Локхард Джордж - Раз, два, три, четыре, пять... 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

На Тему Толкиена


 

Тут выложена бесплатная электронная книга На Тему Толкиена автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу На Тему Толкиена в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - На Тему Толкиена без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой На Тему Толкиена = 210.58 KB

- Без Автора - На Тему Толкиена => скачать бесплатно электронную книгу




Время мое приспело,
и путь мой передо мною.
Дж.Р.Р.ТОЛКИЕН

ПРОЛОГ
Так все и было, от самого конца до самого начала.
Старый Скуп умер утром, так и не подняв тяжелых, как у всех
лавочников, век. Уже третьи сутки он лежал с закрытыми глазами, не
разжимая губ, и лишь трудное дыхание указывало, что лавочник еще жив. А
утром он вздохнул особенно глубоко, сильно и - затих. Тогда Скупчиха,
суровая женщина лет на двадцать моложе мужа, негромко всхлипнула в
полумраке комнаты, а Скуп-сын почувствовал что-то вроде облегчения:
наконец все кончилось.
Уже через час о смерти Скупа в Рыбаках знали все. В дом пришли
старики, чтобы справить похороны по обычаю. Они посыпали соль покойному на
лоб - в знак мудрости, на губы - в знак честности, на грудь - в знак
доброты. Три щепотки соли - обязательная дань уважения.
Тело старого лавочника завернули в новенькую рыболовную сеть, запутав
в изголовье большой поплавок, а в ногах - тяжелое грузило, чтобы стоя, как
подобает достойному человеку, предстал покойный перед Владыкой Водом.
Потом Скупа на весельной лодке вывезли за одинокий черный камень,
туда, где Большая Соль круто падает в бездонную глубину. Здесь всегда
принимал умерших Владыка, здесь и опустили старого лавочника в море -
тихо, без всплеска. И высыпали в воду еще горсть соли, чтобы не строго
судил Владыка Вод душу, ушедшую в его темное царство.
Похоронив отца, Скуп-сын вернулся домой хозяином. Он протянул руку
ладонью вверх и коротко потребовал у матери: "Ключи". Та безропотно отдала
ему связку на узорном витом шнурке, который сняла с шеи мужа перед
приходом стариков. Сын слегка подбросил ключи, отчего металл коротко
звякнул, и пошел наверх, в комнату отца, каждым шагом заставляя скрипеть
деревянные ступени лестницы. Этот скрип доставлял ему удовольствие: каждый
вечер точно так поднимался к себе старый лавочник, чтобы подвести итоги
дневной торговли.
Войдя, Скуп-сын огляделся. Единственное окно в небольшой комнате было
задернуто полинявшей коричневой занавеской, в середине стоял стол с
выдвижными ящиками, в углу - железный шкаф.
Скуп-сын уселся в кресло перед столом и наугад потянул один из
ящиков. Там оказались бумаги - долговые расписки, закладные, какие-то
счета и ведомости. Все это требовало внимательного разбора, поэтому
молодой лавочник решительно задвинул ящик назад. Тут он услышал шорох и,
обернувшись на звук, обнаружил, что из-за занавески за ним подглядывает
крохотный норик в малиновой курточке и синих штанишках. Новый хозяин
прицыкнул на малявку, тот стрелой метнулся к своей норке и пропал. Только
на миг мелькнула добродушная, чуть крысиная мордочка, да послышался
тоненький ехидный смешок. Скуп-сын отвел глаза, успев, однако, отметить,
что блюдце, какие стоят у каждой нориковой норки, покрыто чешуйками
засохшего молока: три дня уже не наполнялось. Непорядок. Нориков обижать
нельзя.
Он встал и подошел к железному шкафу. Позвенев ключами, выбрал
нужный, открыл бесшумную плавную дверцу. За ней хранились все те же
бумаги, но, видимо, более важные, и только в нижнем отделении, в углу,
стояла небольшая деревянная шкатулка. Скуп-сын взял ее в руки, повертел,
рассматривая, и откинул плотную крышку с резьбой. В шкатулке лежало
простое серебряное колечко с неярким камнем цвета морской воды.
Вернувшись в кресло, Скуп-сын какое-то время разглядывал кольцо,
пытаясь понять, зачем отец так бережно хранил его. Цепкий глаз торговца
уже обозначил цену: пятнадцать, от силы двадцать монет. Дешевка. Так и не
понял, пожал плечами. А спустившись вниз, отдал кольцо матери и велел
выставить на продажу. "Да налей норикам молока наверху. Там открыто".

На следующее утро Скуп-сын начал торговлю, не выждав даже положенных
трех дней. И напрасно: все равно в лавку никто не шел. Скуп-сын понимал
свой промах, злился, но продолжал сидеть - больше из упрямства, чем по
необходимости, и даже бросил судьбе вызов, загадав первых трех посетителей
- на богатство, на здоровье и на жену. Так просто загадал, чтобы сидеть не
скучно было. Но когда перед самым обедом замаячила у входа чья-то тень,
внутри слегка екнуло: ну, кого там несет - на богатство?
Тьфу, Смут тебя забери!
Вспомнишь тут Смута, когда загадал на богатство, а приходит нищий.
Даже не нищий. У тех нет-нет, да бывает пара монеток. А у этого Смела
правый карман аж скукожился от пустоты, хоть совсем с пояса срежь. Он
милостыню не просит - гордый. Или знает, что все равно никто не подаст
из-за гнусного его скандального характера. Тьфу!
Скуп-сын даже не шевельнулся, наблюдая из-под тяжелых век, как Смел
бочком двигается вдоль полок с товарами, стучит своей длинной, выше головы
палкой и посверкивает дырьями в грязных штанах. Потурить его, что ли? Но
вспомнилось, как часто повторял отец: "Покупатель - дело святое". Пришлось
сдержаться. А покупатель этот святой, будь он неладен, уставился куда-то
как истукан. Что это он узрел? А, ну да, конечно. Только колечка ему не
хватает, остальное все есть. Посмотреть?! Не-ет, он точно издевается,
хвост собачий. Ну Смут с тобой, на, смотри...
Смел долго глядел на кольцо, ухватив тонкий серебряный ободок
корявыми пальцами цвета чугунного дерева, собирал поперечными складками
лоб, шамкал шершавыми от мертвой кожи губами. Потом почему-то спросил,
откуда оно взялось (у него получилось "вжялощь"), и взглянул при этом на
лавочника снизу вверх, отчего стал похож на плешивого орла-падальщика,
живущего в Оскальных горах.
Лавочник раздраженно буркнул, что - так-де, перехватил по случаю. И,
заводясь, продолжал: время уже обеденное, лавку пора закрывать, а если кто
не собирается покупать - ну, к примеру, если денег у кого нет, - то нечего
так долго и разглядывать. Тут у Смела в горле клекот возник, аж кадык
запрыгал - видно, свару хотел учинить, хвост собачий. Однако, передумал.
Положил кольцо на прилавок и пошел к выходу, стуча палкой. Лавка опустела.
Муторно тогда стало Скуп-сыну. В его круглую рыжую голову полезли
мысли о несправедливости судьбы, которая, надо же - в таком пустяке... но
лавочник вовремя спохватился и плюнул в разрез рубахи, отгоняя дурные
мысли. Нет-нет, судьба, конечно, ни при чем, а во всем виноват этот старый
оборванец Смел, вылезший вперед настоящего посетителя, загаданного на
богатство. И Скуп-сын закрыл лавку, надеясь, что обед отвлечет его от
досадных мыслей.
Мать расстаралась. Нарезанный крупными кусками, очищенный от костей,
вымоченный в козьем молоке, запеченный на углях и политый кислым соком
болотной клюквы мордан был превосходен. Когда Скуп-сын, отдуваясь, вновь
взгромоздился на табурет за прилавком, он уже готов был посмеяться над
недавним своим огорчением. Эка важность - нищий! Наплевать и забыть.
Но вскоре по стуку проклятой палки на крыльце лавочник понял, что
Смел возвращается, и недовольно поморщился: опять несет его... Ну какого
он, спрашивается, ходит? Ведь все равно денег... Скуп-сын не успел
додумать, потому что Смел пришел не один, и нехорошо стало лавочнику,
когда он увидел второго.
Есть такая рыба - вонюк. Дряблая, сопливая, как медуза, а воняет так,
что рыбаки побрезгливее, как попадется, предпочитают срезать крючок, чтобы
не дотрагиваться - неделю потом руки не отмоешь. Этого второго, по имени
Сметлив, Скуп-сын называл (не вслух, конечно, а про себя - старик,
все-таки) вонюком: такой же большой, рыхлый, трясется весь. Что же до
запаха - отчетливо чуял лавочник: пахнет от Сметлива смертью. Послушать
только, как дышит: хр-р... их-х! хр-р... их-х! - будто стеклом по
точильному камню.
Простите, любезные, но ведь второго он загадал на здоровье!
Окоченел Скуп-сын от ледяного ветерка предчувствия. Даже зубы у него
застучали. Замычал он что-то в ярости, да осекся: что им сказать-то?
Сказать-то им, любезные, нечего! Разве станешь объяснять, что невпопад
пришли? Дескать, не те вы, которых ждали. Эх, лавочник!
Уяснив положение, Скуп-сын в тупой оцепенелости выслушал Смела, но не
услышал (кровь била в уши оглушительными толчками), а скорее догадался,
что тому нужно, и деревянной рукой протянул кольцо. О чем говорили потом
посетители - прошло мимо лавочника. Он видел только, как Смел горячо
толкует что-то и тычет скрюченным пальцем в колечко, а Сметлив сомнительно
оттопыривает слюнявую губу и вставляет замечания, от которых Смел
горячится еще больше. Наконец нищий выдохся, замолчал. Помедлил еще
малость, покатал кольцо меж пальцев, глядя на блеск камня; тяжело
вздохнул. Потом нехотя вернул товар лавочнику и пошел прочь; за ним, едва
переставляя ноги - Сметлив.
Тут лавочник пришел в себя и беспомощно огляделся. Далекий мудрый
голос говорил ему: закрой лавку! Хватит дразнить судьбу!.. Увы, мудрый
голос лишь раздражал лавочника, пробуждая дикого быка его упрямства.
Скуп-сын решил, что лучше сдохнет, а лавку не закроет. Досидит до конца.
Что там осталось - жена? Плевать, это он как-нибудь переживет. Этим его не
испугаешь. Лавочник вспомнил всех самых сварливых, ленивых и скупых баб
поселка, вспомнил - и криво усмехнулся. Любой из них он бы живо дал
окорот. Ничего. Не страшно. И, приготовившись таким образом, стал ждать.
Люди по наивности часто думают: вот, мол, все - хуже быть уже не
может. Но стоит подумать так, злодейка-жизнь тут же начинает доказывать:
может, может. Еще как может! Поэтому люди опытные стараются не только не
высказываться по этому поводу, но и мыслей таких не держать. Однако
Скуп-сын, по молодости лет, должного опыта не имел.
Так сидел он, сидел, и еще раз вышло ему предупреждение: в тишине,
припорошенной дальним шумом прибоя, трижды пронзительно прокричал морской
орлан, враг чаек, птица недобрая. Рыбаки говорят, как услышишь орлана - в
море не выходи, не будет удачи. Но Скуп-сын в море и не собирался, поэтому
только дернул толстой щекой - и остался на месте.
...Сначала, как в навязчивом страшном сне о крыльцо вновь застучала
палка Смела. Потом - хр-р... их-х! хр-р... их-х! - услышались жуткие
вдохи-выдохи Сметлива. И хотя других звуков не было, хребтом уловил
лавочник: кто-то там еще с ними. Не выдержал - опустил тяжелые веки. А
когда поднял и увидел, кто этот "кто-то" - тоскливый вой услышал внутри
себя. Он-то думал про баб, а такого вот - не угодно? Верен, дремучий
пьяница, за которого не то что любая-всякая, а не пошла бы и дурочка с
лошадиной мордой. Сколько помнил Скуп-сын, Верен всю жизнь был один, и всю
жизнь пил. И сейчас его, видно, от Дюжа вытащили.
Почувствовал лавочник, что задыхается. Того и гляди, захрипит не хуже
Сметлива. Кровь ему в голову бросилась. Да и есть от чего, согласитесь. А
Смел тем временем эдак по-хозяйски на колечко указывает и производит
пальцем с черным обломанным ногтем манящее движение: подай-ка, мол.
И сломалось тут у Скуп-сына кормовое весло, и понесли его волны
безрассудного гнева. Кричал он что-то несвязное, навроде - ходят тут
разные, покупать не покупают, грязь таскают только, а время что -
дармовое? Еще - идите отсюда, закрыта лавка - не видите? Не знаете, что ли
- отец у меня помер, торговать три дня не положено! И еще что-то кричал,
руками махал безобразно и лицом дергался.
Старики сначала удивились, потом у Смела в горле заклекотало, а
Сметлив оттопырил слюнявую губу и поднял нравоучительно указательный
палец. Но их опередил Верен, который как будто вдруг протрезвел. Он сказал
негромко: "Пошли отсюда".

