нарочитым, искусственным членением. Это и воссоздает уже не обыденную речь, а «красноречие». Более или менее дробное членение на смысловые отрезки или словосочетания не совпадает полностью с синтаксическим членением обычной речи и придает ей большую выразительность. Это – тип речи, который приближается к нынешнему пониманию «художественной прозы». Еще более дробное, искусственное членение на краткие, экспрессивные словосочетания воссоздает тип речи, который приближается к нынешнему пониманию «стихотворения».
Важнейшими элементами древневосточного красноречия, которые обуславливают его искусственное членение уже не только количественно, но и качественно, являются повторы разного рода, вплоть до однородно и постоянно повторяющегося рифменного созвучия, аллитераций, ассонансов и т. п., уже не говоря о рефренах и, особенно, о разного вида параллелизмах.
Поясним примерами из древнекитайской литературы. Вначале – отрывок из книги «Мэн-цзы», философско-дидактического произведения, автор которого жил во второй половине IV – первой половине III в. до н. э.
Вот Мэн-цзы обращается к правителю царства Ци: «Представьте себе, государь, что один из ваших сановников отправился путешествовать в страну Чу, поручив жену и детей заботам своего друга, когда же вернулся, обнаружил, что его друг морил их голодом и холодом. Как он должен был бы поступить с ним?» – «Прекратить с ним дружбу!» – ответил царь. Мэн-цзы продолжал: «А когда судья не умеет руководить своими подчиненными, как быть с ним?» – «Отставить его!» – сказал царь. «А когда вся страна никак не управляется, как нужно? Как быть с этим?» – продолжал Мэн-цзы. Царь посмотрел направо и налево и повел разговор о другом!».
Здесь мы видим плавное, естественное синтаксическое членение речи.
Более дробное и искусственное членение речи типа художественной прозы употреблено автором «Мэн-цзы» для рассказа о яркой личности некоего Бэйгун Ю: «Он исполнен мужества, //не сгибается ни перед кем,// не опускает глаза ни перед кем...// Для него все одинаковы:// простой человек в своей хижине,// государь с 10 000 боевых колесниц».
Заметим кстати, что если в первом отрывке параллелизмы сообщали внутреннюю энергию плавному развертыванию мысли, то во втором – энергией дышит каждый смысловой отрезок.
А вот отрывок из книги «Дао дэ цзин» (или «Лао-цзы», по имени ее автора, жившего в IV в. до н. э.), в котором выдержано еще более дробное и мерное членение – стихотворного типа:
Тот, кто знает,– тот безмолвен.
Кто безмолвен – тот не знает.
Он подавляет чувства.
Он закрывает ворота.
Он надломил острия.
Он распустил узлы.
Он умерил блеск.
Он превратил все в прах.
Это и есть торжество Мрака.
Нельзя его обрести и сделать своим.
Нельзя его обрести и сделать чужим.
Нельзя его обрести – обратить на пользу.
Нельзя его обрести – обратить во вред.
Нельзя его обрести и его почитать.
Нельзя его обрести и его презирать.
Вся Поднебесная его почитает.
(Переводы Н. И. Конрада)
Мы видим здесь и прием единоначалия, и повторы, и параллелизмы, и, главное, ритмометр.
Здесь мы вплотную подходим к самой сути проблемы искусства слова, его образности.
Гениальная догадка древних о решающем значении подражания природе в зарождении искусства, первоначально наиболее глубоко и ярко высказанная Аристотелем, нашла подтверждение в наблюдениях и исследованиях современной науки.
В начатках словесного искусства тоже сказалось значение подражания природе.
Но на более высоких ступенях искусства слова, красноречия, природное подражательное начало все более осложняется и обогащается началом человеческим.
Из обыкновенной речи выделяются ранние художественные образы.
Для первобытного мышления свойственно прямое отождествление, например, объекта с его «прародителем». Поэтому, например, древневосточное выражение типа «девушка-серна» понималось когда-то не как сравнение, а как прямое отождествление: «девушка = серна» – как выражение слитного, синкретического восприятия. Когда же от этого представления отделяется восприятие, в данном случае, человека как отдельного объекта наблюдения, то и возникает некая особая двучленность «образа», в котором один объект – человеческий, «девушка», уже не сливается, а лишь уподобляется другому – нечеловеческому, а животному объекту, «серне», сравнивается с ним. Это и есть зарождение раннего художественного образа, образа-сравнения. Формируется все усложняющаяся система образов: наглядного описания, красочного изображения, олицетворения, уподобления, иносказания. Создается основа всей совокупности художественных изобразительных средств – эпитетов и метафор, всевозможных тропов и фигур. В основе образных средств, этой самой сути художественности («красноречия»), лежит полярная двучленность особого рода, когда один полюс относится к человеку, к естественной и обычной человеческой особи, или к человеческому ощущению, восприятию, чувству, а сочетающийся с ним второй полюс относится либо к сфере не-человеческой (предметы и явления живой и мертвой природы), либо к чему-то не вполне обычному или вовсе необычному для человека (например, к необычной, допустим, форме словоупотребления).
Нагляднее всего это видно на примерах образов, основанных на сравнении; тот же пример «девушка словно серна», «луноподобное лицо», или из древнеегипетского текста: человек действует, «словно сокол», и т. п. Или в шумерской любовной песне невеста, обращаясь к жениху, употребляет метафору-сравнепие: «Лев, дорогой моему сердцу».
Эта полярная двучленность всегда, хотя и не одинаково выпукло, осуществляется и во всех других видах образной системы, например, в эпитете, где человеческая грань, человеческое качество (сила, красота, ловкость) соотносится с неким сверхчеловеческим, или не-человеческим, или необычночеловеческим («железная длань» и т. п. или «сладостная красота» в той же шумерской песне: «Велика твоя красота, сладостная, точно мед»).
Такова же, по существу, психологическая основа эстетического наслаждения и от стихотворной формы, в которой (когда стихотворная речь особенно насыщена созвучиями и метрической организованностью) обычные человеческие мысли, чувства и действия выражены не естественным неразмеренным типом обыденной речи, а необычно, неожиданно, мерно-ритмированно и метризированно, а потому – красноречиво. Полюс знакомого, обычного, человеческого сталкивается с полюсом непривычного для человека, необычного, чудесного, и от этого столкновения высекается искра поэтической образности, художественной речи. Лаконично выражено подобное восприятие поэтической речи – мерной в отличие от обычной – в «Гатах Заратуштры», где Заратуштра похваляется тем, что он «пророк, славословящий богов»: «Размеренными словами песнопения обращаюсь я, а не неразмеренными».
В небольшом отрывке из аккадской поэмы «О все видавшем» (Вавилония) нам доставляет эстетическое наслаждение именно эта полярность, противоположенность «человеческого» и «не-человеческого, необычно-человеческого» в их поэтическом единстве – в художественных образах. Прежде всего нас привлекает мерность речи, в которой обычные человеческие наблюдения излагаются необычно, ритмизированно, стихами. Далее, в каждом образе элемент не-человеческого – явления природы («черная туча», «ветер», «буря», «потоп» и т. д.) очеловечивается («туча встала», «ветер ходит», «буря с потопом войну прекратили»). Человеческое действие, человеческое переживание «применяется» к природе (не-человеческому), возникает художественный образ, становящийся для нас близким, а тем самым и прекрасным. Таково описание потопа в поэме:
Едва занялось сияние утра,
С основанья небес встала черная туча.
...........................................
Ходит ветер шесть дней, семь ночей,
Потопом буря покрывает землю.
При наступлении дня седьмого
Буря с потопом войну прекратили,
Те, что сражались подобно войску.
Успокоилось море, утих ураган – потоп прекратился.
Я открыл отдушину – свет упал на лицо мне.
Я взглянул на море – тишь настала,
И все человечество стало глиной!
Плоской, как крыша, сделалась равнина.
Я пал на колени, сел и плачу,
По лицу моему побежали слезы.
(Перевод И. Дьяконова)
Если бы в подобном тексте «присутствовало» только обыденно-человеческое, привычное, или, напротив, только нечеловеческое, необычное, то изображение воспринималось бы либо как простое изложение фактов, события, либо как нечто «несусветное», не близкое, не живо переживаемое. Когда же сталкиваются друг с другом два полюса – обычно-человеческое, интимное, и необычайное, то и «получается» эффект образности, красноречия, возникает поэзия.
