Надеждина Надежда - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


У плавательных бассейнов есть, наконец, еще одно большое достоинство – они создают полную иллюзию римского театра, в котором зрители располагались сверху, на высоких трибунах.
Когда смотришь с высокого бортика бассейна на кровавую драму, разворачивающуюся на его кафельном дне, и вопросительный взгляд того, кто оказался сильнее, требует твоего мнения по поводу судьбы распростертого у его ног соперника, понимаешь, что чувствовали римские патриции, трясущие кулаками с опущенными книзу большими пальцами. Понимаешь, чего они ждали.
Они хотели увидеть то, ради чего собирались в театре, главную героиню спектакля.
И приглашали ее на выход уткнутыми в землю большими пальцами и криками:
Убей его!.
Бои, которые устраивал Крестный, как и бои гладиаторов в Древнем Риме, были бенефисами смерти.
Он заставлял своих «мальчиков» убивать друг друга, и порой напряженно прислушивался к себе, не зная, какой исход поединка более желателен для него.
Они все были его воспитанниками, некоторых он знал годами, успел к ним привыкнуть, нельзя сказать, чтобы полюбить, но привязаться.
Наконец, во всех них он вкладывал деньги и немалые. Обучение даже одного профессионального киллера стоит недешево, а тут их десяток.
Хотя, правильнее говорить не об обучении, а о воспитании, считал Крестный. Обучить можно и медведя, выдрессировать его так, что он будет вести себя, в точности, как человек.
Но воспитать из медведя человека невозможно. Сделать зверя человеком под силу только господу Богу и теории эволюции Дарвина.
Зато можно из человека воспитать зверя.
Не обучить звериным повадкам и приемам, а именно воспитать.
Крестный часто размышлял над разницей между обучением и воспитанием. Потому что, он был талантливым педагогом и к вопросам педагогической теории у него был не схоластический интерес, не праздное любопытство, это была потребность в осмыслении своих действий талантливого и многоопытного педагога-практика.
...Крестный сидел с Иваном у края пустого бассейна, в котором уже, наверное лет пять не бывало воды, но захламиться сильно он еще не успел, и пытался растолковать ему принципы своей работы.
– Пойми, Ваня, мне будет одинаково жаль потерять любого из них.
Он указал рукой на десятку сидящих у противоположного края бассейна на обшарпанной спортивной скамье обнаженных бойцов.
– Каждый из них у меня не меньше года. И каждый для меня почти как сын. Маленький и несмышленый. Но который вырастет и займет свое законное место среди моих взрослых сыновей. У меня их сорок...
– У тебя были дети? – перебил его Иван. – Твои, собственные?
– Не отвлекайся, Ваня. И меня не отвлекай, – Крестный поморщился и замолчал, сбившись с мысли.
Впрочем, пауза была лишь секундной.
– Были, – ответил Крестный Ивану. – Один. Он умер. Не буду рассказывать, как. При каких обстоятельствах. Расскажу как-нибудь в следующий раз. Я очень надеюсь, что у нас он еще будет.
– А я не надеюсь, – вновь перебил его Иван. – Я просто знаю.
– Ты только не хвались, Ваня. Ребятишки у меня способные. Ты сам сейчас увидишь. У них сегодня что-то вроде экзамена. Дисциплина называется – «голыми руками». Сейчас они будут спускаться туда, – он показал на бассейн, – парами и пытаться убить друг друга. Экзамен сдаст тот, кто останется в живых.
Иван рассмеялся.
– Ты притащил меня сюда, чтобы я переломал твоим пацанам шеи?
– Ваня, не держи меня за идиота.
Мясистый нос Крестного вновь сморщился, словно от дурного запаха.
– Я десятки лет занимаюсь этим делом и умею отличить студента от преподавателя. Мы с тобой сегодня – жюри. Будем принимать экзамен. Но только сегодня. И до тебя дело дойдет. Но ты, конечно, будешь иметь его не с этими сопливыми ребятишками. Это же младшая группа. Сосунки... У меня есть ребята и повзрослее. Не торопись, время у нас есть. Я уже такой старый, что не могу бегать быстро, как молодой сайгак. И думать быстро не могу. Я живу медленно.
Иван, продолжая смеяться, примирительно похлопал его по плечу.
– Правила сдачи экзамена очень просты, – продолжал Крестный. – Вниз спускаются двое. Обратно поднимается только один. Драться можно только голыми руками. Впрочем, можно и ногами, и головой, и задницей – всем телом. Но чтобы больше – ничего, даже одежды.
– Глупо это, – сказал Иван. – Зачем?
– Не так уж и глупо, Ваня, – Крестный усмехнулся. – Я ведь должен быть не только жестоким, но и справедливым. Как судьба. А перед судьбой мы все – голые. В чем мать родила. В чем пришли на свет, в том и уходим. Не спрашивая, зачем пришли, не зная, почему уходим.
– Сегодня пятеро из них уйдут, – продолжал он. – Знал бы ты, какие огромные деньги я на все это удовольствие трачу.
Крестный вздохнул.
– Каждый из них получает стипендию. Сегодня пятеро будут «лишены» стипендии, но сэкономить на этом мне ничего не удастся. Пятерым, сдавшим экзамен, стипендия будет увеличена вдвое.
– Впрочем, что это я разнылся, – усмехнулся Крестный. – Я же сам все это придумал.
Крестный предоставил Ивану право самому выбрать первую пару.
Они с Крестным встали и медленно обошли бассейн вдоль бортика.
Бойцы при их приближении тоже поднялись.
Они были обнажены. Полностью. На груди и спине каждого белой люминесцентной краской были нарисованы цифры – от одного до десяти.
– Ребятки, – сказал им Крестный, когда подошел совсем близко, – сегодня у вас трудный день. Вы шли к нему целый год. Я верю, что каждый из вас готов сдать этот экзамен. Но я знаю, что сдадут его только пятеро. И вы тоже это знаете. И те пятеро, кому не повезет, тоже знают об этом. Принимать экзамен будем мы вдвоем – вот с ним.
Крестный показал рукой на Ивана.
– Нас вы все знаете, – продолжал он. – Но так уж положено, надо представить членов Жюри: Я – Крестный, ваш отец и бог. А это – Иван, «Отмороженный», на счету у которого Белоглазов, Кроносов и многие другие, не менее известные покойники. Вы должны понимать это сами, но всегда говорю за вас ваши мысли вслух – быть похожим на него – честь для вас. Все. Больше вам знать не нужно. Сейчас мы объявим первую пару.
Они вернулись на свои кресла.
Крестный налил полстакана себе «Канадского клуба» с содовой.
Иван отказался.
Он хоть и доверял Крестному – раз тот сказал, что сегодня никаких неожиданностей для Ивана не будет, значит их не будет, – но ведь зачем-то же Крестный его сюда привез. Не сегодня, так завтра, но готовым нужно быть постоянно. Никакого алкоголя.
– Ну? – Крестный нетерпеливо-вопросительно взглянул на Ивана.
– Первый и пятый, – ответил тот.
Крестный поднял руки, показывая пальцами правой единицу, а левой – пятерку.
На противоположной стороне со скамеечки поднялись двое обнаженных мужчин и по двум разным лесенкам, спустились на кафельное дно.
Первого Иван выбрал машинально, просто потому, что он первый и первым попался Ивану на глаза. Потому, что он был такой же, как все остальные.
А вот Пятого – специально, за отдаленное сходство с самим Крестным.
Бассейн базы отдыха бывшего управления ирригационных сооружений Москвы и Московской области бал построен в тридцатых годах и предназначался для плавания. Поэтому прыжковых вышек его проект не предусматривал, а дно бассейна было ровным.
Лет тридцать назад управление было ликвидировано, и база отдыха переходила с баланса на баланс, пока не оказалась совсем никому не нужна: ежегодный ремонт требовал больших затрат, а проблему организации отдыха большинство москвичей стало решать индивидуально, особенно в последние два-три года.
Наружные сооружения сильно обветшали – футбольное поле заросло бурьяном в рост человека, вышка для прыжков с парашютом перекосилась как Пизанская башня. Спортплощадки с гимнастическими снарядами так заросли кустарником, что отыскать турник, например, можно было только стукнувшись о его перекладину лбом.
Внутри крытого бассейна обстановка сохранилась гораздо лучше. Кафель был цел, скамейки, хоть и облезли, но были еще вполне пригодными.
Работало даже электрическое освещение, нужды в котором, впрочем, не было, так как через стеклянную крышу проникало вполне достаточно света.
Первый и Пятый стояли на дне бассейна метрах в пяти друг от друга, ожидая сигнала.
Крестный высморкался и махнул рукой.
Они продолжали стоять неподвижно, но поединок уже начался.
Это ничем не напоминало кинематографические бои Ван Дама, Ли Чанга и других голивудских «китайцев». Хотя всеми этими эффектными ударами ногами по морде, прыжками-сальто и острыми, «рентгеновскими» взглядами и Первый, и Пятый владели не хуже самого Ван Дама.
Просто сейчас все это было ни к чему.
Им не нужно было противника ни запугивать, ни деморализовывать, это было лишнее. Первый и пятый слишком хорошо знали друг друга. Никакой разведки не требовалось – только действия направленные на поражение, а не изучение противника.
Первый и Пятый не раз встречались в тренировочных боях и счет в этих встречах был равный.
Первый имел некоторое изначальное преимущество, данное от природы, – чуть более длинные руки и, соответственно, возможность достать Пятого немного раньше, чем тот достанет его.
Но Пятый был явно сильнее – накаченная фигура, вздувшиеся мускулы, гири-кулаки – все говорило в пользу его преимущества в силе над Первым.
Его задача – укоротить длинные руки Первого, и тогда он победил.
Сближение начал Пятый, спокойными, неширокими шагами пытаясь приблизиться к противнику. Но тот столь же спокойно отодвигался, синхронными шагами сохраняя постоянную дистанцию между ними.
Так продолжалось несколько минут, и Пятый, вероятно был уже дезориентирован постоянностью дистанции. На это, наверное, и была нацелена тактика Первого.
Иван четко уловил начало атаки.
На один из шагов Пятого Первый не ответил движением назад и остался на месте.
Пятый сделал еще шаг вперед, может быть, машинально, но, может быть, так и было предусмотрено в его атакующем плане.