Первое, что сделал Скуп-сын, закрыв лавку - послал мать к Дюжу со
жбанчиком. И долго сидел за столом один, мрачно опустошая кружку за
кружкой. Примерно после четвертой на душе полегчало. Не то, чтобы совсем
отпустило, но залила, заровняла ячменная брага выбоины на широкой дороге
его надежд. И вот, когда вернулась к лавочнику способность соображать
здраво, вдруг вспомнил он, что не просто так шлялись к нему старые, а - за
колечком. За тем самым, которое нашел он в железном шкафу. Странно. Хотя
бы потому странно, что Сметлива обычно очень трудно оторвать от табурета -
целыми днями сиднем сидит, а Верена выковырнуть из бражной - совсем
невозможное дело. Тут же - на тебе, сбежались. Не-ет, что-то с этим
колечком не так. Да и отец тоже... Скуп-сын подумал еще, тряхнул головой,
встал. Сходил за кольцом и, прихватив с собою жбанчик, направился в отцову
комнату.
Здесь он запалил свечу, глянул в угол, где нежно белело в блюдце
свежее молоко, и принялся рассматривать кольцо, поднеся его к самому огню.
И вскоре заметил, что на внешней стороне ободка напротив камня стоит
необычное клеймо: то ли трезубец, то ли корона - словом, знак Владыки
Вода, каким изображают его на морских картах. Ясно, ясно, - подумал
Скуп-сын, хотя сам пока не понял, что же ему стало ясно. И подскочил
вдруг: да что же тут неясного? Колечко-то - непростое! И не успел он еще
додумать, как мысль эта раздробилась на множество других, очень важных,
очень неотложных, и все они закопошились в его рыжей голове клубком
червей, так, что зачесалась макушка.
Сдержав волнение, Скуп-сын отложил кольцо и достал из ящика пачку
бумаг - отвлечься. Попробовал читать, но кольцо притягивало, не отпускало.
Он опять взял его и примерил на руку. Узенький ободок с трудом влез на
левый мизинец. Успокоившись на этом, Скуп-сын вернулся к бумагам.
Первой попалась расписка соседской старухи. Составлено по всем
правилам, внизу - отпечаток измазанного копотью пальца. Взяла в долг
двадцать монет, обязалась вернуть двадцать пять. Где ты их возьмешь, -
подумалось вдруг лавочнику. - Небось, понадеялась, что внучек твой
единственный объявится. А он как ушел в город - так и сгинул. И вряд ли
уже вернется. Порвать, что ли?.. Скуп-сын с сомнением повертел бумажку в
руках, но тут же спохватился: э-э, нет, стой! Что это с ним? Настоящий
хозяин так не делает... Он, уже не углубляясь, стал листать другие
расписки, купчие, закладные, но кольцо, видимо, с непривычки, мешало:
цеплялось за бумаги, одна из них чуть не порвалась вовсе. Тогда лавочник
снял кольцо, положил в шкатулку и поставил ее на прежнее место в шкаф,
после чего тщательно замкнул дверцу ключом с хитроумной бородкой.
Потом сел к столу, задумался, неотрывно глядя на свечу и прихлебывая
ячменную брагу. Не в бумагах, нет, не в бумагах сейчас было главное.
Главное было в другом, и требовалось теперь же, не сходя с места, это
главное отыскать, понять или вспомнить. И стало кое-что вспоминаться.
...Только шепотом, на ухо и вне всяких стен, чтобы не услышал
случайно норик, передавали друг другу лавочники заветный толк о кольце
Генерала Гора. Точно никто ничего не знал, но говорили... Говорили,
например, что лавочник, завладевший им, не знал бы себе равных в удаче:
всякая сделка - к выгоде, любая затея - к прибыли. Узнать это кольцо можно
по знаку на ободке - снежинка выдавлена. Но добыть его почти невозможно:
верная гибель. Поминали при этом какую-то невесту и камни вдоль дороги
через перевал Белых Башен. И еще опасались почему-то нориков.
Почти невозможно... Это "почти" и мучило, и лишало покоя лавочников.
Раз "почти" - значит, все-таки, можно? Да, кольцо... Знак на нем, конечно,
не тот: вместо снежинки Генерала Гора - трезубец Владыки Вода. Но одно
другого стоит. И что, если... Да нет, не выйдет. Хотя... а вдруг? Э-э, да
все равно старых наказать надо - пусть знают, хвосты собачьи, и вонюк
этот...
Свеча горела ровно, не мигая в наглухо закупоренной комнате.
Скуп-сын, задумавшись, не двигался, и только черная тень его от
прогорающей свечи становилась на задней стене все выше.

Сойдя с крыльца лавки, Смел и Верен остановились подождать
задыхающегося Сметлива. Они слышали, как за ними с грохотом захлопнулась
дверь, как лязгнул тяжелый засов. Быстро вспыхивающий и быстро остывающий
Смел оглянулся: "Что это ш ним?" - "С кем?" - "Да ш лавочником..." - "Отца
проводил."
Помолчали. Опять начал беззубый Смел: "А что, Верен, не жря я тебя
пожвал?" Верен не ответил. За него отозвался Сметлив: "Напрасно ты, Смел,
так уверен... - хр-р... их-х! - что это то самое кольцо." - "То шамое, -
загорячился Смел, пристукнув палкой по плотному песку. - Шкажи, Верен!"
Верен кивнул и проговорил задумчиво: "Оно..." - "Да ты же его... - хр-р...
их-х! - и не видел почти", - Сметлив недоверчиво поджал губы. "Оно", -
вздохнул Верен, словно извиняясь. Мол, что я могу поделать?
Еще помолчали. И снова зашепелявил Смел: "Ты, Шметлив, никогда не
веришь. А это оно, то шамое... Только вот откуда оно вдруг швалилощь?" На
этот вопрос никто не мог ответить. А Сметлив сказал: "Не к добру это.
Чую... - хр-р... их-х! - не к добру. Орлан-то не зря кричал..."
Старики постояли еще и разошлись по домам, ни до чего не
договорившись.

Давно, лет сорок назад, жила в Рыбаках девчонка - с матерью, без
отца. Мать называла ее Капелькой. Домик у них был, дворик. Мать выращивала
цветы и сносила в лавку Скупа на продажу. Тот брал, но неохотно - какой с
них прок? Однако, перебивались.
Девчонка была худенькая, носик остренький. Правда, взгляд странный -
тягучий вроде. Глянет - и отвернется, а потом все кажется, что смотрит
еще... Да. Кроме того, некоторые говорили, что от ее глаз в голове шум
делается - будто раковину к уху поднесли. Однако выросла она, и
приглянулась. Да не одному - троим сразу.
Смел, самый бойкий, всегда заговаривал с ней при встрече, шутил, и
она смеялась в ответ тихо и звонко.
Сметлив при случае дарил ей бусы из радужных морских ракушек или
светло-зеленую ленту - под цвет глаз, и она улыбалась ему застенчиво и
благодарно.
Верен робел больше других, однако тоже нашел предлог: ходил к ним по
вечерам, помогал поливать цветы. Ведра были тяжелые, река неблизко, но
зато Верен чувствовал на себе ее ласковый взгляд.
Неизвестно, чем бы все кончилось, но мать неожиданно слегла и не
встала. В день ее смерти после похорон разыгрался небывалый шторм.
Штормило и назавтра. А следующим утром Верен пришел к Капельке, думая
подбодрить, утешить - и нашел домик пустым, с распахнутой настежь дверью.
Пропала девчонка, словно ее и не было.
Первое время все трое еще ждали чего-то. Но вскоре пошли слухи, будто
видели в те штормовые дни в устье Живой Паводи корабль, пережидавший
непогоду. А следом утвердилось мнение, что на нем Капелька и уплыла - то
ли сама по себе, то ли с кем то. На том все и порешили, хотя кто именно
видел этот корабль и видел ли вообще - осталось неизвестным. Только в
лавке Скупа совсем не стало живых цветов.
Дальше пошло как положено. Смел женился первым. Жена ему попалась
маленькая и неуемно говорливая, в доме от нее стоял вечный гвалт. Она
нарожала мальчишек, и гвалта стало еще больше. К отцовскому ремеслу никто
из них не пристал, и ни к чему они толком не пристали - разбрелись
понемногу кто куда. А мать их однажды легла спать и умерла, словно поняла,
что гвалта в доме больше не будет, а раз так - и жить ей незачем.
Сметлив взял в жены веселую дородную девушку, которая произвела на
свет сына и дочку, быстро растолстела и обнаружила неистребимую любовь к
скандалам. Детям это скоро надоело, и они покинули родительский дом едва
оперившись, но жену Сметлива это мало чему научило. Раз в месяц, не реже,
она насовсем уходила к маме, необыкновенно живучей старухе, любившей
скандалы не меньше дочери.
Неудачно сложилась жизнь у Верена. Он женился через три года после
исчезновения Капельки на первой в поселке красавице, чем немало всех
удивил. Однако долго прожить с гордой и своенравной женой не довелось:
очень скоро она сбежала от него с моряком на проходящем корабле. Года два
о ней не было ни слуху, ни духу, а потом Верену передали, что его бывшая
жена объявилась в Белой Стене с малой дочкой на руках. И была еще одна,
последняя весточка, что видели ее аж в Овчинке, у самых гор. С тех пор
Верен и жил один, и пристрастился к браге. А что было делать? Жениться он
больше не захотел.
Кольцо, которое увидели они в лавке, подарила Капельке мать в день
семнадцатилетия дочери. Его трудно было не узнать по редкостному камню
цвета морской воды.