Высшая ступень устного творчества, обычно связанная с созданном большим произведением древневосточного «ораторского искусства», властно требовала записи, чтобы обеспечить сохранность древнего слова, и письменность, уже изобретенная, была применена для записи художественного слова.
Так обстоит с характеристикой первого, древнейшего «слоя» в каждой древневосточной литературе, ее субстрата, позволяющего нам осмыслить самый онтогенез художественного слова, то есть его первоначало.
* * *
Судя по археологическим данным, культурам Ближнего Востока, чьи литературы нам сейчас известны, предшествовали культуры иноплеменные. Их первыми известными нам наследниками были шумеры в Двуречье и древние египтяне в Северной Африке в бассейне Нила. А в Индии арийской культуре, выразившей себя в древнеиндийской литературе, предшествовала высокая цивилизация иноплеменного характера (возможно, дравидийская) к бассейне Инда – так называемая (по местам находок) «Мохенджо-Даро и Харрапа», современница Шумера, имевшая и свою, еще не прочитанную, письменность. И в Китае китайской (ханьской) культуре предшествовала иноплеменная, оставившая в числе прочих памятников «гадательные надписи» на панцирях.
«...«Старый» Древний мир, – писал Н. И. Конрад, – своими разными сторонами и в каждой зоне – по-своему как бы врос в «новый» и многое в нем предопределил. Однако для литературы самым важным из всего, что дал старый Древний мир новому, было письмо... Важность письма для литературы не требует объяснений. Достаточно уже одного того, что европейское слово «литература» идет от слова «литера» – «письменный знак»: в древнем же китайском языке понятие «литература» просто отождествлялось с понятием ее письменного выражения, что и проявилось в обозначении и того и другого одним и тем же словом «вэнь». Так что появление в старом Древнем мире письма создало почву, на которой зародилась и развилась литература как особое явление общественной жизни и культуры... Уже одно это может оправдать отношение к старому Древнему миру как к прологу нового: прологу в смысле создания «начал», от которых потом развилась огромная творческая работа человеческого духа, воплощаемая в литературе... Старый Древний мпр дал первый материал для литературы нового; иначе говоря, «завязка» произошла еще тогда, последующая же история этого материала, вылившаяся в конечном счете в создание известных нам великих литературных памятников, – творческая разработка этой первоначальной завязки. И эта разработка, во всяком случае ее «тональность», также была во многом предопределена тем же старым миром. Он уходил с авансцены истории в ореоле грандиозности, величия, силы и блеска, и этот ореол отразился на необъятной широте сюжетной основы литературных памятников, на яркости образов действующих персонажей, на могучей силе эмоций, движущих их действиями, на осмыслении героического характера человеческой личности. Недаром в этих памятниках действуют герои и боги, как в греческих и индийских поэмах; «совершенные» правители – «устроителя мира», как в китайской «Книге истории» («Щуцзин») и «Книге песен» («Шицзин»)» (Н. И. Конрад, Заключение в кн.: «История всемирной лит-ры», т. I (макет), М., 1967, стр. 145–148. ).
* * *
Роль устного творчества на архаическом этапе древневосточных литератур сохраняется, оно почитаемо, часто продолжает признаваться боговдохновенным, остается одним из важнейших (но теперь далеко не единственным) источников литературных произведений, но литература уже выделилась из синкретической словесности, став самостоятельной и основной формой художественного слова.
Решающим, принципиально новым качеством литературы является то, что она творится профессионально-подготовленными к этому людьми, которых мы вправе назвать не иначе как писателями в точном смысле этого слова.
Они могли занимать различное положение, а в тогдашних условиях – почти исключительно в иерархии правителей и священнослужителей, они могли именоваться по-разному – жрецами, писцами, судьями, царями, чиновниками, фараонами, сановниками, военачальниками и по-иному, но они не могли не обладать, по крайней мере, двумя качествами: творческим талантом, умением передать словесные творения и грамотностью, умением писать.
На этой ступени еще не сложилось нынешнее понимание авторства – хотя уже распространилось псевдоавторство, приписывание произведений легендарному либо историческому выдающемуся представителю «более древней древности»,– но уже реально, фактически появились авторы-сочинители, то есть именно писатели, «компиляторы народных преданий», как называл Н. Г. Чернышевский и таких величайших писателей, как Шекспир, Боккаччо...
Насколько осознавалась ценность писателя ужо в то время, можно судить по древнеегипетскому тексту «Прославление писцов», где говорится, что произведения письменности увековечивают имена их авторов: «Они не строили себе пирамид из меди// И надгробий из бронзы//... Но они оставили свое наследство в писаниях, //В поучениях, сделанных ими». Как верно отмечает М. А. Коростовцев, «перед нами мотив «нерукотворного памятника», прозвучавший на берегах Нила еще в конце II тыс. до н. э.».
Получается закономерная «цепная реакция»: появление литературы породило писателей, но появление писателей сделало самое литературу литературой. Это и определяет иное, чем в наше время, понимание состава литературы того архаического времени: понятие «литература» почти целиком сливается с понятием письменности, за исключением, вероятно, переписки документации узко-делового, практического характера, – все равно культового или светского.
В художественной же древневосточной литературе отдельный человек в полной мере становится предметом, целью и изобразительным средством (основой образа) литературы, и «присутствует» он в прочитанном произведении (как и в нынешнем) в трех видах: и как автор (писатель), и как восприемник (читатель), и как объект (персонаж литературы). Поэтому мы имеем все основания применить емкую горьковскую формулу – «литература – это художественное человековедение» – уже к архаическому уровню литературы.
Это обобщение можно не только доказать, но и показать: читайте тексты тех далеких времен, тексты самых различных «жанров» и предназначений (о человеке и не о человеке, о богах, животных, природе и т. п.), и вы сами убедитесь, каково оно, это литературное художественное слово у самых его истоков – на Древнем Востоке!
При всей столь далекой нам архаичности в литературе начинает проявляться борьба двух противоположных тенденций. Это еще, разумеется, не борьба «двух культур», свойственная более поздним эпохам. Это даже не столько борьба, сколько столкновение, а иногда и переплетение двух противоположных мировосприятий и этических взглядов, а иногда противоречивое сплетение их в одном и том же произведении. Однако эти две тенденции вполне определенные: гуманистическая – за человека и антигуманистическая – против человека, проповедь добра или проповедь зла – для человека.
* * *
Древневосточным литературам на завершающем этапе свойственно гораздо большее, чем прежде, жанровое разнообразие, в них больше проявляются и региональные различия, и местное своеобразие. Одни имеют внутри завершающего этапа свой «классический» период, время особого подъема и расцвета, у других развитие в разные отрезки времени протекало более равномерно: одни литературы дошли до нас в форме канонизированных сводов, другие не «дожили» до канонизации, третьи дошли и вовсе лишь фрагментарно. В одних – «писательство» достигло признанного индивидуального авторства, у других – нет. Одни либо пережили полосу упадка, либо прямо вросли своим завершением в начало новой литературной эпохи, знаменующей конец древности и начало средневековья, другие – нет.
И вместе с тем всем им свойственны некоторые общие черты, результат развития в сходных исторических и культурных условиях – а именно, расцвета «античности» (древности) и начала перехода к средним векам.
Устное творчество, продолжавшее развиваться параллельно, оформилось как фольклор, то есть не долитературное, а внелитературное, коллективное творчество народных масс, впервые сосуществующее рядом с письменной литературой как формой общественного сознания, присущей образованной части общества.
Более четко пролегают границы и между двумя тенденциями в литературе. Аристократически-церковное отношение к обычному человеку как к рабу земных и небесных господ, как к «сосуду зла», является выражением антигуманистической тенденции. Гуманистическая же тенденция, напротив, выражается и в расширении социального круга людей, изображаемых в литературе, и в большем выявлении духовного качества выдающейся, героической личности.
На последнем этапе, по существу, уже переходном к новой исторической эпохе, по-новому ставится в некоторых произведениях основная проблема, волновавшая писателей того времени, – отношения человека и бога. В центре внимания в таких произведениях находится не преклонение человека перед божеством, и, с другой стороны, не мотивы богоборчества, а неизбывная, самоотверженная любовь человека к богу; человек – не раб божий, а друг божий. С этим связано и новое выражение гуманистической идеи – человеколюбие. Литература создает образ человека-брата, сострадателя; образе героической личности преобразуется в образ человека – сына божьего, богочеловека. Из древневосточных литератур это особенно характерно для манихейской и буддийской.