Дистанция сократилась до трех шагов.
Но следующие движение Пятого к сближению было остановлено мощной контратакой Первого.
Сделав движение корпусом вниз и обозначив своей цель колени Пятого, Первый резко оттолкнулся от кафеля и ушел вверх от мгновенно отреагировавших на его первое движение мощных рук Пятого.
Иван уже понял замысел атаки Первого: усыпив бдительность противника и сумев уйти от его защитной реакции, Первый получал своеобразную «зеленую волну» для своих атак. Нужно было только всякий раз на мгновение опережать ответ Пятого и каждое мгновение ставить ему новую и новую задачу для защиты.
И с каждым новым таким шагом разворачивать Пятого в удобную для себя позицию, чтобы можно было провести удар на поражение и закончить бой.
Иван видел, что Пятый уже, фактически, выполняет то, что диктует ему Первый своими атаками.
Иван уже решил, что знает, чем этот поединок кончится, и ему заранее стало скучно. Но Пятый сумел привлечь его внимание.
Первый летал вокруг Пятого, как туча комаров.
Поединок шел в таком темпе, что, казалось, Первый атакует сразу с нескольких сторон. Пятый едва успевал поворачиваться в нужную сторону.
Ивану все это уже надоело и он только ждал, каким именно способом Первый его прикончит. В том, что эти ребята умеют убивать голыми руками не хуже него самого, Иван не сомневался.
Иван пропустил момент, в который Пятый сделал что-то нелогичное, не вписывающееся в здравый смысл защиты, которую навязал ему Первый.
Иван как раз зевнул и не увидел, как вместо того, чтобы защититься от очередной угрозы Первого, Пятый совершенно нелогично и непонятно просто пошел навстречу этому его движению.
И тут Первый показал, что он, по сути дела, не готов к такому серьезному испытанию, как экзамен, устроенный Крестным.
Вместо того, чтобы воспользоваться изменением в тактике противника и закончить поражающим приемом именно ту атаку, которую он только что начал, Первый по инерции «проскочил» дальше и не успел в ответ изменить свою уже давшую сбой тактику.
Он как полный идиот остановил движение своих сдвоенных в этот момент рук к черепу противника, хотя тот был полностью открыт, и начал заходить на новую атаку, которую запланировал заранее. Но тем самым потерял темп и из победителя, которым себя уже ощущал, превратился в неудачника, двоечника, провалившего экзамен.
Когда Иван закрыл зевающий рот и открыл прищуренные на мгновение глаза, он успел заметить на лице Пятого презрительную улыбку.
Вероятно, улыбка адресована была сопернику, подумал Иван.
Кому же еще?
Крестному? Ивану?
Пятый улыбался, когда двинулся вслед за начинающим никому не нужную и никому не опасную свою последнюю атаку. Это была атака на пустоту, потому что Пятый уже фактически исчез из его поля зрения, и воспользовавшись своей свободой, оказался за спиной у Первого, сам повернувшись спиной к нему.
Иван недоумевал, глядя, как Пятый прогибается назад и обхватывает своими огромными руками Первого за бедра и колени.
Однако Пятый знал, что делает.
Схватив Первого, он начал резко выпрямляться, держа того в руках. Не известно, успел ли Первый сообразить, что сейчас произойдет, но он судорожно задергал руками и ногами, что, впрочем, не повлияло на эффективность приема, которым заканчивал бой Пятый.
Первый в его руках мелькнул в высшей точке над его головой и со все усиливающейся скоростью начал стремительное движение вниз.
Пятый резко согнулся вперед, немного присел и с хрустом вогнал Первого черепом в кафельный пол.
Головы у того не осталось.
Пятый стоял, широко раздвинув ноги, и придерживал обеими руками стоящее вертикально столбом тело Первого, опирающееся плечами о кафель. Под ногами Пятого медленно расползалась кроваво-белесая масса, только что заполнявшая голову Первого.
Пятый смотрел на Крестного.
Тот кивнул – экзамен принят.
Пятый оттолкнул от себя тело Первого и пошел к лесенке, чтобы выбраться из бассейна.
Иван тут только заметил одну деталь, на которую не смог обратить внимание во время поединка.
Он только сейчас увидел, как напряженно поднялся у Пятого член, раскачивающийся в такт его шагам из стороны в сторону и разбрасывающий вправо и влево на кафельную плитку капли спермы.
Поднявшись по лесенке на бортик бассейна, он не сел обратно на скамью, а отойдя к стене, свалился на пол, уткнувшись лицом в угол.
Иван иронически посмотрел на Крестного.
– Это – пять?
– У меня зачетная система, – буркнул Крестный, несколько смущенный послеэкзаменационной реакцией победителя первой пары.
– Хорошо – в Москве нельзя голышом работать. А то он полгорода разнес бы своим шлагбаумом... Но ведь это – каждый раз спускать в штаны...
Иван покачал головой и с сочувствием поглядел на Крестного – с кем, мол, тебе, несчастному, только ни приходится работать.
Крестный, словно извиняясь, развел руками – а что, мол, делать?
Во второй паре, вызванной Крестным, легкий, подвижный Третий быстро и красиво победил массивного, но неповоротливого Девятого.
Это был поединок носорога с леопардом.
Леопард минуты три кружил вокруг тупо, постоянно поворачивающегося к нему своим носом носорога, выбирал момент для нападения, а потом просто запрыгнул к нему на плечи и перегрыз глотку.
Третий сделал это буквально.
Ощутив на плечах гибкое кошачье тело Третьего, Девятый успел поднять свои руки и обхватить руки Третьего. Тому ничего не оставалось, как зубами разодрать Девятому сонную артерию.
Остальные три пары практически не привлекли внимания Ивана, противники в них были почти равными по силе, и побеждал один из них только благодаря ошибке другого, а не в результате своих активных действий.
Но не только поэтому Иван смотрел на происходящее рассеянно, практически не интересуясь тем, что видит. Его все больше занимала мысль о том, зачем все-таки Крестный привез его с собой?
Речь шла, вроде бы, о тренировке в необычных условиях. Но пока все это – Иван взглянул в бассейн, где Второй и Десятый кружили друг против друга – походило на дешевый спектакль.
Дешевый для него, для Ивана. Для тех, кто в нем участвовал, все было вполне серьезно – и смерть, и необходимость бороться за жизнь. Но для себя Иван не видел ни в ком из десяти достойного соперника.
Иван резко повернулся к Крестному.
– Зачем ты меня сюда привез?
Смех Крестного гулко разнесся по пустому бассейну, шарахнувшись от стены к стене. Услышав его, Второй оглянулся, ища глазами Крестного, и это был последний его взгляд. Он тут же получил от Десятого удар по ногам и упал на спину. Подняться ему Десятый уже не дал.
– Заскучал, все-таки, Ванюша, – смеясь сказал Крестный и сделал знак рукой, чтобы выходила последняя оставшаяся пара – Шестой и Восьмой.
– Потерпи, сынок, – сказал Крестный оборвав смех. – Сейчас мы здесь закончим и пойдем ужинать. И я все тебе объясню.
Закончили они минут через десять, когда Шестому удалось обмануть Восьмого.
Шестой сделал вид, что неудачно споткнулся, и упал на спину.
Иван ясно видел, что он притворяется, но Восьмой, обрадовавшись подарку судьбы, не обратил внимания на сконцентрированную, слишком опасно сгруппированную позу Шестого. И подошел слишком близко, уверенный, что нанесет сейчас последний удар, который решит исход этого поединка и принесет ему победу.
И тут же сам получил мощный удар ногой по яйцам, согнувший его пополам и лишивший на секунду способности вести бой. За полсекунды Шестой успел встать на ноги, еще через полсекунды он уже висел у Восьмого за спиной и обхватывал руками его голову.
Резкий рывок, и все было кончено.
Крестный подождал, когда Шестой выберется из бассейна, встал и окинул взглядом забрызганный кровью кафель и пять трупов, живописно валявшихся в лужах крови по разным углам бассейна.
Он собирался что-то сказать, но только усмехнулся и промолчал.
Иван закуривал свой любимый «Winston». Вид крови и чужой смерти мало его волновал.
– Пойдем Ваня, перекусим, – Крестный взял его под руку, повел к выходу. – Надеюсь, аппетит я тебе не сумел испортить?
Иван покачал головой.
– Глупо все это, Крестный. Столько времени, столько сил ты тратишь на то, чтобы пятеро жеребцов загрызли пятерых меринов...
– Ты даже не знаешь, насколько ты не прав, Ваня, – Крестный тяжело вздохнул. – Их ведь никто не заставлял лезть сегодня в бассейн. Они – добровольцы. Они год прожили вместе. Тренировались, ели и спали вместе. Вместе ебли проституток, которых я им привозил. Вместе ходили на задания и защищали друг друга от чужого свинца, если этого требовала ситуация.
Крестный сделал паузу, давая Ивану время прочувствовать свои слова. Однако у Ивана все это никаких чувств не вызвало.
– А сегодня ни один не отказался, когда я предложил им залезть в бассейн... Кому-то из них пришлось убить сегодня своего друга, можешь быть в этом уверен.
При этих словах Крестного что-то едва шевельнулось у Ивана в памяти. Какие-то отголоски из лагеря спецподготовки, из первых месяцев в Чечне...
«Друг – это мертвый человек, который лежит с тобой рядом, и убить которого ты уже не можешь, – подумал Иван. – Почему Крестный говорит, что эти, в бассейне, были друзьями? Ведь они же были живы... Друг, это человек, который смотрит на тебя с той стороны смерти... Оттуда, обычно, смотрят многие, но все молчат, а друг может рассказать, что там – за смертью...»
Иван пожал плечами.
Крестный досадливо вздохнул.
«Похоже, для Ивана это и впрямь дешевый театр, – подумал он. – Этим его не проймешь.»
Крестный уже около года пытался воздействовать на Ивана, но все его попытки, какие он только не предпринимал за этот год, оказывались неудачными.
Как управлять человеком, у которого есть душа, Крестный знал. Он знал, как убить душу, умел и даже любил это делать, считая, что душа для дела – штука вредная. Но всякий раз он обнаруживал ее в человеке, и человек оказывался, фактически, в его руках.
Как управлять Иваном, Крестный не знал. Именно это было исходной точкой всех его противоречивых чувств к Ивану. Именно за это он и уважал Ивана, и ненавидел его, и любил, и боялся.
Вся эта чушь о друзьях, которую он только что вывалил на Ивана, не имела никакого значения в реальной жизни. Она годилась лишь для первокурсников, еще не сдававших экзамен «голыми руками», и живущими слабыми, сопливыми остатками своих прежних жизней.
– И все же, Ваня, – упорствовал Крестный, – если они туда полезли, значит они поняли что-то. И теперь я этим пятерым доверяю больше, чем вчера мог бы довериться всей десятке.
– Ты меня утомил, Крестный, – покачал головой Иван, – давай ближе к делу.
– Вечно вы, молодежь, спешите. Я старик, и потому – нетороплив. Садись, Ваня, бери шашлык, кушай и послушай меня, старика.
Они сели за полусгнившим деревянным столом какой-то беседки, на котором уже лежали приготовленные шампуры с мясом, стоял кувшин с красным вином и высокие бокалы из тонкого стекла.
Метрах в пяти за беседкой горел костер, возле которого возился с шампурами медведеобразный глухонемой из арбатского ресторана Крестного.
– Ты прав, Ваня, – сказал Крестный, – не для того я тебя сюда привез, чтобы показать, как молодые бараны рога сшибают. Что тебе до этого? Мертвых баранов ты, что ли, не видел?
Крестный налил по половине бокала полупрозрачного красного вина, кивнул Ивану – бери, мол, – сам подцепил длинный шампур, провел носом вдоль капающего жиром мяса, вдыхая аромат.
– Ах, как пахнет! В таком виде баранина аппетитнее и нравится мне гораздо больше, чем в неразделанном, как там, в бассейне.
Крестный посмотрел на Ивана и, поймав его удивленный взгляд, рассмеялся.
– Да нет, шучу, шучу, что ты, – он по шутовски замахал на Ивана руками. – Это настоящие бараны, они при жизни блеяли, вот тебе крест...
Он перекрестился.
– Эдак ты меня заподозришь, что я тебе вместо вина – крови налил. Что ты, сынок, еда – это праздник, не порть его глупыми подозрениями.
Иван поднял свой бокал, попробовал, что в нем налито. Оказалось – вполне приличная хванчкара. Он взял мясо, стащил зубами крайний кусок с самодельного шампура из стальной проволоки, откинулся на спинку скамейки, стараясь не капать на себя жиром.
Он видел, что Крестный никак не решится начать какой-то разговор, давно, видно, задуманный и, почему-то, важный и трудный для него.
«Что ж ты мнешься-то как целка, – подумал Иван. – Боишься меня, что ли?»
– Крестный, мне, может, раком встать, чтоб ты решился, наконец? Или ноги пошире раздвинуть, чтобы не боялся, что у тебя не получится?
– Фу, какой ты грубый, Ваня. Зачем ты так со стариком? Нам же, старичью, знаешь, – не столько трахнуть, сколько поговорить об этом.
Он вздохнул.
– Ну, коли ты настаиваешь, можно и поторопиться. То, что ты сегодня видел, это одна из моих групп. У меня их много. Но есть и лучшие. Элита, так, сказать. Высшая лига. Человек сорок отличных парней. Те, кого ты видел сегодня...
Крестный поморщился.
–...самые слабые. И главное – в них нет лидера. Я, правда, ставил на этого, из первой пары, на Пятого. Но, как видишь, ошибся. Хороший парень, соображает быстро и неплохо... Но он же мне всю Россию осеменит.
Крестный хихикнул, но тут же взял себя в руки и вновь заговорил серьезно.
– Да и потом – воля твоя, но над ним же смеяться будут. Не удержится он в лидерах, свои же шлепнут. Не любят они труханов над собой видеть. Договорятся, например, Шестой с Девятым, и грохнут его, за милую душу. С лидерами у нас вообще – проблема. Что в нашем большом государстве, что у нас тут – в моем маленьком.
– Давай, ближе к телу, – перебил уже слегка утомленный его болтовней Иван. – Или правильнее будет сказать – к трупу?
– А вот тут ты, Ваня, ошибаешься, и сильно. О трупах мы пока разговаривать не будем. Рано. Хотя, попозже – будет заказ. Очень интересный заказ. И очень сложный. Поэтому, надо сначала силенки свои прикинуть – хватит ли? Чтобы не обосраться потом, как сегодня половина этих, в бассейне. Им -то простительно, а нам с тобой было бы стыдно. Не правда ли, Ваня?
Иван промолчал.
Разговор понемногу начинал его заинтересовывать. Сквозь шелуху бессмысленных слов постепенно начала вырисовываться суть.
– Так вот, о лидерах. Сорок человек – хорошая группа. В том случае, конечно, если эти люди подготовлены мной и во главе их стоишь ты. Такой отряд многое может сделать, очень многое. Такому отряду и тот заказец отдать не страшно... А ведь можно подготовить и еще сорок. И еще. Но есть проблнма. Всего одна проблема. У человека, который захочет стать лидером всех этих людей. То есть – у нас с тобой. Потому что, я хочу, чтобы лидером стал ты, Ваня. Я не спрашиваю тебя – хочешь ли ты этого. И не буду спрашивать. Ты, Ваня, поверишь мне на слово, когда я тебе скажу – надо, Ваня. Скажи, поверишь?
Внимательно слушавший Иван кивнул головой. У него не было причин не верить Крестному, и он согласился – да, скажет, – надо, Ваня – поверит.
Обрадованный его покладистостью Крестный, воодушевился и решил продолжить.
– Ну, вот, ты же видишь, я прав. Тогда поверь мне еще в одном. Эти люди никогда тебя не признают, будь ты хоть трижды Иваном Марьевым и четырежды Отмороженным. Они поверят только в твою силу и в смерть, которую ты посеешь рядом с ними. Ты должен завоевать их авторитет. Для этого нужно убить десятерых из них. Чтобы они поверили, что ты один – сильнее всего отряда...
– Ты что же – хочешь пустить меня в бассейн одного против десятерых своих головорезов? Пусти. Можешь даже вооружить их какими-нибудь вилами или мотыгами. Если, конечно, тебе своих головорезов не жалко...
– Ну что ты, Ваня, как ты мог подумать... Нет, конечно. Игра, в которую мы с тобой будем играть, называется «догонялки». Вот так – по-детски. Потому, что проста, как любая детская игра. Все убегают, один догоняет. У нас будет только чуть-чуть посложнее, чуть-чуть наоборот – один убегает, все догоняют.
Крестный сделал паузу, посмотрел на Ивана.
– Убегать будешь ты, Ваня. А мои головорезы, как ты выразился, будут догонять. Догонят – убьют.
Крестный тут же спохватился и поправился.
– Конечно, конечно, может быть и ты их убьешь. Но их – сорок, а ты – один. Да и кроме того, если ты всех поубиваешь, кем же ты командовать потом будешь? Это же твои будущие солдаты...
Крестный помолчал, ожидая реакции Ивана.
Но тот тоже молчал.
– Ты, Ваня, подумай. Я, ведь, с ножом к горлу не пристаю. Хочешь – соглашайся, не хочешь – откажись, слова не скажу.
Вот так.
Все. Крестный расставил свои ориентиры.
Направо пойдешь – коня потеряешь...
Иван понял, что Крестный загнал его в своеобразную ловушку.
Отказаться...
Он не мог отказаться.
Ивану было глубоко наплевать, что будет думать о нем сам Крестный и его «мальчики», если он откажется. Пусть думают, что хотят.
Мнение других людей давно перестало существовать для Ивана. Поэтому он не реагировал никогда ни на насмешки над собой, ни на восхищение собой. Люди слишком многого не понимают, чтобы понимать мотивы его поступков и делать о них выводы.
Его мнение о самом себе было гораздо существеннее для него.
Но не в том смысле, какой обычно придает человек этим словам – «о самом себе». Как правило, за ними скрываются все те же мнения о нем других людей, только уже воспринятые им как личностные ценностные установки, как свои собственные нравственные ориентиры.
Если речь идет, например, о трусости, то разница во мнении самого человека и других людей об одной и той же ситуации заключается только в интерпретации поведения человека, в понимании содержания его поступка. Человек может отступить от грозящей ему опасности, и тем самым в глазах других людей проявит слабость, струсит, облажается, подведет, подставит.
Однако в своих собственных глазах – он расценит это как проявление не слабости, а осторожности, и, тем самым, избежит слова трусость. Он обманет и себя, и других, ради того, чтобы только не считать себя трусом, не называть себя этим словом.
Само понятие трусости останется одинаковым и для него и для других.
У Ивана же была другая система ценностей.
Его совершенно не волновало и не интересовало понятие трусости, например. Да и как оно могло его интересовать, если никогда ему абсолютно не знакомо было чувство какого-либо страха.
Человек испытывает страх в ситуациях, когда ему грозит боль или смерть. Ни того, ни другого Иван не боялся. После Чечни, ранения, плена и рабства болевой порог был у него настолько высоким, что граничил с полной нечувствительностью к боли.
Смерть...
Смерть же была не только те страшна, она была желанна. Какой же страх он мог испытывать перед смертью? Разве что —страх избежать ее?
У Ивана не было чувства страха, у него было чувство опасности. А это далеко не одно и то же. Иван мог идти навстречу опасности, мог уходить от нее, мог ее игнорировать, совершенно не давая себе при этом никаких оценочных характеристик.
Разве способность, например, учащать или задерживать дыхание влияет хоть как-то на самооценку человека? Разве его физиологические свойства могут быть оценены с нравственной точки зрения?
Их можно оценить только с какой-то иной точки зрения, учитывающей, прежде всего, присущую человеку жизнеспособность. С единственной точки зрения, заслуживающей, на его взгляд, внимания, – с точки зрения самой жизни или самой смерти.
Жизни Иван не доверял в силу ее краткости и преходящести. Абсолютна и вечна только смерть.
Но вот мнение о нем самой смерти очень и очень волновало Ивана.
Он олицетворял Смерть как хозяйку жизней людей и как Хозяйку жизни в целом. Его мнение о самом себе и было, фактически, мнением о нем олицетворяемой им Смерти. Госпожи смерти...
Поэтому, отказаться от предложения Крестного означало бы отказ от близости со смертью. Это было бы, по существу, свинское неуважение к смерти со стороны Ивана.
Этого он бы себе просто не смог простить.
Отказаться – означало обречь себя на мучения потерявшего уверенность в себе человека, не имеющего четкого представления ни о себе, ни о мире, ни о своем месте в этом мире.
Согласиться для Ивана тоже было трудно. И не из-за страха быть убитым, поскольку такого страха не было и быть не могло.
Сорок человек, каждый из которых будет стремиться его убить, и, тем самым, вероятность его личной смерти увеличится по меньшей мере в сорок раз, – действовали на Ивана опьяняюще.
Крестный, фактически, предложил Ивану уйти в запой. А Иван не был «алкоголиком» или даже «пьяницей». Наоборот он был «гурманом», ценящем тонкий вкус точно дозированной смерти.
В согласии на предложение Крестного содержался соблазн излишества, превращающего смерть из деликатеса в повседневную, рядовую пищу.
Короче, думать долго Ивану не пришлось.
Поразмышляв с минуту, он сделал выбор и, не глядя на Крестного, коротко кивнул, уверенный что тот все еще внимательно смотрит на него.
Крестный обрадованно засмеялся, начал потирать руки, хлопнул Ивана по плечу и тут же показал, что ни хрена в Иване не понимает, поскольку заявил:
– Молоток, Ваня! Я знал, что ты не струсишь, не испугаешься...
Ивану сразу стало скучно слушать старческую болтовню, и он перебил:
– Заткнись, психолог... Давай подробности.
– Даю. Даю, Ваня, даю-даю-даю, – засуетился Крестный. – Только сначала ты давай-ка, покушай, – бог знает, когда теперь придется-то. Да и придется ли?
Иван смолчал, не стал связываться. Похоже Крестный специально старался вывести его из равновесия. Да и не задевало его это карканье Крестного.
Поесть, и правда, не мешало. Иван, и впрямь проголодавшийся, основательно принялся за шашлык, запивая ароматное мясо терпким грузинским вином.
А Крестный начал, наконец, излагать подробности и детали, имеющие для Ивана главное значение.
– Ты, Ваня, называешься теперь – «заяц». Извини уж, не сейчас придумано, не ты первый, не ты последний. Как-нибудь потерпи уж. И, поскольку ты заяц, тебе придется убегать. О чем ты, конечно, и сам догадался. А чтобы у тебя не было соблазна устроить потасовку прямо здесь же, на месте, и доказать всем нам, что ты не заяц, а, к примеру, волк, зубатый кит или китайский император, ты мне пушечку свою сейчас отдай. А себе еще добудешь. А за свою не волнуйся, я ее сохраню в лучшем виде. Как только мы все наиграемся, верну в полной сохранности. Если конечно...
Крестный замолчал и выразительно, долго смотрел на Ивана.
– Не дай Бог, конечно... Тьфу-тьфу-тьфу.
Он постучал костяшками тонких иссохших пальцев по деревянному столу.
– Но если все же – бог, как говорится, выдаст, а свинья съест – даю тебе слово: положу твою пушечку тебе на грудь, словно древнему скифскому воину, уйдет с тобой в могилу. Хочешь как воину, Ваня? Скифскому? На грудь? Чтобы было с чем в руках в тех местах за себя постоять? И пару гранат, пойдет?
Иван догадался уже, что Крестный треплется, потому что боится, и за словами, за ерничанием пытается скрыть свой страх. Он по-прежнему не понимал Ивана, и страх его шел именно от этого непонимания. Только если раньше он боялся самого Ивана, то теперь он боялся за Ивана.
– Ну тебя на хуй с твоим трепом, Крестный, – миролюбиво буркнул Иван. – Что ты меня в могилу живьем суешь? Ты давай плотнее, плотнее. И поконкретнее, старый болтун, поменьше пустых слов.
– Золотой ты человек, Ваня. Как тебя трудно обидеть! Другой давно бы мне мозги вышиб... Ну да ладно. Пушечку ты, значит, мне отдашь?
Вместо ответа Иван достал свой ТТ и бросил его на колени Крестному. Тот отреагировал мгновенно, но пистолет в руки на взял, а дурашливо схватился за свои яйца.
– Полегче, грубиян ты этакий! Ведь эта штука еще в ходу у меня, как-никак. Хотя, к сожалению, все чаще – никак... Ну да бог с ней, с этой моей штукой. Я ей в свое время неплохо попользовался, грех обижаться. Как говориться: помнит Прага, и Варшава, и Дунай...
Крестный вздохнул.
– Трудно, Ваня, говорить мне все это. Ты знаешь, как я в тебя верю, но все равно волнуюсь. За тебя волнуюсь. Поверь мне, старику. И треплюсь оттого...
– Играем по всей Москве, – продолжал Крестный. – Неделю. Сегодня понедельник. В следующий понедельник к 24-00 все мои «охотники» возвращаются на базу, и мы начинаем разбор полетов. Если ты к тому времени еще жив – ты приходишь тоже, и они уже не только мои, но и твои охотники, Ваня... Игру можно закончить раньше. В том случае, если ты принесешь мне личное оружие семерых охотников. Пистолеты у них помечены – последние цифры серийного номера – от единицы до сорока. Или если они привезут мне твой труп...
Крестный помолчал, смущенно глядя в сторону, и каким-то виноватым тоном продолжил.
– Мне неловко это тебе говорить, но я вынужден, таковы правила. Ты, Ваня, имеешь возможность спрятаться, отсидеться неделю, и тем самым сохранить свою жизнь. Во вторник, начиная с ноля часов, тебя никто из моих пальцем не тронет. Иначе я им сам головы поотрываю. Но...
Крестный вздохнул.
– Прости, Ваня, я все же скажу... Ты мне будешь уже неинтересен. Да и себе, наверное, тоже. Я знаю, что ты этого делать не будешь. И еще давай договоримся вот о чем: если мои горе-охотники найти тебя в Москве не могут, ты сам выходишь на контакт. Как? Придумаешь сам. Ведь тебе же ими придется руководить, а не наоборот. Я в твои способности верю. Условие мое такое, надеюсь, ты согласишься, что оно разумно – если в течение суток никто из охотников не убит – ты проиграл.
– Еще один момент, о котором ты должен знать. Кроме охотников, в игре участвуют загонщики. Сколько их, ты знать не должен, и не узнаешь. Они не имеют оружия, не имеют никаких опознавательных знаков, не имеют права тебя убить. Но они будут постоянно следить за тобой и сообщать о тебе охотникам.
А вот ты можешь их убивать сколько угодно, если сумеешь обнаружить. Только, смотри, не перебей половину Москвы под этой маркой, а то министерство обороны бросит против тебя регулярные войска.
Крестный замолчал, как-то грустно и виновато глядя на Ивана.
Ясно было, что он сказал все.
Или почти все.
За исключением какой-то малости, незначительной детали, чего-то своего, личного.
– Тебе все понятно, Ваня? – спросил он.
– Кроме одного, – ответил Иван. – О каком это ты заказе говорил, так уж важном для тебя? Может быть, расскажешь поподробнее?
– Для нас, Ваня. Для нас с тобой. Обязательно расскажу, но – не сейчас.
– В остальном – вопросов нет. Я поиграю с твоими пацанами в твою игру. Не знаю, правда, зачем, но раз ты сказал – надо, пусть так и будет. Я тебе верю.
– Тогда, давай выпьем, Ваня, и с богом. Попрощаемся, на всякий случай, а то ведь и целую неделю можем не свидеться.
Крестный взял кувшин с вином, налил по бокалу себе и Ивану.
Поболтав остатки в кувшине, он неожиданно выплеснул их Ивану на грудь. По светло-серой рубашке Ивана расплылось темно-красное кровяное пятно.
– Так надо, Ваня, – на всякий случай Крестный предостерегающе поднял руку. – Это всего лишь ритуал. Так у нас принято. Это знак моим головорезам, кто тебя увидит, что время пошло.
Иван взглянул на часы.
Двадцать три пятьдесят пять.
– Иди, Ваня, – вздохнул Крестный. – У тебя есть полчаса. А пять минут – это мой стариковский подарок тебе, Ваня. В половине первого охотники пойдут по твоему следу. Все, Ваня. Иди.
Иван не тронулся с места.
Он не привык к подаркам и предпочел отказаться от лишних пяти минут.
До полночи он сидел напротив Крестного и допивал свой бокал хванчкары, глядя на пляшущие на его медном в темноте лице отблески костра.
Ровно в 00-01 минуту понедельника он встал и направился мимо толпящихся у костра охотников, мимо бассейна с трупами двоечников-неудачников, мимо импровизированной автостоянки, охраняемой двумя сторожами, тоже из числа охотников. На стоянке столпилось десятка два иномарок, готовых через полчаса ринуться по следам Ивана, преследовать его, догнать и разорвать на части.
Иван пешком направился в сторону шоссе.

Глава V.

В понедельник поздним утром опергруппа, руководимая майором Коробовым, изнывала от жары, прогуливаясь, сидя и лежа на Аллее Большого круга Измайловского парка и живописных полянках, обнаружившихся буквально сразу за близлежащими кустами.
В парке было практически пусто, что значительно облегчало задачу опергруппы.
Коробов поджидал делегацию из Балашихи – Старшину, качавшего там права уже больше года, и трех приближенных к нему лиц.
Прозвище «Старшина» у балашихинского лидера происходило вовсе не от фамилии, а от его внешности, имиджа. Фамилия его была Коцубняк, был он квадратный, голос имел громкий и властный, кулаки – пудовые, мысли – прямые и в силу того – короткие, так как длинные в голове не умещались. Словом – типичный старшина, договориться с которым не было ни какой возможности.
Этот его старшинский характер и оказался решающим аргументом, решившим его судьбу, а вместе с ним – и судьбы его клевретов. Аналитики предложили ликвидировать, Никитин утвердил, и Коробов вынужден был задействовать заранее заготовленный план ликвидации Старшины. Им самим же и разработанный.
Но одно дело, сочинять план, сидя в прохладном кабинете на бывшей площади одного из вождей революции, другое – торчать на этой, неизвестно откуда взявшейся, майской жаре, осуществляя «предоперационное привыкание к месту проведения ликвидации», которое в оперативном плане казалось верхом предусмотрительности, а в реальности оказалось верхом идиотизма.
Оперативники Коробова на солнце разомлели, мозги их от жары поплыли, движения стали вялыми и замедленными. Оперотряд прямо на его глазах терял боевую форму. Это Коробова раздражало, злило, он нервничал, хотя и понимал, что сам во всем виноват.
Коробов назначил встречу Старшине от имени мифической «кремлевской» группировки, претендующей, якобы, на установление своих порядков в самом центре Москвы и ведущей теперь переговоры с окраинными московскими группами о переделе сфер влияния.
«Кремлевскую» группу придумал Никитин, когда аналитики сообщили ему, что поменять, на их взгляд, необходимо не менее восьмидесяти процентов состава лидеров групп, контролирующих Москву, а Коробов доложил, что за основу планов по каждой из операций ликвидации за основу взята типовая ситуация – вызов объекта ликвидации на встречу с подставным лицом.
«Твоими мозгами – водку хорошо закусывать», – сказал ему Никитин, наорал, но с должности не снял, к чему Коробов был уже готов, а тут же набросал на листочке обобщающую легенду о кремлевской группировке. Это Никитин умел и Коробов его за это уважал.
Детали Коробов разработал самостоятельно, сам выбрал подсадных подходящей комплекции, сам проследил, чтобы постриглись они под ежик, сам одел в «адидас», сам выдал им «макаровых». Словом, все сделал как надо, по уму, как учили – в лучшем виде.
Но тут в «Белую стрелу» заявился Никитин собственной персоной, все переломал и переделал по своему. Накачанных ребят с короткими стрижками, отобранных Коробовым, Никитин послал в патруль, новых выбрал худых, длинноволосых, одел их в пиджаки, белые рубашки, галстуки, оружия не дал вообще никакого.
Серега Коробов на него обиделся, надулся, и сейчас чувствовал себя как водяной котел с перегретым паром и засорившимся клапаном.
Трехсотый «мерс» с балашихинским Старшиной появился на углу Аллеи Большого круга и Аллеи Пролетарского входа за десять минут до назначенного срока, причем не со стороны шоссе Энтузиастов, как было договорено со Старшиной, а от Круглого пруда. Он пер по пешеходным дорожкам, газонам, ломая кусты и круша скамейки.
У Коробова глаза полезли на лоб. Что за херня такая? Что ж они делают, суки? Сейчас же менты слетятся как воронье, какая ж тогда в пизду ликвидация! Они ж всех живьем похватают!
«Мерс» вылез на перекресток аллей, зацепил левым крылом «девятку» с никитинскими «кремлевскими» подсадными, и не обращая никакого внимания ни на них, ни на кого вообще, газанул по пустынной Аллее Пролетарского входа в сторону шоссе Энтузиастов.
Коробов растерялся. Он ясно видел, что за рулем «мерса» сидел Старшина, лицо его было в крови, а рядом с ним уткнулся в лобовое стекло обладатель мощного бритого затылка. Старшина не взглянул даже в сторону тех, на встречу с которыми, вроде бы, ехал.
Не успел Коробов прийти в себя, как новое явление поразило его не меньше прежнего.
Он даже рот приоткрыл, глядя, как по пути, проложенному «мерседесом» Старшины», одна за другой продрались две «ауди» и один «форд» и, мелькнув перед носом парализованного изумлением Коробова, устремились к шоссе по Аллее Пролетарского входа.
– Коробов, блядина, ты что, язык в жопу, что ли, засунул? – услышал он голос Никитина по открытому радиоканалу. – Где Старшина? Почему молчишь?
– Товарищ полковник Никитин, – слова у Коробова разъезжались, как лыжи на льду. – У меня тут – хрен поймешь, что творится...
– Где Старшина?
– Он едет по шоссе Энтузиастов...
– Куда едет? В Москву?
– Я не знаю, Никитин...
– Уволю, сука! В дворники пойдешь...
– Он ранен, Никитин!
– Что ты сказал? Вы его отпустили?!
– Это не мы, товарищ полковник. Он мимо нас не глядя пролетел.
– А вы рты пораскрывали! И стояли, молча, да?
– Никитин, за ним погоня!
– Какая, в пизду, погоня? Ты же не знаешь даже, в какую сторону он едет!
– Это не мы, Никитин. Три иномарки – «форд» и две «ауди».
– Что же ты стоишь, со мной языком треплешь, сука? Догони, выясни!
Коробов рванулся к машине.
– Давай, догоняй их! – завопил он шоферу.
– Ты бы еще вечером их собрался догонять, – буркнул тот себе под нос и с места включил третью скорость коробовской девятки.
Коробов помчался к шоссе. Нечего и говорить, что не только Старшины, но и иномарок след простыл. Вылетев на перекресток, Коробов заорал водителю: «Стой!», выскочил из машины и начал приставать к лоточникам, торговавшим у станции метро «Шоссе Энтузиастов» с расспросами. Пятеро видели «мерседес», выехавший от Измайловского парка с большой скоростью, четверо обратили внимание на «ауди», третью иномарку, «форд», никто не запомнил. Девушка с мягкими игрушками, грузин с апельсинами, бананами и прочими фруктами и паренек, продававший солнцезащитные очки, утверждали, что «мерседес» направился к кольцевой, а конкурентка грузина, русская бабка, рядом с ним продававшая точно такой же товар, настаивала, что «мерс» уехал в сторону центра. Бабку поддержал хозяин книжного лотка, заваленного детективами, фантастикой, любовными романами, учебниками и брошюрами типа: «Как стать богатым в две недели.»
Коробов растерялся. С «ауди» – вообще полная неразбериха. Один из очевидцев сообщил, что обе машины направились в сторону московского центра, другой – решительно заявил, что, наоборот, – от центра, а еще двое утверждали, что машины поехали в разные стороны: одна к Москве, а другая – от Москвы.
Коробов чувствовал себя как голодный осел, оказавшийся точно посередине между двумя абсолютно одинаковыми копнами сена, не в силах сделать выбор из двух равновеликих возможностей. Осел, как известно, умер от голода. Неизвестно, какая судьба постигла бы Сергея Коробова, если бы не позвонил Никитин и своей весьма экспрессивной матерщиной не вывел его из ступора.
– Ищи, куда они делись! Они где-то там, в твоем районе. Гаишники на кольцевой говорят, что белый «мерс» с окровавленным водителем мимо них не проезжал. Прошла одна «ауди», они ее остановили, обыскали, но не нашли ничего подозрительного и вынуждены были отпустить. На площади Ильича их тоже не было. Ищи Коробов! Мне надо знать, кто нам дорогу перешел...
...Лишь к вечеру Коробову удалось разыскать следы «мерседеса», затем и саму машину, а вскоре и Старшину. Он доложил Никитину. Шел уже второй час ночи, но Никитин собрал совещание в узком составе: Коробов, аналитик Герасимов и сам Никитин.
– Что там у тебя, докладывай, – хмуро обратился он к Коробову. Не нравилось ему все это дурацкое происшествие. Очень не нравилось.
– Как нам удалось установить, на Старшину было совершено нападение в тот момент, когда он ехал на встречу с нами. Неизвестный обманом или силой, точнее установить не удалось, заставил Старшину остановиться в районе съезда с шоссе на Главную аллею Измайловского парка. По его приказу трое из находившихся в машине четырех человек, включая Старшину, вылезли из машины, четвертый пытался вытащить пистолет, но был застрелен прямо в машине. Двое помощников Старшины пытались бежать и были убиты неизвестным. Стреляет он исключительно метко.
– В тот момент, – продолжал Коробов, – когда Старшина стоял, положив руки на капот машины и широко расставив ноги, и, очевидно, готовясь получить удар ногой по яйцам, которым он сам всегда награждал свою жертву в подобных обстоятельствах, на главную аллею с большой скоростью свернул «джип». Неизвестный неприцельными выстрелами, как утверждают свидетели – от бедра – пробил «джипу» колесо и голову его водителю. «Джип» врезался в дерево и загорелся. Выскочившего из него человека неизвестный также застрелил. Он забрал оружие убитого, заставил Старшину сесть за руль «мерседеса», а сам нырнул на заднее сидение. Машина на большой скорости пошла вглубь парка, а через одну-две минуты вслед за ней, свернув с шоссе, устремились три иномарки. Те самые, которые мы тоже видели. Очевидец инцидента – собиравший ландыши для продажи, алкоголик – сообщил также, что неизвестный, расстрелявший обе машины, особых примет не имеет, среднего роста, черты лица правильные, стрижка короткая, телосложение среднее.
– Ты не можешь побыстрее рассказывать, Коробов? – заметил ему Никитин. – Не такой уж ты подвиг совершил, разыскав убитого не тобой человека.
– Можно и быстрее, – невозмутимо согласился Коробов. Сейчас он чувствовал себя уверенно – задание, которое ему поручалось, было выполнено, а там Никитин пусть ворчит себе, сколько угодно.
– Из свидетелей у метро Шоссе Энтузиастов правы оказались двое тех, кто утверждал, что «мерседес» направился к центру. Его, действительно, видели чуть дальше, на перекрестке шоссе с Электродной, а также у метро Авиамоторная. «Мерседес» следовал в прежнем направлении. Однако на Площади Ильича он зарегистрирован не был. Это заставило нас прочесать довольно большую площадь прилегающих к шоссе улиц, куда можно было свернуть.
Коробов посмотрел на Никитина. Тот сидел сморщившись, как от зубной боли, и рукой показывал ему – быстрее! быстрее!
Коробов вздохнул и продолжал.
– В районе Рогожского кладбища на улице Войтовича, нами был, наконец, обнаружен разыскиваемый «мерседес», однако, совершенно пустой. На сиденье водителя были заметны следы крови. Розыски пассажиров машины были продолжены. Через час от работников станции Москва-Товарная поступил сигнал, что на рабочих путях обнаружен труп человека со следами применения огнестрельного оружия. Прибыв на место, мы идентифицировали личность – это оказался Старшина, лидер балашихинской группировки.
Коробов удовлетворенно поглядел на Никитина с Герасимовым и заявил:
– У меня все.
Нехорошо сверкая глазами Никитин поднялся из-за стола. Сказать он ничего не мог, только тяжело дышал и смотрел в упор на Коробова.
– Все у тебя? – наконец спросил он очень тихо, видно, изо всех сил стараясь сдерживаться. – Это все, что ты успел сделать за день? А где тот человек, что убил Старшину? Где хотя бы какие-то следы его? Где хотя бы описание внешности? Какой-то пидор влазит к нам в тщательно продуманную операцию, разваливает ее на корню, выставляет нас полными идиотами и скрывается. А мы разводим руками – «все у меня!» Вот здесь у тебя все!
Никитин подскочил к Коробову и постучал костяшками пальцев тому по лбу. Звук вы ночной тишине получился странно отчетливый. Коробов побагровел и поднялся со стула. Это была попытка бунта.
– Товарищ полковник... – начал он.
– Что, «товарищ полковник»? – уже заорал на него Никитин. – Товарищ генерал, а не товарищ полковник. Сегодня приказ подписан. Утром погоны поменяю.
– Так что ты хотел, Коробов? – уже спокойнее спросил Никитин.
– Ничего, товарищ генерал.
Коробов смутился и уселся опять на свое место.
– Поздравляю, – пробормотал он себе под нос.
– Спасибо, Коробов, – ответил Никитин. – Жаль, не могу вам сказать это же за вашу службу.
– Ну хватит, в самом деле, – вступил в разговор Герасимов. – Ну что вы, блядь, сцепились. Выясняете, кто умный из вас, кто дурак. И так ясно: оба вы дураки, а умный – я. Потому что молчу и думаю – что? почему? и зачем?. А вы холки друг другу дерете...
– Так вот и скажи, умник, – тут же переключился на него Никитин, – что все это значит. Что за идиот устроил сегодня катание в Измайловском парке?
– Кто это все устроил, я, конечно, сказать не могу. Информации у меня не хватает. Но один вывод все же могу сделать. Хотя, по уму если, тебе надо было его самому давно уже сделать, Никитин. А не орать тут на братьев наших меньших. По званию.
– Какой вывод? Говори, что ты выебываешься!
– А такой, – повысил голос Герасимов. – Пока мы не установим, кто влез в нашу операцию, весь твой план перестройки нашей работы с этими криминальными ребятами надо свернуть. Откуда ты можешь знать, кто нам на хвост сел? И что у него на уме? Ты можешь гарантировать, что это не люди из личной охрана Президента, не один из его нелегальных спецотрядов?
Никитин поскреб пальцами давно небритый, обросший подбородок.
– Ты прав. Хрен его знает. Все может быть. Вот положеньице, блядь!
Он в сердцах хлопнул ладонью по столу.
Коробов слегка подпрыгнул на месте.
– Слушай меня, Коробов, – Никитин теперь говорил без всякого превосходства, просто, по-деловому. – Ты на резкость не обижайся, будто первый раз меня видишь. Хватит сопли возить, дело надо делать. Во что бы то ни стало выясни, что это был за человек. Хотя бы след его какой найди. Хоть что-то. Иначе, мы все тут как парализованные сидеть будем. Только и останется – охранять правопорядок. Уж это-то можно делать в любом случае...
– Я думаю, надо внимательно изучить сегодняшние сводки происшествий, – высказал предложение Герасимов. – Думаю, что не ограничится дело сегодня одним Старшиной. Надо по почерку пытаться связь устанавливать в каждом случае с Измайловским парком.
– Вот вдвоем с Коробовым и займитесь, – благословил их Никитин и выходя, хлопнул дверью кабинета.
Он был сильно раздражен.
...За полчаса, отведенные ему Крестным Иван успел дошагать до шоссе. Он не бежал, зная, что спокойное дыхание гораздо важнее нескольких десятков метров, которые он выиграет, если будет бежать.
Навстречу ему попались парень с девушкой, направляющиеся в ту сторону, откуда он шел.
«Что, уже загонщиков пустили – следить за мной, – подумал Иван. – Так ведь еще рано. Еще толка никакого.»
– Шоссе далеко, молодежь, – спросил у них Иван, хотя не был уверен, что шоссе вообще есть где-то тут по близости.
– Да километра полтора, – ответил парень. – Прямо по дороге.
Иван слегка прибавил шагу, так, чтобы когда он дойдет до шоссе, у него по его расчетам, осталось минут пять до начала погони.
На шоссе ему повезло сразу же. Только он выбрался на полотно дороги, как вдали показались приближающиеся огни автомобильных фар. Иван посмотрел на часы. Ровно половина первого машина должна поравняться с ним. У Ивана не выло выбора. Машину нужно было останавливать. Он встал поперек дороги.
Иван, конечно, не рассчитывал, что нормальный российский водитель остановит ночью машину, увидев человека, с залитой кровью грудью. А винное пятно в свете фар ни за что другое принять было нельзя. Но он предполагал, что нервы у водителя не выдержат, он сбросит скорость и попытается объехать Ивана. Тогда-то у Ивана и появлялся шанс запрыгнуть на машину и попытаться овладеть ею.
Надо сказать, Иван очень удивился, когда машина, марки которой он не мог разобрать за слепящими фарами, начала тормозить, скрипя шинами по асфальту, и остановилась метрах в пяти прямо перед ним.
Иван стоял с поднятой рукой, ожидая, что будет дальше. Слышно было, как дверка машины открылась и чья-то темная фигура показалась рядом с машиной.
– Эй ты, чего стоишь, – услышал Иван. – Подойди сюда.
Иван хотел было уже и в самом деле подойти к машине, когда услышал следующую фразу того, что только что вылез.
– Товарищ лейтенант, да он весь в крови!
Иван тут же скорректировал свои планы и начал медленно оседать на шоссе, вполне натурально изображая обморок. И даже весьма эффектно стукнулся головой об асфальт.
Как он и предполагал, подбежавшие оказались милиционерами. Сержант-водитель подбежал чуть раньше и начал шлепать Ивана ладонью по щекам, пытаясь, вероятно, привести его в сознание. Иван услышал приближающиеся шаги второго, которого первый назвал лейтенантом и решил:
«Теперь – пора!»
Он открыл глаза и внимательно посмотрел на безусое мальчишеское лицо водителя. У того на лице изобразилась искренняя радость. Не оттого, впрочем, что Иван «пришел в себя», а просто от того, что его похлопывания по щекам оказались эффективными, от результативности своих усилий.
– Очнулся, товарищ лейте...
Договорить ему Иван не дал. Ладонями обеих рук он резко ударил пацана по ушам. Сержант сидел над Иваном на коленях, и продолжая сидеть, схватился руками за голову и закричал от боли.
Лейтенант был еще в трех шагах от Ивана, и это было самое плохое. Потому что он успел достать из кобуры свой пистолет.
Иван видел, как рука его поднималась на линию выстрела, и понял что через секунду это движение закончится и начнется следующее – нажатие пальца на курок. Этой секунды ему хватило чтобы приподняться с асфальта и, схватив сержанта за его форменную защитную куртку, закрыться от выстрела его телом. Не ожидавший этого лейтенант не успел среагировать и дважды выстрелил в спину сержанта. Одна пуля прошла пацану сквозь шею, чиркнув по голове вскользь и Ивана, а вторая засела внутри, в грудной клетке.
Лейтенант растерянно опустил пистолет. Не каждый все-таки день приходится подмосковным милиционерам-лейтенантам убивать своих водителей-сержантов. Эта растерянность погубила и его тоже.
Иван просто швырнул в него сержанта, сбив лейтенанта с ног, и одним прыжком накрыл их сверху своим телом. Лейтенантик даже не пришел еще в себя, когда Иван схватил его за горло и привычным движением переломал лейтенанту шейные позвонки.
Премьера прошла удачно, подумал Иван. Однако надо было торопиться, если ему не захотелось дожидаться всей охотничьей своры.
Иван побежал к машине. Трупы милиционеров он оставил прямо на дороге. Все равно, первыми, кто на них наткнется, будут охотники Крестного. Если захотят, пусть сами и убирают в кювет, решил Иван.
Машина оказалась жигулями-шестеркой, не заглушенный лейтенантом мотор работал на холостых оборотах. Иван прыгнул за руль и рванул с места. Правда, – куда? – не мог бы сказать с уверенностью. По его предположениям – в сторону Москвы.
Справа от дороги он увидел мелькание фар.
«Охотнички,» – понял Иван и, прибавив газу, выключил фары. Дорогу при луне видно было не очень, но все же Иван успевал реагировать на небольшие повороты и незначительные спуски и подъемы, хотя шел со скоростью километров сто в среднем.
Его наконец осенила идея, как можно хотя бы приблизительно сориентироваться относительно Москвы. Он пошарил над лобовым стеклом и нашел заткнутый за что-то путевой лист.
Включив освещение в салоне и сбросив скорость, Иван прочитал:
«Балашихинский районный отдел внутренних дел.»
И ниже еле разобрал чернильные каракули:
«Балашиха – Москва.»
Все ясно. Он ехал в Москву со стороны Балашихи.
На милицейской машине.
Пост ГАИ на Кольцевой Иван миновал на редкость спокойно. Он приготовился уже к погоне, к выстрелам и так далее – ведь он вел милицейскую машину, будучи одет в гражданскую одежду, да еще залитую жидкостью, напоминающей кровь, как пишут в милицейских протоколах. Это его не очень беспокоило, ему было все равно от кого уходить – от охотников или от гаишников.
Однако милиционеры на Кольцевой оказались страшно заняты. Они зацепили какого-то «купца» – КАМаз-длинномер, набитый товаром, и теперь трясли водителя, доказывая ему, что он что-то там нарушил и намекая на то, на что всегда намекают гаишники в таких ситуациях – на трудную экономическую ситуацию в стране и тяжелое материальное положение бюджетников, ставших заложниками экономический политики российского Правительства.
Если водитель сразу не понимает, ему еще полчаса самый умный и болтливый из гаишников объясняет особенности жизни госслужащих в России, а его менее разговорчивые коллеги тем временем тщательно изучают остановленную машину, и чем дольше водитель не понимает банальных проблем российской жизни, тем больше в его машине обнаруживается дефектов совершенно объективно препятствующих ее дальнейшему безопасному движению по трассе.
Короче, был тот самый случай. Никому просто дела не было до коллег из райотдела, следующих по своим делам в столицу. Иван даже несколько разочаровался в своих ожиданиях расхода энергии.
«Скучно с вами, ребята», – буркнул Иван себе под нос, проезжая кольцевую.
Но в Москве следовало бы быть осторожнее. Прежде всего – переодеться и избавиться от милицейской машины. А вот пистолет лейтенанта пока пригодится. Все равно только недели им Иван и попользуется, а потом выбросит.
Итак прежде всего – переодеться.
«Ну, что ж, – подумал Иван, – ты, Крестный огневого контакта хотел, сейчас будет тебе огневой контакт».
Чем дальше, тем больше игра, придуманная Крестным, казалась Ивану, забавой, не стоящей особого внимания искусственной ерундой по сравнению с теми месяцами, когда его группа уходила от погони чеченцев по горам, не имея возможности ни отдохнуть, ни просто расслабиться.
Доехав до первой довольно широкой аллеи Измайловского парка, Иван проехал чуть дальше, съехал вправо и вылез из машины. Охотники наверняка нашли трупы милиционеров на дороге и обязательно обратят внимание на милицейскую машину. Может быть, и обстреляют ее сразу же.
Иван пешком прошел метров пятьдесят назад и лег в кустках рядом с дорогой. Начало уже светать, Машины изредка проходили по шоссе, но все это было не то. Видно охотнички сначала в Балашиху рванули, подумал Иван.
Вскоре совсем рассвело и Иван начал уже беспокоиться, что ошибся в своих ожиданиях.
Но вот на шоссе показались пять иномарок, идущих на небольшой скорости. Сидящие в них люди ясно внимательно посматривали по сторонам.
«Они,» – понял Иван.
Иномарки проехали наблюдавшего за ними Ивана и остановились напротив милицейской машины. Иван приготовился. Минуту все было спокойно. Потом хлопнули дверцы и из машин вышли несколько человек, направились к стоявшим в стороне ментовским жигулям.
До ближней к Ивану машины от него было метров тридцать. Заметив, что в машинах осталось по одному человеку, Иван выскочил из своего укрытия и помчался что было сил к машинам. Он знал, что в запасе у него есть секунд пять, пока его заметят, пока поймут, что это их «заяц», пока откроют пальбу. Последние метры придется бежать под пулями, но это Ивана не пугало, он умел бегать и под обстрелом.
Секунд через шесть он упал, но перед падением успел на бегу сделать два выстрела – в водителя последней машины, сидевшего к нему спиной, и не успевшего его увидеть и отреагировать на опасность, и в одного из тех, кто был рядом с милицейской машиной. В того, что первым поднял пистолет на уровень выстрела.
Едва упав, Иван тут же вскочил и вновь сделал два выстрела. На этот раз он явно ни в кого не попал, но нужно было поддерживать интенсивность обстрела, что бы не дать возможность охотникам вести прицельный огонь. Он был уже рядом с машиной.
Едва он дернул дверку на себя, в лобовом стекле появилась неровная дыра, и оно все пошло звездами. Иван не стал выбрасывать водителя из машины, а сел прямо на него, чтобы не терять времени и дал задний ход. Проехав пятьдесят метров до присмотренной заранее аллеи, он свернул направо и въезжая в Измайловский парк, освободился, наконец, от мертвого водителя.
Как Иван и предполагал, его наглость подействовала на охотников. «Заяц» оказался зубастым. Они, конечно, это предполагали, но одно дело – предполагать, совсем другое – убедиться, что укусы его очень болезненны. Вобщем, в Измайловский парк он въехал один.
Охотники его преследовать не решились. Видно, подсчитывали потери.
Машина с разбитым стеклом Ивану нужна не была. Он спокойно доехал до Лебедянского пруда, остановился, снял с убитого водителя джинсовую куртку, стащил с себя залитую вином рубашку, переоделся и на первой скорости направил машину в воду. Вместе с ее мертвым водителем, у которого он, кстати, обнаружил в кармане пистолет с последней цифрой серийного номера «28». Пистолет Иван, конечно, забрал.
Иван шел по аллее по утреннему солнышку, и игра, в которую он играл с охотниками, ему все больше нравилась. Опасность была четко определена, хоть и многочисленна. Ну, это не беда, надо только быть повнимательнее и не залазить в безвыходные ситуации. Ему четко было известно, что нужно для того, чтобы победить в этой игре.
Что еще нужно?
Иван хорошо себе представлял, что за охотники сейчас ломают голову над тем, как его поймать, или подстрелить. Он сам был таким, когда проходил обучение в лагере спецподготовки. Большое самомнение, немного профессиональных навыков, немного наплевательского отношения к смерти, большие, но неразвитые способности, умение хорошо, но не уверенно стрелять, хладнокровие, когда убиваешь пассивную жертву и неизбежные мысли о собственной смерти, когда жертва сопротивляется.
А впрочем, что же он так высокомерен к этим молодым убийцам, подумал Иван. Ведь вышел же толк из него. Правда, его главным учителем была Чечня, это после нее он стал тем Иваном, каким был сейчас. Ну так что же, и другим путь, по которому прошел он, не заказан.
Он обошел какой-то пруд и вновь пошел по направлению к Москве. Никто ему не встречался этим ранним утром. Внутри было ровно и спокойно.
Дойдя до Главной аллеи, Иван повернул налево, к шоссе, справедливо полагая, что совсем от него охотники не отстанут, и сейчас стоит где-то на шоссе и обдумывают, как им достать Ивана.
Дошагав до выезда на шоссе, Иван устроился под деревом и стал дожидаться охотников. Степень опасности, которая исходила от охотников, Ивана уже не удовлетворяла. Он хотел поиграть с ними в более азартные игры.
«Что, если притвориться спящим, – подумал он, – захотят они взять меня живым, или пристрелят сразу, не испытывая судьбу?»
Молодой Иван из спецназа непременно захотел бы взять такого «зайца» живьем, ведь это было бы свидетельством его квалификации.
Иван, прошедший Чечню, спокойно пристрелил бы такого придурка, нисколько не испытав бы соблазна поиграть в судьбу.
Судьба сама распорядится, когда сочтет нужным, незачем ее провоцировать.
Иван сидел в парке недалеко от шоссе, сам не зная чего ожидает. Людей в парке практически не было, не в ком было подозревать ни охотников, ни шпионов-загонщиков. Копошился, правда, невдалеке от него, какой-то непонятный человечек, что-то рвал что ли или грибы искал, Ивану, собственно, наплевать на него было. Краем глаза он за ним наблюдал, на случай, если бы тот оказался охотником и неожиданно выхватил бы пистолет. А если даже это и один из загонщиков, так черт с ним.
Иван сам стремился сейчас быть обнаруженным охотниками. Он не захотел быть таким зайцем, который отсиживается в кустах.
Разомлев на солнышке, Иван почувствовал, что он порядком устал, и его впервые посетила мысль – а как же он будет спать эту неделю? До него потихоньку стал доходить истинный смысл игра, придуманной Крестным.
Дело вовсе не в охотниках. Каждого из этих охотников Иван самого подстрелит как зайца. Дело в том, что их много, этих охотников. Что подстрелив одного, ты не избавляешься от опасности и необходимости продолжать игру. Ты не имеешь возможности отдохнуть от игры.
Это игра не в умение убивать. Это игра в выносливость, в умение выжить, убивая.
То, во что он с подачи Крестного ввязался, уже не казалось Ивану развлечение. Любое, самое сложное задание, которое ему приходилось выполнять, было, по сути, гораздо легче роли «зайца», которую Иван играл сейчас.
Иван представил московскую улицу, с тысячами лиц, тысячами глаз, тысячами спешащих и толкающихся людей и почувствовал, как в нем поднимается раздражение. Он не понимал, толком, на кого – на Крестного, который все это ему подвинтил, мили на самого себя, за то что согласился на роль «зайца».
В следующие десять минут он убедился в истинности своего ощущения, что на ближайшую неделю попал в очень неприятную ситуацию. В любом случае неприятную. Даже если он за всю неделю не встретит ни одного охотника.
Все дело в нем самом. В Иване. Теперь в каждом повстречавшемся ему человеке он обязан видеть охотника. Или, как минимум, загонщика.
«Сука Крестный, извращенец», – подумал Иван.
В этот момент с шоссе Энтузиастов к Измайловскому парку свернул белый трехсотый «мерседес» с четырьмя мужиками. Иван тут же убедился, что воспринимает их как охотников без всяких колебаний. Он спрятался за деревом и стал наблюдать, что они предпримут дальше, сам тоже не имея никакого плана действий.
«Мерседес» остановился прямо напротив Ивана и трое вылезли из машины.
– Ну вас в пизду с вашим пивом, – выругался плотный коренастый парень, очевидно, в адрес двух других, тощих субъектов с совершенно тупыми, агрессивными лицами. В руках у них пистолетов не было.
Иван вышел из-за дерева.
– Руки, – спокойно сказал он, показывая пистолетом, что руки нужно поднять вверх.
– Ты че, мужик? – изумленно сказал коренастый. – Мы поссать.
– Ру-ки, – по слогам настойчиво повторил Иван, – а то – стреляю.
Коренастый повернулся к машине и положил руки на крышу «мерседеса». Он оказался единственным сговорчивым из всех четверых. Наверное, самый умный был.
Четвертый, сидевший в машине, неожиданно дернулся, пытаясь высунуть из машины руку с пистолетом и намереваясь, судя по всему, выстрелить в Ивана. Иван не целясь, выстрелил и попал ему в висок.
Двое тощих, то ли решив, что Ивану не до них, то ли перепугавшись столь спокойного и столь точного выстрела Ивана, ломанулись в разные стороны. Иван, практически не глядя, уловив движение лишь боковым зрением, дважды выстрелил, и они оба упали, уткнувшись лицами в землю. Иван не сомневался, что они мертвы.
– Мужик, мы поссать. Ты че? – бормотал крепыш, держа руки на крыше «мерса».
Иван, честно говоря, не знал, что делать дальше. Не с крепышом, конечно, его-то он просто убьет. А вот как дальше в город двигаться, если в каждом человеке подозревать охотника. Всю Москву же не перестреляешь. А выстрелы получаются сами собой, вот как сейчас, почти автоматическими, бессознательными.
В этот момент с шоссе в Главную аллею Измайловского парка на большой скорости влетел «джип». И Иван совершил еще одно бессознательное движение. Вернее, даже несколько движений.
Не вскидывая пистолет, прямо от бедра, Иван выстрелил по машине – пробил «джипу» колесо, и по водителю, через стекло, – пробил ему голову.
«Джип» снесло с аллеи, он пару раз вильнул, видно, тело водителя заваливалось на бок, а руль он не отпустил. И «джип» уже ехал, управляемый мертвецом.
Что можно ожидать от такого управления? Буквально через двадцать метров машина врезалась в дерево. «Мерседес» загорелся практически сразу. Дверки его раскрылись и с левой стороны из машины выскочил какой-то человек. Иван пулей остановил его стремительное приближение к себе. Одежда на человеке горела, но в руке он сжимал пистолет с последней цифрой «20» в серийном номере.
Добраться до горящих в машине мертвецов, чтобы проверить нет ли у них номерных пистолетов, было невозможно. Да и хрен с ними, подумал Иван, таскать их собой, еще успею. До понедельника времени много.
В этой группе преследователей, насколько помнил Иван, осталось четыре машины. Значит расслабляться нельзя, нет времени. Сейчас появятся и остальные.
Крепыш, стоящий у «мерседеса», в это время сделал какое-то движение, Иван даже не разобрал, угрожающее или нет. Может быть просто пот рукой вытер. Или сопли. Но среагировал Иван мгновенно. Рукоятка его пистолета врезалась сбоку в лоб крепышу. Тот от удара развернулся лицом к Ивану и сел на землю рядом с машиной.
– В машину, – заорал на него Иван. – Быстро.
Повторять не пришлось. Парень вскочил на ноги и юркнул в машину, на место водителя. Иван сел сзади. И вовремя. На шоссе показались три иномарки, которые тормозили, с явным намерением свернуть в парк.
– Гони, – приказал Иван. – На полную.
«Мерседес» рванул по Главной аллее вглубь Измайловского парка. Сидящий рядом с водителем застреленный Иваном парень качнулся назад и развалился на первом сидении с неестественностью мертвого тела. «Мерседес» быстро набрал скорость. Иван, неплохо ориентирующийся в Измайловском, заметил, что слева мелькнул поворот на Елагинский проспект.
Он посмотрел назад. Иномарки не отставали, хотя и не приближались на расстояние выстрела. Происшествие с «джипом», видно, вновь охладило охотничий пыл его преследователей.
– На дорогу смотри, – сказал Иван крепышу, заметив, что тот искоса поглядывает на Ивана. – Парк хорошо знаешь?
– Мой район, – тихо ответил крепыш.
– Тогда сам дорогу выбирай, – приказал Иван. – Вернемся обратно, на шоссе.
Крепыш-водитель гнал не сворачивая до Московского проспекта. Здесь «мерседес» резко свернул налево, через минуту пролетел Майскую аллею, и еще через пару минут вылетел на Народный проспект, едва не сбив какой-то ларек на одном из углов перекрестка.
– Ты, блядь, ездить не умеешь? – крикнул на водителя Иван. Ему вовсе не хотелось застрять на площади перекрестка, чтобы висящие на хвосте иномарки могли его спокойно расстреливать с нескольких стволов.
– Видно плохо, – буркнул водитель. Взглянув на него, Иван увидел, что лицо его залито кровью, которая натекла, и на глаза, и уже подсыхала, образую корку, мешающую смотреть.
– Протри глаза, сопляк, – разрешил ему Иван, поняв, что тот боится делать лишние движения руками, опасаясь вновь получить по морде.
Они выехали на перекресток аллеи большого круга. Ивану показалось, что крепыш бросил на него быстрый взгляд и какие-то сомнения родились в его голове. Что-то слишком поспешно свернул он налево, похоже на то, что кто-то ждет его там, куда он везет Ивана.
– А ну стой! – крикнул ему Иван. – Давай прямо.
– Куда прямо-то? – заупрямился водитель.
Иван сзади выстрелил в приборную панель и разнес спидометр.
– Я сказал – прямо, – повторил он.
«Мерседес» свернул на пешеходную зону, и помчался вдоль прямой стороны Круглого пруда, не разбирая дороги – по пешеходным дорожкам, газонам, ломая кусты и круша скамейки. Иномарки с охотниками следовали на порядочном расстоянии, в какой-то, как показалось Ивану, растерянности.
По крайней мере, никаких активных действий они не предпринимали.
Их машина вылезла, наконец, на перекресток аллей. Что обстановка здесь была какая-то неестественная, Иван почувствовал сразу. Чуть в стороне торчала какая-то «девятка», непонятно, что делающая в пустынном парке. Крепыш зачем-то направил «мерс» в ее сторону и даже зацепил ее левыми крылом.
«Сучонок, – подумал Иван, – наебать меня хочешь? Похоже, тебя тут ждали...»
– Вперед, – приказал он. – И на полную, с ветерком.
Машина рванула по пустынной Аллее Пролетарского входа в сторону шоссе Энтузиастов. Оглянувшийся посмотреть, как там иномарки, Иван с удивлением обратил внимания, что парни, сидевшие в «девятке» даже не вылезли из машины после того как левое крыло «мерса» продрало им боковые дверцы.
Но больше всего его поразило, что откуда-то сбоку к девятке подбежал мужик с телефоном в руке, в котором он узнал того ментовского пидора, который стрелял в него, в Ивана, во дворе дома Лещинского, в которого Иван стрелял тоже, но промазал.
– Вперед, – заорал он еще громче, хотя водитель и так гнал на полную, еле вписываясь в плавные повороты аллеи.
«Никитин, – всплыла в голове Ивана фамилия, которую называл в разговоре с ним Крестный. – Это его человек. Крестный сказал, „он сам тебя найдет“. Откуда он взялся? Ну теперь, паскуда, мы с тобой поговорим.»
Последняя фраза относилась уже к водителю-крепышу, вцепившемуся в руль.
«Мерседес» выскочил на перекресток с шоссе Энтузиастов у станции метро. Здесь было уже оживленно, и Иван приказал сбавить скорость, не желая привлекать лишнего внимания. Тем более, что от иномарок, они, похоже, немного оторвались, по крайней мере, ушли из зоны видимости.
– В центр, – скомандовал Иван, и «мерседес» влился в жиденький поток машин, следующих в сторону Площади Ильича. они прошли под железной дорогой, пересекли затем еще две ветки, уже перескочив их поверху вместе с трассой, справа мелькнуло метро Авиамоторная, перепрыгнули еще одну железнодорожную ветку.
– Налево, – скомандовал Иван, внимательно следящий за дорогой. – К кладбищу.
Водитель послушно свернул с шоссе. А что ему еще оставалось? Ему вообще уже осталось очень мало, подумал Иван.
У кладбищенской ограды Иван приказал остановиться, вышел из машины, открыл дверку со стороны водителя, вытащил его за шиворот из-за руля.
– Пошли, – сказал он.
Иван не знал, конечно, этот район Москвы досконально, но смутно представлял, что где-то прямо от кладбища, если стоять к нему спиной, должна быть станция Москва-Товарная. А вот она была ему хорошо знакома.
Именно там он когда-то проводил одну ликвидацию. Крестный тогда попросил его похитить одного из деятелей московского криминального мира, что-то там предпринявшего против него, Ивана подробности чужих отношений всегда мало интересовали. Так вот того деятеля Иван привез на Товарку, где Крестный сам с ним разговаривал, выяснял отношения. Но видно, так и не договорился ни о чем. Потому что сказал потом Ивану:
– Заткни его, Ваня. Он слишком воняет.
А теперь Иван сам вел туда же еще одного криминального деятеля, чтобы выяснить, откуда у них на пути возник сегодня тот фээсбэшник.
Иван не ошибся в выборе направления. Минут через десять они наткнулись на железнодорожные пути, а дальше разыскать знакомые места было совсем не сложно. Ивану удалось отыскать даже то самое, известное ему место, которое хорошо было тем, что находилось в закоулке между какими-то пакгаузами, да еще было заставлено вагонами, которые резко скрадывали и видимость и слышимость.
Увидев приоткрытый товарный вагон, Иван остановился.
– Лезь, – приказал он крепышу.
Тот затравленно оглянулся, но повиновался, поскольку Ивана боялся до ужаса. Вслед за ним Иван и сам залез в вагон.
– Итак, сейчас ты мне расскажешь все, что знаешь от людях, которые ждали тебя у Круглого пруда. Если мне покажется, что ты врешь... Если мне только покажется! – ты умрешь.
Иван поставил его к торцовой стене вагона, лицом к себе, сам встал напротив, на расстоянии удара.
– Меня не ждал никто, – неуверенно пролепетал крепыш.
Иван тут же ударом пистолета сломал ему нос.
Парень упал на колени, зажав лицо руками.
– Ты все же решил умереть? – спросил его Иван, слегка наклонившись к нему. – Кто были это люди, в «девятке».
– Я не знаю их, – затравленным голосом, очень не вязавшимся с его крепкой борцовской фигурой, залепетал парень. – Какая-то центральная группировка. Они вызвали нас на переговоры. Я не видел никого из них раньше. Я не знаю, кто они. Мы хотели только пощупать их, посмотреть, кто они... Я ничего о них не знаю...
– Ты кто? – спросил Иван, сообразивший, что речь идет о каких-то преступных группировках, договаривавшихся между собой. Но откуда же тогда взялся Никитин со своими людьми, черт возьми?
– Из Балашихи я, – ответил парень. – Старшиной кличут...
– Салага ты, а не старшина, – отрезал Иван. – У них менты на хвосте, а перся к ним, как к маме родной.
Старшина с недоверием поглядел на Ивана.
– Думаешь, на понт тебя беру? Думай, как хочешь. Только ты мне сейчас скажешь, зачем пер прямо к ментам? Меня испугался? Или ты у них в агентуре? И меня к ним вез, а?
Старшина молчал, плохо понимая, о чем идет речь.
– Почему вы вообще около меня остановились? Ты со своими засранцами?
– Да мы поссать... – пробормотал парень, трогая пальцами то, что осталось от его носа. – Пива напились...
– Ты мне только в мозги не ссы, – ответил Иван. – «Поссать...» Трое уже поссали, сейчас и ты обоссышься.
Старшина, все еще не терявший остатки надежды, что его отпустят живым, напрягся. Иван хорошо видел, что он вот-вот бросится на него. Потому что, других вариантов спасти свою жизнь у него не оставалось. Так полагал Старшина. Он, правда, не знал, что у него не оставалось и этого варианта.
1 2 3 4 5