Верен был одним из тех, у кого от глаз Капельки делался в голове шум
- будто раковину к уху поднесли. Сметлив сказал правду, что Верен не успел
разглядеть кольцо. Но ему и не надо было разглядывать. Едва только увидев,
он услышал тот полузабытый шум - и враз протрезвел, и знал уже: это оно.
Оно, оно, оно, - стучало в голове в такт шагам, и Верен так
заслушался, что прошел мимо бражной Дюжа. Остановился, чтобы вернуться, но
постоял, махнул рукой и отправился домой, сам себе удивившись. Было чему:
все вечера он проводил у Дюжа, за исключением двух-трех в году, когда
мешала досадная необходимость выполнять срочные заказы. Но чтобы так?..
Дома было непривычно. Он попробовал сесть за работу, но вид
недоплетенной сети вызывал отвращение. Верен встал, походил по комнате. В
голове опять застучало: оно, оно, оно. Что за наваждение! Он сел к столу,
потер виски - в голове утихло. Надо было к Дюжу пойти, - подумал Верен. -
И сейчас еще не поздно. Но никуда он не пошел, а лег спать, с тем, чтобы,
хорошенько проспавшись, наведаться прямо с утра в лавку.
Выспаться не удалось. Верен ворочался, часто вставал пить, слышались
ему в доме шорохи и скрипы, на которые он вскидывался, бесполезно таращась
в темноту. Промаявшись полночи, поднялся, зажег масляный фитиль и сел к
столу ждать рассвета. Тут он и задремал, а когда очнулся, дальние углы
комнаты уже стали вытаивать из мрака. Верен погасил фитиль, слегка умылся
и подошел к маленькому сундучку. Поразмыслив, он достал оттуда сеть из
дорогого конского волоса. Была она невелика, но очень легка и прочна, а
главное, не нуждалась в сушке - встряхнул, и вся недолга. Сплести ее
стоило больших трудов, и Верен оставил сеть себе, но ловил ею лишь
несколько раз, да и то давным-давно. Все последние годы сеть пролежала в
сундучке, чтобы стать, по мысли Верена, его последней одеждой.
Но теперь он развернул ее, оглядел внимательно и снова сложил красиво
и ловко, придав товарный вид. Сеть стоила по меньшей мере пятьдесят монет
- Скуп-сын никак не должен был устоять. Верен выпил кружку холодного
молока, выждал, пока рассвело окончательно и отправился через весь поселок
в лавку Скупа. Еще ночью, маясь на жесткой своей лежанке, он решил
выкупить кольцо, чтобы последняя память о Капельке не уплыла в чужие,
случайные руки.
Вывернув к лавке, Верен издалека заметил, что близ входа уже стоят
двое. Узнать их не составляло труда - это были Смел и Сметлив. "Ага! -
заорал при его появлении Смел. - Вот он, жаявилщя! А я думал, ты раньше
наш прибежишь!" Верен улыбнулся, однако особой радости не испытал, скорее,
наоборот, досаду: лавочники - народ хитрый, почуяв интерес, Скуп-сын
обязательно заломит цену. Смел же продолжал орать: "Небощь, хотел беж наш,
втихаря дельче обштряпать? Хо!" - Смел как будто радовался, что все трое
собрались здесь не сговариваясь, что нашлись и у него родственные души.
Хотя, по правде сказать, была в этом некоторая странность: ведь все эти
годы они почти и не разговаривали, так - "долгих лет" да "свидимся". А
Смел, заметив торчащую из-под мышки у Верена сеть, продолжал: "Хо! Теперь
поторгуемщя, я тоже кой-чего прихватил!" Он развернул грязную тряпку,
показал рыбацкий нож с хищным, безупречной формы голубоватым лезвием и
тяжелой рукояткой полированного чугунного дерева. Взяв нож, Верен даже не
почувствовал, что держит что-то - просто, теперь рука его заканчивалась не
пальцами, а ножом. "Шам делал, - вздохнул Смел. - Еще Шкуп прощил
продать..." Нож не хотел уходить из ладони, и, возвращая его хозяину,
Верен подумал, каким все же умелым мастером был Смел. Жаль, что бросил
ремесло.
"Смотрю я на вас и думаю... - хр-р... их-х! - вот два старых, не
угодно ли... - хр-р... их-х! - дурака..." - "А шам-то чего приперщя?" -
тут же огрызнулся Смел. - "Ясно, из-за вас... - хр-р... их-х! - так и
знал, что придете... А лавочник вас как детей - хр-р... их-х! -
облапошит". - "Это как же?" - Смел терпеть не мог, когда его поучали. - "А
так, - Сметлив сделал усилие, чтобы не хрипеть, и говорил без перерывов, -
сеть притащили, нож - это ж дорогие вещи! А колечку красная цена, не
угодно ли, - двадцать монет..." - было у него такое любимое словечко: "не
угодно ли". Длинная речь далась ему с трудом, он заметно побагровел, но
чуть отдышался и продолжил: "Я тут прихватил с собой, - Сметлив
многозначительно позвенел правым карманом, у него, в отличие от Верена и
Смела, водились свободные деньги. - Так что, вы не лезьте, разговаривать
буду я. Лично мне, - Сметлив презрительно оттопырил губу - оно не нужно.
Но лавочнику переплачивать... - хр-р... их-х! - незачем." - "Хо! Ты,
Шметлив, штрашть какой хитрый", - удивился Смел. А Верен заметил: "Что-то
долго не открывает", - и досадливо потер пальцем сизую сливу носа.
Они не знали, что все это время лавочник глядел на них из-за
полинявшей коричневой занавески, глядел - и злорадно усмехался, и
предвкушал, как накажет стариков за дурацкий вчерашний день. Сейчас,
сейчас - растягивал он удовольствие. - Постойте еще...

"А что мы штоим? - спохватился вдруг неугомонный Смел. - Пойдем
щядем..." В середине большой, плотно утоптанной площади, на которую
выходила лавка Скупа, росли несколько старых сосен. Между их стволами были
укреплены струганые доски навроде скамеек. На них старики и устроились.
"Шлушайте, а ешли он шовщем не откроет?" - "Откро-оет... Очень уж ему... -
хр-р... их-х! - неймется..." - "А ты, Шметлив, вщегда вще жаранее
жнаешь..." - "Да уж - хр-р... их-х! - знаю. Скуп-сын, не угодно ли..." Но
тут Верен прервал их ленивую перепалку: "Идет".
Скуп-сын вышел из боковой двери. Увидев, что старики переместились
под сосны, он поспешил вниз: хотел поговорить с ними подальше от всяких
стен - на тот случай, если толк не врет.
Подойдя, он не стал подсаживаться к старикам, а прислонился к сосне
напротив. Сказал "долгих лет". Хорошо сказал, холодно и негромко. Самому
понравилось. Будто не долгих лет пожелал, а соли три щепоти. Потом долго
глядел под ноги. Наконец, чувствуя, что все идет как надо, разжал губы:
- Вы, конечно, за кольцом...
Спеша опередить Смела, торопливо захрипел Сметлив:
- Почему - "вы"? За кольцом - хр-р... их-х! - только я. Они так
просто...
Скуп-сын вздохнул. Что, мол, мне с вами делать? Будто дети малые...
Из-под тяжелых век своих он посмотрел прямо в глаза Сметливу с глумливым
снисхождением:
- А это, - мотнул головой на грязный сверток в руке Смела, на
торчащую у Верена из-под мышки сеть, - они зачем притащили?
- Это - хр-р... их-х! - застигнутый врасплох Сметлив захрипел сильнее
обычного, чтобы выгадать время, - я их попросил. Если вдруг - хр-р...
их-х! - не хватит...
Лавочник поморщился - что за ерунду этот вонюк болтает? Потом сказал
медленно и значительно:
- Короче, так. Что это за колечко - я знаю. - Тут он увидел, как
насторожились старики и обрадовался: в точку попал! Продолжил еще более
веско и уверенно: - И продавать его, конечно, не собираюсь.
Смел, уже долго сдерживающий язык, наконец не выдержал:
- А жачем выштавил?
Скуп-сын поглядел на него презрительно:
- Чтобы увидели те, кому надо.
Хитрый Сметлив поспешил снова отвлечь разговор на себя:
- Ну хорошо, не продать - хр-р... их-х! - но обменять согласен?
Лавочник поднял одну бровь:
- Смотря на что.
- И чего же ты - хр-р... их-х! - хочешь?
Скуп-сын усмехнулся, еще раз обвел взглядом неказистые фигуры
собеседников и с удовольствием протянул:
- Че-го я хочу... Я много чего хочу! Только вам-то все равно не
достать, че-го я хочу...
Тогда Верен зло сузил набрякшие от пьянки веки и окоротил:
- Говори. Не тяни.
Но лавочник поглядел еще в небо, где качались высокие кроны, потомил,
помотал жилы. Потом так же неспешно выговорил:
- Кольцо Генерала Гора хочу. Слыхали о таком?
Старики, ясное дело, оторопели. Сдурел лавочник, не иначе. Верен зубы
стиснул так, что желваки заиграли, Смел горлом заклекотал, а Сметлив
угрожающе поднял палец:
- Смотри, лавочник! Хр-р... их-х! Норик узнает - Владыке расскажет...
Помнишь, как дальше?
"Владыка узнает - строго накажет", - вспомнил Скуп-сын детскую
присказку, но подумал только, что дети пугают друг друга зря. Никто толком
не знает, о чем таком рассказывают норики Владыке. И за что наказывает
Владыка Вод - тоже неизвестно. Знают лишь, что как загорится на крыше
старого сарая для сетей матовый зеленый огонек, подходить туда близко
нельзя: Владыка слушает своих нориков... Поэтому Скуп-сын досадливо цыкнул
зубом и обрубил:
- Я сказал. А вы - как знаете. Не хотите - не надо... - и повел
безразлично взгляд в сторону: нашли, чем голову морочить - "норик
узнает"... Повел, повел - да вдруг и остановил, и глаза его чуть что на
лоб не вылезли, отчего старикам пришлось поглядеть туда же. А увидел
лавочник, что в дупле старой сосны сидит как раз-таки норик, сидит,
поганец, и корчит Скуп-сыну рожи. Надо же такому случиться! Как говорится,
скор на помине.
- У-у-у! - в голос завыл лавочник. Куда все его удовольствие
подевалось? Норик хихикнул и пропал, в дупло шмыгнул. А Скуп-сын поглядел
еще раз на стариков бешеными глазами, стукнул себя кулаком по рыжей башке
и в лавку убежал. Поговорили, называется.
Но что теперь им-то было делать? А?