С этим связано и стремление литературы выйти за узкие территориально-этнические границы, преодолеть жесткий смысл понятий: «единоплеменник», «единоверец» – «чужак», «иноплеменник», – и стать единой, вселенской разноязычной литературой.
Эти общие черты укрепляются благодаря усилению и прежде существовавших, но менее тесных, контактных взаимосвязей литератур Древнего Востока между собой, связей не только внутри регионов, но и между регионами; ближневосточных с индийской, индийской с китайской и др.
Возникает новое явление – литературный синтез, складываются литературы, основанные на этом синтезе. Таковыми стали, например, древнеиранская и древнееврейская – особенно к концу завершающего периода своего развития.
Даже общее знакомство с текстами древнеиранской литературы на всем ее протяжении выявляет наличие в ней отзвуков, элементов словесности и литератур шумеро-аккадской, индийской, древнееврейской, хеттской, в последние века – и китайской. Признание Мазды верховным божеством было подготовлено распространением этого культа в Урарту. Но из-за этого древнеиранская литература вовсе не стала подражательной, «заемной», а стала еще более самобытной, органически сплавив все эти воспринятые ею элементы, органически переработав их по-своему, в собственном, оригинальном духе. Развив идеи вечной борьбы Добра и Зла, древнеиранская литература и религия (общие в своем синкретическом единстве) дошли до идеи Верховного бога как всемогущего воплощения Добра, приблизились к абстрактной идее единого бога и оказали свое влияние на другие литературы, в том числе древнееврейскую. На двух этапах развития гуманистической идеи в древневосточной литературе в целом древнеиранская литература создала: на первом – бессмертные образы героической личности – человека духовной силы, пророка Заратуштры и человека физической силы – Рустама, а на втором – образ великого «художника» и пророка Мани, сочетавшего в своем учении идеи зороастризма, раннего христианства, буддизма... Таковы черты древнеиранского синтеза. (См. об этом в настоящем томе в специальной статье и примечаниях. )
Древнееврейская литература также унаследовала многое из древнеегипетской, шумеро-аккадской, угаритской и древнеиранской литератур и воззрений. Но и здесь мы имеем дело не с подражательством и эклектическим смешением часто разнородных элементов, а с литературным синтезом литератур Ближнего Востока. Именно это, а не некое «избранничество» и обусловило высокие литературно-художественные достоинства такого памятника, как Библия.
В самой структуре Библии («Ветхого завета») отразился принцип традиционализма, который состоит в том, что каждая следующая литературная стадия представляет собою как бы «комментарий» к предыдущей. Библия, как известно, состоит из трех частей: «Пятикнижие», «Пророки» (Малые и Большие), «Писания». «Пророки» опираются на «Пятикнижие», отстаивают его неукоснительное соблюдение и рассматривают его как источник и оправдание всех событий и проповедей, содержащихся в книге «Пророки». «Писания» все время как бы апеллируют к двум первым частям, особенно к «Пятикнижию», но – и к «Пророкам». Такие книги, как «Псалмы», «Экклесиаст», «Притчи», «Песнь песней», связываются с личностями, являющимися основными героями в «Пророках»,– царями Давидом и Соломоном; «Плач» – приписывается пророку Иеремии и т. п. Этот «комментарийный традиционализм» свойствен и формированию индийской и китайской литератур (о чем говорится в соответствующих очерках в настоящем томе).
Отчетливо выразились в Библии и острые столкновения гуманистической и негуманистической (иногда антигуманистической) тенденций. Это отразилось уже в трактовке образа бога Яхве, который, став из племенного, полутелесного совершенно духовным, монотеистическим богом, был вынужден логикой этой метаморфозы вобрать в себя и вместить в себе одном обе стороны древнеиранского дуализма – и Добра и Зла. Недаром говорит Яхве о себе: «Мне благословение и Мне проклятие». Однако этот «сверхъединый» бог недалеко ушел от двуликого Януса. У писателей из корпорации ортодоксальных священнослужителей, выразителей антигуманистической тенденции, Яхве совершенно подавляет человека, проявляя себя не только яростным ревнивцем, требующим во что бы то ни стало покорной любви к себе, любви из-за страха и боязни, но и коварным, жестоким, мстительным: он «избирает» себе «свой» народ и заключает с ним сделку («Берит» – «Завет»), требующую за обещанные блага беспрекословного рабского подчинения. Подобные антигуманистические, даже человеконенавистнические элементы существуют в таких книгах Библии, как «Числа», «Иисус Навин», «Судьи». В противоположность этому, у писателей, хотя и происходивших из той же среды священнослужителей, но поднявшихся уже в тот век до гуманистической идеи, совершенно иное изображение образа того же бога Яхве – как милосердного, сближающего друг с другом иноплеменные народы (яркий образец – «Книга Ионы»). Изображается и дружба между людьми разных племени и веры («Книга Руфь»). Эти тенденции весьма противоречиво переплетаются у «Больших пророков». Особенно это можно увидеть у «Исайи», у которого, наряду с выражением жреческих воззрений, можно прочитать и стихи о социальной утопии всеобщего братства людей, и гневные проповеди против угнетателей, и человеколюбивое пророчество о том, как будут благоденствовать в дружбе между собой извечные противники: «Асур», «Мицраим» и «Исраэль» (Ассирия, Египет и Иудея).
Сквозь все противоречия различных составных частей Библии в ней ярко прорывается выстраданная великими писателями всего Ближнего Востока мысль о человеке и его счастливом уделе на земле, мысль о его значимости, выраженная и в религиозной формуле создания человека по «образу и подобию божьему», ставящая таким путем человека рядом с богом, и в художественном образе героической личности – богоборца, начиная с эпизода борьбы Иакова с богом и завершая Иовом.
Литературный синтез, осуществленный в древнееврейской литературе, в концентрированном виде выявляет многие общие черты, свойственные завершающей ступени всех древневосточных литератур.
В очерке П. А. Гринцера о древнеиндийской литературе в настоящем томе отмечены черты присущего ей литературного синтеза. Все это подтверждает, что создание подобного литературного синтеза само по себе является одной из важнейших общетипологических черт, по-разному проявляющихся в разных регионах.
Что касается местного своеобразия отдельных литератур, то они освещаются в каждом из очерков, помещенных в настоящей книге.
* * *
Противоречивое многообразие художественной формы не только всей совокупности древневосточных литератур, но и каждой в отдельности, невероятная гамма изобразительных средств и приемов действуют ошеломляюще: то, знакомясь с иными произведениями тысячелетней давности, поражаешься, до чего это близко нам по своему нравственному, эмоциональному и даже эстетическому настрою, а то – как чуждо, далеко и невоспринимаемо! Вот почему можно ограничиться лишь самыми общими определениями «стиля» древневосточной литературы. Первым определением и является характеристика ошеломляющего разнообразия, следствия того, что в этой древней литературе, как в зародыше, «завязи», содержатся те элементы, которые на основе литературного синтеза принимают в последующем развитии более определенно выраженные, обновленные и новые формы.
Более четкие очертания в древневосточных литературах на завершающей ступени приняли жанровые различия как в поэзии, так и в прозе. Подобно тому как в древних представлениях переплелось практическое сознание с фантастическим отлетом мысли от действительности, так и на вершине художественного творчества Древнего Востока сочеталось эмпирическое, натуралистическое изображение с абстрактной символикой, героическое с будничным, монументальность с миниатюрностью.
Вся литература Древнего Востока пронизана религиозной идеологией. Но сколь противоречиво в литературе идеологическое выражение – от языческого антропо– и зооморфирования божества к рабскому богопочитанию или, напротив, героическому богоборчеству и человеколюбию, то ли в образах беззаветной любви к богу, а то и полного игнорирования его.
* * *
Как известно, мировая литература сложилась лишь в новое время, на рубеже XVIII и XIX веков. Но это могло произойти лишь потому, что с самого возникновения письменных литератур на земле (вначале – древневосточных) они развивались в постоянной оплодотворяющей связи друг с другом, питались одними и теми же общественно-историческими корнями.
