Бальзак Оноре - Неведомый шедевр 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом = 60 KB

- Без Автора - Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом => скачать бесплатно электронную книгу



Комплекс невменяемости или
мальчик с “Приветом”
повесть на автобиографической основе





Наше житье скучно и банально,
Чтобы писать вам о людях нормальных

1
пост.ели.
По подоконнику через открытое окно равномерно, как метроном, капал крупнокалиберный осенний дождик. Под окном обухотворившееся буховенство, смело шагая по склизкой глине и мокрой листве, усердно задрызгивая друг другу портки, спешило, не протрезвев, попасть домой. По дороге они орали: ”Разлука, ты разлука, Чужая сторона...” Все эти слова, многократно отражаясь от стен соседних домов, частично залетали ко мне в окно.
Мою спину мочит тот самый дождик, я сижу на подоконнике и пишу - а вы читайте:
Из дома я вышел вместе с В. А. (человек славный, но в меру испорченный). Все, люди, которых я увидел в этот вечер - казалось они были пьяны... Путь я держал к Д. А., там же оказался и О. Д., провожавший меня в обратный путь. Всю дорогу оный тараторил про безутешные старания В.А., про ее безысходность и тупость (и что одеваться она не умеет, и что красится не чересчур густо, и что говорить она без “блин” и “хрен” не умеет). Короче опустил он ее до самой планки, и даже хотел двигать вниз саму планку, но тут я вежливо заметил:
- Я всегда считал, что сплетни и склоки, а также все способы их распространения, есть чисто бабья (даже не женская) черта.
- Да какие это сплетни-склоки, да иди ты со своей философией в #@$&™©® !
Возвращаясь домой, я в очередной раз обнаружил в своем кармане знакомые варежки, они пришлись сейчас очень кстати.
Прийдя домой я было попытался заварить себе чаю, но в ответ на это у меня в кружке получилась какая-то мутная жижа. Отхлебав полчашки этого отстою, я внезапно понял, что этой ночью спать мне не грозит. Я открыл окно и сел на подоконник. Было поздно, но в некоторых кухнях еще горел свет. А в некоторых света не было, но и в тех и в других там и сям мелькали фиолетовые пятна — ящики, а рядом с ними — телеманчики, уставшие от выходных, толстенькие, отупевши пялятся в своего неугомонного друга, тот же — послушно несет бессменную вахту по ежевечернему усыплению российских граждан.
В дверь позвонили, и через несколько минут в парадной очутился пьяный сосед. Почувствовав себя господином положения, он начал было в третий раз возвращать нам чужой долг, но мы великодушно отказались и, поймав оптимальное расположение наших тел относительно дверного косяка, поспешили его затворить.
Тут окно заскрипело и через несколько секунд мои мысли прервались резким ударом в затылок. Благодаря оконной раме, я чуть не улетел с одиннадцатого этажа.
Ни лето ни зима
На улице была
И, даже, не весна
С мимозой и говном.
Вампира-комара
Их спальни прогнала—
Осенняя пора
Глумилась за стеклом.
Ровно в полночь - еще звонок. Звонит Р.С.юк (Писюк) и жаждет узнать: какое же важное событие побудило меня позвонить ему днем. Я его разочаровываю­ - говорю, что такового не было. Мы начинаем дружно изобретать метод расправы с моим простуженным телефоном. Мне становится скучно и я медленно начинаю уходить в себя.
Но не тут то было! Пришлось вернуться обратно, так как Р.С.юк начал рассказывать очередной последний анекдот из своей “Mailовской” коллекции и, зная, что если Р.С.юк начинает травить анекдоты, то телефонный разговор пора заканчивать, предлагаю повесить трубки - он соглашается.
Я вернулся на подоконник и продолжил рассматривать окна соседних домов, но тут я почувствовал, что, как ни странно, хочу спать. Я начал себя уговаривать не ложиться и, пойдя на кухню, я закрутил себе еще отстою. Победив сон, я стал писать и даже получал от этого какое-то удовольствие, но часиков так через шесть я резко почувствовал себя уставшим и не какие самоуговоры не помогали мне в борьбе с естественной потребностью в сне. Я уговаривал себя не ложиться, потом - не закрывать глаза, а когда уже лежал с закрытыми - пытался не уснуть, но тут опять позвонили в дверь. Я не хотел, да и считал не возможным, вставать с постели и даже представил, что сплю. Позвонили еще раз - а я сплю! Позвонили и третий. Назло не открою! - подумал я, отвернувшись к стене. И тут начался четвертый. Время звучания четвертого звонка могло быть, наверно, бесконечно долгим, но через три минуты я не выдержал, и, как только я подошел к двери, стало тихо. Заглянув в замочную скважину, я ничего подозрительного не заметил, но вот когда я посмотрел в глазок, то долго не мог оторваться от увиденного: передо мной (а, как я потом успел заметить, и подо мной) была черная космическая бездна, усеянная множеством мелких звезд. Это меня так загипнотизировало, что я не мог больше стоять на ногах, еле-еле сдерживая желание полететь или, если не получиться, то, хотя бы, упасть и лететь долго-долго. Но как только я подался вперед, грациозно отрываясь от паркета, мои руки наткнулись на дверь, напомнившую мне, что ее надо открыть во избежание пятого звонка.
Дверь распахнулась и на меня через порог глядела Л.К. в шикарном черном платье.
( Да ведь ни кого другого быть там и не могло! ) Привет! - сказал я громко, как и было написано. В темпе ощупав меня глазами она открыла дверь на лестничную площадку и, еще раз взглянув на меня, быстро засеменила вниз по лестнице. Я потянулся за шваброй, но не найдя оной, взял вместо нее что-то другое, очень похожее на ружье. Я это понял, когда уже бежал по освещенной желтым светом лестнице. Мои ноги несли меня с неестественной скоростью, так, что я даже не чувствовал ступенек под ними. Неоднократно перегоняя Л.К., я бежал дальше, забегая далеко вперед, и не особо углубляясь в размышления о причине и цели своих действий. И вот я уже, задыхаясь, пробегаю последний пролет, открываю дверь и, выходя из подъезда, ступаю на…...
на огромный мост из сырых полутрухлявых, но насланных толстым слоем тесин. Мост был висячим, правда на чем он висел - не ясно, разве что на небесах. На улице было удивительно тихо, и шел мелкий осенний дождь, очень похожий на тяжелый туман. Однако, через две минуты я почувствовал теплые потеки по спине. Было так пасмурно, что свет, пробивавшийся сквозь серо-сине-зеленые облака, образовывал эффект сумерок, но не голубых, как должно было быть, а зеленых. Справа и слева вдали виднелся дремучий еловый лес ( вероятно с клещами и кучей грибов ). Я никогда не видел столько неба. Небо было пастозным, беспросветно-серо-зеленым, но к горизонту - почти белым. Именно туда - к горизонту и тянулось это широченное провисающее над огромным болотом деревянное шоссе. Зловеще извиваясь, оно исчезало в изумрудно-белом тумане, скользящем тонким слоем по воде. Со дня рождения не испытывал такого спокойствия, коим наслаждался во время прогулки по этому сооружению.
Вдруг вдали я увидел в небе какую-то точку, за ней через некоторое время последовал гул, и через две минуты над моей головой метрах так в двадцати пронеся вертолет. Потом опять точка - и снова вертолет. И так всю дорогу. Шум становился сильнее, а вертолеты летали все ниже и ниже, пока не начали задевать меня колесами по голове, что иногда являлось причиной некоторого беспокойства. Вскоре это безобразие прекратилось, вертолеты летать перестали, но гул становился сильнее. Вокруг не было ни одной точки. Я почувствовал сильный ветер и поднял голову вверх - надо мной был огромный пропеллер. Доски с моста полетели в воду, сооружение начало скрипеть и шататься. Огромный вертолет медленно накрывал своей тенью все в радиусе сорока метров.
Тут моему спокойствию пришел конец, я бы даже сказал, что я был я панике, а позднее и в ужасе. В конце концов мост расшатался так, что я не мог больше стоять на ногах и упал, но не в воду, а на ковер и не с моста, а с кровати.
Было десять утра. Спать уже не хотелось, и, прокравшись на кухню, пока все спят я решил этим воспользоваться и потрапезничать в тишине. Отмыв свою чашку от вчерашнего отстоя, я заварил себе свежего. Позвонил В. А. —дома проблемы (вчера вечером она отправилась бродить и шататься с какой-то мутной компанией, но В. А. утверждает, что не в этом дело) Я начал поспешно хвастаться, что “все готово” , хотя знал, что не сделал и половины.
Попить отстой мне удалось в полном спокойствии, но скоро все окончательно проснулись, стало тесно и находиться дома более было не возможно.
Я пошел вон.
На помойке дед Порфирий
Голубей кормил сосиской.
После кухонных идиллий
Съел я кашу вместе с миской.
Не желаю я стреляться
С заряженною мартирой.
И скорее я расстаться
Пожелал с своей квартирой.
В телефоне плохо слышно
Тех, кто красит мне безделье.
Осень тащит Хари-Кришну
В дом ко мне на новоселье.
Дед Порфирий застревает
В металлической коробке,
В той, что лифтом называют.
Он спокойно шел за водкой,
Но решил уже, что выпил
И теперь ему все можно.
С перепугу на все кнопки
Он нажал не осторожно.
От надписей, в лифте прочтенных, и от запаха, смердящего там, стало мне стыдно. В связи с чем я поспешно покинул помещение подъезда и очутился на улице. Произведя привычное открытие двери, я начал вспоминать сон. Все было именно так, за исключением одного - не было моста.

