Никольская Элла - Русский десант на Майорку - 2. Уходят не простившись 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

Письма из ада


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Письма из ада автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Письма из ада в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - Письма из ада без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Письма из ада = 60.92 KB

- Без Автора - Письма из ада => скачать бесплатно электронную книгу


Письма из ада

Первое письмо

Я почувствовал приближение смерти. После долгой болезни я, наконец, пришел в себя и был так слаб, что не мог двигать ни руками, ни ногами; глаза сами собой закрывались, язык прилип к небу, а голос был едва слышен. Окружающие меня, думая, что я в забытьи, говорили: «Он не страдает более!» Но именно тогда-то и испытывал я такие страдания, каких ни один человек не может себе представить. Смерть приближалась, но так мучительно-медленно, что этот миг казался мне вечностью.
Где была моя вера? Когда-то верил я, но то было так давно! Теперь не было у меня никакой поддержки; я готов был уцепиться за соломинку, но ее не было. Не было ничего! Ничего – страшное слово! Есть еще другое слово, еще ужаснее, это – поздно! Передо мной развертывалась вся пройденная мною жизнь с устрашающей ясностью и силой. Мало хорошего я сделал, много зла; а теперь было уже поздно исправлять себя! Я избрал путь смерти, и было уже поздно возвратиться! Мои грехи терзали меня, но было поздно идти к спасению! Поздно! Поздно!.. Умереть в пятьдесят лет, когда жизнь еще улыбается, когда хочется еще наслаждаться ею!.. Зачем? Зачем так скоро?.. Смерть виделась мне во всем: и в полумраке моей комнаты, и на лицах близких мне, и в окружающей меня тишине. Я как будто живой лежал в гробу.
Одна единая мысль утешала меня: «Моя участь не будет хуже участи других», – говорил я себе, и слова эти только показывают мою беспомощность: подражание другим ведь и так погубило меня! Но как описывать эту последнюю борьбу? Никто все-таки не в состоянии понять ее! Ад был в моей душе, и ад предстоял еще впереди! Тяжкий вздох, едва слышный стон… и меня не стало между живущими на земле. Я почувствовал себя освобожденным. Но где я был? Тьма и пустота окружали меня. Ни один луч света не достигал до меня, а между тем я видел туман, в котором находился. Меня обдавал холод, я скрежетал зубами и невольно вспомнил притчу о богатом, очутившемся после смерти в аду. Может быть, та же участь ожидает и меня? Но он, говорится, горел в пламени, а я дрожал от холода?.. Увы! И меня ожидал пожирающий огонь. Сначала я думал, что я еще жив, но скоро убедился в том, что я только тень, призрак, что у меня нет ничего действительного, ни глаз, ни зубов, ни других частей тела; и прежняя сила воли, которой я гордился, покинула меня! В то время как на земле с торжеством хоронили мое тело, в то время как священник в своей проповеди описывал мои добродетели и говорил, что, наконец, я перестал страдать – я, уничтоженный, вступал в ад! Я спешил куда-то, не зная сам, на чем держусь, каким образом лечу, куда стремлюсь. Из тумана мелькали изредка тени домов, дворцов, даже целых городов. Я пролетал через них, не чувствуя препятствий. Вдали виднелся свет. Я встречал призраки людей, сначала по одному, потом целыми группами. Они говорили между собой страшными голосами, с ужасными выражениями лиц. До меня долетали слова: «Откуда? Что нового?» Неужели они ожидали рассказов от меня? Вопрос – куда? – мучил меня, а не откуда! Наконец я нашел уединенное местечко, где мог отдохнуть! Отдохнуть?! Ах! Для меня не существует уж отдыха! Зачем был я так равнодушен? Зачем жил между небом и адом? Зачем не опомнился раньше? За несколько месяцев, даже недель было бы время спастись! Зачем ждал я до последней минуты, не уверовал раньше? Я погубил себя лично, и получил по заслугам награду! Я был так уничтожен, так несчастлив, а плакать не мог! Хотя бы найти одну слезу! Я надрывался, напрасно силился, чтобы в рыдании излить свое горе; все мое существо было измучено этой напрасной борьбой… Вдруг послышался мне незнакомый голос: передо мной стояла молодая женщина с ребенком на руках.
– Напрасный труд, – сказала она мне с выражением глубокой печали на лице, – я сама не раз пыталась плакать, но здесь нет слез!
Я чувствовал справедливость ее слов. Бывало, я мог плакать и не хотел, теперь я хотел, но увы, уж не мог! Она села подле меня, держа на коленях ребенка, и смотрела на него с выражением глубокой нежности и раздирающего горя. После короткого молчания она снова обратилась ко мне.
– Не правда ли, – сказала она, – ребенок спит, он не умер?
Я видел, что было мертвое лицо, но не имел духу сказать ей это, и ответил:
– Конечно, спит. Дети всегда спят!
– Конечно, спит, – повторила она и начала тихонько укачивать младенца.
Я вздрогнул от звука собственного голоса, который слышал в первый раз.
– Говорят, я убила его, – продолжала женщина, – ведь это пустая болтовня?
Может ли мать умертвить собственного ребенка? – и она судорожно прижала его к своей груди. Я не мог долее выдержать этой раздирающей душу картины и быстро удалился. Я, движимый невидимой силой, летел все далее и далее. Этот мир теней был плотно населен. Повсюду встречались мне какие-то фантастические существа, без жизни – живые тени. И везде все те же страдания, раздирающие мою грудь… но о них довольно! Я, наконец, остановился перед домом, показавшимся мне трактиром. В свете, бывало, я на такие дома смотрел с презрением и знал их только по имени; теперь же все было хорошо для меня. Я слышал, что в комнатах устроена была попойка, игра в карты. До меня долетали звуки этого веселья ада. Один из призраков, казавшийся трактирщиком, сделал мне пригласительный знак. Меня привлекал огонь, горящий в комнате, и я повиновался. – Разве вы не видите, что в дом есть дверь? – сердито встретил меня трактирщик. – Я замерз, – сказал я вместо ответа. – Дурак, зачем ходишь обнаженным? – ядовито усмехнулся мне в ответ этот человек, – сюда приходят лишь разодетые люди. Невольно вспомнил я свой теплый халат и другие принадлежности туалета. Не успел я подумать о них, как увидел на себе и халат, и туфли, и шапку, но не почувствовал тепла и остался нагим. Приблизясь тогда к камину, я пытался согреть замершие члены, но и огонь не давал тепла. С досадой отвернулся я и услышал, как сидящие у стола потешались надо мной, называя болваном! Один из них протянул мне ковш. Я не был никогда пьяницей, но тут я схватил с жадностью поданную чашу и поднес ее к губам… Как выразить чувство, охватившее меня, когда, вместо вина, я нашел одну пустоту?! Везде все то же – пустота! пустота! Мое разочарование было, вероятно, написано на моем лице и, видимо, забавляло окружающих, но в их веселье была какая-то тоска, фальшивая нотка, резавшая мне душу. Игра продолжалась, а я погрузился в тяжелое раздумье. Наконец я обратился к угрюмому хозяину трактира. – Что это за дом? – спросил я дрожащим голосом. – Мой! – был короткий ответ. – Но каким образом он очутился здесь? – спросил я опять. Трактирщик поглядел на меня с состраданием и несколько минут не отвечал. – Как очутился здесь? Я пожелал иметь его, и он стоял уже передо мною.
Я стал понимать. – Значит, этого дома нет в сущности? Он лишь представление нашего воображения? – Да! – крикнул один из играющих, – мы живем здесь в волшебном краю: о чем ни подумаешь, все тотчас стоит перед нами! И, с ужасным смехом, выражающим все, кроме веселости, он бросил карту на стол. Теперь я понимал: дом был призрак; и огонь без тепла, и факелы без света, и карты, и вино, и даже передник хозяина – все было лишь призраки! Одно было действительно: невидимая сила, заставляющая этих духов заниматься за гробом неустанно тем, в чем находили мы удовольствие на земле. Меня охватывал ужас при этом зрелище. Я хотел бежать от него, и бежал… но в ушах моих долго звенел демонический смех, похожий на кваканье лягушек, с которым проводили меня играющие в трактире. Сколько времени я странствовал – не могу сказать! Вдали виднелся свет, к которому я и направлялся; но мало-помалу он становился тусклым и я видел, что скоро наступит полный мрак. Тогда, в невыразимом отчаянии, я съежился и, как пресмыкающееся, остался недвижим, предаваясь беспредельной тоске. Для нас здесь нет развлечения от горя, нет возможности забыться!.. Глубокий вздох заставил меня внезапно обернуться. В полутьме я мог различить человеческий образ, черты которого были несоразмерно вытянуты и руки которого беспрестанно искали конца веревки, обмотанной вокруг его шеи. Изредка он как бы старался совсем освободиться от уз. Он смотрел на меня страшно-вытаращенными глазами и не говорил ни слова. – Скоро будет совсем темно, – сказал я. – Да, – ответил он глухим голосом, – скоро наступит ночь. – А сколько времени продлится она? – спросил я. – Почем знать? Может быть, два часа, а может быть, и двести лет.
– Разве она не всегда одинаково продолжительна? – Мы только знаем, что она всегда продолжительна, – вздохнул призрак. – Но потом, наверно, настанет день? – Да, если вы называете днем, что на земле считается сумраком. Вы, верно, недавно прибыли сюда? – Я недавно умер, – ответил я с грустью. – Обыкновенной смертью? – спросил призрак. – Да. Мой ответ не понравился ему; лицо его на мгновение исказилось. – Да, нелегко, – продолжал он, – дрожать ежеминутно за свою жизнь, никогда не знать покоя. Все хотят отнять ее у меня. Ты пока еще слишком занят собственной судьбой, чтобы быть опасным, и то я вижу по твоим глазам, что у тебя дурные замыслы. Я не выпускаю из рук концов этой веревки, потому что, если кто ими овладеет, меня сейчас повесят. Он остановился, видимо, призадумываясь, потом продолжал. – В сущности я знаю, что все это в моем воображении. Никто не может отнять у меня жизни, потому что я лишился ее давно; когда же этот страх нападает на меня, я не могу рассуждать и мне кажется, что я окружен убийцами! Он опять напрасно попытался освободиться от веревки. Мы недолго сидели друг против друга; я нечаянно сделал движение по его направлению, а он представил себе, что я пытался схватить его веревку, и исчез с быстротой молнии.