Западная античная литература также никогда не была изолирована от древневосточной, пережив две эпохи этой связи; одну – в самом начале зарождения (I тыс. до н. э.), другую – при ее завершении в культуре эллинизма, в последние века до нашей эры. Отличие ее от восточных хотя и является глубоко качественным, но вовсе не принципиально противоположным.
Мир просторен, многолик, и вместо с тем он един – такой вывод вытекает из изучения проблемы начала, и даже самого «начала начал», литературного творчества.
Выше уже говорилось, что литературы Древнего Востока всегда были связаны меж собой, учились друг у друга и друг друга обогащали. Эти связи перерастают региональные рамки и становятся всемирными. Литературный синтез – яркий показатель плодотворности сближения и взаимообогащсния литератур.
На рубеже двух эпох – до нашей эры и нашей эры – сближение литератур Древнего Востока и античного западного мира привело к созданию нового явления – западно-восточного литературного синтеза, воплощенного, в частности, в эллинистической литературе.
Значит, литература в каком-то смысле слова всегда была «всемирной», но она не осознавала себя таковой. Когда литературы, выйдя из условий средневековья, стали национальными литературами, то их дальнейшие связи и привели к литературе интернациональной, мировой, в которую включаются все новые и новые литературы народов, добившихся национального освобождения. Мировая литература все больше перестает быть только европейской (даже – только западноевропейской), она становится и азиатской, и африканской, и латиноамериканской, короче – мировой литературой всех континентов.
Но, как мы видели, она была уже с самого начала мировой литературой «в себе», она была фактически всемирной, но не осознавшей себя, пока не стала интернациональной многоязычной мировой литературой «для себя», то есть мировой в нынешнем смысле этого слова.
Ознакомление с литературами Древнего Востока не только дает нам возможность пережить радость встречи с «началом начал», но и – убедиться еще раз в том, что мир – един и неделим, что человечество, осознавшее всю ответственность и все благо возложенных на него историей задач, – едино и вечно. Это и обеспечивает бессмертие нестареющему в веках гуманистическому художественному слову Древнего Востока.
* * *
В заключение автор вступительной статьи с благодарностью вспоминает неизменный интерес, проявленный к подготовке тома академиком И. И. Конрадом, и его многочисленные советы.
И. Брагинский

Древнеегипетская литература

Вступительная статья и составление М. Коростовцева
Приблизительно пять тысяч лет тому назад на территории современного Египта сложилось одно из древнейших государств на нашей планете. Этому историческому факту предшествовала многовековая и почти нам неизвестная история борьбы за гегемонию в стране мелких самостоятельных политических образований (по современной научной терминологии, «номы»). Эта борьба завершилась приблизительно на рубеже IV и III тыс. до н. э. объединением всех номов, которых было около сорока, в два более крупные государственные объединения: царство Верхнего Египта и царство Нижнего Египта. В конце концов первое из них силой оружия подчинило второе, и весь Египет объединился под властью одного фараона. История объединенного Египта охватывает огромный период времени – приблизительно в три тысячелетия – н по установившейся в науке традиции делится на большие периоды: Древнее царство, Первый переходный период, Среднее царство, Второй переходный период, Новое царство, Позднее время. В 332 г. до н. э. Египет был покорен Александром Македонским, а в 30 г. до н. э. вошел в качестве провинции в Римскую империю. Перечисленные периоды разделяются, в свою очередь, на династии, и, таким образом, династийный признак лежит в основании периодизации не только истории Египта, но и истории его культуры.
Египетская литература, возникшая как часть египетской культуры и вместе с нею исчезнувшая, прожила более долгую жизнь, чем прожило независимое египетское государство; начиная с 332 г. до н. э. государство это становится частью политического мира эллинизма. Однако же самобытная египетская культура продолжает жить и развиваться и в новых политических условиях даже и в первые века господства римлян.
«Династийная» хронологизация египетской литературы является вынужденной, поскольку она обусловлена в основном состоянием источников и невозможностью проследить шаг за шагом развитие самого литературного процесса. Практически принята следующая периодизация египетской литературы:
I. Литература Древнего царства, III тыс до н. а.
II. Литература Среднего царства, XXI–XVII вв. до н. 9.
III. Литература Нового царства, XVI–IX вв. до н. э.
IV. Литература демотическая, VIII в. до н. э.– III в. н. э.
Эта периодизация в основном соответствует большим этапам развития языка; Древнее царство – староегипетский язык: Среднее царство – среднеегипетский, так называемый "классический" язык; Новое царство – новоегипетский язык и, наконец, литература на демотическом языке (записывается так называемым демотическим письмом).(В Египте на всем протяжении его древнейшей истории было два вида письма: иероглифическое и иератическое. Последнее – скоропись; оно относится к иероглифам приблизительно так же, как наши написанные от руки тексты к печатным текстам. В VIII в. до н. э. появилось сложное и трудное демотическое письмо, которое, несмотря на свою специфику, является дальнейшим развитием иератического письма. Все эти виды египетского письма возникли и развились в Египте самостоятельно. )
От эпоки Древнего царства сохранились так называемые «Тексты пирамид», начертанные на стенах внутренних коридоров и камер в пирамидах некоторых фараонов V и VI династий (ок. 2700–2400 гг. до н. э.). «Тексты пирамид» – едва ли не древнейшая в мировой истории коллекция религиозных текстов. В этом огромном собрании магических формул и изречений с большой силой запечатлено стремление смертного обрести бессмертие богов. В текстах используются такие приемы красноречия, как аллитерация, параллелизм, повтор (см. в нашем томе переведенный Анной Ахматовой фрагмент «К богине»!).
В эпоху Древнего царства «Тексты пирамид» были уже архаизмом (при фараонах V и VI династии они были лишь записаны). О литературе эпохи Древнею царства мы располагаем весьма отрывочными данными. Однако не приходится сомневаться, что тогда существовала богатая и разнообразная литература, в основном полностью для нас погибшая. Нам известны тексты совершенно иного типа, чем «Тексты пирамид», хотя они тоже относятся к религиозному ритуалу. Это автобиографические надписи вельмож: на надгробной плите необходимо было увековечить имя умершего. Упоминание имени сопровождалось перечисленном титулов и должностей покойного, а также списком жертвенных даров, которые ему предназначались. К этой чисто ритуальной части текста мало-помалу для прославления умершего стали прибавлять описания различных эпизодов из его жизни, свидетельствующих о его заслугах перед фараоном, благосклонности последнего к умершему и т. д., словом, все, что могло возвеличить и приукрасить его личность. Ритуальная надгробная надпись развертывалась в автобиографию. Историческая и художественная ценность произведений этого жанра не подлежит сомнению.
Так, в плохо сохранившейся надписи Уашпты, вазира и главного строителя одного из фараонов V династии, содержится драматический рассказ о том, как царь в сопровождении своих детей и свиты осматривал строительные работы, которые возглавлял Уашпта. Царь выразил удовлетворение и вдруг заметил, что Уашпта ему не отвечает. Оказалось, что вазир в обмороке. Царь распорядился перенести его во дворец и немедленно вызвать придворных лекарей. Последние явились со своими папирусами-изречениями, но все их искусство оказалось напрасным; верный слуга царя скончался.
Весьма примечательна надпись жреца Шеши. Мы читаем: «Я творил истину ради ее владыки, я удовлетворял его тем, что он желает: я говорил истину, я поступал правильно, я говорил хорошее и повторял хорошее. Я рассужал сестру и двух братьев, дабы примирить их. Я спасал несчастного от более сильного... Я давал хлеб голодному, одеяние нагому. Я перевозил на своей лодке не имеющего ее. Я хоронил не имеющего сына своего... Я сделал лодку не имеющему своей лодки. Я уважал отца моего, я был нежен к матери. Я воспитал детей их». Подобные высказывания не так уж редки в текстах той отдаленной эпохи. Еще чаще они встречаются в последующие времена. Это свидетельствует о наличии сильной гуманистической струи, пронизывающей всю египетскую литературу в целом и, в частности, общественную мысль времен Древнего царства.
Развита была и дидактическая литература. В знаменитом «Поучении Птахотепа», дошедшем до нас в редакции Среднего царства, но составленного еще в эпоху Древнего царства, Птахотеп говорит сыну: «Если ты начальник, отдающий распоряжение многим людям, стремись ко всякому добру, чтобы в распоряжениях твоих не было зла. Велика справедливость, устойчиво все отличное». Опытный старый вазир этими словами предостерегает своего сына от жестокости и нарушения законов...