11
у нас длинные рукава, и мы вас ”достанем”
Путь я держал к О.Д. Через пять минут я уже был на месте. Дверь мне открыл полуголый юноша, потрясая своим могучим свежевымытым хаером, за которым я сумел разглядеть приветливую улыбку своего друга. Продолжая трепетный уход за предметом своей гордости О.Д. доверительно усадил меня за тачку и деловито скрылся в потемках своей квартиры. А зачем я собственно пришел? - подумал я - гамиться? Ну уж нет, увольте! Меня уже тошнит от звука работающего РС. Я незаметно прокрался в коридор и, быстро одевшись, поспешно ретировался. Как позднее выяснилось моя незаметность сыграла свою роль, и мой друг совершенно не заметил моего внезапного ухода.
Тщательно потоптавшись на остановке, я решил поехать гулять. Автобус, чмокая гармошкой, потащил меня к метро. Гармошка скрипела на редкость мелодично, на ней изобиловали всевозможные заплаты разного калибра и возрастов. Под ней-то и стоял дядюшка-контролер и ждал, когда же в автобус заедет максимальное количество безбилетных пассажиров. И вот когда наконец это число достигло своего максимального значения он отправился по автобусу трясти деньги с неопытных “зайчишек”.
В это время автобус, азартно чавкая своей гармошкой, причаливал к метро. На углу коего толпилась стая молодых, но опытных клоунов. Рядом с ними стоял и, пытаясь перекричать близлежащих хачей, пел ларек. Пел он свой бессменный репертуар уже без малого целый день. Ребята были гопничками и репертуар тоже был их родной - гопнический. Девочки долго смеялись, а мальчики не менее долго провожали меня взглядом, пока я не скрылся в толпе, перемешавшись с ней, и не влился в здание метро.
Толпа начала моментально на глазах пополнять очередь за жетончиками. Но я пошел туда, где с гордым видом проходили владельцы проездных, пенсионных и прочих корочек. На улице который день капал дождь, и ступеньки эскалатора были аварийно мокрые. Некто, совершенно не брезгуя теснотой, начал было читать газету на чьем-то плече, но тут “женщина в стакане” начала грозно-пафосным голосом читать лекцию на тему ”Чего нельзя делать на эскалаторе”. В это время, чуть не опрокинув меня, пронеслись двоя, занимающихся запрещенным видом спорта - бегом по эскалатору, но вскоре их остановили их соратники - молодчики, стоящие с левой стороны.
Уже приближаясь к платформе я услышал грохот уезжающего поезда.
111
Продолжение
Молодой человек настойчиво издавал какие-то звуки, непохожие на речь. Через несколько минут он, вероятно поняв, что его неправильно понимают, решил заняться объяснениями вплотную - молодой человек полез драться. Жадно ухватившись за первого попавшегося, которого он нашел поодаль, у других дверей автобуса, он начал, яростно спотыкаясь и вызывая стыдливый смех у юных пассажиров, излагать свою проблему, не внимая притом неоднократным просьбам заткнуться и отвязаться.
В душеизлияниях молодого человека (М.Ч.) не было ни одного слова, которое хоть что-нибудь означало хоть на каком-нибудь языке нашей планеты. За время объяснений под руководством жертвы была организована инициативная группа по ликвидации чрезвычайной ситуации в автобусе путем изгнания провокатора из средства передвижения на ближайшей остановке.
А вот и ближайшая остановка! Ха-ха! Не тут-то было - М.Ч. уперся всеми конечностями в автоматические двери и ближайшие перила и поручни и очень не хотел покидать своих собеседников. Но, все же рук у инициативной группы оказалось больше, чем конечностей у М.Ч. и, освободив их, они все-таки выпихнули его из автобуса.
Ну уж нет! Он, конечно, упал и, может быть, ему даже было больно, но, опасаясь длительного и зябкого ожидания городского транспорта, М.Ч. поспешил обратно в автобус. (Псих психом, а мыло не ест)
Вторичная же попытка удаления М.Ч. из автобуса не увенчалась успехом, так как двери уже закрылись. Псих же в это время проявил не дюжую сообразительность, порой не свойственную здоровым людям, и пробрался в самую чащу автобуса - подальше от необщительных пассажиров и автоматических дверей.
Пока он, спотыкаясь о женские каблуки и ударяясь коленями об мужские дипломаты, пробирался к гармошке, та в свою очередь кровожадно завыла при троекратном повороте на мою остановку.
Небо над Тимирязевским районом города Москвы было застлано обильными облаками, исходящими от могучей шеститрубной ТЭЦ-21.

1V
Добродетель — адамово ребро
Волосатый малец ростом с двухкамерный холодильник системы “Ноу-фрост”, величаво подняв нос и засунув руки в карманы джинс “Vrangler” небрежно развалился на четвертой парте первого ряда. Г.Б. горделиво (с, может быть, еще более задранным носом) обхаживала кабинет ИЗО. При виде ее отпупководокаленного разреза хотелось обнять унитаз и не изменять ему ни с одной женщиной на этой планете. Скажу более: человеку с нормальной сексуальной ориентацией и здоровой психикой не подобало глядеть на Г.Б. более одной-двух минут, мы же должны были составлять ей компанию в течение трех уроков литературы.
- Женщины вообще от природы существа не агрессивные, в отличии от мужчин. Они не способны на насилие, убийство, в отличие от мужчин. Женщина по природе своей - мать и не может проявлять жестокость, в отличии от мужчин... В мужчине вообще преобладает дьявольское начало, а женщина - олицетворение красоты, добродетель...
Тут волосатый защитник сильной половины человечества не выдержал и громогласно заявил, не вставая с места:
- Что уж прям - мужики все такие ... гады, сволочи, а женщины, значит... хорошенькие добренькие?
- Ну почти так. Ведь смотрите: Кто придумал атомную бомбу? Кто в древности ходил на охоту, на мамонта, губил беззащитных животных (при произнесении этой фразы Г.Б., войдя в образ, начала бешено приподнимать верхнюю губу, что было похоже на оскал, к тому же в дальних рядах ее зубов были замечены промежутки, которые были несколько больше, чем сами зубы. Все это настораживало и давало повод последнюю часть урока вести себя с ней по нейтральнее.) И еще заметьте: любимые игры мальчиков: “казаки-разбойники”, “войнушка”, или просто подраться. Мальчики без повода порой, а все равно дерутся. А у девочек - “дочки-матери”... Так что проявление жестокости на лицо.
- Г...Б... , - вошел азарт оскорбленный рыцарь, - я вот недавно читал в ”МК” такую статью, в которой приведен пример опровергающий вашу теорию. Там говорится о том, как три молодых женщины подвергли, предварительно заловив, жестокому насилию 1 (одного) мужчину, предварительно привязав его веревками к дереву в дремучем лесу. И после этого вы будете утверждать, что женщины не жестоки?!
- Но ведь это единичный случай, не правило, а, скорее, исключение. А, потом, что же это за мужчина такой, если не мог справиться с женщиной?
- Но ведь их было 3 (три). С тремя я и сам бы не справился... А еще, вот вы видели какие в женских тюрьмах добродетели сидят...
- Да, да! Еще не известно кого сделали из ребра Адама! Да и Адама ли это ребро вообще?! - за это я был изгнан с урока и, к великому сожалению, рассказать о том, что же было дальше не могу.