Второе письмо

Я остался, где сидел, и скоро был погружен в мрак. Скоро? О безумный! Как знать, сколько прошло времени, пока наступила полная темнота? И какая тьма! Вы, обыватели земли, не можете иметь понятия о подобной тьме. Никакое сравнение не в состоянии дать уразуметь о ней. Она столь глубока, столь безвыходна, так охватывает, что кажется, будто гигантские железные или гранитные стены давят вас, и под страшным гнетом их нет сил ни двинуться, ни подняться.
Только теперь понял я слова Писания: «во тьму внешнюю!» И вот сидел я в узкой темнице, дрожа от холода и страха, с внутренним пожирающим огнем, чувствуя себя выше всякого представления несчастным.
Ужасная истина! Страдания ада состоят именно в этой противоположности: холод, страх и скрежет зубовный вокруг, а внутри – огонь, сушь, в сравнении с которой сушь пустыни Сахары – ничто! И с этим тревога, постоянная агония, страх смерти, увеличивающиеся во мраке. Страх смерти! Какая насмешка! Как будто можно умереть два раза! А между тем душа продолжает эту борьбу с призраком и трепещет, и томится, и стонет, и никто, ничто не в состоянии помочь ей! На земле, когда человека постигнет великое горе, которому не предвидится конца, он долго изнывает в тоске, даже впадает в отчаяние, не находя ни сна, ни покоя. Но в конце концов утомление преодолевает печаль, и в сладком забытьи он теряет способность страдать. Счастливец! Настанут для него лучшие дни, наступят новые надежды; а здесь… нет отрады, нет забвения, нет утешения! На земле много зависит от того, как люди сами переносят несчастья: их испытания только тень горя. Здесь все призрак, кроме мучений, которые неизбежно приходится нести! Ах, что бы я дал, чтобы заснуть на мгновенье, забыться. Увы! Напрасно! И слез здесь нет, чтобы выплакать горе! Я только растравляю свои душевные раны напрасным сетованием!
Я сидел во мраке. То грехи мои терзали меня, то похоти жгли. И к чему припоминать прошлое? Я покончил с греховной жизнью, но лишь теперь понимаю ее, она раскрывается передо мной с ужасающей точностью и ясностью. Лишь теперь пришел я к сознанию, что я грешник! В жизни я с удивительным искусством умел заглушить голос своей совести; а теперь все мои отступления являются мне бессильными, ужасными. А ведь я никогда не считался дурным человеком. Я был эгоист, но умел и другим сочувствовать. С плотскими наклонностями я жил тоже и духовной жизнью – словом, я мог бы послужить людям, но старался, чтобы весь мир был к моим услугам. Я жил минутными наслаждениями, подчинялся своим страстям, любил хороший стол, карты, женщин, пикантные приключения и приближался к вечности без веры и без определенной цели.
Будучи ребенком, я любил Бога и молился Ему, но впоследствии столкновения с людьми в мире погасили мою веру и она увяла, как вянет цветок от солнечных лучей. А здесь прежние страсти как бы опять охватили меня для того, чтобы мучить и терзать, вместе с другой непобедимой мыслью они неустанно преследуют меня. Недлинная моя повесть проста; но иногда события, кажущиеся ничтожными, имеют для нас более важное значение, чем самые серьезные явления.
Вот в чем дело: я праздновал тридцатый год моего рождения в чужих краях. Мы оставили родину втроем, а возвращались из дальних стран вдвоем, и я был в самом мрачном настроении духа. На земле все чудно устроено: за каждую печаль мы получаем воздаяние. После того как я жил месяцами, не принимая ни малейшего участия во всем окружающем меня, вдруг жизнь опять улыбнулась мне: я нашел себе новую заботу, новый интерес в лице мальчика лет девяти, горевавшего о потере матери и возбудившего сострадание во мне. Мать его принадлежала к цыганскому табору и была известна лишь под именем Марфы. Однажды нашли ее тело лежащим в кустах. О происхождении Марфы и ее сына никому ничего не было известно, мы надеялись узнать о нем по странному рисунку, вырезанному на его правой руке и представлявшему лебедя с другими непонятными иероглифами. Все отказывались от ребенка, и я из сострадания взял его к себе. Он потерял все, чем дорожил, и я тоже – этого было достаточно для нашего сближения. Он был одет в лохмотья, густые черные локоны окружали в беспорядке его красивое лицо, могущее служить моделью для Рафаэля и Мурильо. Он был необузданный, пылкий, дикий, но добрый мальчик. Может быть, именно этот характер его, столь напоминающий мне самого себя, способствовал тому, что я сильно привязался к Мартыну. Он стал для меня и развлечением, и забавой. То я строго порицал его дурные наклонности, то давал ему полную волю, но я любил его искренно.
С своей стороны Мартын привязался ко мне со всею пылкостью своей горячей души. Бывало, если я сердился на него, он готов был на все, чтоб искупить свою вину и вымолить мое прощение. В такие минуты он потерпел бы от меня безропотно самое жестокое обращение. Но когда Мартын вырос, в нем выросли и самолюбие, и самонадеянность, и упрямство. Настало время, когда он не захотел повиноваться мне; я был тверд, как скала, и он в негодовании ушел от меня, чтоб никогда не возвращаться… Вскоре после своего отъезда он написал мне предложение покориться ему или забыть его навсегда. Письмо его осталось без ответа, а между тем я любил его и меня мучила мысль, что я сам не сумел воспитать его и теперь окончательно погубил! Тогда-то я захворал болезнью, подкосившей меня. На смертном одре я получил второе письмо от Мартына; но в этот раз он писал самым смиренным тоном, просил прощения и говорил, что имеет что-то важное сообщить мне о ком-то, о мужчине ли или о женщине – не говорил. Я был столь слаб, что не мог ответить, а другим не хотел поручить. Меня преследовали и сомнения, и сожаления до последнего вздоха. Беспрестанно я спрашивал себя: «Не погубил ли я его? О ком хотел он делать мне сообщения? О ней? Или о нем?! И здесь, за могилой, вопросы эти еще более отравляют мои думы, не оставляя меня ни на мгновение.

Третье письмо

He знаю, сколько времени продолжалась ночь. Наконец настало утро, если так можно называть едва мерцающий свет. Говорят, он из рая доходит до нас, несчастных осужденных. Осужденные?! Нет, мы не судились еще; теперешние муки – это последствия нашей жизни на земле! Наказание еще впереди.
Мы теперь как бы продолжаем наше земное существование; те же страсти, те же желания, те же стремления, с той только разницей, что они сейчас же удовлетворяются… призраками: нам кажется, что мы получаем, чего добиваемся, а это лишь игра нашего воображения! Потому ты удивишься, если скажу, что живу по-прежнему в роскоши, в моей прекрасной даче, на берегу озера; но все окружающее меня – одни тени: дома, деревья, люди – все обман, мечта!.. Я как будто наслаждаюсь, играю роль светского человека, а между тем чувствую пустоту, знаю, что нет ничего действительного. Какая-то неведомая сила заставляет нас делать в аду то, что мы делали на земле: впадать в те же ошибки, совершать те же преступления: скупой только и думает о деньгах; обжора – о яствах; разбойник – об убийстве. Все между тем знают тщетность и суетность своих стремлений, но не могут освободиться от них; они как бы принуждены окружить себя призраками, жить воображением, с полным сознанием при том, что разыгрывают какую-то обязательную комедию. Другие духи, напротив, стараются исправить свои прежние ошибки. Например, бессердечная мать живет здесь для своего ребенка; самоубийца постоянно ограждает от опасности свою жизнь, всякий сам себя терзает, никто не знает ни отдыха, ни покоя: постоянная тоска, стремление к недостижимому, безумное сожаление о прошлом и бесконечные воспоминания, одно безотраднее другого – вот наши единственные развлечения. Хотел бы я дать тебе понятие о географии ада, но описать его трудно. Он не имеет границ и неизвестно куда простирается. Знаю только одно, что он обширен и орошается мутной, черной рекой.
Ты, конечно, вспомнишь Лету? Разочаруйся, мой друг! Здесь нет забвения! Вонючие, мрачные волны, наводняющие иногда все окрестности, – это ложь, коварство и несправедливость земные. Изредка здесь идет дождь или снег. Тогда, когда сумасбродства и пошлости людей переходят границы, избыток их падает к нам и, по старой привычке, мы говорим: «Дождь идет!» Живут вместе, группами, люди различных времен, но имевшие при жизни одни и те же пороки и наклонности.
Например, есть город неправды или дипломатов и т. д. Рай отделен от нас глубокой, непроходимой бездной, в которой находится резиденция сатаны. Там постоянно горит огонь, выделяющий черный дым, который омрачает свет из рая и погружает нас во тьму. Иногда дым менее густ (мы называем эти мгновения днем), лучи света опять озаряют нас, и мы издали видим жилище Бога и окружающих Его блаженных. Не удивляйся, что я говорю о Боге. Мы знаем о Его существовании; знаем, что Сын Его так любил грешников, что умер за них на кресте и что, если б мы уверовали в Него перед смертью, то были бы спасены. Но теперь мы даже забыли имя Спасителя, зная, что, если б только вспомнить это имя, все было бы хорошо, и теперь нашли бы мы покой. Увы! Поздно!..