Уже в эпоху Древнего царства египтяне ценили красноречие, ораторское искусство. Тот же Птахотеп поучает: «Если ты приближенный царя, заседающий в совете господина владыки своего, будь осмотрительным и молчи – это полезнее чем... [?]. Говори [лишь] после того, как ты осознал, [что] ты понимаешь [суть дела]. Это умелец – говорящий в совете. Труднее [умная] речь, чем любая работа...»
От времен Древнего царства не сохранилось произведений повествовательных жанров, если не считать упомянутые надписи вельмож времен Древнего царства. Однако знаменитые сказки папируса Весткар, повествующие о фараонах Древнего царства (правда, дошедшие до нас в поздней редакции времени Второго переходного периода), с несомненностью свидетельствуют, что уже во времена Древнего царства такая литература существовала: вместе с тем надо учитывать, что древнее ядро этих сказок могло и, вероятно, подверглось значительной переработке в более поздние времена.
От Первого переходного периода, то есть от времени между концом Древнего царства и началом Среднего царства, то есть от конца III тыс. до н. э.. сохранилось замечательное дидактическое произведение, известное в науке как «Поучение» фараона, имя которого нам неизвестно, своему наследнику – Мерикара. Там мы читаем, например: «Подражай отцам своим и предкам своим... вот речи их закреплены в писаниях. Разверни их, читай их, подражай им в знаниях. Становится умельцем [лишь] обученный. Не будь злым, прекрасно самообладание, установи [себе] памятник свой расположением к себе [других]». Далее следуют замечательные слова: «Будь умельцем в речи, дабы ты был силен... сильнее речь, чем любое оружие». Поучение, адресованное Мерикара, еще одно свидетельство того, что к исходу Древнего царства в Египте была создана большая литература, навеки для нас утерянная.
Время Среднего царства не без основания считается в науке временем расцвета литературного творчества, некоторые памятники которого дошли до нас. Таковы, например, «Рассказ Синухе», «Сказка потерпевшего кораблекрушение», искусные, тонкие обработки фольклора – сказки упомянутого папируса Весткар, поучение основателя XII династии (ок. 2000-1800 гг. до н. э.) фараона Аменемхета I, «Поучение Неферти» или, точнее, «Пророчество Неферти».
Из гимнов эпохи Среднего царства, обращенных к божествам, наибольшими литературными достоинствами отличается гимн Хапи, богу Нила.
Несколько версий гимна, дошедших до нас, относятся к эпохе Нового царства, но несомненно, что они лишь поздние записи, свидетельствующие о популярности произведения. Интерес, представляемый гимном, двоякий; во-первых, в нем красочно отражается отношение египтян к могучей реке, не только создавшей их страну, но и в течение тысячелетий кормящей ее население (иначе говоря, в гимне выражено отношение человека к обожествляемой им природе); во-вторых, эти чувства выражены в нем в яркой художественной форме. Гимн – не молитва, не собрание просьб, а именно выражение восхищения и благодарности великой природе, давшей жизнь стране и ее людям.
В гимне богу Осирису, начертанном на надгробной штате времени Среднего царства (хранится в Парижской Национальной библиотеке), воспевается божество, культ которого широко распространился в эпоху Среднего царства: Осирис стал в египетском обществе чем-то вроде «властителя дум». С именем его связывалось представление о доступном и желанном для каждого смертного бессмертии за гробом, и культ Осириса демократизовал и упростил заупокойный ритуал. Достаточно было самого скромного надгробия в виде плиты с начертанными на ней священными формулами и упоминанием Осириса, чтобы обеспечить вечную жизнь в потустороннем мире.
В качестве антитезы общераспространенной догмы о бессмертии, теснейшим образом связанной с культом Осириса, в эпоху Среднего царства появилась так называемая «Песнь арфиста» – совокупность приблизительно пятнадцати текстов, дошедших частично от периода Среднего, а частично от начала Нового царства (последние, однако, являются копиями или версиями более древних среднеегипетских оригиналов). Эти тексты связаны между собой общим направлением мысли, одним мироощущением и мироотношением; все на земле бренно, решительно все обречено на исчезновение; испокон веков поколения людей одно за другим нисходят в могилы, заупокойные памятники разрушаются и исчезают, и от этих людей не остается даже воспоминания. (См. в нашем томе переведенную Анной Ахматовой «Песнь из дома усопшего царя Антефа...».) Потому надо использовать все блага жизни, веселиться и наслаждаться, ибо ничто не отвратит неизбежную смерть. Таким образом, «Песнь...» высоко ценит земную жизнь и в то же время полна неприкрытого скептицизма по отношению к загробным верованиям. "Песнь арфиста", бесспорно, обнаруживает наличие в Египте эпохи Среднего царства разных течений религиозно-общественной мысли, иногда прямо противостоящих друг другу.
Очень интересным и, может быть, не до конца еще понятным произведением древнеегипетской литературы является широко известный «Спор разочарованного со своей душой», содержащийся в одном из берлинских папирусов.
Совершенно ясно, что «разочарованный» имеет в виду какие-то новые общественные порядки и нравы, которые диаметрально противоположны тем, которые ему дороги и близки («никто не помнит прошлого»). Словом, он чувствует себя одиноким в окружающем его обществе, в котором ему все чуждо и враждебно.
Социальные потрясения в Египте конца III тыс. до н. э., отразившиеся на содержании «Спора разочарованного со своей душой», наложили отпечаток и на другие произведения египетской литературы эпохи Среднего царства – произведения, так сказать, публицистического плана. Более того, целая группа произведений того времени была инспирирована дворцом с целью укрепить и пропагандировать авторитет фараонов XII династии, положившей конец предшествующей вековой политической неурядице. Сюда относится и «Рассказ Синухе» и «Пророчество Неферти».
Литература времени Нового царства в основном является развитием тех литературных традиций и жанров, которые сложились уже в эпоху Среднего царства. Главное, хотя в основном лишь внешнее, отличие литературы Нового царства от литературы Среднего царства заключается в языке,– литература Среднего царства написана на среднеегипетском, так называемом классическом языке, литература Нового царства – на новоегипетском языке.
Литература Нового царства представлена множеством сказок,– таковы, например, «Два брата», «Правда и Кривда», «Обреченный царевич»,– а также множеством дидактических произведений – «поучений». Особо следует назвать рассказ о путешествии некоего Уи-Амуна в Библ. Это произведение не содержит никаких сказочных моментов и, подобно среднеегипетскому «Рассказу Синухе», может быть отнесено к произведениям, правдиво отражающим историческое время событий, в нем описанных.
Ко времени Нового царства относится и ряд произведений, воспевающих воинскую доблесть фараонов, а также высокопоэтические гимны разным божествам, например, гимн богу Атону. Особыми поэтическими достоинствами отличается тонкая любовная лирика этих времен.
Переходя к произведениям демотической литературы, также следует сказать, что она развивалась, продолжая установившиеся литературные традиции. Здесь и фантастические сказки (например, сказки цикла о жреце Хасмуасе), сказания эпического характера о фараоне Петубасте, поучения,– например, «Поучение Анхшешонка», басни – новый, ранее не встречавшийся жанр, в котором действующими лицами являются только животные.
Особо надо упомянуть содержание папируса Райланд IX, в котором рассказывается история одной жреческой семьи на протяжении трех поколенпй. Это произведение насыщено достоверными бытовыми и историческими реалиями и никаких фантастических деталей не содержит. Это едва ли не самое древнее в мировой литературе произведение, действующими лицами которого являются три поколения (деды, отцы, внуки) одной семьи.
Известный бельгийский египтолог Ж. Капар, взяв за основу сюжет папируса Райланд IX, написал увлекательный роман из жизни древнего Египта.