V
Дядя клоун заболел
Мой приговор - шестьсот третья статья,
Но в ней лишь написано: “бог вам судья!”
Под вечер изнеможенно уставший ехал я замерзшем автобусе. Мать-природа, знобясь холодным потом, поливала сверху крупный дождь. На улицах на редкость мало народу в это время. Половина одиннадцатого вечера - все романтики давно уже спали. Было темно, как в танке после взрыва.
Возвращаясь домой от автобуса, я был благополучно облит рассолом из огромной лужи около моего дома проезжавшим по ней “БЭ-МЭ-ВЭ”. Я крикнул в след водителю, что я не рассада, и поливать меня не надо, за что был нагло проигнорирован водителем в зеленом пиджаке.
Проезжая в лифте, я уже спал, так как мои мысли почти перешли в сон.
В виде “вещи, забытой другими пассажирами” и готовой сиюминутно рвануть, особенно когда из меня вынули последнюю чеку, сказав, что звонил Р.В. , рванулся я к телефону, жадно набирая какой-то номер. В ответ мычали гудки.
Я опять - он мне снова Я ему снова, а он мне опять...
В итоге, обругав свой черный пыльный телефон всяческими словами, состоящими из редкоупотребляемых печатных символов, я случайно забрел в комнату, споткнулся о кровать и, рухнув на нее, более не вставал.
Из окна било яркое солнце... Почему мне звонит Р.В.? Ну, во-первых он может у меня что-нибудь попросить (за исключением денег, конечно), потом, он может позвать кого-нибудь ко мне в гости или немножко попахнуть по поводу того, что я где-то, что-то, не тому и не так сказал.
А все же, почему из окна идет яркий свет, ведь на улице глубокая ночь - об этом я не подумал, а, вернее, старался не думать. В место этого я подошел к нему (к окну) поближе. С улицы в мою квартиру дул приятный теплый ветер. В городе было душное лето, в комнате было жарко и влажно, но очень хотелось пить. Тут я обнаружил, что в оконных рамах напрочь отсутствуют стекла. Я выглянул из окна и увидел:
На улице светило знойное летнее солнце, дул все тот же освежающий ветерок. На неестественно голубом небосводе висели ослепительно-белые облака, плавно тянувшись с запада. На пепельных раскаленных тротуарах лежала давно осевшая парализованная пыль, ее никто не тревожил. На улицах города не было ни души. На лавочках не сидели старушки, по деревьям не лазили мальчишки, по пыльным тротуарам не бродили одинокие юноши и девушки, не летали от карниза к карнизу голуби, даже комары и те не вампирили москвичей в эту ночь. Да, на дворе была самая настоящая ночь, и лишь яркое солнце и шум деревьев приводили меня в некоторое замешательство.
Обернувшись, я увидел сидящего в кресле СЭРа. На нем, как всегда, была огромная черная шляпа, светлый двубортный пиджак и черная бархатная бабочка. Все это высказывало скрытое пренебрежение к окружающим и, вероятно отталкивало их , но не меня.
- Тебя смущает, что на улице нет людей? - начал СЭР, продолжая медитативно пялиться в соседнюю стену, - на улице нет детей? Нет машин? В твоей комнате даже нет комаров?
Не волнуйся, это не белая ночь. По улицам ходят пешеходы, в детском саду кричат дети, чирикают воробьи и лают собаки, но ты глядишь сквозь них всех. Ты не видишь вокруг себя людей, не слышишь птиц, ты их не замечаешь, но так в них нуждаешься.
Тогда за что ты их так ненавидишь? -
тут я обратил внимание на то, что он смотрел мне прямо в глаза, из-за чего мне стало не по себе, как будто на меня вместо глаз нацелены два ствола дробовика.
- так в чем же причина твоей ненависти? - повторил СЭР.
- Я не могу их любить, но ненавижу, потому что люблю, потому что больше некого не любить не ненавидеть, а испытывать это чувство я должен, потому как для меня это - способ выживания. А за что их любить - их любить не за что!
СЭР привычным мне движением подвинул к себе кресло, после чего я окончательно и бесповоротно почувствовал себя в гостях.
- Но что они тебе сделали плохого, а, потом, что значит за что, любовь - чувство иррациональное, - тихо сказал он и уперся взглядом в паркет, - За что ты их так?
- Я не могу иначе, я их люблю, но по-своему. Ты прав, я не могу без них жить и очень боюсь духовного одиночества, в коем пребываю уже больше года. И мне порой бывает чрезвычайно тяжко, но если бы мне сказали: “Ткни пальцем на любого, и он будет с тобой.”, я бы сжал свои руки в кулаки...
То, что произошло полтора года тому назад...
- Я знаю, - перебил меня СЭР, - но это еще не повод, что бы ненавидеть всех людей.
- Я понимаю, что ты хочешь до меня донести, но любого человека, которого я вижу впервые, я встречаю с мыслью, что он хочет совершить сделку. Сделка может быть куплей или продажей, он (она) может покупать и продавать меня или себя, неважно, главное - рано или поздно, но сделка состоится.
- Да ты, я смотрю, боишься людей?
- Нет, у меня комплекс. Я не могу...
- Да нет у тебя ни какого комплекса! - взбесился СЭР, - вернее есть! И знаешь как он называется? Ты! Знаешь как называется твой комплекс?! КОМПЛЕКС НЕВМЕНЯЕМОСТИ !!
После этого он резким рывком встал с кресла и, подойдя к окну шагнул в воздух. Я тоже подошел к окну и, также, взобравшись на стол, шагнул из него. СЭР пошел быстрее, удаляясь от меня все дальше и дальше.
Под моими ногами шумели деревья - единственный признак жизни в городе. СЭР куда-то исчез и я пытался спуститься вниз. Я шагал вниз, но вместо этого поднимался еще выше. Чем быстрее я шел, тем выше я оказывался. Дома становились меньше, тротуары длиннее и уже. Я уже шел выше крыш домов, а выше уже ничего не было. Вот тут-то мне и стало жутко.
А упаду ли я если перестану идти? Я шел вдоль тротуара и попробовал остановиться - пошел на посадку. Остались последние два метра до земли, но я никак не снижался. Не снижался, не снижался...
И вдруг упал, упал на асфальт...
Я лежал посреди огромного шоссе, вокруг, по обеим сторонам, проносились иномарки, гремели фургоны, скрипели баянами набитые автобусы. Я лежал почти что в природном одеянии под палящим солнцем на раскаленном асфальте оживленной городской магистрали среди белого дня...
Зазвенел будильник, норовя упасть со стола и побрякивая в затухающем темпе, ехал он к окну. Ехал, ехал, свалился и, ударившись о паркет замолчал. Минутки две я еще мог поспать, но вскоре начали подходить и говорить “вставай!”. Наконец я не выдержал и открыл глаза: из окна холодным ветром со снегом завывал новый день, светил, неизвестно откуда взявшийся свет фонарей, акомпонимировала всему этому сигнализация чьей-то машины. Ну уж очень не хотелось мне идти туда, где меня совсем не ждут, где не заметят ни моего присутствия, ни моего отсутствия - в школу, к занятым друзьям, к наглой роже В.А., к холодной парте, вместо нагретой мягкой подушки.
Тем не менее оставалось десять минут до выхода и я вскочил. Немного кружилась голова, хотелось пить и спать. Я, сам не замечая того, уже надевал ботинки, забинтовывая изорванные шнурки. Причесываясь с закрытыми глазами, поправлял я бабочку, одновременно раздражаясь количеством складок на пиджаке (еще вчера глаженом).
Спектакль продолжается. Дядя клоун заболел, но “Режиссер с удивленным лицом, снимающий фильмы с печальным концом” еще здесь. Со щек осыпался грим, потерялся смешной красный носик на резиночке, и зрители, окончательно напившись в буфете, хотят спать. Но не надо смотреть в зал, смотри лучше на декорации и спокойно играй свою истерику. Гордость или стыд будешь испытывать только ты.
Опаздывая на семь минут, я вышел из дома. По главному жизненному закону лифт не ехал минуты две, а, опускаясь вниз, останавливался через этаж.
VI
Последний ход
Я молча без стука вошел в класс. “Опоздал минут на пять” - подумал я. Похмельные заспанные лица... Напротив сидел М.Д. , теребя свой немытый хвостик волос. На улице было еще темно. Нас освещали ртутные лампы дневного света, и в связи с этим цвет кожи у всех присутствующих отдавал мертвечиной.
За последней партой сидел СЭР, как всегда при параде, и периодически комментировал речь учителя, дополняя ее всяческими умничествами. М.Д. непонимающе растеряно озирался при том старательно ковыряясь в носу. Я опять почувствовал себя лежащим посреди шоссе, и все мои силы были направленны на борьбу со сном. Это было похоже на бег от морской волны: то захлестнет тебя с ног до головы, то выбросит на берег, а очнешься - опять по новой.
На горизонте показался розово-фиолетовый жгутик рассвета, больше похожий на закат, так и светил он сквозь полиэтиленовое небо. Все начали чего-то писать. СЭР громко сказал “Извините!”, встал и вышел... Вернее не вышел, а ушел, и ушел далеко, если даже не сказать уехал. Ехал он к Л.К. Он знал, что ее нет дома, он даже плохо помнил адрес, но она могла уже прийти к его приезду, а если даже и нет, то все равно его злая шутка бы удалась. Она не могла не получиться, ведь это последнее, что ему осталось. И поэтому он это делать передумал. СЭР хотел оставить за собой этот последний ход.
“Предательство! Ненавижу предательство!” - шевеля губами думал СЭР - “Это есть самое гнусное преступление против жизни” Как можно ненавидеть - он знал, но как можно предавать? Вот они - ходячие трупы!
Она родилась с сильным сердцем и чистой душой, и вот - ее научили, вылечили, опустили занавес. Браво!.. А что потом? Потом - привилегированный кремлевский колледж, потом - работа в кремле по маминой рекомендации, потом - богатый муж, такие же как она, несчастные дети, а под конец - унизительная старость, смертельное одиночество и + ежедневное ощущение, что кто-то ждет твоей смерти (что от части правда). Ну прямо - без пяти смерть. Разве ты этого ждешь?!
Нет, это уже не равнодушие и, тем более, не ненависть, а самое настоящее самопредательство.
А что такое преданность, верность? Нет, слова не те. Что-то в этом закрепощающее несвободное, какой-то покорно рабский фанатизм, некое желание подчиняться.
Я заберусь на самое высокое здание на проспекте Мира и, гордо смотря в небеса и заглушая рев машин, прокричу: “Друзья-сестрички, вы несвободны, раскрепощайтесь!” “Раскрепощайтесь?” - не значит ли это, что нужно покинуть крепость - столь надежное и привычное убежище, обеспечивая нам моральный, а порой и физический покой? Или... Для каждой крепости - свои стены.
А, тем временем Друзья-сестрички вызовут пожарников. Те в свою очередь проедут сквозь толпу ошеломленного люда, периодически покручивающего пальцем у виска и обменивающегося между собой мнениями по этому поводу, и протянут могучую пожарную лестницу, (если таковая достанет до карниза) что бы снять меня - сумасшедшего с крыши. И это - как минимум. Хорошо если мне сразу не завяжут рукава заботливо вызванные бдительными прохожими санитары.
Да, нет, конечно, я никуда не полезу и ничего не буду кричать. Потому что я боюсь, стесняюсь, я неподходяще одет и мало ел с утра... Вот она - несвобода!
VII
Анестезия
Поздно под вечер возвращался я домой...
И сразу засыпал.
На одно ухо я ложился, а на другое орал телевизор. Хотелось чем-нибудь закинуться и уснуть в глубокой литоргии, что бы на утро не проснуться. С головой накрывшись одеялом, я уткнулся в стену и начал разглядывать обои. Но тут заверещал телефон. Я встал, пошлепал босыми ногами на кухню.
Из окна светил зеленовато-рассеянный свет, еле-еле пробивающийся сквозь низкие облака. Низкие до такой степени, что, выглянув в окно, я не мог не заметить, что нижняя их граница простирается в двух метрах над моим окном. На кухне было тепло и тихо, но я чувствовал, как за окном ураганом завывал холодный ветер. Я, нагнувшись через стол, посмотрел из окна вниз.
Я не боялся высоты, но мне было страшновато. Место положение моей квартиры было крайне неестественно. Она находилась как минимум этаже на тридцатом. Внизу под окном в тумане копошились машины. Все это было как-то угрожающее неуютно: огромные пространства, эта колоссальная высота разрывали меня на части и одновременно давили, вернее зловеще нависали надо мной. Из-за этого мои ноги шли в разные (а, порой, и в противоположные) стороны, Руки делали одно, голова думала о втором, (а, вернее, ни о чем) глаза смотрели на третье.
“Ах, да! Звонил телефон!” - вспомнил я было и...
И тут увидел:
Над моим телефоном глобально надругались. Надтреснутый корпус сиротливо лежал посреди стола. На стене, пробивая жалобную слезу, грустил одинокий оборванный провод, а справа, на недоломанном мной в детстве стуле, сидела юная вандалистка, обличенная в образе Л.К.
Сидела она, покачиваясь, и продолжала измываться над пожилым механизмом моего телефона, нагло при том. Нагло при том улыбаясь, и, даже, ехидно хихикая. Слева же на табуретке сидел ее братишка. Мальчик поспешил надругаться над трубкой, заранее оторванной заботливой рукой начинающего трешера. раскручивали, раскурочивали, били-колотили они с таким азартом и , как казалось в унисон, что, наверное, истерли бы его в мелкий порошок. Но тут связь между разумом и моим организмом восстановилась - я решительно (при том ничего не решая) взялся за трубку и начал отнимать ее у малого. Однако малой в недоумении начал неистово сопротивляться, не переставая смотреть на меня обиженно-черными большими глазами из подлобья. Разогнув его пальцы, плотно обвивающие трубку моего телефона, я бережным движением прижал ее к своей груди и поспешил удалиться со своей добычей в маленькую комнату, что пустовала за стенкой. Заботливо-ласково и, наверное с безумным видом, приложил я остатки трубки к уху...
И тот час же ста свидетелем чужого разговора. Говорил кто-то наредкость знакомым голосом, сообщая собеседнику что-то про залитую квартиру. И тут к моим ногам приступила вода, я почувствовал, что стою в луже, а лужа не что иное, как моя квартира.
Это было сногсшибательно, хотя я итак еле стоял на ногах, но они меня все же несли. Несли они меня на кухню, конечно - хотелось узнать причину потопа. Под паркетом все хлюпало, а линолеум на кухне и вовсе обнаглел - плавал, нахально покачиваясь на волнах, исходящих кругами от моих ног. По центру кухни стоял малой. На этот раз в его руках была кружка (та самая, в которой я кручу отстой) Его одухотворенное лицо превращало дальнейшее мое к нему приближение в сущее преступление, по этой причине я застыл на месте. (К тому же я зело побаивался нашей беседы, как правило ведущей к выпадению в осадок одного из нас.)
Итак, Малой медленно, тоненькой струйкой лил воду на пол, слегка нагнув голову и завороженно смотря в кружку. Делал он это с необычайным старанием, испытывая при этом отрешенно-божественный кайф и, вероятно, вкладывая в это одуренный смысл. Он внимательнейшим образом следил за неизменностью толщины струйки. “Во бездонная посуда!” - подумал я.