Четвертое письмо

Условия, при которых я вырос, нельзя назвать счастливыми. Мои родители так мало походили друг на друга, что знающие их спрашивали себя, как мог совершиться такой брак. Отец мой был человек тихий, сдержанный, безответный. Будучи во главе большой, известной фабрики, он оставался незначащей, незамеченной личностью. Только при более коротком знакомстве можно было оценить его, и тогда в его спокойном взгляде и простых речах чувствовалось так много глубины, что невольно являлась мысль, что он не совсем обыкновенный человек. Моя мать была главное лицо в доме: она была светская дама, в полном смысле этого слова, и при том необыкновенной красоты, которую сохранила до поздних дней. Многие считали ее холодной и бездушной; отчасти это мнение было справедливо, но у нее была сильная воля, много энергии и редкий ум.
Все удивлялись ей, но мало кто любил ее. Я последовал примеру других в своих чувствах к ней. Она была олицетворенное совершенство. Безукоризненной наружности, безупречной в исполнении своих обязанностей, как светских, так и домашних, и религиозных.
Чем более я припоминаю прошлое, тем более вижу, как она дорожила мнением общества.
Наш большой дом был разделен на две части. В одной первенствовал отец; в другой мать. Я был любимцем последней и оставался постоянно при ней. У матери были беспрестанно гости, приемы, вечера; отец занимался лишь делами. О хозяйстве заботилась сестра моего отца, тетя Бетти. Она составляла резкую противоположность с моей матерью и была единственное существо, умеющее развлекать. Все было у нее на руках в доме, и она считала себя созданной для спокойствия и счастья брата, почему и не выходила замуж.
Всегда веселая, она иногда поражала своими странностями и своей необычайной наивностью. Несмотря на свои многочисленные недостатки, у нее было детское, теплое сердце, и вся жизнь ее была одной проповедью о заповеди Христовой, любить Бога и ближнего. Я нежно любил ее и с удовольствием слушал ее наставления в религии. От нее я заимствовал первые понятия о долге; от нее приобрел горячую веру, которую, к сожалению, потом утратил. Я был уже взрослым молодым человеком, когда тетя Бетти умерла.
Смерть ее произвела на меня сильное впечатление. Моя мать предназначила меня для военной службы, она гордилась мной, моей красотой и хотела, чтоб я блистал в свете, но отец восстал против этого; я поступил на службу под его управлением и с первых шагов окружил себя беспутной, развращавшей меня молодежью. Когда мне минуло двадцать лет, я потерял отца. В то время я сильно занемог, и доктора посоветовали мне поехать в деревню, отдохнуть для подкрепления сил. Наша усадьба мне надоела, и я предпочел провести лето в домике лесничего, на берегу моря. Старик лесничий жил там со своей дочерью Анной. Анна! Думал ли я тогда, что это имя возбудит во мне столь тяжелые воспоминания? Мои силы скоро восстановились, и от скуки я стал ухаживать за Анной. Она была почти невоспитанной мещанкой, но в ее простом обращении и в открытой душе было столько гармонии и свежести, что они поневоле приковывали к себе.
Она обращала в шутку все слова лести и отчасти дичилась меня, не потому, чтоб почувствовала опасность (она еще не имела понятия о любви), а потому, что чистые натуры невольно страшатся сетей и ловушек. Она была весела, как бабочка: всему радовалась, всем наслаждалась. Я не любил ее, но хотел увлечь ее, овладеть ею, и, после многих преследований, я наконец вполне достиг своей цели. Ее нельзя было узнать: она пала, как сломленный цветок, как птичка с разбитым крылом. Смех и песни замолкли, она ходила с опущенным взором, с сознанием, что я погубил ее. Эта перемена имела в ней тоже свою прелесть, и я из сострадания стал думать о прочных узах с нею. Но моя опытная, умная мать видела меня насквозь. Она не противоречила мне, а лишь намеками, насмешками силилась отклонить от задуманного. У нее жила воспитанница, десятилетняя девочка-сирота. Она постоянно указывала мне на нее как на ребенка, обещающего быть блестящей партией, как по красоте, так и по состоянию. Лили была действительно хороша, и я мало-помалу привык смотреть на нее как на свою будущую жену. Я даже старался развить в ней качества, нравящиеся мне, и уже представлял ее в будущем женщиной, мною созданной, мною, по моему взгляду.
Наконец, я даже поручил матери уладить дело с Анной и с тех пор не виделся с бедной девушкой.

Пятое письмо

Я начинаю привыкать к своему тяжелому положению. Живу опять по прежнему, но не по собственному желанию, а потому, что неведомая сила заставляет меня действовать так же, как прежде действовал на земле. Я, бывало, в обществе вижусь со старыми знакомыми. Ты удивился бы, если б я назвал тебе некоторых хороших людей, то есть таких, которые жили лишь для добывания насущного хлеба, не думали о ближнем и о том, что мы все дети одного Отца. Они заботились о своих семействах, делах и т. п., и в этой мелочности проходила жизнь их. Есть и такие, которые могут похвастать многими добрыми делами, но и они жили себе на погибель. Хвала мира ничего не стоит. О тех хозяйках, занятых лишь кухней, стиркой и детской, о тех отцах семейств, забывающих все, кроме домашнего, могу сказать одно: они наказаны здесь тем, что им делать нечего и они погибают от скуки. У них стремлений нет никаких, но зато былые привычки, которых удовлетворить нельзя, тревожат их покой. Я очень веселюсь с тех пор, как познакомился со всеми окружающими меня. В свете я был изящным, приятным, богатым, красивым молодым человеком, здесь я против своей воли играю ту же роль, воображая себя таким же. Все приглашают меня как вновь прибывшего. Духи любят разнообразие и новости. Недавно я был зван на вечер пьяниц, хотя не знаю, чем заслужил такую честь. Нам подали множество съедобного и всевозможных напитков, но каждый раз, как мы приближали к устам лакомый кусок или стакан вина, мы чувствовали одну пустоту и невольно завидовали иногда бедному крестьянину, питающемуся черным хлебом и рюмкой водки. Я дал бы все, чтоб иметь хоть такую скудную пищу, но действительную, которую мог бы осязать, а не воображать только! Тут мы подвержены искушениям Тантала: видим, но не пользуемся ничем и вместе с этим принуждены повторять одни и те же шутки, не выражающие веселья и чувствуя их пошлость. Присутствие женщин на наших пирах не развлекает нас, а увеличивает тоску. Часто удивляюсь я тому, как мог находить прежде удовольствие в этой мишуре, в которой принужден теперь искать напрасно развлечения. Правду сказал Ахиллес: «Лучше быть несчастным на земле, чем царем или героем в аду!» Безумны люди, лишающие себя жизни, в надежде найти за гробом лучшую долю. Но еще безумнее сокращающие ее своим вечным недовольством. Эти последние жалуются на судьбу, на ближних, постоянно оплакивают то или другое: в грустном созерцании мирских волнений и горестей не пользуются данными им минутами счастья и таким образом сами отравляют свою жизнь, преувеличивая темную сторону ее, не подозревая, что эти скоропреходящие неприятности – ничто в сравнении с тем, что мы переносим в аду. На земле иногда забываешься, находишь утешение в дружбе или в словах лести. Здесь нет иллюзий. Мы видим друг друга насквозь: разговаривая, знаем, какие недоброжелательные мысли скрываются под самыми нежными речами и, зная это, видя помыслы дурные, принуждены разыгрывать гнетущую, тяжкую, ненужную комедию. Многое открывается и разъясняется здесь. Вот примеры: А… был убит на дуэли. Он дрался за оскорбление, нанесенное его молодой супруге. Недавно он встречает здесь своего бывшего соперника и с горечью упрекает его в прошлом. Тот отвечает хладнокровно:
– Безумный, о чем бесишься? Забудем все и будем друзьями.
– О чем бешусь? – кричит А… – По-твоему безделка, что ты оскорбил мою жену и после того отнял у меня жизнь!
– Узнай же наконец истину, – отвечает тот. – Я был возлюбленным твоей жены, и когда роман этот наскучил мне, она отомстила клеветой!
Не знаю, стали ли они друзьями после этого, но неожиданное разъяснение обдало холодом.
Два родственника сидели вместе.
– Я создан был для стихотворения, – говорил один из них. – Мои первые произведения имели громадный успех! – Знаю это лучше тебя, ответил другой. – Я же писал критику о них во всех журналах.
– Ты?! Трудно же было тебе это сделать.
– Конечно, но я любил тебя так горячо, что все было мне нипочем.
Номер первый стал задумчив и после непродолжительного молчания сказал:
– Я был в моде, но вдруг критика изменилась, и, несмотря на все старания, я не мог уже найти издателя для своих творений.
– И это могу объяснить тебе: твоя мать говорила, что ты не имеешь ни малейшего авторского дарования, между тем как способности твои к торговле несомненны. Она умоляла меня со слезами спасти тебя от погибели. Я понял, что она права, и принял всевозможные меры, чтобы уничтожить твою литературную славу. Таким образом ты стал хорошим торговцем и патриотом.
– И попал в ад! Был ли бы я здесь, если б не помешали моему назначению!
– Не могу ответить на этот вопрос. Не знаю, открыла ли бы тебе поэзия двери рая. Но знаю, что я хлопотал о твоем благе.
Торговец-поэт отвернулся с негодованием от него.
Два монаха разговаривали между собою.
– Скажи мне, как попал ты в монастырь? – спрашивал один из них.
– Очень просто. Я любил Лизеллу Нери, она отвергла меня, я удалился от мира и всю жизнь раскаивался в своей глупости. А ты?
– Я любил тоже Лизеллу и сделался ее мужем, но скоро жить с ней стало так невыносимо, что я нашел единственным спасением бежать в монастырь. Когда впоследствии устав святой обители казался мне тяжелым, стоило мне вспомнить Лизеллу, чтобы примириться с своей участью.
Мартын, бедный Мартын, где ты? Какую несправедливость потерпел ты от меня! Она была красива, та девочка, несмотря на свою молодость. Она просила подаяния. Я вырвал ее из унизительного положения и поместил в известное семейство на воспитание. Она, казалось, понимала, что недаром я заботился о ней. Как познакомились они с Мартыном, не знаю, но полюбили они друг друга, и он объявил мне свое намерение сойтись с молодою девушкою. Я отказался уступить ее, и тогда он покинул меня вместе с нею. Что хотел он сообщить потом? Вот загадка, на которую я напрасно ищу ответа!

Шестое письмо

Опишу тебе Лили, хотя трудно припомнить ее ребенком, когда перед глазами вижу ее уже взрослою девушкою. Она была креолка. Тонкие, хотя не вполне правильные черты лица, черные блестящие волосы и темно-синие, почти черные глаза, всегда, как две звездочки, сверкающие из-под длинных ресниц. Стройный, гибкий стан, миниатюрные ноги и руки, вот ее наружность. Лучшим украшением ее был смеющийся сквозь слезы взгляд. Креолки необыкновенно своевольны, прихотливы, ленивы, но эти недостатки не были присущи Лили. С пылкой душой она соединяла ласкающее, полное неги обращение. Всегда готовая уступать во всем другим, она была тверда для того, что казалось ей долгом. Она жила самоотвержением. Главная цель, первая потребность ее жизни была облегчать горести других, сочувствовать им, сострадать каждому. Она плакала от умиления при добром слове, сказанном ей, и бросалась мне на шею, в порыве благодарности, за любящий взгляд. Немногие понимали ее, так как она была сосредоточена, любила уединение и дичилась всех, кроме меня, несчастного! Она не подозревала зла в людях, хотя знала о существовании греха. Мирская грязь не касалась ее. Я чувствовал, что эта девочка не создана для света, но с восторгом мечтал, что я первый открою перед ней тайны бытия, докажу, что и она человек, созданный из плоти и крови! Бедная Лили! Какая противоположность между нею и мною! Она училась мало, жила сердцем, а не разумом. История больше других наук занимала ее, в ней она читала о страданиях человечества и задумывалась над ними. Напрасно старались мы отвлечь ее от такой мечтательной жизни, невозможно было противостоять природе. Рассказ об искуплении людей крестной смертью Спасителя произвел на нее сильное впечатление. Я думаю, ангелы считали слезы, пролитые ею над Евангелием. Позднее крестовые походы составили для нее новый интерес.
Сын Божий был ее первой любовью, крестовые походы – первой мечтой. Изучая их, она сама стремилась к святой земле. Приятельницы подтрунивали над ней, и тогда она перестала говорить о своем желании посетить гроб Господень. О! Как глубоко чувствовал я, что не стоил ее! Я искал красоты и УДОВОЛЬСТВИЯ, а эта детская душа была чиста, как кристалл. Время уходило. Мать моя посоветовала мне ехать в чужие края на несколько лет, утверждая, что после разлуки я лучше оценю свое счастье. Кстати, и по делам мне нужно было отлучиться, и я простился с Лили. Она, рыдая, бросилась мне на шею; силой оторвали ее от меня. Трогательны были письма от нее, написанные, казалось, ангельской рукой, – так было чисто, возвышенно их содержание. После долгого отсутствия я наконец возвратился и нашел в ней разительную перемену: из ребенка она развилась в женщину, исполненную красоты и чар. Услышав свое имя, она бросила на меня взгляд любви и радости, и этот один мгновенный взор открыл мне всю ее душу. Я был счастлив, но в то же время и мучился, сознавая, что привязанность ее ко мне так же похожа на мою страсть к ней, как небо на ад.
Для нее составляло действительно то, что для меня было суетою-сует! Мою мать тревожила мысль, что Лили привыкла смотреть на меня как на брата и потребовала, чтоб я жил отдельно. Я повиновался и дал ей обещание не говорить молодой девушке о любви, пока не минет ей семнадцать лет.
При редких свиданиях Лили стала как будто стыдиться меня, но и это имело свою прелесть. Ее здоровье было слабо, и для поправления его мы решились поехать втроем на год в более благоприятный климат. Путешествие это было лучшими минутами моего земного странствования. Мы чувствовали себя в раю, а теперь… я здесь! Я начинаю испытывать на себе влияние Лили. Тебе покажется странным, если я скажу, что, прислушиваясь к ее речам, полным самоотверясения и небесной чистоты, я возвышался над землей и во мне являлось желание быть достойным этого ангела. Я презирал свои дурные наклонности и стыдился, а все-таки изредка во мне пробуждалась животная страсть. Лили не понимала меня, пугалась моей необузданности, но старалась успокоить и проливала слезы вместе со мной.
Настала весна… Лили так поправилась и похорошела, что мы перестали тревожиться о ее здоровье. Когда заговорили о возвращении, она вдруг начала упрашивать меня ехать в Палестину. Я не в силах был противиться ее умоляющему взору, и мы поехали.
Она притихла, задумалась, но была вполне счастлива. Мы достигли св. земли, а Лили лучшей мечты своей целой жизни! Она умерла в одном из вифлеемских монастырей, в котором мы принуждены были остановиться.
При виде этой юной святой девушки, с скрещенными на груди руками и безмятежным ликом, смерь теряла свой ужас. Ее последние слова были: «Благодарю, Отто, я счастлива, да благословит тебя Господь!» Отчаяние лишило меня рассудка. Пока она была жива, ее спокойствие отражалось на мне. Но когда все кончилось, я рычал, как дикий зверь. После стольких лет терпеливого ожидания я терял ее и с нею все!.. А для нее, конечно, там было лучше. В моих объятиях она нашла бы одни огорчения и разочарования. О! Лили, Лили! Я мог бы радоваться теперь о том, что судьба так милостиво охранила тебя, если бы не был в аду!.. На возвратном пути я встретился с Мартыном и сделался тем, чем был всю жизнь потом. Любил себя одного, за исключением, быть может, воспитанника и матери. Я говорю, может быть, потому что не могу даже утверждать, что любил свою мать. Она предалась исполнению религиозных обрядов, и я следовал ее примеру. Я наводил справки об Анне. Ее отец давно умер, но что с ней случилось, никто не знал, и я счел за лучшее забыть о ней.

Седьмое письмо

На земле всему бывает конец, это утешение.
Здесь все вечно! Даже лучи света из рая не доставляют нам утешения или развлечения, а тем менее званые вечера. Адские дамы любят собираться и заниматься сплетнями, как делали они это и при жизни. Иногда я присоединяюсь к ним. Но у нас, когда хочешь осудить ближнего, поневоле рассказываешь про самого себя самые скандальные истории. Легко понять, как весело всем. Всякий говорит по очереди, и всякий против своей воли покрывает себя грязью. Например, красивая дама рассказывала следующее:
– Вы желаете познакомиться с этой парочкой, которая сейчас прошла? Биография их мне известна. Он был игрок, и последние слова его были: пас. Жена в честь смерти его дала пощечину своей горничной, говорят, от страха, чтобы та не разбудила мужа своими криками. Как сегодня помню день его похорон. Мой муж поехал в город, и я знала, что он там останется ночевать, так как не мог никогда расстаться скоро с клубом. Я поэтому дала ему письмо, как будто к приятельнице, но на самом деле назначаемое приятелю.
То был мой двоюродный брат, учивший меня любить. Мой муж не одобрял наших отношений, но так как он сам не сумел преподать мне науку любви, надо же было кому-нибудь пополнить мое воспитание. Итак, первым учителем был мой двоюродный брат. Я чуть не расхохоталась, когда на другой день на вопрос мужа: – Не случилось ли чего в мое отсутствие? – ответила: «Целый день не было ни одной души в доме!»
По злорадному смеху окружающих говорившая сообразила, что сама себя ошельмовала.
– Бывали ль вы в Неаполе? – обратилась она к соседке, чтоб отвлечь общее внимание от собственных похождений.
– О, да! – ответила другая. – Я там знакома была с княгиней З…
И тут началась грязная история о бывшей подруге, но рассказывающая не может остановиться вовремя и незаметно для самой себя переносится к собственным делам:
– Однажды проходила я мимо тюрьмы с моим мужем и у одного решетчатого окна увидела знакомое лицо. На следующий день я получила грязный клочок бумаги, со словами: «Я арестован. Если не спасешь – ты погибла!» Записка была от арестанта, бывшего курьера моего мужа. Я была еще простой горничной, когда с ним знавалась. Мой барин и сын его, оба ухаживали за мной. Окрутить молодого человека нетрудно, но тогда старик мог лишить его наследства. Как быть? Я сговорилась с курьером и бежала с молодым барином. Старик пустился в погоню за нами, но дорогой погиб, неизвестно каким образом. Я же сделалась счастливой женой его сына!
Чего только не разъясняется в аду! И дела давно минувших дней представляются воображению с необыкновенной ясностью. Вспоминаю и я иногда тетю Бетти с ее неизменной, веселой улыбкой, добродушными шутками и старомодным платьем. Как она умела угодить каждому в доме! Лицо ее не выражало никогда ни малейшего раздражения, ни усталости, даже тогда, когда моя мать оскорбляла ее насмешками. Она недовольна была, когда кто-либо напоминал ей, что следует беречь и себя. Всегда занятая хозяйством или каким-нибудь добрым делом, она не находила времени для чтения и говорила, что библиотека ее пригодится ей на старости лет.
Нарядов она не любила. Только изредка вынимала она из шкафов свои платья, шали и шляпы и раскладывала по стульям. Потешно было следить за ней, когда она перебегала от одного к другому, поправляя тут складку, там отдувая пылинку. Иногда даже она надевала на себя какой-нибудь наряд и прогуливалась по городу с видом древней, важной испанской дамы. Но потом все опять запрятывалось в шкафы и на долгое время оставаясь без внимания.

Восьмое письмо

Будучи ребенком, я часто вечером забегал к тете Бетти. Она рассказывала мне сказки и наставляла в религии. Раз как-то сидели мы с ней у окна и смотрели на звезды:
– Что находится за звездочками? – спросил я.
Тетя Бетти не затруднилась ответом.
– За звездами, – сказала она, – находится жилище Бога Отца. Он сидит в большом зале, а по правую руку Его Сын Его. На середине зала горит елка, изукрашенная множеством игрушек, а вокруг нее танцуют дети, которые были добры на земле и после смерти стали ангелами. Они поют хвалебные песни. Когда отдыхают, им раздают игрушки, но елка никогда не пустеет.
– А что такое звезды, тетя?
– Звезды, дитя мое, это окошечки вокруг зала, чрез которые ангелы смотрят на детей, чтоб видеть хорошо ли они ведут себя.
– А куда идут злые дети? – спросил я опять.
У тети Бетти было такое мягкое сердце, что мысль об аде не совмещалась с ее понятиями о благости и всепрощающем милосердии Творца, а потому она ответила:
– Злые дети сидят далеко от Господа Бога!
Но этот ответ не удовлетворил меня.
– Да, – сказала она, – они сидят в темной комнате, где им холодно и страшно, и напрасно они стучат в дверь, никто не приходит к ним.
– Тетя, мне страшно, – прошептал я.
– Смотри на звезды, страх пройдет.
И действительно, глядя на звезды, я забывал злых детей и как-то переносился душой в рай, и мне чудилось, что слышу даже песни ангелов вокруг божественной елки. Эти воспоминания моего детства хотя имеют свою долю горечи, но не так терзают меня, как последующие. Часто приходит мне на ум проповедь нашего священника в тот день, когда я исповедовался в первый раз. Он говорил о примирении с Богом. Но что хотел он сказать этим? Я помню слова его, но не понимаю их значения и напрасно силюсь и мучаюсь, чтобы постигнуть содержание проповеди, чтобы знать, что такое примирение с Богом, чтобы поверить Ему. Я верю, да, но вера моя тщетна, не приносит мне утешения.
Я верю, как верят бесы. До сих пор знаю наизусть каждое слово, сказанное священником, но эти слова не имеют никакого смысла Для меня. О! Как бы хотел я принять их сердцем, понять душой, кто был Спаситель и что Он сделал для меня! Напрасно! Я здесь в аду, а в аду все имеет только внешность, кажущуюся, без содержания! Все, все, даже наряды людей, которые встречаются на публичных гуляньях, не прикрывают их наготы. Какими смешными они кажутся, со своими изысканными платьями, шляпами! Проходят моды всех веков: кринолины и обтянутые юбки, парики и лысые затылки. Глупым кажется, что эти молодые люди дорожили прежде модами и видели в них главное занятие жизни. Теперь они знают, как это пошло и безумно, но продолжают наряжаться и, смеясь над другими, знают, что сами подлежат тем же насмешкам. На земле все, что называется тщеславием, кажется совершенно невинным, даже считается естественным провести жизнь в светской суете, а между тем она-то и ведет к погибели. Кто предался тщеславию, тот идет по прямой стезе в ад.
Расскажу тебе итальянскую легенду, отчасти наивную, но вместе с тем и поучительную.
Когда Бог задумал создать человека. Он решил сотворить его по образу Своему. Но и сатана, зная помыслы Божий, стал думать о том, как бы погубить новое создание.
– Знаю как, – сказал он своей прабабушке, – и я внушу человеку вечное стремление к запрещенному. Он будет находить удовольствие только в непослушании. Я сделаю его мошенником.
– Хорошо, сын мой, – ответила старуха – но всякое желание можно удовлетворить и Господь Бог сумеет пособить этому горю.
Сатана задумался. Тысячу лет размышлял он над трудной задачей и наконец воскликнул:
– Нашел исход; я наполню душу человека эгоизмом и упрямством. Он будет негодяем!
– Хорошо, – ответила прабабушка, – но Господь Бог сумеет исправить эти недостатки.
И опять сатана задумался, и опять сидел он тысячу лет над тяжелым вопросом.
– Наконец добился! – воскликнул он. – Человек будет понимать все превратно: ложь будет считать за правду, преступление за добродетель и таким образом будет походить на сумасшедшего.
– И это не годится! – решила прабабушка. – Господь Бог покажет ему истину.
– Уж теперь я не ошибаюсь в расчете, – засмеялся сатана опять после тысячелетнего размышления. – Когда тщеславие станет второй природой человека, когда он сам влюбится в нее, будет дураком – он погибнет наверное!
– Ты делаешь мне честь, – обрадовалась прабабушка. – Даже и совесть не заговорит в человеке против тщеславия. Он не увидит в нем зла и с закрытыми глазами бросится в бездну. Что может быть невиннее желания убить время, веселиться, выказывать другим свои качества и преимущества, большей частью мнимые, но к каким тяжким преступлениям ведет часто это легкомыслие и чванство. Конечно, для Господа Бога все возможно! Но со всею моей опытностью не знаю, как Он убедит тщеславного человека в том, что он живет в грехе?!

Девятое письмо

Литература ада довольно богата. Все вредные сочинения являются к нам сюда и здесь ожидают своих авторов. Грязных романов и повестей больше всего, но есть у нас и богословские книги, особенно времен Вольтера, энциклопедистов и французской революции: тоже писания церковных учителей, проводящие ложные догматы. Философских сочинений у нас мало. Философы большей частью умалишенные, и потому произведения их более или менее безвредны. Чего ожидать от человека, воображающего, что возможно решить задачу бытия одним взмахом пера?
Рядом с судебными приговорами и с историями грязных тяжб мы читаем здесь и критические сочинения. Мы признаем два разряда критиков: одни – люди даровитые, но ленивые, пишущие редко. Их сочинений нет в иду. Другие – не имеющие понятия, о чем пишут, и не дающие себе труда изучить предмет, о котором трактуют, а неустанно все разбирают или со злым намерением, или просто Ради красного словца. Такие критики у нас на одном счету с убийцами. Мы получает тоже много политических газет, одни с грязными анекдотами, другие, наполненные ложью, третьи, принадлежащие к какой-нибудь партии и пристрастно относящиеся к другой. Много видим мы и переписки дипломатов, в которой, во имя человечности и справедливости, стараются обманывать друг друга. Таким образом мы приходим к заключению, что политика есть самое греховное и дурное занятие в мире. Чем более мы читаем, тем более чувствуем на себе как бы тяжесть всех преступлений земли, а мы неодолимо вынуждены продолжать наше чтение. Передо мной беспрестанно, подобно призракам, выступают не только мои дурные поступки, но и слова и даже мысли. Я чувствую весь гнет ответственности, которая лежит на нас за всякую необдуманную речь. В последнее время меня преследует образ мальчика, умолявшего когда-то меня купить у него цветы.
Он не отступает, и я с гневом толкнул его в грязь. А теперь все слышится мне легкий стон, с которым он упал. Не только зло, которое я совершил, мучит меня, но и добро, которым я пренебрег. Помню старика-соседа. Какую тяжкую работу нес он для содержания своего семейства! Сколько раз приходило мне на ум найти ему более легкий труд. Я мог это сделать, но откладывал, пока стало уже поздно. О! Вы, живущие на земле, прислушивайтесь к голосу вашего сердца, помогайте ближнему, пока есть время! А сколько произошло дурного благодаря моим легкомысленным словам или примеру! Бедный Мартын! Если вышел из него негодяй, не я ли тому причиной? Часто спрашиваю я себя: доследует ли он сюда за мною? Тогда, наконец: я узнаю, что хотел он сообщить мне. Все воспоминания одно за другим толпятся в моей памяти. Вижу пред собой молодежь, которую поучал, ради пустой болтовни, самым гнусным принципам. Вот и молодая девушка, которую погубил я необдуманной шуткой. Она была горничной моего товарища и редкой красоты. Я не знал даже ее имени, но, будучи раз с ней вдвоем, обнял и поцеловал ее. Она гордо выпрямилась и сказала:
– Я бедная, но честная девушка!
– Бедная? – усмехнулся я, – с такой красотой нет бедности. Ты можешь купить сердце миллионера. А теперь за золотой урок дай мне еще поцелуй. Я сунул ей в руку пятирублевку и оставил ее навеки испорченной. После я узнал, что она сделалась одной из развращеннейших женщин своего времени, и это по милости моей взбалмошной выходки. Но если я уже так виновен пред этой бедняжкой, то что сказать об Анне, которую я с умыслом толкнул в пропасть?

Десятое письмо

Какая тишина! Есть много у нас любителей шума и скандалистов, но они не могут произвести малейшего звука, и в этом состоит их наказание. Недавно прибыла сюда молодая красавица. Она на земле бросила свою мать ради какого-то акробата и теперь томилась в ожидании его. Но вот он явился: старик безногий, неузнаваемый, позабывший и прежнюю любовь, и свои успехи на сцене. Но она не может оставить его в покое и, несмотря на перемену, найденную в нем, преследует его всюду, а он бежит от нее, и так будет во всю вечность. Любовь больше всего делает вреда людям, даже тогда, когда она законна.
Вот и другая погибшая душа, которая слишком любила мужа и всем пожертвовала для него, даже Богом. Он здесь в аду, занят совсем другим, и как тяжело ей видеть его равнодушным. А я, между тем, стараюсь напрасно припомнить слова какой-то молитвы, приносившей мне, бывало, утешение: «Отче наш, – повторяю я, – Отче наш». Но дальше не помню слов. А ведь я мог под влиянием Лили сделаться истинным христианином.
Мы часто сиживали с ней, после обеда, пред камином; я впивался в нее глазами, любовался ее красотой; она мечтала иногда вслух о чудной земле, где родилась, потом переносилась в тот лучший край, где надеялась найти когда-нибудь своих родителей. Эти бредни казались мне вредными, но я не перерывал их.
– Отто, – спросила она раз как-то, – что необходимо для счастья?
Я ответил довольно прозаично:
– Иметь кроткое сердце, хорошее здоровье, дом, любящих друзей…
– У меня все это есть, значит я счастлива? А мне грустно, что я никому не нужна!
– Возможно ли это! Нам ты нужна! Разве не хочешь быть моей милой подругой?
– Что значит быть подругой?
– Подруга – существо нежное, сочувствующее нам и разделяющее наши горести и радости. Любишь ли ты меня настолько, Лили?
– Да, кажется, – ответила она.
– Что же мне делать, чтобы ты любила меня еще больше?..
– Вот что, Отто! В свете столько несчастных, нуждающихся в помощи. Они наши братья и сестры. Дай мне возможность находить их, чтобы облегчать их грустную долю, Да и сам помогай им, и тогда я полюблю тебя, как и выразить невозможно!
Действительно, я занялся добрым делом и потом в разлуке с Лили не забывал ее просьбы. Отчасти я обманывал ее и себя, но частью, под ее влиянием, был на хорошей дороге. Однажды я нашел ее в слезах.
– О чем плачешь, моя дорогая? – спросил я.
– То слезы радости, Отто.
И она указала на книгу, лежавшую перед ней. Я нагнулся и прочитал: «Не оставлю вас сиротами!» Эти слова и меня поразили тогда, но мимолетно!

Одиннадцатое письмо

Когда в Риме гладиаторские игры составляли главное занятие народа, слава Рима приближалась к своему концу. А сколько в нашем веке людей, для которых увеселения – первая жизненная потребность?! Они идут прямой дорогой в ад и здесь встречаются в наших увеселительных местах, где толпятся миллионы людей, ищущих развлечений и находящих только разочарования, одну тоску. Как «петрушки» в детском театре, проходят они теперь передо мной. Между ними всегда более возбуждают сожаление матери, некогда для веселья забывшие детей своих. Они похожи на наседок, потерявших своих цыплят. Глаза блуждают, они как будто ищут деток, но непреодолимая сила влечет их туда, в наш Тиволи, где все кружатся, мечутся, хохочут, проклиная свою Долю, где теперь напрасно ищут сочувствия и сожаления те, которые на земле в веселье забывали ближнего. В аду хранится предание о том, как Сын Божий снизошел когда-то сюда и проповедовал грешникам покаяние. Мне очень хотелось поговорить с очевидцами того блаженного времени и услышать от них проповедь Спасителя. Но здесь желания всегда напрасны, и хотя мне случалось встречать духов того времени, но никто из них не помнил ни единого слова той чудной проповеди, которой они не хотели внимать и которая спасла бы их. И если бы они помнили ее, то не было бы их здесь. Видел я раз человека, говорившего с Сыном Божиим лицом к лицу: шел я по берегам мутной реки, проходил несколько городов, много уединенных мест и чувствовал, что пустота действует здесь еще более удручающим образом, хотя в то же время и манит к себе. В эти пустыни бегут все злоумышленники, вечно страшась быть пойманными, вечно избегая друг друга. Между ними есть один, которого забыть нельзя. Большого роста, широкоплечий, полунагой, с густыми всклокоченными волосами, почти покрывающими его глаза, с растерянным взглядом и огненным знаком на лбу, с испуганным видом; он промчался мимо, и я вздрогнул при виде его, как вздрагивают все, которым он попадается навстречу. Вечным странником на земле, вечным беглецом и странником в аду – таков Каин!
Но вот вижу – на берегу реки кто-то моет себе руки в ее грязных волнах. Я приблизился и увидел человека приятной наружности с руками, обагренными кровью. Чем больше он мыл их, тем более кровь струилась и капала с его пальцев. Услышав мои шаги, он обернулся ко мне и спросил:
– Что есть истина?
С минуту я не знал, что ответить.
– Что есть истина? – повторил он с нетерпением…
– Истина, – ответил я, – есть то, о чем здесь поздно спрашивать.
Он казался недовольным моим ответом и покачал головой. Я не сомневался в том, что этот несчастный видел Спасителя лицом к лицу, и, действительно, то был Понтий Пилат. Какая горькая насмешка! Он моет свои руки в водах лжи и требует от всех истины.

Двенадцатое письмо

Много царей в аду, особенно тех, которые назывались «великими» на земле, которые беспощадно проливали кровь своих подданных, добиваясь славы вместо любви. Здесь они все скрываются, хотят бежать от людей, но напрасно. Всюду преследуемые своими несчастными жертвами, они везде окружены духами, укоряющими их в злых деяниях.
Нет им покоя нигде!.. Беспрестанно слышат они жалобы тех, кого они обидели на земле: кто требует от них правосудия, кто вопиет о смерти брата, мужа, отца, напоминает о верной службе, ничем не вознагражденной и вместе с тем называют их «величествами», поклоняются им – жестокое раздирающее издевательство! Напрасно жалеют они теперь о том, что забывали при жизни заповедь любви: в аду уже ее нет. Но если греховные цари жалки, то так называемые претенденты на престол или посягатели на жизнь коронованных лиц еще несчастнее. Они вечно жаждут крови, битв и злодеяний. Я видел, как они палят из пушек, стараются произвести взрывы, пролить кровь, и чего же достигает? – Дыма! С каким-то остервенением начинают они снова эту игру, все с тем же результатом, все более и более раздражающим иx. Они наконец бросаются на неприятеля или лицо, которое хотят умертвить… но ведь здесь все души, поразить их невозможно. Это пар, это воздух; оружие пронзает духа насквозь, сам противник может пройти сквозь его тело, и комедия возобновляется все так же неудачно! Пушки палят без огня, динамит без взрыва. О злая ирония! Жажда невыносима, но воды нет ни капли, а пить из реки лжи – немыслимо! Бог любит троицу, говорили мы на земле. Может быть, потому все тройное мучит меня здесь. Не могу, например, вспомнить три лица Божества: Бог Сын, Бог Дух Святой… а третье? третье?.. Бог Дух Святой, Бог Отец… Все два, но третье?.. Напрасно я старался!.. Другая троица тоже преследует меня. Вера, Надежда, Любовь. Что есть вера, надежда? Не понимаю этих слов!
Но знаю, что если бы при жизни я понял хорошо, что значит любовь, то не потерял бы ни надежды, ни веры. О друзья мои, о которых думаю с невыразимой мукой, ты, моя мать, и ты. Мартын, послушайте меня: любовь не забава, не шутка, а самое важное в жизни. Мартын, Мартын! Где ты? Что хотел ты сообщить мне?..

Тринадцатое письмо

Поверишь ли? Не только мои дурные поступки преследуют меня, но и добрые. Помнится мне история одного из моих приказчиков. Я имел к нему безграничное доверие, но потом открыл случайно, что он играет в карты и на них тратит мои деньги. Я решился его накрыть. Узнав, в каком месте он проводит вечера, я отправился за ним и вошел в комнату, когда игра была в самом разгаре.
Несчастный юноша, увидя меня, понял, что он погиб и хотел бежать, но я остановил его:
«Мы пойдем вместе отсюда», – сказал я. Он последовал за мною, дрожа всем телом. Он был беден и содержал свою старуху мать, лишаясь места, он оставался без куска хлеба. Я простил его, но долго стоял он передо мной на коленях, долго молил о пощаде. Я хотел сперва проучить его! На другой день он заболел нервной горячкой. И тогда я не оставил его, держал у себя, помогал его матери. По выздоровлении он стал другим человеком: молодость, энергия, бодрость, веселость исчезли в нем навсегда. Взгляд его стал беспокойным, людей он боялся, и увы! я пришел и сознанию, но позднему, что убил нравственно этого молодого человека, потому что не сумел быть великодушным безусловно.
Ах! Добрые дела наши слишком несовершенны и потому напрасны! Удивительно, как люди мало думают о смерти, зная, что рано или поздно им предстоит умереть. Живут они, как кроты, копаясь в земле, не желая даже взирать на небесное. Но Божие милосердие велико, и многие из тех, кого я ожидал видеть здесь, оказались в раю. Я объясняю себе это тем, что в минуту смерти они поверили спасению. Пока есть жизнь – есть надежда.
До последней минуты раскаяние возможно. Только здесь поздно! Если б люди понимали, что земная жизнь составляет самую ничтожную часть их существования! Если б люди знали, что терять все земные надежды – ничто в сравнении с вечностью! Всегда можно спасти главное, то есть душу и внутренний мир. Потерял ли ты все состояние – твоя душа стоит дороже. Все ли мрачно в твоем будущем – вечность впереди. Изменили ли тебе в любви – любовь Бога искупит тебя! О вы, любившие нас на земле! Вы спросите меня: помогают ли умершим ваши молитвы? Одно отвечу вам: не знаю, но молитесь, непрестанно молитесь о нас. Слезы любви не могут остаться тщетными, ибо «Бог есть любовь!..»
Я виделся с ней! Да, я давно предчувствовал, что встречу Анну здесь. Шел я со знакомым:
– Знаешь ли ты Ундину? – спросил он меня.
На мой отрицательный ответ он прибавил:
– Вот она!
Я увидел молодую, стройную женщину, в прозрачном одеянии, с распущенными волосами. Ее платье было мокро и прильнуло вокруг тела. Она молча выжимала воду из своих длинных волос. Я узнал Анну. Те же правильные прекрасные черты лица, тот же гибкий стан, но какая перемена! Она казалась старше, ее взгляд был полон страдания и разочарования. Мне стало понятно, что она утопилась с отчаяния. Я вздрогнул, как вздрагивает преступник, приближаясь к месту казни. Она ломала себе руки, испуская раздирающие вопли. Я хотел приблизиться к ней, но она взглянула на меня с отвращением и скрылась в толпе.

Четырнадцатое письмо

Возвращаясь из почтамта, куда ходил, чтобы справиться нет ли посланий, написанных мною, но таковых не оказалось. Сюда приходят все письма с фальшивыми подписями или ложного содержания. Меня дрожь пробирает при мысли о том, что люди так легкомысленно подписывают свое имя когда и где попало, не думая о последствиях такой небрежности! По крайней мере, я не оказался виновным в этом грехе. А других у меня было много. Своевольный, заносчивый, я хотел подчинить себе все, даже стихии. Только Лили учила меня терпению, главным образом во время нашего перехода через С. Готард. В самый день, назначенный для нашего путешествия, погода сделалась такой ужасной, что мы принуждены были остановиться в маленьком городе Андермате. Я просто бесился, но Лили успокаивала меня, не унывала, а навещала всех бедных города точно своих друзей! А они принимали ее, как давнишнюю знакомую. Я не мог этому надивиться.
– Как можешь ты быть столь спокойной и терпеливой? – спрашивал я ее.
– Ах, Отто! – отвечала она. – Это так легко! Я ведь знаю, что по ту сторону горы ожидает меня рай земной. Мы переносим радостно и жизнь, зная, что ожидает нас блаженство за гробом.
Два дня спустя мы были в Италии на берегу Лагомаджиоре. Лили сидела, окруженная цветами, которые она перебирала своими нежными ручками. Мне хотелось кинуться к ней, покрыть ее руки горячими поцелуями, но ее как будто охранял невидимый ангел!
– О чем задумалась, Лили? – взволнованно спросил я ее.
– О той темной грустной долине, покинутой нами. Мне кажется, что на том свете мы с тем же чувством будем вспоминать прошлую жизнь.
Она так влияла на меня своими тихими речами и кроткой улыбкой, что впоследствии было достаточно прикосновения ее белой ручки, чтоб успокоить и смирить меня. Я исправлялся, но этого было мало: я не становился другим человеком.

Пятнадцатое письмо

Само собою разумеется, что у нас много людей всех времен, видевших и Горация, и Сократа, и Александра Великого, и разных знаменитостей. Но меня не интересуют их рассказы о земле. Что мне в них теперь! Если бы я изучал историю, было бы другое дело.
Я слушаю с большим удовольствием, когда они говорят о переменах, происходивших в аду, с тех пор как они в нем находятся. Они замечают, например, что число прибывающих сюда женщин постоянно увеличивается.
Прежде мужчин сюда приходило больше, а теперь обоего пола число почти ровное. Стоя у ворот ада, я тоже удивлялся многочисленности входящих женщин. Не думай, что эти ворота – граница ада: они обозначают известный предел только, за которым виднеется густой туман и который перейти нельзя. Тут-то я видел как, одна за другой, эти несчастные проходили, не зная сами, куда спешат.
А что сгубило их? Дурное воспитание, конечно! Чему учат молодых девушек в наше время? Знают ли они о Спасителе, о долге?
Нет! Эти слова имеют для них значение скуки. Блистать в свете, одеваться по моде болтать на разных языках, нравиться и увлекать собой, вот цель их существования! Вся жизнь их проходит в каком-то вихре постоянных увеселений, светских выездов, вечеров, балов, из которого они выходят, только очнувшись в аду! А сколько вреда они делали, хотя бы своей пустой болтовней! Но в этом грехе повинны не только одни женщины. Казалось бы, что просвещение должно было внести более серьезное направление в человечество, а вместо того люди еще более пристрастились к ничего не значащим речам, и то, что прежде говорилось просто, откровенно, теперь, с тех пор как жизнь усложнилась, чего не придумывают, чтобы обманывать друг друга, чтобы льстить друг другу! Какие обороты, высокопарные речи, какие стремления к чему-то невозможному, недосягаемому! Не лучше ли было бы жить в простоте и пользоваться, и дорожить теми минутами счастья, теми благами, которые даются им и которых так много на земле.
Сколько отрадных часов проводил я, например, в деревне, особенно по вечерам, слушая благовест ко всенощной, следя за возвращающимися рабочими, внимая отдаленному блеянию стад… Какой мир! Какая благодать!
Я не ценил тогда этих чудных мгновений, а теперь – поздно!

Шестнадцатое письмо

Возвращаюсь к моему детству.
Обыкновенно я приготовлял тете Бетти подарок ко дню ее рождения и, восторгаясь, что поражу ее неожиданностью, в то же время, с обычной детской непоследовательностью, горел нетерпеливым желанием, чтобы она догадалась о приготовленном ей подарке. Накануне торжественного дня пришел я к ней и, не найдя ее в комнате, с досадой стал осматриваться – нельзя ли чем-нибудь развлечься до ее прихода, как вдруг увидел на окне разноцветную бабочку. Мигом забыл я все наставления о том, чтобы не мучить животных, и бросился ловить несчастное насекомое. Я разгорячился, долго старания мои были тщетны, но, наконец, я поймал его и держал за крылышко… Послышался легкий шорох, и тетя Бетти вошла. Совесть пробудилась во мне, я чувствовал стыд и крепко притиснул в руке свою несчастную жертву.
Разговор с тетей не клеился. Я испытывал непонятный страх, чтобы она не заставила меня показать, что у меня в руке; мне казалось, что бедная, давно мертвая бабочка все еще бьется в своей темнице. Тетя Бетти, видя мое необычайное смущение, начала рассказ о том, что Бог видит все: «Милое мое дитя, – говорила она, – с каждой стороны у Бога стоят ангелы. Первый из них записывает наши добрые дела, а второй – дурные. Когда придет конец, Бог скажет: «Покажите, что записали». И горе нам, если дурных дел более, чем хороших: мы будем навеки прокляты!»
Эти слова сильно подействовали на меня. Бог видит все, следовательно Он знает о моем преступлении. Я громко зарыдал и, ни слова не говоря, протянул тете руку с мертвой бабочкой. Она сразу поняла все, обняла меня, ласково пожурила, а потом утешала, говоря, что когда сознают свои грехи, Бог прощает их, если Его о том просят. Я был глубоко тронут и долго не мог успокоиться. «Помни всю жизнь, – продолжала тетя, – что не скроешь ничего от Бога, и эта мысль впоследствии удержит тебя от зла». Я стал на колени и повторял за нею слова молитвы, потом мы схоронили погибшее насекомое в горшке с цветком, и я ушел спать с безмятежно-спокойной душой.
На другой день рано утром направился я к тете Бетти с своим подарком. Против обыкновения, дверь была заперта, но на мой зов она отворила ее и я остановился изумленный, увидя ее в слезах.
– Тетя, – прошептал я, – ты говорила вчера, что Бог видит все, значит Он и слезы твои видит.
Она горячо поцеловала меня, и светлая улыбка озарила ее лицо.
– Не только видит, но считает их, и с моей стороны нехорошо предаваться скорби.
Она поспешно утерла глаза.
– Почему ты плакала? – допрашивал я ее.
– Ты не поймешь этого, дитя мое. Сегодня, старая сорокалетняя дева, я начинаю новый год жизни, но об этом плакать, конечно, безумно. Если угодно Богу, чтобы я прожила так еще двадцать лет, да будет Его святая воля! Хочешь послушать мой рассказ о прошлом?
Давно, давно жила молодая красивая девушка, которая верила, что жизнь есть не что иное, как вечно веселый праздник, и что только счастье и благоденствие ожидают ее.
Со всех сторон воспевали ее красоту и достоинства, но она не увлекалась, слушая льстецов, и внимала с трепетом и биением сердца лишь одному, которого речи и уверения в безмерной преданности и любви открывали перед ней новый, неведомый мир!..
Однажды на балу… знаешь ли, что такое бал? Это не то ангельское, не то дьявольское Учреждение… Итак, на балу, он попросил у нее перчатку ее на память. Она не могла отказать ему, и вот пара к этой перчатке!
Тетя вынула из ящика одно из своих сокровищ.
– Вскоре после того они были обручены. Счастье ее было безмерно, несмотря на то, что родители предупреждали ее, что он не был ее достоин и что его невоздержанное поведение было далеко непохвальным. Но она любила пламенно его и даже все его недостатки. Он был капитаном корабля и часто уходил в плавание. Тогда велась между ними переписка, в которую она вливала всю душу свою, а вот и его ответы!
Она показала мне пачку писем, связанных шелковой ленточкой.
– Но вот долетает до нее слух о его нездоровье, вследствие раны, полученной им на дуэли. Она не задумалась поспешить занять место сиделки у его изголовья и не покинула его, пока он не поправился, благодаря ее заботам. После того настала для них еще одна короткая и последняя разлука, перед тем как они готовились соединиться навсегда. Она вся обратилась в нетерпеливое ожидание…
Увы! Оно было разбито вестью, что ее разлука с ним вечная… он покинул ее, забыл!..
По легкомыслию своему он запутался, и вот он объявил себя женихом своей кузины, дочери богатого дяди его, выбросив из памяти ту, которая так много пострадала из-за него! Отдав жизнь свою ближним, она утешилась, возлагая надежду на Отца своего Небесного!
Тетя замолкла, а я ничего тогда не понял из ее рассказа: теперь же с невыразимой тоской припоминаю этот день и каждое ее слово.
На земле главная цель людей – убить время. Одним из средств к этому служит театр. И в аду есть театр, но так как пьесы земные почти все безвредны, мало их доходит сюда. У нас дают представления более реальные. Актеры переживают на нашей сцене то же, что пережили на земле. Объясню тебе это примером. Помнится мне страшное злодейство, случившееся во время моей земной жизни. Все преступники, участвовавшие в нем, конечно, явились сюда после смерти, и мы теперь от времени до времени принуждены ходить в театр, чтобы видеть, как они опять и опять, пред нашими глазами, против собственной воли, совершают то же убийство, с теми же воплями умирающих, наводящими страх на присутствующих. Роль жертв играют разные бывшие шулера, мошенники и тому подобные отверженные существа. Ты не можешь себе вообразить, какое мученье, какая пытка в этих представлениях и для зрителей, и для действующих лиц!

Семнадцатое письмо

Если тебе когда-нибудь придет мысль выпустить мои письма в свет, многие, вероятно, спросят тебя, каким образом ты получил их.
На этот вопрос ты, конечно, не сумеешь ответить. Находя мои послания на своем письменном столе, ты не знаешь, как они туда попадают. Помни одно: эти письма не более, как призраки, как и все здесь: если не переслать их тотчас, как они написаны, они исчезнут на заре. Заносят их к тебе духи, блуждающие по земле. Я с одним из них познакомился недавно. Встречал я часто этого рыцаря двора Карла Смелого, с его важной поступью, в полном вооружении, с постоянно опущенным забралом его шлема. Всегда проходил он мимо меня в гордом молчании, но однажды, услышав, что я говорю о Бургундии, он остановился и спросил:
– Вы были в Бургундии?
– Да, рыцарь, – ответил я.
– Ив Дижоне были?
– Да, рыцарь.
– Кот-Дор, прелестная страна! – произнес он из-под забрала и медленным шагом удалился.
То было начало нашего знакомства. С тех пор он часто говорил со мной, рассказывал много, но не вспоминал о битве при Грансоде, во время которой был убит. Он слушал и мои повествования, больше всего интересуясь замком Ру, находящимся в Севенах. Я мог сообщить ему многое об этом старинном жилище, и он внимал неутомимо. Описывал я ему величавые башни, мрачные громадные залы, полуразрушенные стены и кончил легендой о так называемой «холодной руке», о которой поселяне тех мест со страхом шепчут друг другу на ухо. Они говорят, что дух одного из покойных графов Ру постоянно бродит по замку и следит за своими потомками.
Если кто-либо из семьи склоняется на дурной поступок, холодная рука призрака удерживает его.
– Конечно, – прибавил я к этому рассказу, – все это выдумка, суеверие!
Мой собеседник покачал головой:
– Это истина, голая истина! Я – граф Ру! Я – холодная рука!
Невольно я отшатнулся от него.
– Послушайте, – сказал он мне, – я Расскажу вам свою историю. Почему попал я в ад – не знаю и не могу понять! Я был всегда предан духовенству и беспрекословно следовал наставлениям моего духовного руководителя. Наши долины были населены альбигойцами. Я преследовал их неутомимо в угоду церкви, слушаясь ее повелений. Но хорошо же она отблагодарила меня за труды! Я вздумал жениться, надеясь получить благословение на брак беспрепятственно, и как горько ошибся! Святые отцы, которым я был так предан, изощрялись в придумывании бесконечных преград к моему счастью! Я принужден был идти в Рим в одежде пилигрима, чтобы наконец вымолить от папы разрешение на мой союз с горячо любимой Сирильей! С трудом, почти неодолимым, достиг я желаемого, и Сирилья, после долгой борьбы, стала моей женой. Я верил в ее любовь!
Она доказала ее тем, что осталась мне верной во все время моих переговоров с курией, тогда как могла без всяких затруднений выйти за моего соперника графа Турнайль.
Я был уже отцом двух детей, когда герцог Карл призвал своих вассалов на войну. Со слезами послушался я зова. Вы знаете историю несчастного похода против швейцарцев.
Грансон! Раздирающее воспоминание соединено с этим именем! Я пал, чтобы открыть глаза здесь. Неизгладимо это воспоминание в моей памяти. Брошен в темный угол ада кулаком простого крестьянина! Какой срам! Какой позор! Я долго бродил по царству тьмы, томясь желанием опять увидеть жену, детей! И вот неведомая сила толкнула меня на землю. Призраком ходил я по знакомым дорогим местам, испытывая страх и ужас, охватывающие преступника в ту минуту когда он совершает злодеяние и должен быть накрытым. Гуляли ли вы когда-нибудь по темному лесу ночью одиноким? Чувствовали ли вы тогда необъяснимый страх чего-то неопределенного? Если вы это испытали, то вы имеете некоторое, хотя далеко не полное, понятие о том, что я выстрадал, направляясь к замку моих предков. Прошел я в комнату моих детей – они спали безмятежно, хотелось мне обнять их, расцеловать… но ведь эти ласки призрака были бы смертью для них!.. Я направился в бывшую свою спальню и остановился перед дверью… Уверенность в предстоящей возможности видеть ее производила во мне какое-то замирание… Я прошел сквозь дверь (для нас ведь нет преград) и увидел ее в объятиях другого!.. В объятиях моего соперника, графа Турнайля!..
Она спала с безмятежной улыбкой на устах, по-прежнему хороша и грациозна. «Несчастная!» – простонал я и в порыве исступленной ревности простер свою холодную руку через всю постель и схватился за ее обнаженное плечо. Она раскрыла глаза, увидала меня, вскрикнула и лишилась чувств! С тех пор я преследовал ее всюду. Постоянно чувствовала она прикосновение холодной Руки и с каждым днем становилась бледнее и бледнее; наконец рассталась с графом Турнайль и поступила в монастырь.
Я был жесток, сознаюсь. Мертвые остаютcя мертвыми и не должны иметь ничего общего с живущими. Может быть, в искупление моей вины, я теперь принужден странствовать по земле и охранять своих потомков от зла. Я всегда предугадываю грозящие опасности. Не было случая, чтобы я ошибся.
Вот и теперь долг тянет меня туда, где ожидает меня страшное мучение.
Он кончил, и я надеюсь, что он отнесет тебе это письмо. Помни только, милый друг что тебе не следует класть карандаша с пером крестообразно. Обитатели ада страшатся этого знака. Ты, может быть, спросишь: не навещу ли и я тебя когда-нибудь? Кто знает? Быть может, и меня судьба толкнет на землю! Нет, нет! Эта мысль страшит меня! Довольно для меня терзаний и так!..

Восемнадцатое письмо

Мои письма к тебе отличаются бессвязностью и беспорядочностью. Это неизбежно, так как мое перо набрасывает все, что приходит мне в голову без последовательности мысли. При том я редко оканчиваю разом свое послание, и это объясняет, почему я рассказываю тебе отдельные факты, не имеющие ничего общего между собою. Не взыщи за это, мой друг! В аду так много различных впечатлений!
В Италии вкушаешь всю прелесть природы после заката солнца. Как я наслаждался этими чудными вечерами, гуляя с Лили, внимая ее простым замечаниям, прислушиваясь к ее веселому смеху! Особенно во Флоренции, мы были постоянно вдвоем: осматривали редкости и достопримечательности города, любовались «Piazza del Granduca» (площадь Великого Герцога), которая похожа на большую залу, имеющую покровом темные небеса со сверкающими звездами. Тут возвышается дворец с высокой башней, рядящей бесстрастно на все события и видевшей и народные собрания во времена республики, и Данте, Микеланджело и Савонаролу. Вот пред ним возвышающиеся громадные статуи Давида и Геркулеса… далее невысокая лестница, ведущая к «Loggia del Lanzi» (музей), где выставлены лучшие произведения искусства Италии; здесь красуются творения Бенвенуто Челлини, знаменитая группа Болоньи: «Похищение сабинянок» и пр.
Я пускаюсь невольно в описания, чувствуя однако вполне неуместность их, особенно здесь. Не смейся, друг мой! Я не могу шутить с тобой. Эти воспоминания охватывают мою душу, они для меня жизнь – все! Я упиваюсь ими, как ядом.
Как доверчиво Лили относилась ко мне и какое было для меня удовольствие, счастье развивать ее ум, влагать ей в сердце новые понятия и суждения! Мы часто отдыхали на каменной скамье пред старинным храмом с бронзовыми вратами, о которых Микеланджело говорил, что одни из таких врат достойны быть входными дверями рая. Это была та скамья, на которой Данте мечтал об аде, о рае и о своей Беатрисе!
– Какая часть города тебе больше всего нравится? – спросил я как-то мою дорогую подругу.
– Piazza del Granduca очень хороша, но она дышит какой-то языческой красой, – ответила она, – а здесь чувствуешь себя ближе к небу, к Богу. Земля со всеми своими прелестями не дает нам того, что Он дает!
– Если б я мог быть таким христианином, как ты! – воскликнул я невольно и так крепко стиснул ее руку, что она едва удержалась от возгласа.
Она посмотрела на меня с удивлением и беспокойством.
– Отто, – сказала она, – зачем такое сравнение? Ведь я ребенок, а ты…
– Это так, Лили! Но из уст младенцев исходит истина. Может быть, ты-то и сумеешь разрешить мне вопрос, смущающий многих мудрецов: что значит быть христианином?
– Милый Отто, быть христианином, конечно, значит носить Христа в своем сердце!
Этот ответ огорчил меня. Сколько раз я хвастал тем, что во мне демон!
– Да, – продолжала Лили, – это так. Предавшись вполне Христу, я не знаю ни забот, ни печали. О! Спаситель Ты мой, дозволь мне всю жизнь мою познавать Тебя и любить! – шептала она, как бы про себя, идя возле меня.
Настало молчание. «Она – ангел, ведущий меня к Богу», – думал я.
– Милый Отто, – проговорила наконец Лили, – вероятно, я не вполне поняла тебя, невозможно, чтобы ты предложил мне такой вопрос.
Я находился в большом замешательстве и не знал, что отвечать ей, чувствуя, как рука ее дрожала в моей.
– Взгляни на меня, дай прочесть в твоем взоре. Мне показалось, что чужой, неизвестный человек говорит со мной!.. Нет, это ты мой дорогой Отто! Ты не изменился, все тот же, как всегда!
И она начала смеяться над своим безумным страхом, как сама выразилась.
– И ты тоже, – воскликнул я, – все та же, дорогая, чудная Лили – моя милая, добрая подруга!..
Встретился я опять с Анной. Она выпутывала раковинки из своих длинных волос. На ее обнаженном плече заметен был кровавый знак. Я читал в ее душе, как в книге. Сколько было в ней озлобления и отчаяния! Мало-помалу вся жизнь ее развертывалась предо мною, и я узнавал ее прошлое. Сначала она была виновна лишь в любви ко мне. Но потом, когда я покинул ее, она бросилась в водоворот жизни и стремилась от горя к горю, от преступления к преступлению, пока не покончила с собой в волнах. Я долго смотрел на нее, и вдруг что-то в ее наружности остановило мое внимание. Эти глаза, это выражение лица кого-то напоминали мне и неотразимо притягивали меня. Да, не было сомнений! Мартын похож был на нее, как только сын может походить на свою мать! На меня внезапно нашло как бы просветление свыше, я разом понял истину: вот в чем состояла тайна, которую он хотел мне открыть!
Вот почему в его характере было столько напоминающего мне меня самого! Я погубил не только мать, но и сына, своего собственного сына. Если бы возможно было сойти с ума в аду, я в то мгновение лишился бы рассудка!
Я бросился к ней… но она, как и в первый раз, с выражением ужаса убежала от меня.
Самые неприятные минуты в моей земной жизни были те, которые я проводил в церкви, когда я причащался св. тайн. Я совершал это два раза в год, в угоду моей матери. Теперь знаю, насколько было бы лучше для меня, если бы я не уступал ей в этом. Уже тогда внутренний голос говорил мне, что я кощунствую, приближаясь к св. чаше без веры. В особенности помнится мне чувство, томившее душу мою в присутствии Лили. Ей было шестнадцать лет, когда она в первый раз приступала к причащению вместе со мною. Как теперь вижу ее наклоненную головку, обрамленную черными волосами в локонах, с сверкающими глазами, сводившими меня с ума. Она казалась взволнованной, и я спросил:
– Что с тобой Лили? Почему ты так бледна, тебе нездоровится?
Она улыбнулась. О, эта улыбка была когда-то моей отрадой на земле!
– Я здорова… совсем здорова, – ответила она и последовала за моей матерью.
Я не мог объяснить себе ее смущения, но в эту минуту недоразумения я заметил на столе открытую книгу и прочел следующие отроки: в таинстве причащения душа христианина соединяется с Богом. Это общение так же тесно, как общение невесты с женихом, второе и есть прообраз наших отношений к Христу-Спасителю, ибо Христос – жених, a верующая душа – невеста Его. Так вот что взволновало мою Лили! Она впервые испытывала то чувство, которое наполняет невесту в ожидании своего друга: и желание видеть его скорее, и трепет, и страх, и смущение…
Был ли ты когда-нибудь в Иерихоне? Во всяком случае ты слышал о лилиях, растущих в окрестностях этого города, которыми я любовался, слушая речи самой прекрасной из них, – моей Лили. Не знаю, откуда брала она трогательные рассказы, звучавшие так дивно в ее устах. Я часто думал, что ангел подсказывал ей их во сне. Вот один из них:
«Умирающий лежал в предсмертных муках и спрашивал себя: что будет со мною за гробом? Вдруг пред ним восстало десять ужасных привидений. То были десять заповедей Божиих, упрекающих его:
– Сколько богов у тебя в сердце? – говорило одно.
– Сколько раз был ты непочтителен к тем, которых должен уважать?.. – и так все до последнего.
Несчастный с безумной тоской обратился к ним:
– Неужели вы не оставите меня в покое? – воскликнул он раздраженным голосом.

- Без Автора - Письма из ада => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Письма из ада автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Письма из ада своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - Письма из ада.
Ключевые слова страницы: Письма из ада; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Видар Гарм