Египетское общество в древние времена жило напряженной, богатой и многосторонней духовной жизнью. Египетская культура в целом является одним из истоков культуры всемирной. Египетская литература, представляющая собой одно из самых ярких и художественно ценных проявлений этой культуры, самобытна и глубоко человечна. Она неразрывно связана с жизнью общества и его идеологией. А так как в эпоху ее развития в идеологии преобладающую роль играла религия, не удивительно, что египетская литература испытала на себе существенное влияние религии, и нередко в ее произведениях мы обнаруживаем религиозное мироощущение в различных его проявлениях. Однако отсюда вовсе не следует, что египетская литература в основном литература религиозная пли богословская. Наоборот, она представлена самыми разнообразными жанрами. Наряду с переработанным и записанным в виде сказок фольклором – сказки папируса Весткар, «Два брата», «Обреченный царевич» – есть повести о реальных событиях: «Рассказ "лшухе" и «Рассказ Ун-Амуна», надписи царей и вельмож исторического содержания; наряду с религиозными текстами (гимны Амону, Атону, Хапи и др.) – произведения скептического содержания, например, «Спор разочарованного со своей душой»; наряду с мифологическими сказками (сказка о Хоре и Сете) – басни и любовная лирика. (Известны ли были египтянам стихотворения в нашем понимании этого термина – ничего определенного сказать нельзя, так как огласовка египетских текстов вплоть до наших дней является проблематичной.) Египтянам не чужды были и театральные представления, причем не только мистерии, но и в какой-то мере светская драма.
Выше уже говорилось, что ряд произведений египетской литературы создавался под импульсом современных им политических веяний и, например, некоторые сочинения эпохи XII династии были инспирированы фараоном и его ближайшим окружением. На это впервые обратил внимание и убедительно доказал один из самых авторитетных египтологов нашего времени французский профессор Г. Познер.
Вряд ли есть основание сомневаться в том, что этот факт вовсе не исключение в истории египетской литературы, что фараоны последующих времен не упускали возможности воспользоваться литературой для усиления своего авторитета и популяризации самих себя. При великом фараоне-завоевателе Тутмосе III постоянно находился писец Ченен, который описывал ярко и образно походы фараона, блестящие победы египетских войск и роль самого царя. Несомненно, что Ченен описывал все так, как это было желательно царю. При другом знаменитом фараоне, Рамсесе II, был другой такой же писец, имени которого мы не знаем, по произведение которого скопировал писец Пентаур. В этом, хорошо известном нам произведении описывается знаменитая Кадешская битва между египтянами и хеттами, подробно, но в явно преувеличенном виде описываются воинские доблести Рамсеса II. Тексты, повествующие о Кадешской битве и подвигах Рамсеса II, сопровождаемые соответствующими изображениями, находятся в разных храмах. Тексты и изображения были выполнены высококвалифицированными писцами и художниками, но сам Рамсес II влиял на содержание и направленно их работы.
Когда говорят о литературе, невозможно не говорить о ее создателях, об авторах. Здесь, однако, мы встречаемся с очень серьезными трудностями, которые относятся, конечно, и к ряду других литератур древности. Все дошедшие до нас египетские тексты, конечно, были когда-то и кем-то составлены, написаны, даже и тогда, когда они представляли собой письменную фиксацию устных преданий. Том не менее в большинстве этих текстов нет ни малейшего намека на автора. Кто же были они, эти авторы, и почему их имена отсутствуют в текстах? На этот очень важный вопрос ответить однозначно и вполне определенно очень трудно. Несомненно, что этот вопрос связан с другим, более общим вопросом: известно или неизвестно было древним египтянам понятие авторства? Отрицательный ответ на этот вопрос (а такой отрицательный ответ широко распространен в научной литературе) не соответствует действительности. Понятие авторства существовало, но почти исключительно в сфере дидактической литературы.
Как и в других странах древности, понятие авторства в древнем Египте не было еще прочным достоянием общественной мысли. Оно лишь стало стабилизироваться и осознаваться и укрепилось именно в дидактической литературе. По-видимому, сами египтяне считали этот жанр наиболее важным и существенным. В одном из папирусов эпохи Нового царства содержится в высшей степени замечательное место, где восхваляются авторы древних поучений:
Они не строили себе пирамид из меди
И надгробий из бронзы.
Не оставили после себя наследников,
Детей, сохранивших их имена.
Но они оставили свое наследство в писаниях,
В поучениях, сделанных ими.
Построены были двери и дома, но они разрушились,
Жрецы заупокойных служб исчезли,
Их памятники покрылись грязью,
Гробницы их забыты.
Но имена их произносят, читая эти книги,
Написанные, пока они жили,
И память о том, кто написал их,
Вечна.
...Книга лучше расписного надгробья
И прочной стены.
Написанное в книгах возводит дома и пирамиды в сердцах тех,
Кто повторяет имена писцов,
Чтобы на устах была истина.
(Перевод А. Ахматовой)
Перед нами мотив «нерукотворного памятника», прозвучавший на берегах Нила еще в конце II тыс. до н. э. Строки эти служат ярким свидетельством почета, уважения и благодарности к авторам – мудрецам, обогатившим египетскую культуру своими произведениями.
Такие мысли могли родиться только там, где любили и ценили литературу, где творческий труд заслуженно считался высшим достижением человека. Ограничимся указанием на то, что слово «писец» в египетском языке означало не только профессионального писаря или переписчика, но и вообще имело значение «грамотный» или «образованный» человек. Данные памятников свидетельствуют о том, что писцы (нечто вроде древнейшей «интеллигенции») вербовались изо всех классов населения (преимущественно из правящих слоев) и занимали самые разнообразные ступени в общественной иерархии, от лиц, очень близких к трону, вплоть до самых скромных чиновников и писарей. Писцы в целом представляли собой огромный бюрократический аппарат, весьма привилегированный, а в основном занимавшийся административно-хозяйственной деятельностью. В этой многочисленной чиновной массе всегда были люди одаренные и любознательные, которых не могла удовлетворить серая рутина чиновничьих обязанностей, которые стремились к знанию и творческой работе. Вот они-то и становились писателями и учеными, непосредственными создателями египетской культуры и литературы.
Гуманистическая идея, выражавшая интерес общества к человеку, и неразрывно связанное с этим интересом человеколюбивое отношение к нему пронизывают литературу древнего Египта. Отдельные ученые рассматривают Египет как единственную родину многих жанров и литературных сюжетов, проникших впоследствии в другие древние литературы. Это – преувеличение, но никак нельзя отвергать серьезное влияние египетской литературы на другие литературы древности. Отметим прежде всего, что египетская литература оказала влияние на Библию. Хотя определение объема этого влияния вызывает противоречивые мнения, однако факты такого воздействия несомненны. Рассказ Библии об исходе евреев из Египта содержит следующий эпизод: Моисей «разделил» воды Красного моря, и по суше, то есть дну моря, провел весь еврейский народ с одного берега на другой. В папирусе Весткар египетский жрец также «разделяет» воды пруда. Библейская книга «Притчи Соломоновы» по своей структуре и стилю напоминает египетские поучения. В «Поучении Аменемопе» мы читаем: «Дай уши твои, внимай [словам], сказанным мной, обрати сердце свое к пониманию их». В «Притчах Соломоновых»: «Приклони ухо свое, внимай словам моим и обрати сердце свое к пониманию их». Такое совпадение, конечно, не случайность, египетский текст является в данном случае первоисточником. Бросается в глаза близость библейских псалмов 104, 110 и некоторых других к египетским текстам, и т. д. Исследование ряда библейских сюжетов, например, «Пребывание Иосифа в Египте» («Книга Бытия») и др. показывало, что они навеяны египетским бытом и литературой. Египетские мотивы через Библию, а затем и через коптскую литературу проникли в Европу. Восхваление римского полководца Стилихона латинским поэтом IV в. н.э. Клавдпаном содержит совершенно явные следы религиозных и мифологических представлений древних египтян. Надо отметить и выявленную исследователями связь между египетской и античной любовной лирикой. Так называемый параклауситрон, то есть любовная песнь у закрытых дверей любимой (Плавт, Катулл, Пропорций), традиционно рассматривался как исконно античный жанр. Оказалось, однако, что задолго до античных авторов египтяне знали этот литературный прием. Приведенные факты достаточно убедительны, хотя далеко не представляют собой систематического или исчерпывающего обзора литературных связей между Египтом и античным миром.
В целом древнеегипетская литература была в большей мере дающей, а не берущей, влияющей, а не подвергающейся влиянию. Конечно, исключать всякое влияние на египетскую литературу было бы неверно. В демотической лигературе существует цикл сказании о фараоне Петубасте. В этих сказаниях имеются неегипетские литературные моменты, и можно допустить здесь влияние «Илиады» Тот факт, что знакомство с «Илиадой» наложило какой-то отпечаток на цикл о Петубасте, свидетельствует вместе с тем, что впечатление от "Илиады" было воспринято по египетски, как всегда бывает при взаимовлиянии двух больших литератур Египетская культура и литература, воспринимавшие иноземные элеменгы, адаптировали и к себе, не теряя при этом своего самобытного облика.