VIII
Продолжение
Мне все это не понравилось. (Право, паранойя какая-то!) По этой причине я решил немедленно покинуть свой дом, (совершенно не задумываясь о последствиях) и я, забыв одеться, вылетел на улицу. тут мне стало холодно. Очень холодно... Конечности произвольно тряслись мелкой дрожью, сердцебиение слышали даже прохожие, в груди все съежилось и знобилось, а мозги, те вообще сводило. Стало очень худо. Так худо, что я решил проснуться. Но я никак не просыпался.
Не просыпался. Тут я в панике начал применять всевозможные народные приемы (пощипывание, стенодолбежка головой и т. д.) - не помогает...
Я бежал, смотря на мокрый асфальт и мелькающие по нему ноги. Я бежал по переулкам, улицам, шоссе, проспектам. Мои шаги увеличивались в геометрической прогрессии. Я бежал несмотря на грязь, сбивая пешеходов, шлепая по лужам и...
Упал. Просто - споткнулся и упал. Через некоторое время я встал, но где мои ноги я еще не понимал. Двигаясь в сторону ближайшего дома, я увидел свои ноги на должном месте, однако, не чувствуя оных, понял, что чего-то сильно отбил, правда не до конца. Я тяжело дышал (даже задыхался) как конь, прибежавший на ипподроме первым.
И тут я понял - это не сон.
это не сон ! ! - заорал я в отчаянном бешенстве.
Это не сон. - повторило эхо из окон соседних домов.
IX
Кто такая Л.К.
Про таких наверно говорят: с волками жить - по-волчьи выть.
Я долго стоял у двери, никак не решаясь позвонить. Я боялся. Я очень боялся того самого разочарования, которое столь гнусно доминирует в человеческих отношениях, превращая людей из полубогов в обычных людей, а из людей в черт знает что... В это время моя рука самопроизвольно нажала на звонок - дверь отворилась и на меня через порог глядела очаровательная молодая женщина в черном платье до паркета. Через минуту, разглядев друг-друга, мы уже вовсю трепались:
- Привет! (опять этот “Привет!”) я не видел тебя уже... уже лет семь.
- Привет, рассказывай как у тебя дела? Чего новенького есть?..
- А чего может быть новенького, ты и старенького ничего не помнишь небось... Кремлевский колледж-то окончила?.. Где работаешь, если работаешь, конечно?
- Работаю в Госбанке - мама устроила, у нее там подружка хорошая, так что мне повезло... А ты-то хоть работаешь?
- Когда как, смотря где...
(За все время беседы меня не покидало ощущение, будто я говорю с совершенно незнакомым человеком, и, только когда я поднимал глаза, я тут же без труда натыкался на знакомые черты и начинал теряться и задумываться.)
- ... А ты нищеты не боишься?... Как же в конце концов семья, дом?
- Ни нищеты, ни семьи, ни дома я не боюсь, потому что нет у меня этого, и не знаю я что это такое... Вот так!
- А вдруг узнаешь, мало ли как жизнь повернется. Только тогда уже поздно будет...
- А я-ты же знаешь-я в рубашке родился, хоть и в усмирительной, но в рубашке. И если ты не смогла ее снять, то хотя бы не завязывай рукава. Понятно? Не завязывай мне рукава, поняла?! - крикнул я, спускаясь вниз по лестнице.
В окнах были бумажные кружева снежинок. “Скоро новый год” - сказал я вслух.
Я шел и думал: Неужели это та самая девчонка, которая, сидя поздно вечером у костра, смотрела на меня через огонь огромными черными глазами из-под необычно длинных бровей. Неужто это та, которая улыбалась каждому моему сомнительному слову, слушая мои небылицы, та, которая шла на длительные (порой плохо кончавшиеся) разговоры с родителями, что бы отправиться со мной куда-нибудь километров за двадцать на велосипедах в какой-нибудь дремучий лес, где еще сохранились остатки немецких “увисилисельных” заведений, колючая проволока и разъяренные кабаны. (Такое путешествие действительно было) Неужели это то божество, которое заполняло пространство почти всех моих холстов?
Нет, эта женщина не имеет к этому никакого отношения. Нет, не имеет... Но тогда почему мне хочется вернуться обратно и спорить с ней до позднего вечера, до утра, до тех пор, пока я не увижу перед собой ту - знакомую мне Л.К.
Но было поздно - двери закрылись, я сел у окна, поезд тронулся и с грохотом понес меня прочь.

X
О том, что я не успел
Если бы я пришел домой, возможно первое, что я бы сделал - костер из элькашных писем в чугунной раковине на кухне. Всю ночь воняло бы горелым. (Может быть соседи даже вызвали бы пожарников.) Однако воняло только на кухне. Писем накопилось прилично (если еще принять во внимание то, что половина из них писалась не имея адреса.) Мойка была с горочкой заполнена бумажками. Пришлось даже снять шкафчик над ней, дабы знакомство с пожарниками увенчалось лишь штрафом за ложный вызов. После этого я перерыл всю свою квартиру в поисках спичек, но не найдя оных пришлось пойти к соседу. Засмоченный сосед стоял в коридоре и, мусоля в пальцах объедок сигареты иностранного происхождения, был заметно вежлив, что и послужило причиной, по которой он без лишних слов подарил мне зажигалку. С ее помощью я запалил этот костер.
Кухня моя осветилась, напугав ночных зевак на улице, ярким ослепительно-мерцающим светом. Через минуту все прекратилось - стало опять темно. Лишь съежившиеся черные хлопья слегка потрескивали, мерцая тлеющими краями в раскаленной мойке.
Приехал я бы на часок пораньше - я все бы это успел, но, к сожалению, когда я попал домой мне уже нужно было спать (я должен был ложиться рано) Спать было жутко, но необходимо, ведь, как мне сказали, “Чем больше я бодрствую, тем больше вероятность того, что все повторится”.

XI
Шестой день
Утро. Открываю глаза (Боже! Шестой день, а я уже “нормальный”) Шторы, обои, будильник, который можно швырнуть на пол в случае... Впрочем, снов в полном смысле этого слова я уже не видел (да и не особо хотел)
Все предметы в моем доме, начиная от сырых спичек и кончая телевизором, закованным в паутину и покрытым сантиметровым слоем пыли, были искренне рады моему возвращению. Через пол часа я уже нежно посасывал чаек из родной кружки, перелистывая маленькую книжечку и разглядывая в ней телефонные номера полузабытых полузнакомых людей.
- Алло!
- Привет!
- СЭР?! Привет! Вернулся. Ну наконец! Как там родственники?
- Какие еще родственники?
- Ну как какие, к которым ты мотался.
- Так... Все ясно! Кто тебе сказал?
- Что?
- Ну это, про родственничков. Откуда ты это знаешь?
- Не помню точно... Сейчас... Ах да! На работе сказали. Я позвонил, мне и сказали. А что ?
- А ничего! Нет у меня ни каких родственников, вот чего. Мама да папа - вот и все мои родственники.
- А где же ты тогда пропадал?
- Вот приезжай и узнаешь.
- Хорошо. Через двадцать минут я у тебя.
Я наскоро застелил постель и шел ставить чай, но пришлось по пути открыть дверь - пришел.
- Заходи! Пускай хоть ты будешь здесь как дома, если я себя так не чувствую. Снимай свою кирзу и как только освободишься приходи на кухню.
- Хорошо, я сейчас.
Вскоре Н.С. поспел и очутился в дверном косяке моей кухни. Оглядев потолок и стены кухни, он нерешительно присел на краешек стула и стал жадно разглядывать Москву из моего свежевымытого окна (ее там было много) Но тут он, заметив мои хлопоты по части кулинарии, стал навязываться в помощь.
- Слушай! Садись и слушай... Тебе чаю налить?
- Ты давай, рассказывай!
- Ты знаешь что такое рукава? - сказал я, облокотившись на стол так, что под моими руками смялась скатерть, - знаешь, да? Ну вот я шесть дней как оттуда.
- Значит!.. Значит не было ни каких родственников? Значит... Ты? В рукавах?!
- Что не веришь? Не похоже? Слишком нормально выгляжу, да?
- Весьма! О людях, сумевших вернуться оттуда, я думал иначе.
- А вот я, как видишь, здоров и полон сил. Меня - одного из немногих - вылечили. Правда, единственное - сон - моя ахиллесова пята. Спать ложусь рано и очень боюсь не уснуть, поздно лечь и все в таком роде. Меня предупреждали, что достаточно одной бессонной ночи, чтобы возобновить все заново, за исключением одного - назад дороги нет.

XII
Оранжевая краска
Н.С. ушел, оставив в моей голове уйму своих проблем. Пребывая в размышлении над этими проблемами, я, предварительно походив по комнате, залез в кресло и, как тогда, (ровно восемь лет назад) я решил узнать что такое телевизор. Пусть, думаю, повеселит, зря что ль место занимает.
В ящике замелькало, забулькало, зафыркало. От такого веселья я произвольно скорчился, мое тело скорежилось в неживую психоделическую форму, голова запрокинулась, глаза стали медленно закрываться. Потолок был освещен слабым светом оставшихся в люстре лампочек и голубоватым светом из окна. Мозги мои таяли, как дешевое эскимо. Тут грех не уснуть.
Когда я открыл глаза - потолок уже был исчерчен оранжевыми лучами заката. Шторы, потолок, ящик, кресло, ковер на стене - все измазано оранжевой краской. На улице было необыкновенно тихо и спокойно - Август - конец лета. Часы на запотевшей руке грозились девятым часом. Хотелось пить. На кухне все еще стояли две грязные чашки с отстоем на дне (кроме них по столу были разбросаны многочисленные хлебные крошки различного происхождения и возраста. В лужице варенья гужевались еще не успевшие прилипнуть мухи. В одну их чашек я налил какую-то жидкость (кажется воду) и с жадностью буржуя осушил оную в один момент.