А потом весь день Смел надоедал то Верену, то Сметливу. Он приходил к
Верену, плетущему очередную сеть, чтобы заработать себе на ячменную брагу,
и говорил: "Шкуп-шын-то - так и не открыл... А как он норика ишпугалщя, а?
Хо!" Он приходил к Сметливу, сидящему на своем табурете, чтобы дожить
как-нибудь отпущенный срок, и говорил: "Жакрыта лавка... Только Шкупчиха
уже два ража к Дюжу шо жбанчиком бегала..." Опять возвращался к Верену:
"Нет, не открывает... Но откуда он про Капельку ужнал, вот что интерешно!"
- и уходил донимать Сметлива.
А вечером нашел Верена у Дюжа и сказал ему, уже захмелевшему: "Верен,
я шо Шметливом договорилщя - приходи к нему жавтра утром... Надо же что-то
придумать!" - и посмотрел так отчаянно, будто собирался завтра же и
помереть. Верен согласно мотнул всклокоченной головой и уставился в мутное
окно. Ничего там не было видно. Только у самого моря, на крыше старого
сарая для сетей горел в тот вечер матовый зеленый огонек.

Ну хорошо, собрались они с утра у Сметлива. Верен колотился от
похмелья, а Смел успел уже поцапаться с лавочником. Так, слегка. "А чего
он кольчо не выштавил?"
Сметлив укоризненно покачал тяжелой головой и сказал, что они могут
так все испортить. Если еще не испортили. С самого начала надо было не
переться всем вместе, а пойти кому-нибудь одному и как бы между прочим
спокойненько колечко выкупить. "Хо! Ну ты, Шметлив, даешь! Шпокойненько...
Кто же мог жнать?" - встрял Смел, но Сметлив не обратил на него внимания.
Теперь об этом говорить, конечно, поздно, теперь так просто не
получится... Но прежде чем решать, что делать дальше, следует крепко
подумать: на кой Смут оно вообще им нужно? Ведь лет с тех пор прошло, не
угодно ли, поболее сорока - он вчера специально подсчитал. И лавочник
после вчерашнего не уступит. Стоит ли затеваться? "Стоит", - сказал Верен.
"Конечно, штоит, - поддержал его Смел. - Жалко будет, ешли пропадет."
Сметлив досадливо скривил рот, но промолчал. Согласился, значит.
Потом порядились, кому идти в лавку. Выходило - Сметливу. "Ты же
жнаешь, Шметлив, иж Верена двух шлов подряд не вытянешь, а я только
шкандалить хорошо умею". Сметлив недовольно заворчал - нашли мальчика,
бегать туда-сюда. Однако, сам же себя и успокоил: ладно, разок сходить
нетрудно...
Ошибся Сметлив: ходить пришлось не раз, и не два. После каждого
похода он возвращался злой, как пес, ругательски ругал Смела с Вереном, а
те виновато молчали, кося глазами в сторону. Наругавшись, попив какой-то
лечебной дряни и отдохнув, он опять тащился в лавку - благо, недалеко - и
продолжал смертельный торг со Скуп-сыном. Сначала Сметлив предлагал
двадцать монет. Потом сеть. Потом сеть и двадцать монет. Потом сеть и нож.
Потом сеть, нож и двадцать монет... Тут лавочник заколебался, алчность в
нем шевельнулась. Промолчи Сметлив, выжди время - может, и ударили бы по
рукам. Но он поторопился добить, брякнул: "А что там двадцать, - хр-р...
их-х! - тридцать добавлю!" - и все. И понял Скуп-сын, что может взять еще
больше. Сразу лицом похолодел, руки тряститсь перестали. Поглядел на
Сметлива вежливыми глазами и повторил твердо - десятый раз: "Я сказал."
Дело было уже под вечер. Сметлив вернулся домой развалина развалиной,
смотреть страшно. И жалко. А эти двое сходили к Дюжу, притащили жареной
рыбы с хлебом, браги кувшинчик. Устроились у Сметлива на крылечке, сидят
закусывают. А хозяин пришел, упал на свой табурет и чуть не плачет:
"Никогда в жизни - хр-р... их-х! - такого позора..." Смел даже ахнул: "Не
шторговал?" - и покрутил изумленно плешивой головой. "Все из-за вас, -
продолжает Сметлив, - хр-р... их-х! - сами сидят, брагу пьют, а я ходи за
них... А мне-то это колечко - хр-р... их-х! - как рыбе кружка..." - "Да
Шмут ш ним, - успокаивает Смел, - не вышло, так не вышло. Что жделаешь?" А
Верен кувшинчик подсовывает. И хоть забыл уже Сметлив, какая она и на
вкус, брага, тут взял кувшинчик и сделал несколько больших глотков.
Полегчало. Посидел - за рыбу взялся, хлеба отломил.
И только все вроде успокоились, как Верен и говорит: "А что за
кольцо?" Сметлив жевать перестал: "Какое кольцо?" - "Ну, которое лавочник
просит." Тут Смел от кувшинчика оторвался, глаза вытаращил: "Ты что, Верен
- ждурел?" - "Да я так просто." - "Не-ет, вы на него поглядите! К Генералу
Гору в гошти шобралщя! Хо!" А Сметлив молча покрутил пальцем у виска и
отобрал у Смела кувшинчик. Но Верен был не из тех, кого легко отговорить.
Особенно, когда браги выпьет. Будто и не слышал, проговорил задумчиво:
"Знать бы, как его добыть..."
- Я знаю, как его добыть, - раздался в ответ Верену детский писклявый
голос.
Витала над побережьем мудрая, чуточку грустная улыбка заката, от
которой выдыхалась и гасла всякая суета. Прибой улегся, воздух не
шевелился. Слышно было только, как жена Сметлива неуместно стучит на кухне
тарелками. И, воля ваша, неоткуда было взяться детскому голосу в этой
мудрой, смиреннейшей тишине.
Поэтому все трое поглядели друг на друга: не спятил ли кто? Но голос
явился вновь:
- Я здесь!
Тогда они повернулись на звук и разглядели в загустевшем понизу
сумраке маленькую фигурку норика, который сказал им:
- Долгих лет!
Первым опомнился Смел и топнул ногой: "А вот я тебя!" - думая, что
норик валяет дурака, играется, как у них принято, и сейчас же кинется со
смехом бежать. Но этот поклонился с забавной важностью, прижав правую руку
к груди, и пропищал:
- Я - Управитель лесных нориков и имею к вам важный разговор. Тут
даже Смел осекся: дикие норики - это не шутка. Да еще, говорит,
Управитель...
Норик между тем ловко взобрался на крыльцо, где было светлее, и стало
видно, что - да, Управитель. Плащ светло-коричневый, жезл в левой руке.
Шляпа с гербом диких нориков - трезубец в контуре дубового листа. А
главное - лицо: этакое значительное, умудренное. Оперся норик на свой
жезл, встал поудобнее и продолжает:
- Мне стало известно, что вы хотите заполучить некое кольцо. Известна
и цена, которую запросил лавочник. Цена, слов нет, высока, но я не
советовал бы вам отказываться.
Смел, быстрее других преодолевший растерянность, конечно высказался:
- А тут шоветуй, не шоветуй - вще едино. Где его ишкать-то, кольчо
это?
- Я же сказал, что знаю.
- Хо! И мы жнаем - невешта какая-то, перевал в Жахребетье...
Правильно?
- Правильно, - согласился Управитель, и Смел поглядел на Верена
горделиво, - но это далеко не все.
- А что еще? - вступил в разговор Сметлив.
- Много чего, - уклончиво пискнул норик, - но это потом.
- Когда - хр-р... их-х! - потом?
- Если вы решитесь идти.
- Куда - идти?
- За кольцом...
Наступило молчание, во время которого Верен задумчиво тер пальцем
нос-сливу, Смел то открывал, то закрывал беззубый рот, будто имел что-то
сказать, но не решался, а Сметлив щурил на норика водянистые глаза,
старясь понять: шутит он или нет? Сметлив и сказал свое слово:
- Любезный Управитель, что-то ты, воля твоя, не то говоришь - хр-р...
их-х! - так он начал. - Во-первых, ты на нас посмотри - хр-р... их-х! -
куда нам идти-то? Может, помоложе кого найдешь?
- Нет, - спокойно возразил норик. - Возраст - это пустяки.
- Хороши пустяки! - взбеленился Сметлив. - Да я до леса не дойду - с
Владыкой встречусь. А во-вторых, Управитель... Тебе-то какая во всем этом
корысть? ("Да, какая корышть?" - поддержал его Смел).
- Корысти нет, - тоненько отвечал Управитель. - Только людей жалко.
Пропадают зря.
- А мы здесь - хр-р... их-х! - при чем?
- Так вы же кольцо хотите выкупить. Капелькино...
Умолкли старики. Прихватил норик за живое. Потом Сметлив буркнул:
- Да нужно мне это колечко, как...
- Ну что ж, тогда... - Управитель вновь раскланялся, прижав руку к
груди, но его остановил молчавший до сих пор Верен:
- Постой. - Норик задержался. - Потолкуем. Что мы должны делать?
Управитель помолчал - видно, обиделся. Потом все же заговорил:
- Пока ничего. Завтра - день на раздумья и сборы, если решите идти. А
послезавтра приходите утром на скалу, где песок для часов. Там все
расскажу, - и, сухо кивнув, вознамерился уйти, но встрепенулся Смел:
- Э, э, поштой! А откуда лавочник про Капельку жнает?
- Думаю, ниоткуда не знает.
- Как не жнает, ешли говорил?
- Лавочник нашел на кольце знак Владыки Вода. Видимо, он говорил об
этом.
- Чего, чего? Какой жнак? Оно непроштое, что ль?
- Да уж, не совсем простое... - норик спрыгнул с крыльца, сделал два
шага и пропал в темноте. Из темноты прозвучал его голос: - Свидимся!