М. Коростовцев

Все переводы из древнеегипетской словесности выполнены М. Коростовцевым и отредактированы С. Маркишем специально для «Библиотеки всемирной литературы». Переводы А. Ахматовой и В. Потаповой даются по книге: «Лирика древнего Египта», составление, вступительная статья, подстрочные переводы и примечания И. Кацнельсона. М., «Художественная литература», 1965 (Все помещенные в томе переводы, источник которых на русском языке не указан, публикуются впервые).

Сказка потерпевшего кораблекрушение
1 Сказал достойный «спутник»: «Да будет спокойно
2 сердце твое, первый среди нас, ибо вот достигли мы царского подворья, подан
3 на берег деревянный молот,
4 вбит в землю причальный кол, носовой канат
5 брошен на сушу. Звучит благодарность и хвала богу, и
6 каждый обнимает своего товарища.
7 Люди наши вернулись невредимы, нет
8 потерь в отряде нашем. Мы достигли
9 рубежей страны Уауат и миновали
10 остров Сенмут. И вот вернулись
11 с миром. Прибыли в страну нашу.
12 Послушай меня, первый среди нас, – я ничего
13 не прибавлю лишнего: сверши омовение и возлей
14 воду на пальцы твои. И,
15 когда спросят тебя, отвечай. Говоря с
16 царем, владей собою,
17 отвечай как подобает, не запинайся, ибо спасение чело-
18 века – в устах его, ибо слово
19 пробуждает снисхождение.
20 Поступай, однако ж, по желанию сердца твоего,
21 ибо утомительно уговаривать тебя. Поведаю
22 тебе лучше, как случилось и со мною
23 подобное. Отправился я в
24 рудники царя.
25 Спустился я к морю, и вот – судно:
26 сто двадцать локтей в длину и сорок в ширину
27 и сто двадцать отборных моряков из
28 Египта. Озирают ли они
29 небо, озирают ли землю – сердце их неустрашимее,
30 чем у льва. И возвещают они
31 бурю до прихода ее и грозу
32 до наступления ее. И вот грянула буря,
33 когда мы были в море, и не успели
34 мы достигнуть суши, плывя под парусами.
35 И вот ветер все крепче, и волны высотою в
36 восемь локтей. И вот рухнула мачта
37 в волну, и судно
38 погибло, и никто из моряков
39 не уцелел. Я один был выброшен
40 на остров волнами моря.
41 Я провел три дня в одиночестве, и лишь
42 сердце мое было другом моим. Я лежал
43 в зарослях
44 деревьев, в объятиях
45 тени. После поднялся я на ноги,
46 чтобы поискать, что положу в рот свой.
47 И вот нашел я фиги,
48 и виноград, и всякие прекрасные овощи, и
49 плоды сикомора, и
50 огурцы, словно выращенные человеком, и рыбу, и
51 птицу. И нет такого яства,
52 которого бы там не было. И вот
53 насытился я и положил на землю,
54 то, что осталось в руках моих. Вырезал я коловорот,
55 добыл огонь и
56 принес огненную жертву богам. Тут услыхал
57 голос грома. Поду-
58 мал я, что это волны
59 моря. Деревья трещали,
60 земля дрожала.
61 Когда же раскрыл я лицо свое, то увидел, что это
62 змей приближается ко мне.
63 Длина его – тридцать локтей. Борода его – больше
64 двух локтей.Чешуя его – из
65 золота, брови его – из лазурита,
66 тело его изогнуто кверху.
67 Он разверз уста свои предо мной, я же
68 лежал, распростершись ниц.
69 Сказал он мне: «Кто принес тебя сюда, кто принес тебя, малыш?
70 Кто принес тебя? Если замедлишь
71 назвать мне его, то гляди,
72 изведаешь превращенье в золу,
73 исчезнешь, и никто тебя не увидит».
74 Отвечал я ему: «Вот, ты говоришь со мной, а я не понимаю.
75 Ниц распростерт я перед тобой». И
76 я обмер от страха. Тогда забрал он меня в пасть свою,
77 и отнес
78 в жилище свое, и положил на землю,
79 невредимого, ибо я был
80 цел и члены мои не оторваны от туловища.
81 И отвел он уста свои, я же
82 простерся на чреве ниц перед ним.
83 Сказал он мне: «Кто принес тебя сюда, кто принес тебя,
84 малыш? Кто принес тебя на этот остров средь
85 моря, берега которого – волны?»
86 Отвечал я ему,
87 сложив почтительно
88 руки, сказал я ему так:
89 «Я отправился
90 в рудники посланцем
91 царя на судне
92 длиною сто двадцать локтей и шириною – сорок,
93 со ста двадцатью отборными моряками
94 из Египта.
95 Озирают ли они небо, озирают ли землю,
96 сердца их неустрашимее, чем у льва.
97 Возвещают они бурю
98 до прихода ее и грозу до наступления ее.
99 Один отважнее другого сердцем и
100 сильнее руками, и не
101 было недостойного среди них. И вот грянула
102 буря, когда мы были в море,
103 и не успели мы достигнуть земли, плывя под парусами.
104 И вот ветер все крепче, и волны
105 высотою в восемь локтей. И вот мачта рухнула
106 в волну, и судно погибло,
107 и не уцелел ни один,
108 кроме меня. И вот я близ тебя.
109 Я был выброшен на этот остров волнами моря».
111 Сказал он мне: «Не бойся, не бойся,
112 малыш, не закрывай от страха лица своего здесь,
113 предо мною. Вот бог даровал тебе
114 жизнь, он принес тебя на этот остров ка.
115 Нет такого, чего бы на нем не было, и он полон всяким добром.
117 Вот ты проведешь, месяц за месяцом,
118 четыре месяца на этом острове,
120 пока не придет из царского подворья судно,
121 и люди на нем – твои знакомцы.
122 С ними ты вернешься в царское подворье
123 и умрешь в городе своем.
124 Как радуется повествующий о былых горестях, ибо страдание миновало!
125 Вот я поведаю тебе о происшедшем на этом острове.
126 Я жил здесь с моими братьями и детьми,
127 нас было семьдесят пять змеев
128 с детьми и братьями моими, не считая
129 малой дочери, которую я добыл себе молитвой. И вот упала звезда
130 и попалила их. Это случилось, когда меня не было –
131 не было меня среди них. Я чуть было не умер, когда нашел их всех
132 в одной груде спаленных тел. Если ты силен, владей сердцем своим, ибо
133 ты еще обнимешь детей своих, и поцелуешь
134 жену свою, и увидишь дом свой,– это прекраснее всего.
135 Ты достигнешь царского подворья и будешь там
136 среди подобных тебе». Я
137 простерся ниц и коснулся челом
138 земли, говоря ему так:
139 «Я поведаю о могуществе твоем царю – пусть узнает
140 о величии твоем. Моею заботою царь пришлет тебе благовония – иби, хекену,
141 нуденб, хесант и храмовый ладан,
142 которым умилостивляют всех богов. Я поведаю ему о происшедшем здесь,
143 и, узрев мощь твою,
144 воздадут тебе хвалу пред лицом Совета страны. Я принесу тебе в огненную жертву
145 быков. Я принесу тебе в жертву
146 птиц. Моими заботами доставят тебе суда, груженные
147 лучшим, что рождает Египет,– словно как богу, любящему
148 людей, в стране далекой, безвестной человеку».
149 Тогда посмеялся он надо мною, ибо сказал я пустое.
150 Сказал он мне: «Ты не богат миррою, не родился ты хозяином ладана.
151 Я же владыка Пунта, и вся мирра его – моя.
152 Ты говорил о хекену – обилен хекену этот остров.
153 И вот ты расстанешься с этим местом – и никогда
154 не увидишь его снова, ибо превратится оно в воду». Судно, о
155 котором заранее известил меня он, прибыло.
156 Я взобрался на высокое дерево, и узнал знакомцев своих по царскому подворью,
157 и пошел доложить змею. И увидел я, что ему уже ведомо все.