XIII
Драма
Через три минуты я уже расшагивал по направлению к автобусу. Тот в свою очередь не подвел и подставил заднюю дверь как только я подошел к остановке, вежливо ее приоткрыв у моих ног. Я тут же плюхнулся на ближайшее сидение. О, как же я люблю кататься в автобусах и как же ненавижу конечные остановки. В кармане шуршали конверты - элькашные письма. Отправить их - без проблем, последствия - вот проблемы (правда не известно чьи)
Весна. Хотя какая к черту весна, уже конец лета... Но все же еще весна. Жилищно-коммунальщики уже развесили люльки. В люльках катались грязные, небритые, грубые мужики, одетые в сине-зеленую робу. Они успевали веселить прохожих и бесить жильцов дома, при том честно выполняя свою работу. Один даже улыбнулся мне искренней неподдельной улыбкой, когда я проходил мимо одного из домов.
Мне было на редкость хорошо и хотелось осуществить что-нибудь давно задуманное, не дававшее мне покоя с момента моего сознательного существования. Я свернул в хрущебник - подальше от машин и людей. Те места подействовали на меня еще более “нирванично”, и я, сам не подозревая того, уже удалялся от одного из мелькнувших мимо меня почтовых ящиков. В него-то я и бросил те самые конвертики. Не знаю, правда, как, но бросил.
Спину подпекало сиреневое солнце ясного заката, когда я, подобно безымянному индейскому вождю, пробирался сквозь буераки местной тропинки. Тропинка изворотливо петляла (подлая) сквозь свалочно-долгостроечный пейзаж окрестностей, разделявших новый жилой массив с еще незавезенными и неприкормленными тараканами и живописный тихий хрущебник, походящий на муравейник среди срубленного леса.
Тут мне на голову посыпались розы. Настоящие свежие розы. Ну вот, - подумал я, - хорошо что из окна летят розы, а не тот, кто их принес. (Одна из роз так и лежала у меня на голове. Я и не думал ее снимать)
Вскоре на тропинке оказались железнодорожные пути. На двух были зеркальные серебристые рельсы, а другой был ржавый и, как казалось глядя в даль, полуразобранный. Над головой, словно ядовитые пауки, путаясь в клубки и цепляясь за дорожные столбы, тянулись провода. Пройдя сквозь небостройки, я очутился на троллейбусной остановки. Троллейбус, у-кая и чмокая, потянул меня домой. По дороге у него три раза слетали “рога” , а когда он дошел до конечной уже стемнело.
Светил металлический свет фонарей. Фонари светили через один, чередуясь с разбитыми, перегоревшими, а то и вовсе - вроде должен столб стоять, а столба нет.
Город был залит теплой безветренной ночью. Я открыл все окна в доме и сел на подоконник, положив ноги на кухонный стол. Под окном пели птицы. Было слышно как за два километра от сюда шуршали по шоссе шины чьих-то машин.
Вдруг - стук каблуков по сырому асфальту. А за ней - шарканье кедов - кто-то тащится, бросая от фонарей тень с опущенной головой. Женщина шмыгает носом - вероятно плачет. Тут каблук чиркнул и женщина остановилась.
- Ну что? Что еще? - сказал ее тихий голос.
- Ключи, - сказал он, - Ключи возьми.
Женщина подставила ладонь, мужчина бросил ключи ей в руку, но раздался звон - ключи упали на асфальт. Каблучки реденько зацокали. Мужчина, все также, не поднимая головы, смотрел ей в спину, стоя на широко расставленных ногах. У его ног в конвульсиях корчились ключи.
Драма, - подумал я, - А у меня все тихо и спокойно. Нет ни синяков на лбу от сковородки, ни любовников в шкафу, ни скандалов, после которых нужно шнуровать ботинки. Хорошо!

XIV
Кино
Только когда проснулся, я понял как по-свински я поступил, не постелив кровать и, даже, не сняв ботинок перед сном. Да и вообще мне впервые в жизни казалось по истине ужасным, что до селе доминирующим делом моей жизни были обнимания с подушкой. Сон - что-то вроде кино - бывает цветной и черно-белый, немой и озвученный, со смыслом и просто смешной. Но человек, который хочет прожить свою жизнь не выходя их кинозала - это сумасшедший. И если кто-то вдруг вырубит ток, наступив на заветный провод острым каблуком - он умрет. Он встанет мертвым из кинозала и пойдет гулять по нашему аду, задавая всем немой вопрос: “А не жалко ли тебе меня?” Нет, не жалко! Любое страдание - наказание, и при том в долг не дающееся.
Эх, как возьму я стул, аль табуреточку, да и вышибу стекло из оконной рамы вон. Да как встану на подоконничек, до как закричу, громко-громко при том:
Эй! Грехи отпущаю!
Смелей!
Заходи ко мне
На чашечку чая!
Прийдет ли кто? Да нет. Скорей опять - пожарники, лестница, зеваки, санитары, ну а дальше - сами знаете...
И вот сижу я и размышляю в слух, а тем временем из кармана моего светлой пролетарской улыбкой улыбался шиш - надо искать работу.
Телефон - звонки - просьбы - гудки - обещания и, наконец, за всем этим слышен голос - говорит М.М. :
- Залетай ко мне, если у тебя сегодня день свободный. У меня для тебя такая работа есть!
- Хорошо, я сейчас, только оденусь.
- Стой, стой! Так ты вернулся?
( Весть о моем “славном возвращении” похоже дошла до половины Москвы, при чем, преимущественно до северо-западной. )
Ну ладно, прийдешь расскажешь.
Вот, - подумал я - есть же люди. М.М. правда всегда отличался ненавязчивой добротой.
Запыхавшись при поднимании на четвертый этаж, я начал названивать в дверь к М.М. посредством нажатия левой рукой, предварительно сжатой в кулак, на маленькую кругленькую жужалку. Тем временем мое боковое зрение наблюдало разжиревшую от мусора зеленую трубу на лестничной площадке у окна - главный органоид мусоропровода. Тот, в свою очередь, имел при себе металлический ящик, завершающий его экстерьер, громоздясь на самом верху. Вот как раз этот ящик и был аккуратно облеплен с верху до низу пачками “ломов” и уставлен, возвышающимися над всей этой инсталляцией, “бирными” зелененькими бутылочками.
Тем временем звонил я уже без малого две минуты, и собака бесновалась под дверью. М.М. , звонку моему доселе не внемля, дверь все же отворил и гостеприимно произнес: “Проходи!”, глядя на меня через порог с зубной щеткой за щекой.
- Сейчас, подожди пять минуточек, ладно? - сказал М.М.
- Да я уж вижу, давай. Кстати, может объяснишь куда ты меня собираешься тащить, а?
- Потом... Потом все узнаешь.
- Это что же выходит? Я тебя разбудил значит своим звонком?
- Угу! - гнусаво отозвалось из ванной, - Пойди выключи этого хулигана.
(На кухне, словно постовой вслед убегающей шпане, мягко, по нарастающей засвистел чайник.)
Вообще сам факт, что я иду на работу для меня являлся особенно поразительным. Вероятно я бы меньше удивился, если бы из-под склепа встал покойник со словами: “Мне завтра на работу!”
Тут в дверях появился М.М. с мокрой взъерошенной головой, кусая верхнюю губу. Чай к тому времени уже стоял на столе, испуская бодрящие благовония. Он сел за стол напротив меня и, видимо уже по привычке, начал крутить ложечку в чае, направив свой взгляд в окно, где с претензией на дождь капала реденькая мрась.
- Слушай, мальчик, - обратился я к нему, - Ты мне скажи, кто ж тебе такой порядок навел. Слышишь меня?
- А?.. Что?
- Я говорю кто тебе такой марафет навел?
- (В ответ он застенчиво улыбнулся)
- Да, что уж там. Приятно когда о тебе кто-нибудь помнит, заботится... Лестно чувствовать, что ты кому-то нужен. У меня такое чувство возникает в двух случаях: во-первых - при встрече с мамой, а во-вторых - когда на меня смотрят глаза моей собаки, но это бывает только когда я ем мясо.
- Ладно, СЭР, что мы здесь так и будем весь день сидеть и ныть?
- Пошли.
Путь до метро в душном автобусе типа “ЛИАЗ” вряд ли заслуживает столь подробного описания, но зато потом:
М.М. протащил меня окольными путями с одной пересадкой до станции метро “Октябрьская кольцевая” и, с как можно более серьезным видом сказал: “Сейчас ты встретишь человека, хорошего человека, так вот будь с ним по вежливее, ни тебе так мне этот человек может очень пригодиться” Я, собравшись с мыслями, сделал как можно более серьезное и понимающее выражение лица, хотя мы оба знали, что ни о каком понимании и речи быть не могло. Тем временем поезд с грохотом влетел на станцию, на ходу открывая двери, и мы шагнули на платформу.
Через минуту я уже почувствовал на себе чьи-то глаза. А позже я увидел, как некий неординарный юноша ловил нас взглядом из толпы. Ловил, ловил и выловил, вернее, мы сами попались -М.М. его увидел и взяв меня за ручку как ребеночка, потащил в конец зала, где была за решеткой спрятана ниша с лестницей вниз, освещенная голубоватым светом. Юноша был одет в серые, нарочно смятые и с недюжими отверстиями на коленях джинсы, на голове у него был кожаный черный шлем летчика-высотника с длинными ушами еще более длинными исходящими от них веревочками, ноги его были обуты в кирзовые сапоги, а на шее висела связка ключей (вероятно, частная коллекция), при чем каждый ключик был подвешен на вышевисящий, т. о. ключики свисали длинной цепочкой к ногам.
Словом юноша был гопником с ног до головы, но это лишь на первый, как правило, ошибочный взгляд. К тому же сей музейный экспонат был не особо разговорчив и поспешил вытянуть нас на поверхность.

XV
Глава про гопников
Вечером я уже считал деньги. Ну вот, опять - сначала ответил, а потом задал вопрос: “Ну зачем мне столько денег?”
За стеной на кухне нахально трезвонил соседский телефон, на улице было еще светло, а я сидел в темноте и думал: ну вот, завтра точно начну “нью гам”, все сначала.
Дети на кухне играли в футбол,
Юная леди жевала DIROL,
В доме безудержно счетчик жужжал,
Кто-то звонка телефонного ждал.
В темном футляре в кармане очки,
Опытным взглядом сужались зрачки,
Доктор-профессор, глумясь над столом,
Ищет в кривой уравненья излом.
И, не взирая на то что слепой,
На три аршина глядит под тобой,
Сверлит глазами соседский сортир
В щелях замков посторонних квартир.
По вечерам, доставая футляр,
Он чистоплотно строчил мемуар
И, не желая сознаться что стар,
Мысли свои упаковывал в “rar”
Он и сегодня сидит за столом,
Словно бы на эшафоте пустом.
Сквозь водородно-урановый смех
Доктор-профессор похерит нас всех.
Лезет же дурь такая тебе в голову, да еще и в стихах. Дурь, да еще и в стихах - ну как тут не записать! А теперь вы меня спросите: “А имею ли я право назвать это стихами?” А то и вообще: ”А имею ли я право?”
Право на что? На собственные мысли? Или я грешен тем, что не знаю: укладываются они в анапест или амфибрахий. Но позвольте, разве средства важнее цели? Условие “Владение способом выражения собственных мыслей/чувств” - необходимое, но недостаточное, в отличии от условия достаточного, коем является наличие этих самых мыслей/чувств, достаточного на столько, что бы назвать этого человека к примеру поэтом, музыкантом, художником, артистом, в зависимости от средств выражения. И, в конце концов, человек, владеющий классической игрой на гитаре, умеющий рисовать, владеющий искусством стихосложения, но выражающий при этом чью-либо (если вообще выражающий) м/ч - имеет ли он хоть какое-нибудь отношение к искусству?
Тем временем местные локальные гопнички решили потратить остаток дня и распить пластмассовую бутылку из-под пива (за содержимое не ручаюсь). Неоднократно передавая ее из рук в руки и, тем самым приводя ее содержимое в “боевую готовность”, они долго решали кому же ее открывать. И наконец, доведя оную до состояния крайней нестабильности (до экстаза) вручили ее (бутылку, а не жидкость) одному из смельчаков (вероятно, самому смелому. Будущая жертва, ничего не подозревая, зачиняла вскрытие, медленно поворачивая крышечку по направлению “против часовой стрелки”. жидкость же в это время (вернее наиболее возбужденная ее часть) вырвала из рук опешевшей жертвы крышечку и с яростным наслаждением начала обливать напротив стоявшего гопника. Естественно мелкие брызги, рикошетом отлетавшие от второго пострадавшего, задевали и остальных наиболее любопытных. Наконец содержимое, свирепо зашипев, разлилось по асфальту. Вторая жертва была “хоть выжимай”, первая же, продолжая пребывать в шоке, громко матерно сказала: (цитирую дословно) “Ну что, M\[ZY¬?›­%(6kJLIBEGHFKM!!! Напились за мой счет?! Окружающие ухмылялись, смахивая с себя остатки содержимого и допивая его же из найденной на соседнем газоне бутылки.

XVI
Немного о зачастившемся ”Я”
В детском саду меня порой изрядно доставали. Тамошнее общество меня невзлюбило сразу и надолго. Проявляя свои чувства ко мне коллективными бойкотами, драками, злостными шутками и пр. Я же добивался их уважения, используя свое непрерывное состояние аффекта и сподручные средства (напр. стулья, деревянные цилиндры, тарелки с манной кашей и т.д. и т.п.) И так, непрерывно расставляя на своих сверстниках (фригидных гопниках) фиолетовые пятна этими самыми сподручными средствами, а также проявляя всяческие черты своей неуравновешенности, ходил я в детский сад. Ходил я туда, вызывая непрерывную жалость воспитателей в белых халатах, жалость похожую на три копейки, случайно упавшие мимо шапки безногого бомжа в переходе.
Вскоре, по причине достижения семилетнего возраста, пошел я в школу. В школе мне понравилось - там были металлические стулья, с собой приходилось таскать тяжелый портфель, а в нем - учебники в жестком переплете, а главное - металлическая подставка под всю эту литературу.
Одним словом был я хлопцем геройским, вел активную борьбу с обществом, в то время как меня учили и всячески поучали, испытывая на мне всевозможные методы воспитания, учения и поучения. Я от этого неистово бесился внутри себя и на каждый вопрос типа: “О чем ты думаешь во время урока?”, отвечал, что контролирую свои чувства и никогда не врал. Чувств было на столько много, что они, порой преобладая над разумом и не помещаясь в моей физической субстанции, выползали, выпрыгивали и, выплескиваясь, разливались по асфальту и, затекая кому-то в ботинки, служили причиной некоторых недомоганий.
Так вот рос я и, вместе со мной росли, крепли, размножались и совершенствовались мои средства борьбы с обществом. И наконец одно из этих средств (не помню точно какое, но видимо чрезвычайно совершенное) привело меня к потрясающему открытию - я внезапно понял, что общество состоит из людей и, притом, не все имеют в голове злобные шутки, а в руках металлические стулья, хотя, как я выяснил позже многие владеют методами куда более серьезными.
Ну а дальше вы все сами знаете, а если не знаете - читайте дальше.

XVII
ЭЛЬКА*
Привет!
Ты такой крутой фантазер. Ты, наверное можешь выдумать себе
чашку чая, шикарный наряд, билет в автобусе или, даже, мост
что бы перейти вставшую на твоем пути реку. Видимо по такой
же причине ты утверждаешь будто по моему адресу живет другой
человек, носящий притом мои инициалы, что внешне мы похожи
как две капли воды, что зовут ее (меня) каким-то французским
именем ЭЛЬКА и, что вообще - ты даже меня придумал. А после
ты даже сподобился сказать, что я “лишь физическая субстанция,
служащая лишь материальной оболочкой для идеологического
персонажа” твоей фантазии.
В таком случае, а не продлить ли тебе свою идиллию -
фантазируй дальше. Придумай какой-нибудь нелепый “Happy end”
Вперед!
(Далее следовала дата и подпись Л. К.)
*В примечании говорится: Один из наиболее достоверных источников, коим является моя голова, сообщает читателю, что все вышеизложенное есть ни что иное как продолжение предыдущего и последующего и написано все тем же автором предыдущего и бесконечно последующего.

XVIII
От стены к стене
Я проснулся в два часа ночи в кресле. В темной комнате цветными пятнами мелькал включенный телевизор, отражаясь от потолка и заставляя мои глаза двигаться в расширительно-сужающемся направлении. Звонили в дверь. Звонили уже давно и настойчиво (чем меня и разбудили).
Ну а я, бдителен и вежлив, открыл дверь, а там - почтальон. Тут мне пришлось окончательно проснуться. Он мне сразу: распишитесь, то да се, И сует мне конвертик. Борода седая - старенький, сумка на плече (там еще много таких, видать). И как он их не путает, не кичится своей важностью.
Конвертик тем временем пухнул у меня в руках, обязуясь занять меня в этот вечер (вечер ли?) чем-нибудь интересненьким. Пока я рассматривал сей документ дедушка-почтальон уже исчез, и передо мной был лишь пустой коридор, освещенный крепко настоянным светом, излучаемым вкрученной заботливой рукой соседа (любителя сигарет иностранного происхождения и заметной вежливости, вернее ее волшебной причины) в аккуратно выведенный из-под ртутной лампы проводок (вернее в висячий на нем патрон).
Вот как раз этот самый свет из этой самой лампочки из этого самого патрона и светил мне. А светил он на конвертик: На строчках для обратного адреса красовались пять несоразмерных букв - Э.Л.Ь.К.А.
А потом он осветил и содержимое конверта: В конверте были пустые листы. Три абсолютно чистых листа и третий с надписью по диагонали "Придумай сам что здесь написать", сделанной чернильным карандашом.
Т.О., пребывая в шоке, я заплыл в свою квартиру (мои ноги, как мне тогда казалось, шли на десять сантиметров над паркетом). Как когда-то давно (видимо настолько, что я уже не помню когда) я ни как не мог приземлиться. Воздух - упругий серо-зеленый газ, как силикатный клей. Было душно, я открыл входную дверь и все окна, заливая свою квартиру этой дрянью. Глаза мои, как больно! Глаза как на иголках - чуть в сторону - сломал иглу, а закрыл глаза - все иглы впиваются хором в веки, в щеки, в мозг, в шею, в пальцы - все в иголках. Каждое прикосновение к себе как пулевое ранение. Когда я стал совсем задыхаться я пошел на кухню и, схватив самый острый нож, начал отрезать себе по кусочку воздух. Отрезал и вдыхал, отрезал - вдыхал, отрезал и опять вдыхал и опять отрезал. Отрезательно-вдыхательные движения сопровождались у меня с медленным продвижением по квартире. И вот так, беспорядочно размахивая ножом ходил я от стены к стене, многократно разрезая собственную тень и спотыкаясь об нее полубосыми ногами, пока не наткнулся на зеркало. Зеркало, ничего не подозревая, чинно висело на стене и холодно отражало действительность.
Тем временем в нем красовался некий мерзавец. Мерзавец с нахальным любопытством разглядывал меня большими на выкат глазами. Скандально взъерошенные волосы, обиженно надутые щеки, плотно сжатые губы - ненавижу! Ненавижу я этого гада!!! Пырнул я его ножом в морду сучью, а он и рассмеялся - улыбка кривая - от глаза до подбородка, зубы через один. Смешно! А я ему еще разок - он брови сдвинул, губы сжал, как змея перед укусом, смотрит из подлобья и нервно дышит. Злиться изволишь, наглец?! Ну держись! Сейчас не встанешь, гнида!
Бил я его долго и по морде, так что кровища в разные стороны, а зубы с глазами местами поменялись. Бил по челюсти, так что нижняя ударялась об верхнюю и повторяла это движение много раз. Бил я его пока не устал и, видимо, очень больно, судя по крайне искаженному выражению лица.
И тут я увидел в зеркале... Я увидел в зеркале свое отражение Неужели я бил себя и совершенно ничего ни чего не чувствовал, скорее наоборот - мне это нравилось. Я обнял себя руками, и руки скользнули по окровавленному лицу. Лицо было изрезано, исколото, с него струилась кровь, со щек на шею и, заливаясь за воротник, растекалась по спине. Я плакал, размазывая кровь и слезы по лицу, пальцы тряслись и цеплялись за первые попавшиеся под руку предметы. В зеркале смеялся младенец. Как он смеялся было даже слышно, смеялся он надо мной. "А ведь я так и остался ребенком", - подумал вдруг я, - так и остался.

XIX
Горящий младенец
В замочной скважине раздались знакомые созвучия. Кого несет - подумал я и, утираясь уже и без того розовыми рукавами, заглянул в замочную скважину. Там было невероятно темно (сосед, недавно уехавший на дачу, выкрутил и забрал свою лампочку с собой). Я открыл дверь; на лестнице смеялись. Гопнички балуются - подумал я и шваркнул дверью так, что от дверного косяка с хрустом полетела штукатурка, а на торце двери заметно прибавилось трещин.
Телевизор как всегда стоял на пыльном комоде и нес пьяный бред. С ним-то я расправился быстро. Взял вазу с засохшими розами (воды уже в ней не было) и, вытряхнув содержимое швырнул ей в голубой экран. Тот, немного притихнув зашипел, затрещал, посыпались искры, дым и еще бог знает что в неизвестных мне направлениях, а потом вдруг - паутина на побелевшим, мерцающем в бешенстве экране погасла и осыпалась с обгоревшей трубки. После чего ящик, собрав оставшиеся на тот момент силы, вероятно, позаимствовав их немного у электросети, яростно чмокнув и разорвав свой корпус, издал гулкий динамитно-протяжный стон, вспыхнул ослепительным солнечным светом, погас и смолк на веки. Лишь розетка билась в агонии у комода и шкварчала багровыми языками - причиной будущего пожара.
В этот момент я на мгновение выздоровел и, вырубив все электричество в квартире, накрыл одеялом зловещий очаг, тот повозмущался, подымился, повонял, да и затих.
Вдруг я почувствовал, что на голове у меня что-то мелькает и шевелится. Прикоснувшись к голове и обжарив руку, я понял, что на голове у меня пожар.

XX
Помогите!
С горящей головой метнулся я к окну, выскочил на балкон и, совершенно не вспоминая о чувстве страха, глубоко прогнувшись, облокотился через перила и бешено заорал: Помогите! ! ! Под окном шла бабуся, в ее руке была тяжелая сумка с провизией, а в ногах путалась маленькая пушистая собачонка. От моего вопля старушка, слегка напугавшись, вздрогнула и подняла голову вверх (чисто ради любопытства) и, посмотрев на мою горящую шевелюру, поспешила домой.
Тем временем с моей головы падали горящие лохмотья, оседая на пожелтевшие листья нижерастущих деревьев и заботливо собранные местным дворником кучки мусора. Некоторые из них (листьев и кучек) загорались, но потом моментально потухали, извергая едкий дым, стремящийся в окошки нижеживущих жильцов. Где-то вдали задребезжала песня, слова были еще не ясны. В конце тротуара, что лежал вдоль дома напротив, задрожали по-братски обнявшиеся тени. Земля под их ногами дрожала, но несмотря на это они старались как можно прочнее стоять на ногах. Один из них разглядывал мою горящую голову на фоне погасших черных окон и через некоторое время, сообразив в чем дело, он прижал своего собрата к плечу и, указав на меня пальцем, ужасающем шепотом протрезвляюще сказал: “Смотри, пожар!”
Тут они остановились и, запрокинув головы начали завороженно созерцать так называемый пожар. Я тоже последовал их примеру и поднял голову вверх. В эту ясную сентябрьскую ночь среди прочих звезд на небе параноидально ярко, как уличный фонарь, светила луна. Полнолуние, - подумал я, - так я и знал...
Чуть вниз глаза - ночной город: оставшиеся редкогоревшие огоньки видимых мне домов выявляли причудливо уродливые очертания ночного пейзажа Москвы.


XXI
Семь гудков
Все это время сквозь мои одежды пробивался ветерок, сначала казавшийся мне освежающе прохладным, снизу тянуло бодрящим гнильем и сыростью, но вскоре я продрог, тем более, что на голове дотлевали последние волосы, черным пеплом оседая под ноги. Ноги зябли на холодном кафеле и необходимо было идти домой. Нечеловеческим усилием воли я сдвинул себя с места и повернул к балконной двери. Дальше было уже легче. Под воздействием свежего воздуха хотелось спать, ноги, объявив свою самостоятельность, перестали меня слушаться и я упал на кровать, а потом, немного поворочавшись уткнулся в подушку, обнял ладонями свою лысую голову и заплакал. Мне стало невыносимо жалко себя. Я долго пытался сдержать это унизительное чувство, но здесь оно вырвалось из меня наружу и растеклось по подушке соплями, слюнями, слезами и еще бог знает чем. Мне было противно чувствовать свои руки на голове, думать о местоположении своих ног. Я сжал свою голову еще сильнее, так, что стало больно и вспомнил (совершенно случайно) интересную мысль о том, что “Каждому человеку надо, чтоб было есть куда пойти” Но каждый раз, когда я куда-нибудь уходил, я уходил не “куда”, а “откуда”.
Мне страшно. Оглушающая тишина сковала мое тело с чугунную кованую форму. Я боялся поднять, пошевелить рукой-ногой, поднять голову от подушки, не говоря уже о том, что бы встать. За моей спиной как всегда кто-то стоял, при чем явно с недоброй мыслью. Вот сейчас он идет к окну, смотрит на небо, открывает балкон, тень от его головы ложится на мою голову, меня пронизывает холодный ветер, тень от его ботинок идет по моей спине, он говорит слово и я оборачиваюсь: в лицо мне светит огромная, ростом с пол окна, луна; у окна никого нет.
Звонит телефон и мне уже не так страшно, я встаю и иду на кухню, зажигаю свет, пугаю тараканов и беру трубку:
- Да! Говорите!
- ...
- Я слушаю!
- ...
далее кладется трубка. Моя же падает из моих рук и начинает произвольно болтаться и гудеть, когда я обращаю свое внимание на три пустых листа, лежащих на кухонном столе, один (четвертый) с диагональной надписью чернильным карандашом...
Я беру опять трубку и, утирая с лица кровь, набираю элькашный номер. После семи гудков поднимается трубка и мужской заспанный голос (С.А. - ее отец) говорит:
- Да!
- Я слушаю!
- Доброе утро, а К дома?
- Нет, нету ее дома.
- А где же она в столь поздний час?
- В больнице.
- А что случилось?
- Неизвестно.
- А в какой больнице она лежит можно узнать?
- Нет, нельзя, зачем вам это?
- Поеду навещу ее.
- Ваше присутствие там абсолютно лишено смысла.
- М... Я знаю, что вы не любите этот вопрос, вернее не любите на него отвечать, но все же, может вы мне сейчас объясните “Почему?”
- Я не собираюсь вам ни чего объяснять! Думайте себе чего хотите...
- Я все равно найду ее.

XXII
До свидания
После этой беседы я почувствовал невероятный прилив сил. Я пошел в ванную и, открыв кран с холодной водой на полную, начал приводить свое лицо в здоровое состояние. Закончив с лицом, я сунул голову под кран ледяной воды, но спать все же хотелось. Я вылез из ванной и увидел за окном рассвет - пол шестого утра.
А почему бы мне не поспать - подумал я в тот момент, когда моя измученная голова касалась прохладной подушки.
А-ААА! -а-а... (это я зевнул). Надо вставать - решил я, когда мои ноги, торс и руки окончательно прилипли к одеялу, простыне и прочим отребутам моей постели. Духота. Парилка просто. Солнце из окна запекало меня в постели как сосиску в тесте. Резким рывком я вырвался из сонных лап своего почевального логова и вскочил сею же секунду. Несмотря на все вышепроисходящее я был бодр и светел и готов к выполнению обещания, данного С.А. Для того, что бы убедиться, что это все-таки не сон, я подошел к зеркалу, но, видать, забыл что произошло и, не дойдя до оного, наступил (хорошо не порезался) на осколки вышеупомянутого. Пока одна из моих конечностей (кажется нижняя) тянулась за тапочками, вовремя оказавшимися рядом, мои глаза заметили на часах волнующие цифры: 15:24. О,Боже! Ну я и проспал. “Скорее за телефон” - тараторил я по пути в ванну, там я наспех привел свою лысую морду в порядок и, стараясь не глядеть на стол, вылетел на кухню. Одной рукой я набирал чей-то номер, а с помощью другой шла интенсивная крутежка отстоя. Через минуту, отхлебывая отстой, я уже слушал чьи-то длинные гудки.
Подошел К.И. :
- Да!
- О, вот ты-то мне и нужен внимай! Мне как бы человека одного найти очень надо, и ты помочь мне в этом можешь.
- А я то здесь при чем. Иди к мусорам, они тебе и сыщут кого захочешь, я ведь не угрозыск.
- Постой, постой, не выпадай в осадок. Человек в больнице лежит, понимаешь?
- А-а...
- Ну вот, теперь ясно? Ты должен знать, вернее у тебя должна быть возможность узнать где он лежит. У тебя же есть знакомые, связи, ну ты должен, понимаешь, я тебя очень прошу.
- Хорошо, я постараюсь, но вряд ли, тут дела такие: главврачей надо обзванивать. Ты мне пока его координаты скажи, а я что смогу сделаю.
- Хорошо, слушай: . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
- Ладно, мне тут бежать надо, ты уж извини, хорошо.
- Ладно.
- Ну пока.
- Пока.
К.И. , конечно, человек ответственный и помочь бы мне рад, но данная ситуация - не его профиль. Уж скорее действительно мусора, да и к тому же если К.И. говорит “вряд ли” ,значит действительно вряд ли. Из всего этого следует простецкий недвузначный вывод: надо отправляться и шарить по больницам.
Тут звонок в дверь, он застал меня врасплох, а вернее за подсчетом оставшихся наличных. Открывается дверь, и, пока я шнуровал ботинки, моя пожилая соседка читала мне гневную лекцию о плохом поведении по ночам. Вскоре я ее вынужден был прервать и, заперев дверь на самый длинный из найденных в доме ключей, я уже зачинал ожидание лифта. Когда подъехал оный, скрипя тросом и всяческими там шестернями, пришлось совсем обломать старушку, громко сказав ей “до свидания!”


XXIII
Она проснется!
Скорее, скорее на верх! Чертова лестница! Ноги становились тяжелее, руки легче, холодные потные руки, еще немного и они достанут до ступенек - я упаду... Ну, выше, выше! По коридору, в конец, еще немного, сорок шестая, сорок седьмая, вот. Наконец.
Она спала. Руки нервно заломаны под голову. Бледное лицо, закрытые глаза, плотно сомкнутые губы - все это лежало на подушке. Ее выражение лица было настолько спокойно, что казалось ей снится какой-то радостный сон, может она даже улыбалась, но это видел один лишь я. Я сел рядом, цветы положил прямо на кушетку, у ее ног - проснется, обрадуется. Я взял ее руку. “Как здесь холодно, - тихо сказал я, - твои руки как лед.”
Вдруг форточка вдарила по окну так, что мое тело дрогнуло, а за окном через оставшуюся щель завыл ледяной ветер, зазвенел гром, и вдарил крупнокалиберный осенний дождь - гроза.
“Она больше не проснется - услышал я за спиной. Молодой человек, она не проснется, - повторил все тот же голос, - выйдете из палаты.”
Ее рука выпала из моих рук и беспомощно повисла из-под одеяла. Я медленно поднялся, рука владельца этого голоса по-дружески легла мне на плечо и проводила за дверь
“Не будите ее! - крикнул я в дверь - подождите когда она проснется.
Ее тело положили на какой-то железный поднос и быстро вывезли из палаты. На некоторое время ее оставили в коридоре, но вскоре прибежал рослый небритый санитар и быстро повез его по коридору. Колеса скрипели на влажном линолеуме, а рука ее все также неподвижно свисала из-под ржавой клеенки. Кривой стежкой от палаты до лифта стелились розы.
Она проснется! - крикнул я вслед.
(Санитар на мгновение остановился и, посмотрев на меня понимающе улыбнулся. На секунду мне показалось, что именно он беседовал со мной перед выпиской о возможности вторичного заболевания. Но как он здесь оказался?)
- Она проснется!
- Даже если и проснется, ты ее все равно больше никогда не увидишь - услышал я за спиной. За спиной стоял он - ее отец. На его лице корчилась равнодушно-спокойная полу-улыбка полугримаса. Все его существо: положение тела, жесты, голос, интонация и, даже окружающие его стены и свет в конце коридора, выражали некое надменное удовлетворение всем происходящим.
Его темная фигура силуэтом резала светлый фон окна, а тени от ног, разрезая линолеум на две тропинки, подползали к моим ногам. Вскоре я почувствовал под своими ногами лестницу - я бежал, перелетая со ступеньки на ступеньку, с этажа на этаж, от двери к двери, из коридора в коридор, с тротуара на тротуар, с остановки на остановку, с автобуса на автобус.
Вероятно я должен был плакать, но плакать не получалось, толи не хотел, толи слез не было. Я был трусом и поэтому мне хотелось умереть, но даже умереть было страшно, также страшно, как и жить, к тому же как это делать я не знал, не знал раньше, а сейчас и подавно.
Боже! Не было ни дня, что бы я не вспомнил о ней, не было ни одного сна, не было ни одной бессонной ночи... Все это... Не может быть! Неужели я кормил себя иллюзиями?!
Да и теперь. Теперь я должен создать себе новую. Я должен создать себе новую иллюзию - я должен, я должен верить:
Она проснется!

XXIV
С обратной стороны двери
О, Боже! Куда я попал. Выход из метро - огромное пространство, дома, как кирпичи, разбросаны по одиночке вдоль многолюдного шоссе. Очень много людей; бикфордовым шнуром горят нервы в жилах. Юноши с бутылками, без них и еще с деньгами сновали туда-сюда. Рядом рынок, пахнет какими-то непонятными фруктами, много деревянных коробок. Я прохожу сквозь ряды, перехожу дорогу. Многоэтажки, кругом многоэтажки, а я - клоп под их ногами, мечусь среди них, старясь не быть раздавленным этими стенами. Я иду по пригорку, рядом - школа: один, шесть, три, шесть... Нет, это не школа - “Учебно-Воспитательный Комплекс.”
По лестнице я спустился с пригорка. Правый подъезд, дверь с троекратной надписью “Metallica”, я захожу в подъезд. Темно как в кочегарке, я нажимаю выжженную кнопку, вызывая тем самым лифт. Правый из лифтов нехотя соизволил впустить меня внутрь. В лифте светил тусклый пятнистый свет - две чудом уцелевшие лампы светили сквозь металлическую решетку с круглыми ячейками. На стенах было столько надписей, сделанных черным маркером, что разобрать их было не реально. Рядом с надписями две наклейки с изображениями полуобнаженных женщин (?).
Выхожу из лифта - опять темно. С одной стороны - свет из недобитого окна, левая половина которого забита фанерой, а с другой - ртутный свет из коридора через мутное стекло двери. Моя рука тянется к левому краю дверного косяка - квадратненькая кнопочка нижнего звонка. Звоню в дверь - звонка не слышно. Звоню еще - опять. Мне надоело, к тому же никто не открывал, и я вышел на лестницу, там хотя бы было посветлее. На обратной стороне двери, закрыв ее, я прочитал: “Еще раз увижу тебя в подъезде - убью!”

XXV
Двадцать пятый сон
Темно. Как темно и холодно. Ехал я в предпоследней электричке, и ехал я домой. Смотря в разбитое окно, стоял я в тамбуре и думал, вернее даже не думал, а вспоминал. Вспоминал забавный случай, связаный с электричкой. Как-то в начале зимы, перед новым годом, выходил я из первого вагона и среди прочей толпы ожидал когда пройдет поезд, что бы перейди пути и, наконец попасть домой. Тем временем из толпы вышла молодая красивая девушка и, не останавливаясь продвигалась к поезду. Остановилась она только тогда, когда от электрички до ее носа осталось двадцать (20) сантиметров. В ответ на окрики и возгласы из толпы ( куда лезешь/жить надоело) молодая красивая девушка зашагала дальше, но ее вовремя схватили, и вся забава случая на этом прекратилась.
Я тем временем прислонился к стене (холодной серой и железной), и, считая придорожные столбы, а также себя уснувшим, видел двадцать пятый сон:
Снилось мне, что я дома (чудеса какие-то). На столе горело две свечи, но мне было темно, и я зажег третью. Бессовестный воск, стекая со скатерти, нагло и звучно капал на пол. В руке моей была оторванная телефонная трубка, прекрасно существовавшая и без телефона. Я приложил ее к уху и тут почувствовал что с кем-то говорю:
- Алло, ей !
- Привет!
- Привет!
- Если можно представьтесь пожалуйста, а то я вас не узнал.
- Ну что ж, давай знакомиться. Меня зовут СЭР.
- Надо сказать меня тоже так часто называют, хотя таковым я бываю редко, но меня это вполне устраивает, я не жалуюсь.
- Но дело в том, что я действительно СЭР, понимаешь, я таким родился, а ты всего лишь пытался им стать. Мы с тобой два разных человека, так что ты не путай. Это люди пусть путают, они это любят.
Ну ладно, ты мне лучше скажи что с тобой творится, что у тебя с лицом, с головой, ей что поезд останавливали?
- Да какой на хрен поезд. Поезд уже давно “стоит на запасном пути”... С зеркалом я подрался.
В ответ на это на другом конце провода (хотя такового и не было) протяжно всхлипывающе что-то засмеялось. Потом тишина.
- Ты меня слышишь?
- Я то тебя всегда слышу, а вот ты меня порой и слушать не хочешь.
- Да я не не хочу, я ...
- Ладно, давай не будем опять ссориться, как в прошлый раз и выходить в окно. В конце концов со мной-то ничего не будет, а вот ты опять - голый на асфальт...
- Мне сейчас кажется, что я уже лежу на этом асфальте.
- Ну и как тебе там лежится, ничего не отлежал?

XXVI
Прогулка в в танке
- Слушай!
- Чего?
- А ты я смотрю мерзавцем заделался, вот чего!
- Совершенно верно - определенный мерзавец. Я бы даже сказал определившийся мерзавец. Мерзость - мой способ контактирования с людьми, с окружающим миром. Ты ему мерзость - он тебе мерзость, ты мне гадость - я тебе гадость. Вот чем спрашивается я тебе в зеркале не понравился, ну а даже если не понравился, бить-то зачем. Ты-то, небось и боли не чувствовал, а вот я ...
- Не ври, мне потом тоже было больно.
- Да ты меня чуть не убил, вот и пришлось с тобой поделиться ... А вот насчет волос мне понравилось - красиво было, особенно с бабулей весело получилось.
А вообще насчет мерзостей... Ты когда-нибудь ездил в танке?
- Нет.
- Ну видел его хотя бы со стороны?
- Да, и не раз.
- Ну вот представь, что едешь ты в этом самом танке, да еще и по улицам Москвы. Ты - один, маленький и беззащитный, но ты в танке, ты окружен в броню, броня со всех сторон, броня - мерзость, понимаешь? Так что без мерзостей я из дома не выхожу ...
Ну что, нравится?
- Нет.
- Мне тоже ...
- Слушай, а если у тебя бензин кончится, вылезать ведь прийдется.
- М... О-у-у... (в трубке заскрипело что-то резиновое) Пока езжу.
- Слушай, бедный ты человек. Несчастный ты. Остановится твой трактор и что тогда? Будешь ты догнивать в своем металлическом гробу со своей мерзостью. Там и сдохнешь. Или же нет - ты откроешь все люки и свежий воздух выветрит запах бензина, в люки полезут люди, но ты не сможешь им ничего сказать, ты не сможешь их прогнать, ты даже не будешь знать их языка. А потом? Потом они тебя разденут, положат на асфальт и раздавят своими танками.
В трубке молчание, скрип, шипение, жужжание и вдруг - какое-то задыхающееся всхлипывание, икание, чмокание.
- Ты плачешь? - спросил я его.
- Нет, - ответил он сдавленно бодрым голосом, - мне смешно, я смеюсь, понимаешь, мне смешно. Только не обижайся и не подумай, что я не понял твоей философии. Знаешь, я тут вспомнил почему человек живет, почему это ему так нравится и хочется - он не думает о смерти. А иногда не только не думает, но и не верит. И это прекрасно, ведь именно это и зовется жизнью, понимаешь?
- А есть же отчаявшиеся?
- Конечно есть. И вот как раз для таких, не имеющих внутри собственного бога, существует религия, а в ней - страшный грех - отчаяние, самоубийство и т. д., а также вереница убедительнейших объяснений зачем и почему “стоит жить”. Любая религия есть некая стерильная схема, унифицированная схема сборки собственного бога. Да, да, именно собственного, оправдывающего и прощающего только твои грехи.
- Не хочешь ли ты сказать, что каждый человек...
- Да, я хочу сказать, что каждый верующий человек в душе еретик, если он, конечно, действительно верующий. Я не говорю о религиозных фанатиках, поклоняющихся и любящих не самого бога, а лишь ту философскую систему и обряды, которые и определяют понятие религии; с ними такое не пройдет.
- Ага, значит по-твоему религиозный фанатик не любит и не верит в бога?
- Нет, не то что бы не верит, он не умеет верить, не умеет любить и, возмещая свой недостаток, он оправдывает свое бессмысленное существование, идя по проторенной дорожке в чужой дом, что в итоге делает его бездомным, хотя многие из этих людей так не считают, пребывая всю свою жизнь в гостях.
-А как же быть с атеистами?
- Очень просто: их нет! Атеистов нет. И сама фраза: ”Я не верю в бога” уже лишена всякого смысла.

- Без Автора - Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом.
Ключевые слова страницы: Комплекс Невменяемости, Или Мальчик С Приветом; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Сухопутный пират (Насыщенный час)