Посидели маленько старики в обалдении. И только Смел открыл рот
что-то сказать, как высунулась в дверь жена Сметлива:
- Эй, иди-ка сюда.
Сметлив тяжело поднялся, прошаркал в дом. Что он жене говорил, Смел и
Верен не слышали, слышали только ее - кусочками: "...одна по хозяйству?..
пьянь притащил! Да сколько еще..." Потом вдруг что-то грохнуло - и стихло,
и на крыльцо выскочила жена Сметлива, большая дряблая баба с плаксивым и
злым лицом. Сшибив по пути опустевший, к счастью, кувшинчик, она,
переваливаясь, выбежала на дорогу и запылила в сторону жилища своей
матери. Следом на крыльцо вышел Сметлив, проводил жену хмурым взглядом.
Тяжело вздохнув, сел на табурет. "Так о чем мы?" И, не дождавшись ответа,
обхватил руками седую голову: "Уйти бы куда глаза глядят..." - "Так и
пойдем", - осторожно вставил Смел. Но Сметлив выпрямился и раздраженно
махнул рукой: "Куда тут пойдешь - не сегодня-завтра сеть понадобится..."
Смел понурился, притих, шевеля шершавыми губами. А Верен резко поднялся:
"Идти пора. Дел много".
И остался Сметлив один перед темным провалом распахнутой двери
пустого дома.

Дел и правда было много. Остаток вечера, почти всю ночь и еще полдня
назавтра Верен не разгибаясь доделывал самые срочные заказы. Потом разнес
их, а остальные вернул с извинениями. Расплатился с долгами у Дюжа и
молочницы, раздал еще кое-что по мелочи. У Смела долгов не было - ему не
давали, но и он сновал по поселку с загадочным видом. Верен поймал его и
предупредил, что вечером надо сходить к Сметливу. После этого зашел в
лавку и коротко сказал Скуп-сыну: "Побереги колечко. Я принесу то, что ты
хочешь".
Он потратил большую часть оставшихся денег на съестное, вернулся
домой и собрал дорожный мешок. Вот и все. Оставалось только дожить до
завтра. А, нет. Еще Сметлив.
Смел уже ждал его, сразу и отправились.
Сметлив сидел на своем табурете, сосредоточенно дышал, будто со
вчерашнего вечера так и не сдвинулся с места. Так же валялся на крыльце
опрокинутый кувшинчик, так же темнела провалом распахнутая дверь пустого
дома. Они подошли и сели, как накануне. Никто не сказал даже "долгих лет".
Тяжелым было молчание. И не находилось слова, чтобы начать. Сметлив
заговорил сам: "Что, - хр-р... их-х! - уже собрались?" - "Шобралищь. А ты,
Шметлив..." - Сметлив вяло отмахнулся рукой и стал смотреть мимо них,
туда, где, наливаясь злобной краснотой, тонул в море закат. "Шметлив, а
может, как-нибудь?.." - "Нет, - медленно выговорил тот, - и нет - хр-р...
их-х! - И вы зря идете." - "Почему?" - "Когда к ногам уже груз подвязан -
хр-р... их-х! - не время искать приключения. Идти, как я понимаю, надо в
Овчинку. Так мне туда не дойти. И вам, не угодно ли, тоже. Орлан-то не зря
кричал." - "Но ведь Управитель шкажал..." - "Что он сказал? Ничего он -
хр-р... их-х! - не сказал. А впрочем... не слушайте меня. Может, я просто
завидую..." Тогда Верен сказал: "Подумай еще". Но Сметлив медленно покачал
тяжелой седой головой и снова стал смотреть туда, где от заката осталась
уже только тонкая багровая полоса. "Швидимщя", - печально сказал Смел,
уходя.

Как раз в том месте, где в Большую Соль впадает Живая Паводь, высится
над морем изъеденная терпеливым прибоем и нахрапистыми ветрами скала. На
вершине ее есть углубление, куда волны захлестывают только в самые злые
зимние штормы. Здесь и собирается тончайший песок, единственно годный для
часов. Об этой скале и говорил Управитель.
Верен, забравшись по крутой, едва намеченной среди камней тропинке,
присел отдышаться. Внизу, у подножия, видел он развалины Береговой
Крепости - ее взялись строить перед самой высадкой эльмаранов, да не
успели, и бросили, и с тех пор Большая Соль год за годом отгрызает от нее
большие и маленькие куски. Дальше по берегу лежал поселок в дымчатом
утреннем свете. Редкие сосны не заслоняли домиков, обшитых седыми от соли
досками; робкие улочки будто невзначай сходились в середине на площади,
где стояли три больших дома: присутствие десятинного наместника, лавка
Скупа и постоялый двор Дюжа, в бражной у которого Верен провел чуть не
половину жизни; у самой воды чернели опрокинутые лодки, сараи для сетей,
выдавался в море деревянный мол. И тянул, тянул вдоль берега ветер - тот,
от которого хочется вечно жить.
Среди прочих отыскал Верен взглядом и домик, в котором жили Капелька
с матерью. Заброшенный, темный, нежилой. Туда так никто и не вселился.
Задумавшись, Верен даже вздрогнул, когда захрустел щебень под ногами
подходящего Смела. Смел был не в духе, вместо приветствия только кивнул.
Старики, присев на корточки, развязали свои мешки и стали прикидывать, на
сколько им хватит еды. Получалось - не надолго. "Ничего, - заключил Верен.
- Я сеть захватил. Может, поймаем чего". Он ожидал худшего, но Смел принес
неожиданно приличные харчи: три молочных лепешки, которые долго не
черствеют, голову сыра, немного соленой баранины. "Где деньги-то взял?" -
"Инштрумент продал кой-какой..." - "Зря." - "А что мне ш ним делать?" -
"Ну все-таки." - "Ай, теперь вще равно..." - "Что-то Управитель долго не
идет." - "Шлушай, а ешли он пошутил?" - "Да вряд ли." - "Тихо-тихо!" -
Смел замер, вслушиваясь.
Хр-р... их-х! Хр-р... их-х! Хр-р... их-х!
Медленно, словно боясь спугнуть диковинную птицу, они оглянулись: по
тропе, вконец задохнувшись, к ним поднимался Сметлив. Смел и Верен не
верили своим глазам: еще три дня назад Сметлив умер бы на своем табурете
от одной только мысли, что ему придется взгромоздиться на эту скалу.
"Хо! Шметлив! - впервые со вчерашнего вечера обрадовался Смел. -
Неужели ш нами решил?" Сметлив подошел и рухнул на камень, схватившись за
грудь. На вопрос Смела он только показал рукой - дай отдышаться! Наконец
осилился: "Ну как же, - хр-р... их-х! - ищи дурака." - "А-а..." - Смел
смотрел непонимающе. "Деньги принес, - коротко объяснил Сметлив. - У вас
же в кармане - хр-р... их-х! - хрен тараканий. Я к тебе заходил только
что, да не застал. Пришлось вот сюда..." Смел вздохнул: "А я думал..."
- Долгих лет! - раздался знакомый писклявый голос. Управитель
появился из расселины в камне, отряхивая одной рукой плащ. - Я рад, что вы
все же решились... - он внимательно оглядел всех троих. - Однако, не будем
терять время. - Норик достал из кармана крохотные золотисто-коричневые
кусочки, протянул на ладошке: - Съешьте это. Да не бойтесь, это корень
жизни.
Про корень жизни, дарованный Владыкой Водом норикам, старики слышали,
но что увидеть доведется, а тем более попробовать - не думали.
- Э-э, - начал Сметлив, - я, не угодно ли... - но Смел не дал ему
договорить: ловко прихватив причитающуюся Сметливу долю, он мигом закинул
корешки ему в рот, пришептывая: "Шъешь, дурак, может, выждоровеешь..."
Сметлив покосился, и послушно прожевал. Труднее всех пришлось беззубому
Смелу, но и он справился. На языке остался привкус горьковатой свежести и
незнакомый цветочный запах.
- А теперь... - Управитель вышел на середину углубления с песком,
извлек из-под плаща темный каменный флакон и разбрызгал что-то перед
собой. Потом острым концом жезла начертил на песке странные, тревожного
вида знаки и, подняв руки, принялся щебетать по-своему. Щебетал довольно
долго, а напоследок чирикнул как-то особенно, отчего знаки вспыхнули
ослепительным белым огнем - и пропали. Управитель удовлетворенно кивнул и
вернулся к ним. Утомленно присел на голыш. Потом поднял голову:
- Ну вот и все. Дело сделано.
- Как - "вще"? Как это - "вще"? - озадачился Смел.
- Так - все. Дорога ваша перед вами. Пойдете в Овчинку, найдете там
старого Скалобита - он расскажет, что делать дальше.
- А ешли не дойдем?
- Дойдете... Должны дойти. Вот разве что Черный норик... Да, кстати,
- озаботился Управитель, - если вдруг, упаси Владыка, почуете, что Черный
норик игры свои затеял - не бегите вы, сломя голову, а встаньте спинами
друг к другу, да покличьте его. Не появится - хорошо, а появится - отдайте
ему вот это... - он полез в карман и вытащил сложенный вчетверо кусочек
тонкой кожи, передал его Смелу. Добавил непонятно: - И вам спокойнее, и
нам польза. - Потер пальцами лоб: - Что еще?.. Да, чтоб не забыть: спешить
вам не нужно, идите пешком до самого конца... Остальное в пути сами
поймете.
- Что поймем?
- Все, все поймете. Ну, - Управитель поднял руку, - белой дороги вам.
Свидимся! - и прежде чем кто-то успел сказать слово, исчез в той же самой
расселине, откуда появился.

- Ну и ну, - Сметлив покрутил головой и хмыкнул. Поглядел на давних
знакомцев, выкатив в показном изумлении глаза, и снова хмыкнул: - Ну и
ну...
- Чего жанукал, - настороженно спросил Смел, пряча в сморщенный от
вечной пустоты правый карман лоскут кожи, переданный ему Управителем.
- Это что же получается? "Сходи до облачка - принеси яблочка?" -
Сметлив еще покрутил головой. - Дурь какая-то... И что же вы - хр-р...
их-х! - пойдете этого... Скалолома искать?
- Шкалобита, - досадливо поправил Смел, а Верен засопел, засопел - и
прорвался: - Ты, Сметлив, не хочешь - не ходи, а других не отваживай.
- Да я так просто, - пожал плечами Сметлив и стал независимо смотреть
в сторону. Верен рывком затянул горловину мешка, резко вскинул его на
плечо и не оглядываясь пошел вниз. Смел, сверкнув дырьями в штанах, тоже
нагнулся за дорожным скарбом: "Ай, пошли. Чего штоять-то?"
Так и вышли они на большую дорогу, ведущую вверх по реке: впереди
сердитый Верен - даже по спине было видно, как он сердит, за ним - Смел и
Сметлив, который хоть и плелся, задыхаясь, но продолжал насмешливо кривить
губы. Какое-то время шли в молчании, пока Смел не спохватился: "Эй,
Шметлив, а ты-то куда?" Сметлив скосил на него глаза: "Не радуйся, не
радуйся. Просто, решил проводить вас до леса. Надоело - хр-р... их-х! -
сидеть. Да и жена к маме ушла..." Верен, видимо, услышал - оглянулся,
остановился, подождал. Дальше двигались вместе.
"А вот интерешно, - завел Смел, чего это такого мы должны по дороге
понять, а?" - "Да ничего, - хр-р... их-х! - дурит он вас." - "Ты, Шметлив,
никогда не веришь..." - "Зато вы - хр-р... их-х! - всему верите." - "Как
это вщему? Управитель тебе - хвошт шобачий, да?" - "Хвост не хвост, а
голову поморочить - хр-р... их-х! - это норики любят..."
Так, разговаривая, дошли незаметно до леса. Воздух сразу, без
перехода стал другим - был соленым, терпким, будоражным, а охватил вдруг
мятным покоем, вошел в грудь отрешенной горчинкой прелой листвы и сладким
духом цветения. Сметлив остановился: "Воздух-то какой!" Вздохнул пару раз
глубоко, с нескрываемым сожалением на лице. Сорвал с орехового куста
молодой листок, размял в пальцах, понюхал. Горестно сморщился. Смел глядел
на него с сочувствием, Верен - будто чуточку укоризненно: и сам, мол,
мается, и нас мучает. Поймав этот невысказанный укор, Сметлив раздраженно
бросил смятый листок и торопливо заговорил: "Чувствую я, на пользу мне
этот воздух. Пожалуй, пройдусь еще немного..." - но в глаза никому не
глядел, а речь свою обратил к ореховому кусту. "Правильно, Шметлив, -
выручил его добрый Смел. - Чего тебе там щидеть?" - и так ли, сяк ли,
замял возникшую неловкость.
Шли они медленно, приноравливаясь к шагу Сметлива ("Ничего-ничего, -
хр-р... их-х! - Управитель не велел торопиться!"), и к полудню едва
добрались до Овражка, куда дети бегают собирать ягоды. Увидев на обочине
дороги большой раскидистый вяз, Верен свернул к нему, сбросил мешок:
"Перекусим".
Расположились под деревом на мягкой курчавой траве, достали снедь,
пожалели - нечем воды зачерпнуть. Однако соленое мясо с лепешками и
молодыми огурчиками прекрасно пошло и так, без воды. Поев, спустились к
Живой Паводи, напились горстями. Тут Верен и Смел, довольные, присели
перед дорогой, откинувшись на крутой косогор, а Сметлив опять загрустил.
Он постоял, шмыгнул пару раз носом и сказал неуверенно: "Ну, я пойду.
Хватит провожать, пожалуй. Белой дороги вам..." - но никуда не пошел, а
остался стоять, глядя на реку. Смел лениво подначил: "Хо! Шожрал вще, что
было, а теперь в кушты, да?" Сметлив поглядел на него с обидой - как он не
понимает? Момент и правда был очень трудный, ибо Сметлив больше всего на
свете боялся быть смешным. И теперь, чтобы уберечь лицо, надо ему было
немедленно топать домой с самым веселым видом, сделав им ручкой и пошутив
насчет невесты - ан не получалось, ноги не шли и в глазах темнело при
одном воспоминании о распахнутой двери пустого дома.
Так постоял он, пообижался, не зная, что придумать, да вспомнил, на
счастье, подначку Смела и ухватился за нее как за соломинку,
притворившись, будто воспринял всерьез: "Да, нехорошо получилось...
Съестного-то у вас негусто. А здесь недалеко сарай рыбацкий есть - к
вечеру дойдем. Так и быть, - хр-р... их-х! - накормлю вас рыбкой. Там и
переночуем, а завтра - домой..." Смел поглядел на него с лукавым
одобрением, а Верен легко поднялся на ноги: "Тогда пошли."
Они пошли по дороге, натоптанной и наезженной вдоль реки. Спрямляя
излучины, колея то уводила в глубину леса, то жалась к самому береговому
обрыву. Никто не попадался им навстречу. Это осенью торговцы тянутся в
Рыбаки, а весной вся торговля - в городе. В тот день лишь одна воловья
упряжка, до краев груженная дорогой розовой рыбой, обогнала их. Знакомые
поселковые мужики окликнули стариков, удивились - куда это они наладились,
предложили подвезти. Но те, памятуя наказ Управителя, отказались. Прошли
вверх по реке два корабля, которые изрядно уставший с непривычки Сметлив
проводил завистливым взглядом. Но промолчал, вздохнул только. Перед
сумерками дошли худо-бедно до сарая, о котором толковал Сметлив.
Здесь Смел принялся разводить огонь, устроил из сухой прошлогодней
травы какие-никакие лежанки, нашел помятое, но без дырок жестяное ведерко
и приспособил его над костром, зачерпнув воды. Потом отправился на добычу:
еще на подходе приметил он несколько кустов дикого чая, и находка эта
сильно его обрадовала.
Верен и Сметлив тем временем плюхались по пояс в зябкой весенней
воде, тихонько проклиная потемки и скользкие коряжины под ногами: ставили
сеть. "Ни поплавков, ни грузил!" - ругался Сметлив. Однако в конце концов
управились и поспешили в сарай. Здесь ярко пылал бездымный костер - они,
продрогшие, жадно потянулись к нему руками. Тут же Смел налил им завара
чайных почек в глиняные, грубого обжига кружки, обнаруженные в темном
углу. Хороший оказался сарай, ничего не скажешь.
Отогревшись, рыболовы получили по толстому ломтю сыра с молочной
лепешкой и снова по кружке чая вприкуску с вываренным в молоке сахаром.
Костер съедал ветку за веткой, блики огня играли на лицах, холодный ночной
ветерок, тянувший вдоль реки, не доставал их - не было в тот вечер на
свете уютней жилища, чем старый рыбацкий сарай на берегу Живой Паводи.
"Эх, хорошо", - выдохнул разомлевший Сметлив.
Долго не просидели - глаза слипались от тепла и усталости. Стали
устраиваться на ночь. Смел и Верен уснули быстро, а Сметлив долго
ворочался и ворчал, что от травы он весь чешется. Потом тоже затих.

Сметлив очень боялся, что от холодной воды здоровье его окончательно
пошатнется. Но наутро, открыв глаза, почувствовал себя на удивление бодрым
и сильным. Он живо растолкал Смела с Вереном, велел Смелу заводить чай, а
сам отправился с Вереном снимать сеть. Недаром Сметлив считался лучшим в
поселке рыбаком: он всегда сквозь воду видел, где рыба ходит. И на этот
раз чутье ему не изменило: сеть была вся утыкана мелочью, но главное - в
ней запутались два крупных мордана.
Чай решили отменить и перешли на уху. Смел начал чистить и потрошить
мелочь, а Сметлив собственноручно разделал и засолил морданов, чтобы не
пропали в дороге. Вообще он был очень деятелен, со вкусом распоряжался
("Смел, да кто же так рыбу чистит? - Верен, сполосни-ка кружки под уху!")
и почти не задыхался - словом, стал неузнаваем. Но к моменту, когда
поспела уха, он заметно сник и хлебал нехотя, хотя навар был отменным. А
когда завтрак подошел к концу - совсем поскучнел. Не смотрел ни на кого,
тыкал прутиком в дымящиеся головешки. И всем было ясно - почему, и Верен
даже хотел сказать: "Да брось ты, Сметлив. Мы все понимаем. Пошли с нами",
- но не сказал, а Смел от расстройства и от того, что перехватывало горло,
выдавил только одно слово: "Шметлив..." - и, сам того не желая, все
испортил, поскольку в голосе его Сметлив услышал жалость, а жалость он
считал оскорбительной. Встал, хотел что-то сказать - не вышло, молча
махнул рукой и, сгорбившись, вышел в низкий дверной проем.
Смел чуть не плакал от огорчения, но суховатый Верен сказал:
"Собираться надо", - и был прав. Они уложили съестное так, чтобы хлеб не
провонял рыбой, прихватили ведерко и кружки - пригодятся, осмотрелись,
чтобы ничего не забыть. Вышли на дорогу и вместе поглядели назад. Но
Сметлив уже скрылся за поворотом.
Они пошли (а правильнее сказать - побрели) дальше, настроение было
поганое. Как-то втроем все очень ловко получалось. А теперь... Но делать
нечего. И вскоре Смел пободрее застучал своей длинной, выше головы палкой,
и Верен перестал хмуриться - очень уж красиво было вокруг. А Сметлив...
Что ж - он сам так решил.
Однако далеко не ушли. Смел вдруг остановился: "Тихо. Шлышишь?" Верен
прислушался. И правда, как будто кто-то где-то кричал. "Птица, наверное."
- "Какая тебе птича? Это же он!" - "Кто он?" - "Да Шметлив!" - и Смел,
круто повернувшись, зашагал назад. Верен пожал плечами, но пошел следом. И
через некоторое время Смел завопил не своим голосом: "Хо! Шметлив! Давай
шкорей, хвошт шобачий!" - как будто не видел его сто лет. А Сметлив,
показавшийся на дороге, и так спешил изо всех сил, задыхался и взмахивал
руками, словно пытался взлететь. Не дойдя до них несколько шагов, он
плюхнулся задом на обочину - силы кончились. Но к нему уже подоспел Смел,
затормошил, захлопал рукой по плечу, засмеялся, а Сметлив только одурело
мотал головой и хватал ртом воздух.
Наконец восторг Смела иссяк, а Сметлив малость отдышался. Отдышался и
сказал: "Деньги-то - хр-р... их-х! - деньги-то я так и забыл вам
отдать..." - он все еще старался уберечь лицо, но не уберег, потому что
тут же продолжил: "Но знаете... - хр-р... их-х! - я туда не пойду. Ноги не
идут. Я уж лучше с вами..." - и поднял глаза, умоляющие: только не
смейтесь! Но Верен все же засмеялся и сказал: "Правильно. Молодец,
Сметлив. Я не над тобой смеюсь, я от радости." А Смел все приговаривал:
"Теперь вще хорошо, теперь вще хорошо будет..."

Ближе к полудню вошли в Белолес-на-Костях. Жутковатое место,
неприятное. Лоб в лоб, сходу сошлись здесь когда-то эльмараны с
пореченцами, не успев ни приготовиться, ни перестроиться в боевые порядки.
Рубка получилась страшная и бессмысленная, когда никто не знал общего
замысла, да и не было замысла никакого, а просто каждый бился сам за себя,
озверев от крови и безысходности. Пользы битва никому не принесла, зато
народу полегло несчетно.
Раньше здесь было обычное редколесье, а года через два-три стали
замечать, что потянулись вверх неприятные, белоствольные деревца с
хрупкими, суставчатыми веточками и листьями блекло-зелеными, которые в
начале осени (а битва как раз и была в начале) вспыхивали страшным
багровым цветом. Много лет прошло с тех пор и окрепли, высоко поднялись
гладкие, мерзкие, цвета высохшей кости стволы, и совсем потерялись среди
них старые вязы, ясени и дубы, помнившие побоище. Потому и назвали так -
Белолес-на-Костях. Смельчаки отваживались забираться в чащу, находили
сломанные мечи, расщепленные копья, ржавые колчаны, а в старых деревьях,
по их рассказам, торчали заплывшие корой эльмаранские стрелы.
Старики шли и шли, а Белолес-на-Костях все никак не кончался, и уже
пробирал их озноб от молчаливой враждебности мерзких белых деревьев, а он
не кончался, и уже мерещились им дальние яростные голоса, сиплый рев
боевых труб и хрипы умирающих, а Белолес не кончался, и нечего было думать
остановиться перекусить, и не шли на ум никакие слова, а он не кончался и
не кончался, проклятый Белолес-на-Костях...
Но вот впереди завиднелась чистая зелень добрых деревьев, заслышался
впереди птичий звон, а скоро последние костяные стволы шарахнулись в чащу,
потерялись, затаились. "Ф-фу, - перевел дух Сметлив. - Ну и гадостное
место". Смел и Верен с ним согласились, хотя почему гадостное - непонятно:
кроме жути, которую, проходя, испытывал каждый, никому никакого вреда
Белолес-на-Костях не причинял. Ну и Смут с ним, прошли - и ладно, а что
там со временем? Оказалось, что до вечера еще далеко, не так уж и долго
шли они через Белолес.
Стали прикидывать - не остановиться ли? Да нет, не стоит. Перехватить
на ходу по куску лепешки и - скорее, скорее, чтобы заночевать подальше от
жуткого места. Однако вышла в пути задержка: на припеке у самой обочины
Смел приметил белые шляпки двух тепляков. Тепляки - грибы чистые, крепкие,
вкусные и растут обширными семьями. Стали искать - набрели на поляну, где
их будто посеяли. Пришлось Сметливу снимать рубаху, приспосабливать под
мешок - набрали, сколько вместилось.
А там уже и вечер подкрался, пора было думать о ночлеге, но, как
назло, не попадалось им подходящего места. Когда до темноты оставалось
совсем немного, Верен решительно свернул к подножию большого дуба: "Все.
Здесь переночуем. Хоть не промокнем, если дождь." А погода портилась,
ветер с далеких гор нагонял серые мокрые облака и запах дождя висел уже
над дорогой.
Вскоре в затишке между корнями запылал костер, грелась вода в помятом
ведерке, а старики пекли над углями грибы, целиком нанизанные на прутья
яблони-дичка, подсаливали и ели, захлебываясь сладковатым горячим соком. И
вот, когда Смел, нагнувшись к костру, поджаривал очередной тепляк, Сметлив
вдруг пригляделся к нему повнимательнее и фыркнул: "Эй, Смел! Что это у
тебя на лысине?" - "А? Что?" - испуганно переспросил Смел, проводя тыльной
стороной ладони ото лба к темени. Посмотрел на руку, потом на Сметлива:
"Ничего нет." - "Ты погляди, Верен! - Сметлив взял Смела за шею и слегка
пригнул его к огню. - Что это там такое засеребрилось? Никак ты, Смел, к
старости обрастать начал?" - "Да ну тебя к Шмуту!" - обиделся Смел и
сбросил его руку. Верен улыбнулся, а Сметлив не унимался: "Слушай, Смел, а
вдруг правда? Обрастешь к концу пути, а там - какая-никакая невеста. Вот
мы тебя и поженим!" Тут уж и Верен засмеялся, а Сметлив задыхался и
хрипел, ударяя ладонями по коленям и не слушая возражений Смела: "Да это
вщегда так было... Дурак ты, Шметлив!" Отсмеявшись и утерев слезы, Сметлив
выдохнул: "Уф-ф, давно так не смеялся... Давайте чай пить, что ли?" Но
Смел надулся и первым начал пристраиваться ко сну. Верен и Сметлив
посидели еще, посмеиваясь тихонько, да и тоже стали укладываться. Это
оказалось совсем не просто: невидимые в траве корни немилосердно впивались
в бока.
Заснули с трудом, но не надолго: где-то в середине ночи зашептал по
листьям давно собиравшийся дождь и, как ни мощна была крона старого дуба,
капля по капле просочился через нее. Спать под дождем - это дело на
любителя, если таковые имеются; а когда впридачу ветерок без остатка
сдувает оболочку хрупкого сонного тепла - совсем никуда не годится. Вперед
всех озяб тощий маленький Смел. Он поднялся, стал раздувать еле живые
угли. Они шипели, дымили и возвращаться к жизни не хотели. Поднялись и
Верен со Сметливом, постояли, ежась и наблюдая за его бесплодными
усилиями. "Брось, Смел, - сказал Верен. - Все равно бестолку, идти надо."
- "Куда идти..." - проворчал Смел, стирая со скулы выбитую дымом слезу. Но
Сметлив поддержал Верена: "Правильно. Под дождем лучше идти, чем лежать. А
там - или дождь кончится, или найдем, где спрятаться."
Они стали шариться в темноте, собирая пожитки, и пошли дальше, с
трудом угадывая дорогу в плотном, сжатом между тучами и землей беззвездном
мраке. Какой-то не весенний, без грома и молний, продолжал сыпаться сверху
унылый и настойчивый дождь. Сначала старики согрелись от ходьбы, но под
конец опять стали деревенеть от холода и усталости. И тут как раз
забрезжил свет, а дождь стал редеть, мельчать - и совсем кончился. Впереди
проглянуло синее небо и принялось теснить скучную серую крышу, до тех пор
пока вдруг не ударило из-за реки горячее солнце.
Путники обогнули высокий безлесый холм и вышли на поляну, посредине
которой стоял уютный на вид шалаш. Внутри обнаружились охапки довольно
сухого сена. В него старики и рухнули, и мгновенно уснули как убитые.
А когда проснулись, солнце уже стояло высоко, воздух был густым и
сладким, промытый ночным дождем лес вовсю радовался жизни, обступив поляну
зеленой стеной. Но первое, что ощутили старики - это жуткий голод. Поэтому
Смел немедленно отправился за сушняком, Сметлив - к реке с ведерком, а
Верен взялся потрошить мешки.
Вместе с дровами Смел притащил широкие листья растения навроде
лопуха. На вопрос Верена - зачем? - Смел довольно ухмыльнулся: "Увидишь".
Он взял одного мордана, смыл соль, завернул рыбью тушку в листья и уложил
в неглубокую ямку, присыпав сверху тонким слоем земли. Потом развел на
этом месте костер и подвесил ведерко с водой. Когда вода закипела, Смел
сдвинул угли в сторону и, обжигаясь, развернул листья. Дух от тушеного
мордана шел такой, что сразу в животах заурчало. Приглашать никого не
пришлось, все трое дружно накинулись на еду.
Впрочем, по отношению к Смелу это не совсем верно: он бы, может, и
рад накинуться, да не позволяла беззубость. По этой причине такое простое
и знакомое каждому дело, как еда, превращалось у него в целую церемонию:
он отрезал или отламывал приглянувшиеся ему кусочки мяса, рыбы, хлеба и
так далее, собирал их в ладонь, тщательно измельчал ножом, а уж потом
отправлял в рот, доминая все вместе деснами. Так же орудовал Смел и
теперь, если и отставая от остальных, то лишь самую малость. Про вчерашние
обиды он забыл - слишком хорошо было на полянке и слишком вкусен оказался
мордан.
В самый разгар этого удовольствия Смел вдруг ойкнул и схватился за
челюсть, болезненно сморщившись. "Ты чего?" - спросил Сметлив, прожевывая.
"Я щебя жа яжык укущил", - отвечал Смел. Сметлив поглядел на него как на
недоумка и коротко поинтересовался: "Чем?" - "Не жнаю", - удивился Смел,
глотнул и полез пальцем в рот. Полез, и вдруг выхватил так поспешно, будто
наткнулся там на раскаленный уголек. Он растерянно поглядел на товарищей и
пробормотал: "У меня, кажетчя, жуб лежет..." Тогда Сметлив взглянул на
него пристально и цепко, без тени вчерашней насмешки перевел взгляд на
лысину, где в лучах яркого солнца уже совершенно явственно серебрился
легкий пух, который можно было бы назвать младенческим, не будь он седым.
И Сметлив отрешился, заглянул внутрь себя и не поверил тому, что увидел.
Он положил руку на грудь, вздохнул несколько раз - глубоко и чисто, почти
без хрипа, и рука опустилась бессильно, а в глазах почему-то затуманилось.
Сметлив отвернулся, заморгал, заговорил торопливо-невнятно: "Да чтоб
тебя... Это что же?.. Надо ж такому..." А Верен сказал: "Подождите. Рано
еще радоваться. Доедаем - и пошли."
Доедали рассеянно, прислушиваясь к себе: что там, внутри? Но
разобрать было трудно, потому что там уже вовсю кипела негаданная,
небывалая надежда, что время для них покатилось вспять, что мудрый
Управитель послал их не только против течения Паводи, но и против течения
жизни. И накатывал тут же волной ледяною страх, что не так это все, что
обманом окажется, сгинет за первым же поворотом - и вновь захрипит
Сметлив, и у Смела вместо нового зуба прорежет десну догнивающий корень...
Было им всем не до разговоров. Молча собрались, молча пошли. В пути,
отчаявшись разобраться в себе, стали пристально, жадно приглядываться друг
к другу. И Сметлив указал Верену глазами на Смела, который шел, совсем не
опираясь на свою палку, а иногда, забывшись, принимался сбивать ею колючие
зеленые головки придорожного дурмана. И Смел, вдруг резко остановившись,
изумленно оглядывался на Сметлива: тот легко поспевал за ними, и не только
не задыхался, но еще и мычал что-то себе под нос.
Шли долго, присели отдохнуть на зеленой полянке у обочины. Тут Смел
опять запустил палец в рот, провел им по деснам - и замер. "Второй полеж",
- севшим голосом сообщил он, а в глазах его были ужас и счастье. И Смел
вскочил, и завопив, швырнул свою длинную палку в кусты, и пустился в пляс
на пыльной дороге, равнодушной к их радости. Верен сидел и смеялся, а
Сметлив тоже вскочил, топнул пару раз, но раздумал плясать, и заревел во
всю глотку старую рыбацкую песню - ту, что мычал себе под нос по пути на
эту полянку:
В Большую Соль, в большую смерть идем,
где вся надежда - пара рук да весла.
И ждет в пучине нас последний дом -
он ждет за годом год, и день за днем, -
и он дождется всех. Но это - после.
А мы выходим в море, каждый раз
на весла ли надеясь, на авось ли, -
но это жизнь. А грянет смертный час -
так это не сейчас и не для нас.
Когда-то - и для нас. Но это - после...


КУКЛЫ ЗЛОГО КОЛДУНА
Крючок никогда не брал с собой на пасеку сетку или дымокур: пчелы не
кусали его, а если какая с разлету запутывалась в бороде - осторожно
освобождал и пускал с пальца. Ему нравился его бревенчатый домик на
отшибе, нравилось выпутывать из бороды пчел, нравилась вся эта тихая
деревенская жизнь, тем более беззаботная, что местный лавочник Черпак
охотно принимал мед на продажу. Если же иногда и хотелось Крючку
наколдовать что-нибудь этакое... то не со зла. Просто, очень уж
однообразно текли дни в Хлебах.
Вообще-то колдунов в Поречье не было. Нагаст Первый Основатель
давным-давно извел их за смуту и непокорство своим известным указом, в
котором велел испытать все черные книги огнем и запретил колдунам держать
учеников. Книги постепенно пожгли, ученики остались недоучками и пошли в
бродячие фокусники. Так что через поколение про злых колдунов никто уже и
не вспоминал. Оставались, правда, норики, но их в счет не брали.
Что же касается Крючка, то он был нездешний. Кто его знает - или
натворил что-то где-то, или сцепился с колдуном посильнее, только пришлось
ему спасаться бегством, путать следы: в Поречье его привела кривая дорожка
скитаний. Здесь беглецу захотелось пожить хоть немного спокойно, и он
пошел на поклон к доминату. Нагаст Четвертый Примиритель не устоял перед
камнем чистой воды с холодным огнем на гранях и разрешил колдуну
поселиться в Хлебах - и не в самой столице, и под рукой, если что. При
этом было поставлено строгое условие: не заниматься колдовством самому и
не обучать других.
Пасеку Крючок завел в первый же год, когда обнаружил, что мед в
Поречье - большая редкость, да и то только дикий. Жил он уединенно,
колдовством, как и обещал, не занимался. Однако деревенские мужики
разгадали новосела по вечно черной одежде и стали как бы невзначай
заводить с ним разговоры о погоде. Сначала Крючок отмалчивался, а потом
стал прикидывать малым колдовством, когда ждать дождя или сколько дней
осталось до заморозков - решил, что большой беды от этого не будет.
Тогда же получил Крючок и нынешнее свое имя. Мальчишки сложили про
него дразнилку:
Колдун колдовал -
сам себе наколдовал:
стал нос крючком,
борода торчком.
Насчет бороды они, конечно, для складности придумали. Крючок был
человек хотя и диковатый на вид, но аккуратный. Дразнилка постепенно
забылась, а имя осталось: Крючок да Крючок.
На второй год такой приятной жизни пришла весть о кончине Нагаста
Четвертого Примирителя, а у колдуна появился друг, сын деревенского
гончара, подросток лет шестнадцати, прозванный Свистком за умение ловко
лепить из глины свистульки на разные птичьи голоса. Как-то его послали к
Крючку за медом, и они подружились. Свисток показывал колдуну новые
свистульки и учил подманивать птиц, а Крючок рассказывал ему о
таинственных дальних странах.
Их дружба продолжалась три года, Свисток охотно помогал колдуну на
пасеке - правда, пчел побаивался. Неприятности начались как раз накануне
ежегодней весенней ярмарки.

У Свистка, как и положено в этом возрасте, завелась подружка, яркая
девица по имени Рядица с непрозрачными эмалево-голубыми глазами. Они
гуляли по лесу, сопровождаемые целыми оравами соловьев, зарянок и других
голосистых пичуг, которых подманивал непревзойденный в этом деле Свисток.
Она говорила: "А ну, скажи, что я одна такая на свете!" Он послушно
повторял: "Одна на свете", - и сам верил.
Однажды такую их беседу довелось нечаянно подслушать колдуну, который
как раз отдыхал на пеньке в стороне от тропинки. Узнал он тогда, что в
город на ярмарку Рядица собирается идти в новом платье - красный горох по
белому, что в лавке у Черпака лежит красивый красный гребень, как раз к
обнове, и что она купила бы гребень, будь при нем еще и красные бусы.
Крючок хмыкнул про себя и покачал головой: теперь ясно, почему
Свисток стал заходить к нему так редко. Но что делать? С природой не
поспоришь. Колдун поглядел вслед удаляющейся парочке, хмыкнул еще раз и
зашагал домой, вспомнив, что обещал Черпаку принести кувшин свежего меда.
А лавочнику теперь было как раз-таки не до меда. Этот здоровенный
детина с соломенными волосами, доживающий на свете третий десяток лет,
первый раз в жизни влюбился. Первый раз лавке, безраздельно владеющей его
сердцем, пришлось потесниться. Но предмет страсти был для лавочника - увы!
- недосягаем, поскольку разгуливал по лесу с юнцом, только и умеющим, что
дуть в свои свистульки. И теперь Черпак придумывал очередной план, как
разделаться с ненавистным соперником. План получался хорош, как и все
предыдущие ("Тут он выходит, а я ему ка-ак дам по башке!"), но портила
дело досадная помеха: лавочник боялся колдуна. Ах, если бы они
поссорились!..
Тут на пороге появился Крючок. Он вошел, кренясь от тяжести большого
кувшина, и эта картина неожиданно сдвинула в мозгу лавочника некие тайные
колесики. Он подскочил к колдуну, помог ему донести мед и вежливо
посочувствовал: ого, как тяжело! А где же тот мальчишка, который помогал
Крючку раньше? Ах да, да... Такие нынче друзья. Из-за юбки все забыть
готовы. Но если бы Черпак знал, что Крючку придется одному тащить такую
тяжесть - он бы непременно. И ради кого! Девица-то - так себе, одни тряпки
в голове да язык без привязи. Кстати, наверняка это она не пускает Свистка
помогать лавочнику. Высказывалась тут недавно: что, мол, он - нанялся, что
ли?..
Лавочник говорил, а сам суетился, разливал мед по горшочкам,
тщательно отсчитывал монеты. Когда все было закончено, колдун уложил
деньги в правый карман, глянул на Черпака жестко прищуренными черными
глазами и вышел, не сказав ни слова.
А Черпак, чуть не прыгая от нетерпения, стал ждать, когда придет
Рядица. И дождался. Как и все последние дни, она первым делом спросила, не
появились ли бусы (лавочник ждал подвоза из города). Нет, - с выражением
крайнего огорчения отвечал Черпак, - не появились. А жаль - они были бы ей
так к лицу! Да еще с красным гребнем... Но ведь ее кавалер, как известно,
очень дружен с Крючком. Неужели трудно колдуну помочь в таком пустяковом
деле? Хотя... Намекал он на днях туманно - странный-де у Свистка вкус. Но
может, стоит хотя бы попробовать? А лично он был бы очень рад...
Обиженная любовь горазда на хитрости. Посеянные лавочником семена
взошли даже быстрее, чем он ожидал. Ах, - сказала Рядица, встретив на
следующий день Свистка, - чего только ни приходится ей выслушивать! Видите
ли, Крючок считает, что у Свистка плохой вкус. Ему, видите ли, кажется,
что Рядица Свистку совсем не пара. Кто сказал? Не важно. Сказали. Если
Свисток не верит, может и сам убедиться. Это очень просто: пусть попросит
Крючка сколдовать для Рядицы бусы. Тогда увидит.
Свисток захотел убедиться немедленно. Он чуть не бегом отправился к
колдуну и застал его за работой:

- Без Автора - На Тему Толкиена => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга На Тему Толкиена автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу На Тему Толкиена своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - На Тему Толкиена.
Ключевые слова страницы: На Тему Толкиена; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Лабиринты рая - 2. Рожденные в раю