158 И сказал он мне: «Прощай, прощай, малыш, в доме твоем да узришь ты
159 детей твоих, и да прославишь имя мое в городе твоем – вот и все, чего
160 я хочу от тебя».
161 Распростерся я ниц перед ним, сложив почтительно руки.
162 Он даровал мне груз мирры,
163 иби, хекену, нуденба, хесанта, даровал черни для глаз, хвосты
164 жираф, большую груду ладана, слоновьи клыки,
165 охотничьих собак, обезьян и всякое прекрасное добро.
166 Погрузил я все на судно и распростерся ниц,
167 чтобы воздать ему хвалу. Тогда сказал он мне: «Вот достигнешь ты царского подворья
168 через два месяца. Обнимешь ты детей своих и помолодеешь
169 в царском подворье и там же будешь погребен». Тогда спустился я к берегу,
170 туда, где стояло судно, и окликнул
171 людей, которые были на нем. И воздал я хвалу владыке этого острова,
172 и моряки на судне – также. И двинулись мы на север,
173 к подворью царя. Достигли мы царского под-
174 ворья через два месяца, как предсказал змей. Тогда я предстал перед царем
175 и принес ему дары, которые доставил с того острова.
176 И тогда царь воздал мне хвалу перед Советом страны, и
177 удостоен я был звания «спутник царя»,
178 и вознагражден
179 подначальными людьми.
180 Вот как я причалил счастливо к земле, после того как
181 испытал все, что довелось испытать. И вот ты видишь меня. Слушал же меня,
182 ибо хорошо внимать людям».
183 Сказал он мне: «Не хитри,
184 друг! Кто дает воду
185 птице на заре, перед тем как
186 зарезать ее поутру?» [Колофон:] Доведено сие от начала
187 до конца – как было найдено написанным
188 в писании писца, искусного пальцами своими, сына Амени, Амепаа, –
189 да будет он жив, невредим и здрав!

Папирус 1115 Государственного Эрмитажа в Ленинграде датируется временем XII–XIII династии (XX–XVII вв. до н. э.). Единственный экземпляр. Начало «Сказки» не сохранилось, но совершенно ясно, что завязкой служил рассказ о возвращении откуда-то с юга египетской экспедиции, результаты которой были не совсем удачны; ее руководитель в смятении, он боится предстать перед фараоном. Другой участник экспедиции, его друг, успокаивает и наставляет его и в пример приводит собственный опыт. «Сказка» является древнейшим в мировой литературе образцом «приключенческой» повести.

Рассказ Синухе
R 1 Благородный, первенствующий, правитель земель царя в стране кочевников,
R 2 истинный знакомец царя, любимец царя, спутник царя, Синухе. Так говорит он: «Я спутник царя,
R 3 сопутствующий владыке моему, слуга женских покоев царя и благородной царицы, вознесенной милостью царя,
R 4 супруги царя Сенусерта в Хнум-сут и дочери царя Аменемхета в
R 5 Канефру – Нефру достойной. Год 30-й, время разлива, месяц 3-й, день 7-й.
R 6 Вознесся бог к опоему своему, царь Верхнего и царь Нижнего Египта Схетепибра.
R 7 Вознесся он в небеса и соединился с солнцем. Божественная
R 8 плоть царя слилась с тем, кто породил ее. Царский двор погрузился в безмолвие,
R 9 сердца погрузились в печаль. Великие Врата замкнулись,
R 10 придворные опустили головы на колени,
R 11 народ рыдал. Отправили его величество войско
R 12 в страну Темеху, старший сын царя
R 13 возглавлял войско, бог благой Сенусерт. Для того послал царь Сенусерта,
R 14 чтобы победить чужеземцев, истребить жителей страны Чехен. Вот он уже
R 15 возвращается, ведет за собою пленных из страны Чехен
R 16 и всякого скота без числа.
R 17 Царские друзья послали на западный берег
R 18 известить царского сына о том, что произошло
R 19 во дворце. Нашли его посланные в пути,
R 20 встретились с ним ночью.
R 21 Ни мгновения не промедлил Сокол – тотчас улетел со
R 22 спутниками своими, не сообщив даже войску своему. Но послали также
R 23 и к другим царским детям, что были с ним вместе в войске,
R 24 и вызвали гонцы одного из них. Я стоял неподалеку,
R 25 а он разговаривал с ними, отойдя в сторону, и я слышал его голос.
R 26 Сердце мое смутилось, руки мои дрожали, тре-
R 27 пет охватил все тело – удалился я прыжками, нашел
R 28 укрытие и затаился в кустах, очищая
R 29 дорогу идущему. Направился я на юг,
R 30 уже и не помышляя о царском подворье, ибо думал я:
R 31 будет резня во Дворце и не уйти мне живым после нее.
R 32 Пересек я озеро Маати вблизи
R 33 Сикоморы. Остановился я на острове Снефру и провел день
R 34 у края полей. Двинулся я дальше на рассвете. Встретил
R 35 я человека на дороге. Приветствовал он меня с почтением,
R 36 а я боялся его. Настало время ужина,
R 37 приблизился я к селению Негау.
R 38 Переправился я через Нил на плоту без руля,
R 39 под западным ветром. Я прошел к востоку
R 40 каменоломни над Владычицей Красной горы,
R 41 И направил я стопы свои
R 42 к северу. Дошел я до Стены Правителя,
R 43 возведенной, чтобы отразить кочевников и растоптать кочующих по пескам.
R 44 Скорчился я в кустах, опасаясь, что увидит меня со стены воин,
R 45 стоявший на страже в тот день. Отправился я ночью дальше.
R 46 Когда озарилась земля, достиг я Петен. Остановился я на острове,
R 47 на Великом Черном озере. Жажда напала на меня, овладела мною жажда, задыхался я, горло мое пылало, и
R 48 я подумал: «Это вкус смерти». Но тут ободрил я свое сердце и овладел своим телом, услыхав
R 49 мычание стад. Увидел я кочевников.
R 50 Узнал меня их вожак – он бывал в Египте.
R 51 Дал он мне воды и вскипятил мне молока. Я отправился с ним
R 52 к его племени. Прекрасно обошлись они со мною! Страна передавала меня стране!
R 53 Ушел я из Библа, и достиг я Кедема.
R 54 Провел я там полтора года. Принял меня
R 55 к себе Амуненши – он правитель Верхней Ретену. Сказал он мне: «Хорошо тебе будет со мной, –
R 56 услышишь речь египетскую». Сказал он так потому, что знал мои достоинства
R 57 и слышал о мудрости моей, –
R 58 рассказали ему люди Египта, бывшие при нем. Сказал он мне: «Из-за чего ты здесь?
R 59 Случилось ли что в царском подворье?» Сказал я ему:
В 36 «Царь Верхнего и Нижнего Египта Схетепибра вознесся к окоему своему.
В 37 Что будет дальше, неизвестно». И солгал я:
B 38 «Вернулся я из похода в страну Темеху, и доложили мне о случившемся. И тогда сердце мое смутилось,
B 39 и хотело выпрыгнуть вон, и увлекло
B 40 меня на путь бегства, хотя и не осуждали меня,
B 41 и не плевали в лицо мне,– ибо не внимал я клевете,– и не звучало имя мое в устах
B 42 глашатая. Не знаю, что привело меня в чужеземную стра-
B 43 ну, – это подобно предначертанию бога, подобно тому, как если б увидел себя житель Дельты в Элефантине, человек Болот – в Нубии». Тогда сказал он мне: «Что же будет впредь с Египтом без него, без
B 44 бога прекрасного, – страх перед ним проникал
B 45 в чужие земли, точно страх пред Сехмет в годину чумы?» И сказал я ему
B 46 в ответ: «Нет сомнения, сын его вступил во Дворец, принял
B 47 наследие отца своего. Он тоже бог, не знающий себе
B 48 равного, и не было подобного ему прежде! Владеет он мудростью, замыслы его
B 49 прекрасны и повеления отменны, по приказу его
B 50 входят и выходят. Это он смирял чужие земли, меж тем как отец его пребывал во Дворце.
B 51 Он докладывал отцу, когда сбывалось предначертанное отцом.

- Без Автора - Поэзия и проза Древнего Востока => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Поэзия и проза Древнего Востока автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Поэзия и проза Древнего Востока своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - Поэзия и проза Древнего Востока.
Ключевые слова страницы: Поэзия и проза Древнего Востока; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной...