Хегган Кристина - Проблеск надежды - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

- Без Автора

Наши друзья


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Наши друзья автора, которого зовут - Без Автора. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Наши друзья в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу - Без Автора - Наши друзья без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Наши друзья = 98.16 KB

- Без Автора - Наши друзья => скачать бесплатно электронную книгу


Болгария
НАША РОДНЯ
(Галерея типов и выдцманных сцен из жизни Болгарии под властью турок)
Общество
Утреннее летнее солнце поднялось высоко над Старапланиной. Лучи зари потоками хлынули в круглые решетчатые окна церкви, преломляясь в висящих под сводом хрустальных паникадилах и рисуя на противоположной стене чудные разноцветные узоры. Храм был полон молящимися, над которыми витали облака дыма от кадила о. Ставри и мелодические звуки сладкоголосого Хаджи Атанасия, уже допевавшего новое «Достойно», глас пятый. Звонкие голоса учеников, стоящих у аналоя, под руководством учителя Гатю тянули привычный распев. На другой стороне помощник учителя Мироновский, псаломщик, подтягивая густым басом, притопывал в такт ногой и кидал исподтишка взгляды на решетку, за которой стояли женщины. Возле шумного пангара, на тронах, сидели в богатых длинных шубах представители местной знати, умиленно внимая сладкогласному пению Хаджи Атанасия и тихонько ему подтягивая. Часто внимание их отвлекалось появлением новых богомольцев и набеленных богомолок, ставивших свечу архангелу Гавриилу или шедших приложиться у алтаря.
Пангар — место в церкви, где продают свечи; троны — стоящие вдоль стен церкви кресла»
Хаджи Димо, прервав пение и наклонившись к чорбаджию Петраки, шепнул ему:
— Погляди на этого старого скупердяя: свечу грошовую поставил, а поклоны земные кладет, поклоны-то ничего не стоят...
И стал снова подтягивать.
—- Да, уж скряга так скряга,— шепнул ему в ответ чорбаджия Петраки и опять запел.
Известный ростовщик Котю Джамбаз, обернувшись к трону, на котором восседал Хаджи Христо Молдав, тоже зашушукал сердито:
— Погляди, Гйна Махмудка, жена негодяя, свечу ставит... Ее в тафтяной кринолин да в египетский шелк одел, а мне вот уж три с половиной года семьсот шестьдесят один грош, что за ним еще числится, заплатить не может. Скотина!..
— Форменная скотина!—отвечал Хаджи Христо Молдав.
А богобоязненный Хаджи Аргир Измирли кидал свирепые взгляды на аккуратно причесанную, напомаженную молодежь, которая входила с большим опозданием и только крестилась, но не ставила свечей и не прикладывалась к иконам.
— Рачов-то сын как вырядился — видишь? Будь султан, всех бы протестантов прикончил... господи помилуй.
И перекрестился.
— Господи помилуй,— отвечал собеседник, тоже крестясь. «Достойно» окончилось, и помощник учителя Мироновский начал уже вступление к причастному стиху, глас осьмый.
Но скоро отошла и обедня, и последний жалобный аминь отца Ставри потонул в шуме благочестивой толпы, теснящейся у входных дверей, чтобы поскорей выйти на паперть. С паперти она потекла между двумя длинными рядами нищих во двор, а оттуда на дорогу. Затем часть ее повернула к женскому монастырю — делать визиты. В монастырской церкви службу нарочно кончали раньше, и старая мать Нимфодора уже ждала у себя в келье гостей, чтобы попотчевать их новым апельсиновым вареньем; мать Евдокия — чтобы узнать, действительно ли у Павлаковых на этой неделе помолвка; мать Соломония — чтобы попросить помощника учителя Мироновского дать ей после обеда урок французского языка; Секла — повидать Николакицу с дочерью, причем тут же к ней как бы случайно зайдет и господин С— поглядеть на Еленочку; мать Евгения Полидора —чтобы рассказать своей многочисленной родне о вчерашней ссоре Ивана Поляка с женой из-за того, что он не купил ей такой же бухарестской шляпки, как у Теофаны, и о том, какие она ему говорила обидные слова, и как свекровь гонялась за ней по саду с веретеном в руках.
Стоявшие возле пангара первые люди города вместо того, чтобы последовать за остальными, пошли в другую сторону: они поднялись по лестнице, ведущей в женское училище (которое находится на церковном дворе), в просторную комнату — обычное место собраний общины.
Совещание длилось долго. Наконец оно кончилось, и именитые горожане стали шумно спускаться по лестнице.
Скоро весь город узнал, что состоялись выборы попечителей учебных заведений и что в числе избранных оказались Варлаам Копринарка, по прозванию Тарильом, и Иван Селямсыз. Новость эта вызвала большое удивление, так как всему свету было известно, что оба они видеть друг друга не могут по причине старинной вражды из-за водосточной трубы — вражды, перешедшей к ним по наследству от их отцов. На этом основании дед Нистор, старый цирюльник и человек строгий, затянувшись хорошенько трубочкой и наполнив дымом всю кофейню, весьма рассудительно промолвил:
— Плохо дело... И Тарильом и Селямсыз — оба люди ученые и почтенные, но между ними нет согласия» а коли нет согласия — проку не будет.
— А я вам говорю, что они сегодня договорятся, обязательно договорятся,— возразил Хаджи Смион, сидевший напротив.
— Почему ты так думаешь? — спросил дед Нистор, Все устремили свои взгляды на Хаджи Смиона.
— Потому что,— начал Хаджи Смион, сняв левый башмак и быстро перебирая четки,— потому что, когда два человека,— будь они попечители, торговцы или кто другой,— делают одно дело — понимаешь?., так им ничего не остается, как договориться... Это само собой ясно.
И Хаджи Смион снова надел башмак.
— То есть как это — ясно? Вот ты, Хаджи, попробуй— заставь свою Катанку с Англичанином договориться. Хоть они с одного стола едят и хозяин у них один и тот же, а кошка все: ффф! а собака все: ррр!
1 Тарильом — название греческого танда, распространенного тогда в болгарских городах. (Прим. авт.)
— Это правда, Третьего дня Англичанин чуть не задушил Катинку,—сказал Хаджи Смион, усаживаясь по-турецки.
— Тарильом готов ждать до второго пришествия, лишь бы не мириться с Селямсызом. Я знаю, какая это собака!..— заметил приятель Варлаама Иван Чушков.
— А Селямсыз разве не скотина?..— возразил приятель Селямсыза Иван Капзамалин, пошевеливая чашкой, чтобы допить остатки кофе на дне.— Будь он неладен. Выстроил против Тарильомова двора дощатый забор да дегтем его вымазал,— назло Варлааму и жене его.
Хаджи Смион опять свесил одну ногу в знак того, что хочет что-то сказать. Но Иван Бухал не дал ему говорить, воскликнув:
—- Хороши попечители! Ослы! Оба! Зачем их выбрали? Сегодня утром по дороге в церковь захожу в рыбную лавку к Максиму купить чего-нибудь на обед... Вижу— и они оба там; Селямсыз карпа покупает, да как увидел, что и Тарильом карпа берет, кинул своего, купил сома: «Анафема, говорит, тому, кто в такой день карпов жрет!» И плюнул на рыбу Тарильома. Ну, разве это по-людски?
— Экое свинство! — промолвил дед Нистор, кидая победоносный взгляд на Хаджи Смиона.
— Известное дело: коли согласия нет, толку не будет,— убежденно произнес Хаджи Смион и вздохнул.
— Дело не в согласии, Хаджи,— отозвался Стамбо-лия.— Важно не то, любят они друг друга или ненавидят, а то, дельные ли они.
— Вот и я говорю,— добродушно ответил Хаджи, снова поджимая обе ноги.
— Дельные ли они, довольно ли у них смекалки,— продолжал Стамболия.— Селямсыза выбрали как чело-зека старого, опытного. Разве народ не его посылал в Стамбул хлопотать по делу с Трояном?.. Тарильом — тоже человек с головой и всегда в дальнюю церковь ходит... Вот и будет школу и учителей навещать. А другие попечители — хоть режь, по два месяца в село не заглянут. Тут согласия не требуется. Ганчо-заяц и Фачко-попче — закадычные друзья, водой не разольешь, а сена между двумя ослами разделить не могут. Котелок не варит.
— В котелке пусто,— согласился Хаджи Смион. Доводы Стамболии, энергично поддержанные приободрившимся Хаджи Смионом, привели противников в смущение. Дед Нистор нахмурился и стал чистить трубочку, не зная, что ответить. Иван Бухал несколько раз кашлянул и принялся что-то искать у себя в карманах. Иван Головрат начал усиленно сосать кальян, а Иван Капзамалин сидел неподвижно. Наступило молчание. Его нарушил Хаджи Смион.
— Да, да, дедушка Нистор, люди знают, что делают и кого выбирают. Согласие согласием, да в башке-то что, вот вопрос.
Так как дед Нистор ничего не ответил, Хаджи Смион, расхрабрившись, спустил обе ноги и дерзко заявил:
— Я тоже за них голос подал и еще подам, потому что это люди достойные!
Иванчо йота, до тех пор молча прихлебывавший кофе и только кидавший враждебные взгляды на Хаджи Смиона, вдруг вскипел:
— Достойные! Имени своего грамотно написать не умеют и прочее. Тарильом подписывается не «Варлаам», а «Фарлам»; вместо «веди» «ферт» ставит да одно «а» выбрасывает и прочее!..
— Э, что Варлаам, что Фарлам — все едино. Ну какая от этого беда? — возразил Хаджи Смион, который был не из тех, что позволяют сбить себя с толку.
— Как «все едино»? — спросил Иванчо Йота.— По-твоему, можно сказать «пророк Фарлам» и прочее? Никакой беды, а? Выходит, все равно, что в руках: валек или перо? Назад, назад пятимся, ни на что не годимся.
— Известное дело, не годимся,— подтвердил Хаджи Смион.
Иванчо Йота злился на то, что, вопреки своему ожиданию, не был выбран в попечители. Он считал, что эту пакость устроил ему учитель Гатю, с которым они как-то раз поспорили насчет правописания.
— Вон идет! — крикнул один из присутствующих.
— Кто?
— Тарильом.
— И несет рыбу.
— Остановился, здоровается с Коной Крылатым,
— Но куда это он вдруг так заторопился, словно его хонит кто, и прочее?
1 «Веди» — буква «в» в церковнославянском алфавите, «ферт» -— «ф». Буква «йота» была исключена из болгарского алфавита. Церковнославянскую графику в повести защищает Иванчо Йота,
— Просто летит...
— Разве не видишь? Селямсыз сзади показался. Все столпились у окон.
В самом деле, наверху показался Селямсыз с рыбой в руке; но, встретив Нечо Райчинчина, остановился, чтобы что-то ему сказать,— наверно, почем купил рыбу, которую он при этом поднял кверху. Потом он встретил Марина Хаджи Пакова и, видимо, пожелал ему доброго утра, так как поглядел на солнце. А завидев впереди дедушку Постола, догнал его и начал ему что-то рассказывать— должно быть, что-нибудь очень важное, так как не заметил прошедшего рядом приятеля своего Ивана Распопа и не поздоровался с ним, так же как и потихоньку уходившего Варлаама Копринарку — и не изругал его.
II. Варлаам Копринарка
Варлаам Копринарка, по прозвищу Тарильом, шел к себе домой. Ему было ровно сорок девять лет и два месяца; лицо он имел длинное, худое и постное, как у святого Ивана Копривара; он носил красный фес цилиндрической формы и широкие шаровары, которые очень к нему шли. Это был человек скромный, благонравный, женатый и жил выделкой шнуров, о чем свидетельствовали обе руки его, вечно вымазанные самой лучшей индийской синькой.
Варлаам Копринарка чуждался всякого разврата: он говел по средам и пятницам, носил пестрые чулки, которые вязала ему жена, рано ложился спать и рано вставал, почему Иван Бухал, великий насмешник, говорил, что Варлаам ужинает с нищими, ложится спать с курами и встает с петухами. Он не пил вина, не курил, был человек передовой, регулярно ходил в церковь, очень редко в кофейню и никогда не ходил в суд, если не считать его тяжбы из-за водосточной трубы с соседом Иваном Селямсыаом — они уже много лет таскали друг друга по кадиям. Но что это была за ссора, святой архидьякон Стефан! Даже жены их, Варлаамица и Селямсызка, страшно друг с другом враждовали, и взаимная ненависть их доходила до того, что Варлаамица не называла Селямсызку иначе, как «сало тухлое» по причине желтых пятен на ее заплывшем жиром лице, а Селям-сызка звала Варлаамицу «клойихой», имея в виду ее малый рост и великую кровожадность, За два месяца до описываемых событий Варлаамида, сойдясь с Селям-сызкой на площади у колодца, отведала ее скалку на своей спине, чуть повыше локтя. С тех пор Селямсызка стала чаще отводить воду ручья, либо увидав в щелку, что Варлаамица моет руки в ручье, тотчас выльет в него помои из корыта, оставшиеся после стирки детского белья... А Варлаамица чуть не лопалась от злости!
А как нежно любил Варлаам свою жену Как страстно и ласково говорил о ней:
— Она мне нынче похлебку из фасоли сварила, только уксусу перелила, и та маленько кислая, получилась, вроде улыбки Фачко Забидренки.
Только при своем приятеле Хаджи Смионе он дает себе волю и запросто называет жедеу «фалимилией» —» так же как слово «метода» он в присутствии, Иванчр Йоты однажды произнес «методга». Напрасно Иванчо Йота, отличающийся очень дурным характером, убеждал его, что метода — одно, а метод!а — другое, и что грам-матйка где угодно позволяет писать I, только не в слове «метода»,— Варлаам Копринарка, тоже не чуждый учености (он в свое время готовился стать дьяконом в Гложденском монастыре), уперся на своем и не пожелал признать авторитета Иванчо. В связи с этим отношения Иванчо Йоты и Варлаама Копринарки не были приятельскими.
Но, помимо цилиндрического красного феса, который сохранился от первого периода царствования султана Меджида, устояв против всех посягательств моды, Варлаам Копринарка обладал еще одной особенностью: он был очень умен и любил выражать свои мысли с помощью глубокомысленных иносказаний, почему дедушка Постол был того мнения, что он читал Соломона. Например, если мясник Колю встретит Варлаама, идущего рано утром с засученными рукавамц к колодцу на площади, чтобы ополоснуть себе лицо, и скажет ему: «Доброе утро, Варлаам!» — тот ответит по-церковному, нараспев: «Доброе ли, нет ли, а уж так говорится...» Что должно было означать: «Слава богу, Варлаам зцает, что делает».
Скажет ли кто ему в июльскую жару:
— Что ты напялил эту дурацкую телогрейку? Жара дьявольская. Или боишься озябнуть?
Он отвечал:
— Горячее палит, холодное холодит, а обожаешься — на кашу дуешь. Это значит, что одиннадцать лет тому назад Варлаам простудился в Петров день и долго болел, после чего голова его сверху стала похожа на Сахару,
Но особенно любезно Варлаам Копринарка разговаривал с Коно Крылатым, соседом, жившим по другую сторону ручья и больше похожим на бочку в штанах, чем на порхающую птичку. Сядут они, например, летним вечером, при луне, каждый у себя на пороге, без шапок, в одних рубашках и подштанниках, в туфлях на босу ногу,— и начнут мирно беседовать о том о сем: о политике, о курах, о пряже, о луне. И Коно Крылатый (господи боже, ну какой же он крылатый?), пуская дым от цигарки прямо в небо, говорит:
— Посмотри-ка на луну, Варлаам... Наверно, большущая... Поглядишь ей в лицо,— словно бы живая. А кто ее знает...
Варлаам кинет взгляд на небосвод и скажет?
— Может, живая, а может — и мертвая. Все сие — умышление... Вот, скажем, ручей. Ежели муравей перед ним остановится, так скажет: море! Ты скажешь: ручей! А Фарлам говорит тебе: море! Воистину чудесны чудеса господни!
Коно Крылатый задумается, потом опять спрашивает:
— А ну как она на нас упадет? Вот пока мы здесь сидим... А? Страх какой!
— Не упадет,— промолвил Варлаам.
— А ты веришь, что это — звезда? Так бродяга этот в школе учит, безбожник ..
— Звезда-то звезда, но пророки, и ученые и благородные, согласно писанию, как написано, так и нарекли, и так оно и было от века и до века,. «Познало солнце запад свой». Вот какая это звезда и какое удивление!
Тут Коно Крылатый снова погружался в астрономические размышления и, всем своим видом как бы выражая восклицание, шептал: — Много читал, много знает!..
III. Иван Селямсыз
Это был человек лет шестидесяти, высокий, косматый, огромного роста, почти Голиаф, только вместо одеяния древних филистимлян носивший огромную мохнатую шапку, длинный кожух, крытый домотканым сукном красный пояс в восемнадцать локтей и вечно расстегнутые ниже колен короткие черные шаровары старого покроя, которыми он, однако, дорожил как воспоминанием о холостой жизни. Селямсыз продолжал сам перекапывать свой виноградник и ухаживать за розами; он был еще полон здоровья и сил. Лицо его, украшенное густыми бровями и совершенно седыми усами, полное, красноватое, привлекало к себе всеобщее внимание. Он замечал это не без удовольствия и при всяком удобном случае почему-то старался изобразить себя перед молодыми женщинами более старым, чем был на самом деле.
— Что глядишь на дедушку, красавица? После рождественского поста мне семьдесят стукнет... Чего уставилась?
И подмигивал лукаво.
Помощника учителя Мироновского он звал «джан-сыз» , потому что тот был кожа да кости, и советовал ему есть по утрам чеснок с шелухой, а вечером — без шелухи и выпивать пол-оки2 киселярского вина, так как оно имеет кроветворное свойство, да после уроков приходить к нему, Селямсызу, в виноградник, где для гостя всегда найдется лишняя мотыга.
Одно только повергало в изумление каждого при первом знакомстве с Селямсызом: это его прозвище. Святой Харлампий! Ну, какой же он был Селямсыз? 3 Человек, имеющий четырнадцать душ детей, заигрывал с молодыми женщинами и приветствовал решительно всех кроме Варлаама Тарильома — и то не почему-нибудь а только потому, что они друг друга терпеть не могли,-^ человек, не пропускавший ни одного встречного, не сказав ему «доброе утро», «добрый день» или «добрый вечер» (в последнем случае он всегда глядел на солнце, чтобы не ошибиться),— такой человек звался Селямсызом, так же как сосед его — человек столь почтенный—-носил легкомысленное прозвище Тарильома! Увы, нет правды на свете, и справедливо поступил незабвенный наш Пишурка, воспев в небесном гимне отсутствие на земле этой приятной особы!
А как страстно любил он приветствовать всех своих приятелей и знакомых! Рассказывают даже такой случай. В одну из критических минут, которых жена его пережила до сих пор четырнадцать (на этот раз дело было в винограднике), он отправился за бабкой Мюхлюзкой. По дороге в город, к дому почтенной докторицы, он пожелал «добрый день» пятидесяти двум встречным и побеседовал о погоде, дороговизне дров и баранины и о других важных предметах с двадцатью лицами. Вернувшись к себе в виноградник с бабушкой Мюхлюзкой, он обнаружил, что на меже в корзинке уже лежит маленькое божье создание, крик которого восходит к небесам. Счастливый отец дал новорожденному имя Моисейчик — во-первых, потому что оно напоминало о древнееврейском законодателе, найденном дочерью фараона на берегу Нила, в тростниках, а во-вторых,— что важнее — все имена родных были уже разобраны, а из календаря, как делает Иванчо Йота, он своему ребенку имя брать не хотел.
Вообще Селямсыз был человек очень разговорчивый. Случится ли, что кто-нибудь его спросит, откуда у него табакерка, пахнущая, помимо нюхательного табака, еще . глубокой древностью, он тотчас расскажет, что она досталась ему в наследство от его отца Ивана, а к отцу перешла от деда, которому была подарена знатной турчанкой Эмине-ханум, женой филибейского паши Ари-фа, а у деда Хаджи Тодора было двенадцать увратов2, засеянных розами, и умер он из-за прыща на носу во время поездки с Нечо Гулебалювом на Неврокопскую ярмарку. И всегда пускался в такие подробности, не щадя собеседника. Особенно любил Селямсыз перечислять о. Ставри, приходившему к нему каждое воскресенье в гости выпить и закусить (о. Ставри один во всем городе мог назвать, не сбившись, подряд имена всего многочисленного потомства Селямсыза), любил, говорю я, перебирать в исторической последовательности имена четырнадцати своих детей.
— Петра,— говорил он,— окрестил я в честь деда Петра с отцовской стороны; Ивана — в честь моего отца, который умер в чумной год; Кристю — в честь дяди Ставри, брата моей матери; Ставря — по-болгарски Кристю, от греческого ставрос3; да я терпеть не могу патри-ку4, ты ведь знаешь.
1 Филибейский паша — пловдивский паша (Пловдив по-турецки— Филибе).
2 Уврат — 919 м2.
3 Ставрос — крест (греч.).
4 Патрика — патриарх (греч )
— Тезки мы с сынишкой твоим,— говорил о. Став-ри.— Храни его господь и честной животворящий к|эест1
— Павла,— продолжал Селямсыз,— окрестил я в честь дяди по отцу — ПавЛа, свата дедушки Постола Измирлии. Параскеву —в честь моей бабки Параскевы, что два раза в Россию пожертвования собирать ходила. Йоту — в честь Хаджи Стояна, дяди моего по матери, умершего в Румынии, Дончо — в честь моего брата Антона. Маноля...
— Эммануила,— строго поправлял о. Ставри: — «И роди сына и нарече ему имя Эммануил»...
— Эммануила — в честь моего двоюродного брата Маноля — Мануила, что женился на Хаджи Гине, Хаджи-Димовой дочке, которая расстриглась!
И так далее.
У себя дома Селямсыз был очень хорошим отцом и каждый вечер колотил самых горластых своих ребятне столько оттого, что они были самыми беспокойными, сколько для того, чтобы уязвить отцовские чувства Вар-лаама, который вот уж двенадцать лет как женат, а не имеет детей, кроме одного-единственного, еще не успевшего появиться на свет! По природной ли склонности, или наперекор отличавшемуся серьезным характером Варлааму, в доме которого всегда царила мертвая тишина, не нарушаемая ничем, кроме бродящей по двору кошки, Селямсыз любил шум, веселье, песни. Почти каждый вечер, выпив как следует, он заставлял кого-нибудь из своих ребят спеть ему песню. Особенно нравилась ему песня «С чего начать, любезная моя...». Пискливый голосок приводил его в умиление, глаза его наполнялись слезами, и он, прервав певца, говорил жене:
— Вот, милая, какую раньше люди любовь-то друг к дружке имели: «Любезная моя!» Ну, дальше!..
Когда пели песню «Перестаньте, невинные...»1 и доходили до куплета: «Я — мать ваша, болгарка, всех я вас породила», он останавливал певца и прочувствованно говорил жене:
— Слышишь, милая? Болгария спокон веков много детей рожала. Это благодать божия!.. Ну, пой дальше!
Любил он слушать и церковные песнопения.
— Дончо, Аврам, спойте «Достойно», как вас учил Мироновский.
— «Достойно есть»?
1 Патриотические песни того времени, (Прим авт.)
—- Вот, вот. Те запоют. А он, махнув рукой, скажет:
— Знаешь, милая! Как игумен отец Иероним и мать Миродия, монахиня, та, что филибейскому Неджиб-паше в подарок двадцать пар чулок послала, а он тысячу грошей на ремонт монастырского купола пожертворал, как запоют — господи помилуй! — эту «Херувимскую», а чорбаджии как начнут дружно подтягивать,— так вся церковь так ходуном и ходит... Ну, продолжайте!
И тоже начинал подтягивать, а глаза его наливались слезами.
В этот вечер, отобедав и осушив две глубокие чаши вина, он тоже велел детям что-нибудь спеть.
Что? — спросили они.
— Конечно, опять «Достойно». Ведь я сегодня большого почета удостоился,— значит, и петь нужно «Достойно», дураки этакие...
И он кинул бешеный взгляд на дом Варлаама; чело его омрачилось; он выпил последние капли, остававшиеся на дне чаши, и промолвил со злобной усмешкой:
— Знаешь, милая? Тарильом сегодня утром, идя в церковь, купил себе карпа, вот такого громадного. Да забыл — и с ним прямо в церковь вошел.
— Ах ты грех какой! — воскликнула жена и перекрестилась.
— Так и лезет в церковь с карпом в руках... Все смеются исподтишка, а он идет свечу ставить: в одной руке свеча, в другой карп.
— Ищь, нехристь!
— Все смеются. «Какой болван»,— думаю. Да вспомнил, скотина, повернул обратно, вышел без шапки на паперть и давай за бабьи юбки прятаться.
Селямсыз громко засмеялся, и/девятнадцать горл ответили ему громким хохотом, нарушившим тишину двора и разнесшимся по всей окрестности.
Селямсыз врал. Он не был в церкви, так как по дороге случайно встретил Ненчо Дивляка, полицейского Куню Шашова, Пенчо Пенева, бабушку Рипсимию и Ар-гира Монова, с каждым из которых имел довольно продолжительную беседу, так что, подходя к церковным дверям, увидел, что народ оттуда выходит.
Да, Селямсыз наврал. Но хохот его был искренним. В ответ поднялся страшный крик в Варлаамовом доме. Он состоял из проклятий Варлаамицы и архидьяконских возгласов Варлаама.
Когда ребята запищали «Достойно есть», вдруг в окошке заблестела пара круглых светлых глаз, и новый — таинственный, неземной — голос присоединился к концерту.
— Брысь! — произнес Селямсыз, повернувшись к Варлаамовой кошке.
Но та продолжала мяукать. Дети замолчали.Ступай домой: хозяин карпа принес,— голову слопай! — взвизгнула Селямсызка и первая захохотала своей остроте.
Снова раздался всеобщий хохот.
Вдруг Селямсыз кинул в сторону полотенце, вскочил на ноги, что-то пробормотал, скрылся в двери, обежал вокруг дома, поймал сидевшую на окне кошку, бросился к стене, отделяющей его двор от Варлаамова, перелез через нее и три раза окунул животное в глиняный чан с черной краской. Потом отпустил ее, и «белоснежное» животное скрылось в ночном мраке, превзойдя его своей чернотой.
После этого Селямсыз вернулся к себе, лег и прохрапел До утра.
IV. Хаджи Смион
Хаджи Смион успел уже облечься в свой французский наряд и спокойно курил папиросу. Невозможно представить себе ничего добродушней физиономии Хаджи Смиона. Голова у него удлиненная и сдавленная с боков; лицо суховатое, худое и безобидное; вид безмятежный, глуповатый, вечно усмехающийся. Хаджи Смиону лет сорок пять; он носит грубого сукна короткие брюки в обтяжку, французскую рубашку без галстука, невысокие башмаки, большой высокий фес, налезающий на самые брови, и серое суконное сетре, у которого правая сторона спины темней, а левая светлей, — странность, которую, впрочем, Хаджи Смион объясняет всем интересующимся очень просто:
— Так носят в Америке. Это американская мода. Принтом Хаджи Смион не имеет ни малейшего намерения обмануть спрашивающего. Он говорит это без всякой задней мысли, вполне чистосердечно. «Американским» он считает все оригинальное или эксцентричное. Мы вовсе не хотим сказать, чтобы Хаджи Смион не любил лгать Напротив. Но самая ложь его была чистосердечной, и он, как честный человек, первый верил в нее. Однако.
если грозил возникнуть спор, он тотчас отступал, так Мак по природе своей отличался крайним миролюбием, и ник то не помнит, чтобы он, с тех пор как вернулся «из Молдовы» (это пребывание в Молдавии было важным жизненным этапом в его глазах), с кем-нибудь поссорился или хотя бы поспорил, кроме как с Лилко Алтапармаком, да и то — до вопросу политическому {Хаджи Смион — страстный политик): речь шла о смерти Максимилиана в Мексике1. Хаджи Смион доказывал, что Максимилиан пал от руки убийцы, а Алтапармак бесстыдно утверждал, будто его повесили на тутовом дереве. Чтобы заставить противника замолчать, Хаджи Смион заявил наудачу, что в Америке нет тутовых деревьев. Дискуссия приняла бы еще более бурный характер, если бы Иванчо Йота не вынес из своей лавки только что выпущенной картины, изображающей расстрел Максимилиана. Спор тотчас прекратился, и Хаджи Смион ушел из кофейни, удивляясь упрямству Алтапармака, который спорит, ничего не видев; а Иванчо йота обозвал их обоих дураками. Но как бы то ни было, это единственный случай, когда Хаджи Смион неблагоразумно кинулся в чреватый опасностями словесный бой. Вообще же он избегал всяких возражений: сам никому их не делал и не желал, чтобы другие делали их ему. Это стало его жизненным правилом, вошло у него в привычку. Мысль его машинально следовала за мыслью собеседника, отдаваясь на ее произвол. Бывало, сосед Ненчо Орешков скажет ему:
— Хорошая сегодня погода, Хаджи?
— Очень хорошая, Ненчо,— отвечает он.
— Только что-то я смотрю, облака идут из-за гор. И словно бы дождевые.
— Дождевые облака идут, Нейчо.
— Дождь пойдет, молотьбе помешает.
— Быть дождю, Ненчо, непременно быть,— и какому!
— А впрочем, господь его знает. Ветер-то с запада дует, может, и разгонит тучи,— скажет Ненчо, взглянув на облака.
— Вот и я говорю: разгонит, Ненчо.
— Нет, не будет дождя,— решает Ненчо, зевая, и идет на гумно.
~ Ни капли не будет, Ненчо,— подтверждает Хаджи Смион и отправляется в кофейню.
1 Австрийский герцог Максимилиан, император марионеточной мексиканской империи (с 1863 г.), расстрелян республиканцами в 1867 г.
Любопытный разговор был у него с одним студентом, приехавшим из Москвы относительно Сибири,
— А что, близко ли от Москвы Сибирия? — спросил Хаджи Смион с любопытством, в котором он не уступал Кону Крылатому.
— За несколько тысяч верст,— ответил студент.
— Ну да, ну да. А ехать по железной дороге или пароходом?
Что вы! Просто в телеге.
— Ну да, ну да, как в Молдове. Я всегда из Ботошан в Нямец в бричке ездил, хоть это четыре-пять перегонов. А зима там холодная, а?
— Черт побери!
— Весь год снег лежит?
— Ужас.
— Ну да, там ведь снег Бонапарта засыпал: много снега идет. В пятьдесят третьем в Молдове снегу пять пядей навалило. А там сколько пядей?
— В Сибири? Да черт его знает. Говорю тебе: зима ужасная.
— Сибирская зима, одно слово?
— Ну да.
Хаджи Смион несколько секунд помолчал, потом опять спросил, понизив голос:
— А что, Россия готовится к войне?
— С кем?
— С ним.
— С кем — с ним?
— Да с нашими... Ну, с чалмами.
— Неизвестно,— после некоторого колебания ответил студент.
— Как неизвестно? Напротив, известно.
— Почему вы так думаете?
— Я?
— Да.
Хаджи Смион вытаращил глаза на собеседника
— А вы полагаете, неизвестно?
— Да, потому что мне это не известно,— промолвил студент.
— Ну так и мне ничего не известно. Конечно, ты прав: русская политика — великая тайна, а? Горчаков?
Горчаков А. М. (1798—1883)— министр иностранных дел России в 1856—1882 гг.
Но так как в это время показался жандарм, он сразу переценил разговор:
— Вы любите сладкие рожки?
— Нет, не люблю.
— А ведь они очень полезны.
— Как? Рожки?
— Ну да, рожки.
— Чем? Они портят зубы.
— Да, да, зубы портят. У меня раз три зуба выпало, еще в детстве, но не только из-за рожков, а еще оттого, что я орехи грыз. Ты ходил в горы за орехами?
— Нет, а вы?
— Никогда. Но поглядели бы вы только, как лес растет!
И Хаджи Смион, козырнув, дал дорогу турку,
V, Посещение
Хаджи Смион докурил папиросу, кинул взгляд в зеркало, надвинул фес на лоб и вышел из дому. Он отправился в гости к Мирончо, с которым они были старыми приятелями еще по молдавскому житью и даже приходились дальними родственниками, так что Хаджи Смион называет его халоолу1.
Мирончо Хаджи Смион застал Мичо Бейзаде. Гость и хозяин сидели на скамейке в саду. Мирончо был в халате, пестрых туфлях и с знаменитым ночным колпаком на голове, выражавшим философско-эпикурейское мировоззрение его владельца. А именно, по объяснению Мирончо, положение кисточки на этом головном уборе имело равное значение: если она свешивалась назад, это означало: «Свет лжив»; если набок то: «Что пользы грустить», а если вперед. На ЭТОТ раз кисточка говорила: «Свет лжив». И в самом деле, отличаясь весьма беззаботным, веселым характером, Мирончо знать не хотел никого на свете, даже такое влиятельное лицо, как Карагьозоолу. В качестве свадебного распорядителя — а его приглашали на все свадьбы и все пиршества, устраиваемые в «Силистра-йолу»,— он нарочно проводил барабанщиков под окошком чорбаджии, чтобы разозлить его. А в прошлом году на свадьбе Николы Джамджии высыпал полную жаровню горячей золы на голову Цочко-чорбаждии в отместку за какую-то обиду. Цочко-чорбаджия подал на него в суд и пробовал очернить его перед турками как бунтовщика, но ничего не мог поделать, так как Мирончо предъявил русский паспорт. С этого знаменательного дня слава отважного Мирончо возросла; никто больше не смел открыто обидеть его, а Иванчо Йота, не без тайной зависти, говорил?
— Будь у меня такой патент, узнали бы вы Йоту! Я бы тут настоящую республику устроил...
А как чудно Мирончо играл на флейте! Сядет вечером у себя на галерее, начнет в нее дуть, а она запищит под самые небеса, и каждый, кто услышит, сразу скажет;
— Это Мирончо заиграл!
Мирончо — мужчина сорока четырех лет, приятной наружности, певун, холостяк, большой знаток барабанного боя и восточного вопроса.
Хаджи Смион, улыбаясь, тихо подошел к Мироцчо. Тот чистил длинным гусиным пером свою разобранною флейту, рассеянно слушая бая Мичо Бейзаде, чорбаджию и горячего поклонника русских, который с жаром толковал ему что-то, по-видимому, о России, держа в руках газету.
— Доброе утро, сударь мой дорогой,— промолвил Хаджи Смион.
— Милости просим, любезный мой друг. Добро пожаловать.
Этими приветствиями приятели обменялись по-румынски; они обычно разговаривали друг с другом на этом языке.
Мичо Бейзаде подвинулся на скамейке, чтобы дать место Хаджи Смиону, и, ласково кивнув ему, продолжал:
— Скажу я тебе, Мирончо: политика нынешняя, как поглядишь,— верное исполнение пророчества... Я и учителя Калиста спрашивал, да он плохо в этом разбир|ет ся... А вот покойный отец Станчо хорошо объяснял^ Действительно, как я вижу, политика нынешняя клонщ;$я..
Увидев, что речь идет о политике, Хаджи Смион с важ« ным видом перебил бая Мичо:
— Политика, черт бы ее взял, какая теперь? Рот я одно время в Молдове... Тогда действительно политика была... Менчиков1 в пятьдесят втором приехал в Царь град, да султану только два словэ промолвил: да или нет? Тут мы все только сказали, «ах!» И вышло, как по-писаному: начался бой...
1 Имеется в виду Меншиков А. С. (1787—1869) —начальник мор« ского штаба, русский дипломат, главнокомандующий Крымской ер мией в 1854—1855 гг
Бай Мичо кинул на Хаджи Смиона недовольный взгляд, как на человека, вмешивающегося в разговор, не зная, о чем идет речь, и с таинственным видом продолжал:
— Тут дело запутанное... до конца далеко... Видно, Австрия заключила союз с Россией: она мадьяра боится, хоть и поддерживает Турцию. Бейст1 — тонкий диплом мат, и с Горчаковым они заодно. А Франция и Англия шелохнуться не смеют,— пруссак говорит: «Стой!» Как ни толкуй, а политика теперь все запутанней.
— Это правильно,— перебил его Хаджи Смион, снимая башмак.— Взять хоть церковный вопрос: никак не распутывается!.. Столько лет боремся, а вчера я опять Хаджи Атанасия отречься от греческого патриарха уговаривал. Прямо в глаза ему говорю: «Коли ты болгарин, так и будь болгарином, сударь, а коли грек, так...» Разве не правильно? Ведь должен человек за веру свою стоять?
— Ну его к черту, твой церковный вопрос! Поповские ' да монашеские штучки. Ты вот поразмысли над восточным вопросом, подумай-ка над ним! — с сердцем крикнул Мирончо, ожесточенно свинчивая флейту.
— Вот и я как раз хотел сказать: восточный вопрос — это да, а все остальное — чепуха,— вдумчиво подтвердил Хаджи Смион.
Бай Мичо снял очки, спрятал их в футляр и, собираясь уходить, прибавил:
— Попомни мое слово, Мирончо: у тех хэшей, что теперь по Балканам бродят, воеводы — все русские генералы. Ты не верь тому, что в газетах пишут... Как дважды два — четыре, тут русские работают,— в восточном вопросе то есть. Дело подвигается. Пророчество не лжет... «Десятый ийдикт2... И восстанет брань сильная от Севера... и будут кровопролития, и пламень, и бедствия великие по всей земле... и погибнет проклятое племя измаильтянское!3 Горе тебе, о дщерь вавилонская...» Это о Царьграде. А брань сильная — Россия,— важно заметил бай Мичо Бейзаде и встал.
1 Бвйст Фридрих (1809—1886)—австрийский министр иностранных дел (с 1886 г.), вдохновитель реакции, выступавший против славян.
Индикт — период в пятнадцать лет, единица времени, Идмаильтянским племенем называли арабов и турок,
VI. Что сказал ночной колпак?
Мирончо слегка приподнялся, пожал гостю руку и, когда тот ушел, любезно спросил приятеля:
— Какие известия, друг мой?
Этб было сказано уже по-болгарски.
— Важные известия, большие новости,— ответил Хад жи Смион тоже по-болгарски: — Филипп так и рубит «капустные кочаны»1 на Балканах. Думается, мы освободимся. Только сила-то турецкая, а?.. Черт! А тут еще этот, как ты говоришь, дьявольский церковный вопрос все не решается... Поди разберись...
Мирончо выразительно нахмурился и, взмахнув флейтой, воскликнул:
— Ты, Хаджи, помешался на своем церковном вопросе! Я о нем слышать больше не хочу. Филибейским чор-баджиям архиереи понадобились... Свободу, свободу — ты вот что мне подай. И русская сабля это совершит... Прочти «Лесной путник»!2. Ты читал его?
Хаджи Смион немного смутился, но ответил решительным тоном:
— Ну да, ну да, когда-нибудь русские возьмут Царь-град, Бай Минчо прав; и Мартын Задека3 тоже верно говорит: в десятом индикте это будет. Теперь у нас тысяча восемьсот шестьдесят восьмой год. Сбудется непременно. Русские генералы непобедимы... Только Дунай перейдут, а там... Я ведь все тропы через Балканы знаю — двадцать раз Карнарские горы переходил. Огромное царство — Россия, ужас какое... Куда только не простирается! Расспрашивал я как-то Гёчко о Сибири,— ну просто гтрах берет: не то царство это, не то целая вселенная... Гы верно говоришь.. мне теперь ясно. Ну да, политика,— в ней-то все и дело... Пруссия и Австрия дрались при Садовой. Дрались так, что друг друга чуть не истребили! А из-за чего? Из-за земли... Ведь всякий царь, коли настоящим царем хочет быть, должен землю иметь, над которой ему царствовать. Все равно как, попросту сказать,, и мужчина, чтобы настоящим мужчиной быть, должен — понимаешь? — жену себе взять... Это я, Мирончо, к тому речь веду, что пора бы и тебе — это самое; по-приятельски говорю, пора...
1 Филипп Тотю — гайдуцкий воевода; «капустные кочаны» — имеются в виду турки.
2 Поэма Г. Раковского (1857), повествующая о тяжелом положении болгар под гнетом турок.
3 Мартын Задека — несуществующий автор книги прорицаний
Мирончо посмотрел на него с удивлением. Хаджи Смион дружески кивнул ему.
— Жениться? — промолвил Мирончо.— Брр... Что ж, это неплохо...
— Неплохо, ей-богу неплохо,— подтвердил Хаджи Смион.
Мирончо снова задумался.
— То есть ты, сердечный друг- мой,— заговорил он, наконец, насупившись и положив флейту себе на колени,— советуешь мне всунуть голову в бабье ярмо?
— Сохрани боже!
— Чтоб было кому меня за нос водить?
— Погоди!
— Чтоб я с этого самого дня стал рабом какой-нибудь пестрой юбки?
— Нет, нет, нет! — крикнул Хаджи Смион, уже сожалея, что разговор о политике незаметно вовлек его в спор по этому дьявольскому вопросу.
— Неужели ты считаешь Мирончо таким простаком?
— Никто не считает...
— Мирончо не нуждается в жене, приятель мой дорогой. Чего мне не хватает? Вот моя женушка сладкогла-сая, которая и меня и людей веселит. У вас ведь тоже ее слышнр?
- Каждый вечер слушаем с женой... Она очень любит ту, румынскую... Но не дай бог... — Чего «не дай бог»?
— О старости, о старости надо подумать, друг сердечный.— промолвил Хаджи Смион отеческим тоном.
— Так что же?
— Надо человеку деток иметь.
— Вот ты о чем? Браво, любезный друг мой, браво! Теперь я одного себя, Миронча, кормлю, а тогда буду целый рой сопливых мирончовят кормить? Я не Селямсыз! В каком законе это написано?
— Как в каком законе? В нашем православном законе,— храбро отрезал Хаджи Смион.
-— Ветер — этот закон! А мой закон на ночном колпаке у меня написан: свет лжив и суета сует! Все есть дым!
— Дело известное: все — ветер и дым,— горячо под таердил Хаджи Смион.
— Женись не женись — все равно помрешь, верно?
— И я то же хотел сказать.
— Послушай, дорогой и любезный друг мой, какова моя философия... Ты ведь знаешь, что я — философ?
— Да, ты философ.
— И у меня тут есть кое-что?
При этом он указал на свою голову.
— Есть, знаю.
— В этом мире ни жена, ни золото, ни серебро не могут сделать человека счастливым, а знаешь — что?
— Знаю.
— Сэобода.
— По-американски.
— И больше ничего не надо.
Мирончо внимательно склонился над флейтой, стараясь прицепить на место какой-то клапан.
— Да, больше ничего не надо.
Хаджи Смион увидел, что под давлением неодолимых доводов философа вынужден мало-помалу уступать ему поле сражения. Он собрался с духом и решил сделать по-следнюю доблестную попытку удержать свои позиции,— чтоб, если уж придется отступить, то по крайней мере совесть была чиста.
— Только видишь ли, халоолу...— бодро начал он.— Ежели человек имеет покой у себя в доме... А кто создает покой в доме? Опять жена. Вот я, например; спроси меня. Восемь лет жи$у с Гинкой и ни о чем не беспокоюсь .. То есть — понимаешь? — ни на столечко тревоги не знаю, А коли покоя нет, какую же можно чувствовать благодарность?
Мирончо сидел, по-прежнему склонившись над флейтой: Он ничего не ответил. Хаджи Смион осмелел.
— Не женат — ладно... Но ведь с людьми живем... Им язык не привяжешь... Вот ты, например, к монашкам ходишь,— без всякой дурной мысли, скажем. Но — понимаешь?., народ видит: человек бессемейный. Нет, нет, некрасиво получается. Просто неприлично. Ну что ска« жут люди?
Мирончо насупился и сильно тряхнул головой, так что кисточка колпака свесилась наперед.
— Ты видишь, что она говорит? — промолвил он.-- «Мне ни до кого дела нет»!
Хаджи Смион стал в тупик перед этим неопровержимым аргументом. Против своей воли он произнес;
— Колпак прав; он тоже философ.
глазый человечек с щетинистой шевелюрой и такими же усами, исполинским носом и большим честолюбием.
Молодые годы он посвятил литературным занятиям, а после смерти деда занялся бакалейной торговлей. Засаленные рукава его зеленого сетре из грубого сукна и обтрепанные штанины грязных будничных брюк говорят о его неутомимом трудолюбии.
Иванчо Йота — человек, как мы сказали, очень честолюбивый, никому не дает себя в обиду, боится только турок и водится с людьми учеными. Он принимает участие во всех серьезных дискуссиях, происходящих в кофейне Джака, и может успешно спорить с учителем Гатю по вопросам филологическим, с Хаджи Атанасием, еще признающим греческого патриарха,— по церковному вопросу, а с Хаджи Смионом и даже с более учеными людьми — о внешней политике.
Итак, Иванчо отличался ученым образом мыслей и не считал себя простым человеком. Например, недавно в кофейне он сказал господину Фратю по поводу болгарского правописания:
— Надо нам, ученым, собраться и договориться... Пора исправить язык — и прочее.,.
Он выражался по-книжному и говорил своим покупателям:
— Вчера мне прислали маслины отменного достоинства и по весьма способной цене.
В прежние годы Иванчо читал дамаскины1 и жития святых с амвона. Как-то раз прочел «Жития Алексея — человека божьего» так, что все старухи плакали. Он даже сам сочинил три «Слова»: о вербном воскресении, о мученических подвигах святого Георгия Нового 2 и о грехопадении Адамовом. Он собственноручно переписал их, как жития, церковнославянскими буквами — черными и красными, снабдив рукопись картинками и заставками. Получилось до того похоже на печатную книжку, что покойный о. Станчо напрасно обе пары своих очков надевал: так и не мог отличить. К сожалению, все эти сокровища, не знаю каким образом, сгорели, и часто он, рассказывая в кофейне об этой славной своей деятельности, с сердечным сокрушением кончал свое повествование словами:
Сборники поучительных и легендарных повествований получили название от имени греческого писателя Дамаскина Студита (XVI в). 2 Георгий Новый — золотых дел мастер в Софи^ казненный турками в XVI в, и причисленный к лику святых»
— Лучше бы я сгорел, только не сочинения мои... Это большая потеря для народа.
Поэтому он часто заставлял свою дочь Андроникию, или Мужепобедительницу, как называл ее в болгарском переводе музыкословеснейший Хаджи Атанасий, петь известную патриотическую песню:
Где же наши славные сочинения И наши славные сочинители?
И печально повторял:
— Большая потеря для народа.
Но и теперь Иванчо йота никому не уступит в учености и является ярым сторонником буквы I (йоты), злодейски изгнанной учителем Гатю из всех классов училища. И теперь он записывает в свою счетную книгу красивыми церковнославянскими буквами:
Помимо того, Иванчо Йота — болтун, сплетник, нахал и в рождественский пост тайком от жены ест скоромное. Но это не мешает ему страшно ненавидеть греческого патрларха и допекать невежд вроде Варлаама.
IX. Миролюбие одного миротворца
— Скажи на милость, из-за чего все это приключение, то есть по какому поводу, в силу каких причин и все прочее? —спросил Иванчо генерала Селямсыза, когда тот посредством множества всяких сигналов и окриков заставил свою батарею замолчать.
Как ни странно, одновременно умолкла и неприятельская батарея.
— Какое приключение? — сердито засопел Селямсыз.— Никакого нет ни приключения, ни отключения! Отродясь не видывал,— а я живу на свете не то семьдесят, не то восемьдесят лет,— чтобы такая вот паршивая собака издевалась над моим честным домом. Ну, как тебе это нравится, Иванчо? Что сделали мои ворота венгру этому, ослу монастырскому? Меня, человека женатого, семейного, отца четырнадцати детей, который султану девятьсот девяносто один грош налога наличными платит, на старости лет обесчестил — и за что? Пойди спроси его: за что?.. Нет, я этого так не оставлю! Будь проклят Селямсыз, коли он это так оставит!..
1 Цралл — 2,5 грамма.
Иванчо терпеливо выслушал его, потом произнес:
— И прочее... А теперь, бай Иван, расскажи, в чем вся история.
— История, история... История вот в чем: он повесил мне рыбий хребет на ворота, хорват проклятый, чтобы каждый прохожий видел и смеялся над моим честным домом.
И Селямсыз плюнул.
— И тогда ты... выкупал его кошку и прочее?
Какую кошку? Кто выкупал?., Говорю тебе: я отродясь не видал,— а восемьдесят пять лет на свете живу,—чтобы христианин над христианином такой грех и срам учинил. Да он, пес этот, Тарильом,— и не христианин вовсе, а настоящий цынцарин1: дед его с Арнаут-чины2, из Воскополья, с мешком на спине пришел и жареной кукурузой да халвой торговал.
— Отчего же Варлаам оказал тебе такое неуважение?
— Кто? Тарильом-то? Говорю тебе, Иванчо,— такой пакости и сам я никогда не видал и от других слышать не приходилось. Ты видишь: я—старый человек. Но как говорится: «Сохрани, боже от зла...» Милый мой! Разве первый раз люди ругаются? Живые ведь мы. Человек — не дерево. Взять хоть ребят моих — слышишь, шумят? И они только знают, что бранятся да дерутся, а ты каждый вечер становись над ними судьей, разбирай ссоры ихние... Третьего дня вечером я сам чуть Маноля насмерть не убил... А ведь я — не какой-нибудь несмышленыш. Помню время, когда Хаджи Петко с Хаджи Па-пуркой тоже вот так поругались из-за водосточной трубы,— по кадиям да муфтиям таскаться стали, копны друг у друга жгли... А ведь сватами друг другу доводятся: Хаджи Петко на Рипсимии, двоюродной сестре Хаджи Папурки, женат. Хаджи Папурко — старший сын деда Бенча из Сюлюменова рода, и дом у него был — не дом, а целый дворец... Да помню — сцепились на заговенье, так хочешь верь, хочешь нет,— сабли выхватили.,.
— И прочее... Теперь слушай,— прервал Иванчо.— Поговорим с тобой по душам... Ты ведь отец—и прочее. Скажи, тогда... ведь это ты окунул кошку в чан с краской от разъярения душевного? А кошка-то... как Варлаам
с женой спать легли и все прочее... взяла и устроила всеобщее злоупотребление... Понятное дело — животное...
1 Цынцарин — македонский валах.
2 Страна арнаутов, Албания.
Селямсыз кинул на Иванчо свирепый взгляд и сер дито промолвил:
— Ну, ладно. Это я кошку окунул, окрестил ее! И выпустил, чтоб она пошла, на штанах у них понежилась... Что ж из этого?
И Селямсыз вытаращил еще страшней глаза на Иваичо.
Ианчо только кивнул головой.
Селямсыз отер шапкой пот со лба и продолжал:
— Что сделается какой-то кошке и какому-то Та-рильому? Ничего. Кошку вымоют, белье выстирают. А то пятно, которым он осквернил ворота мои и лицо мое, смоется только кровью! Понимаешь? Кровью» Иванчо!
— Нет, нет, вы должны помириться. Видишь? Сто . человек стоят у ваших ворот,— глядят и хохочут. Так не
годится. Обнимитесь — и прочее.
— Это с Тарильомом-то? Да он не стоит того, чтоб «доброго утра» ему пожелать!
— Оба хороши. Ну да, ты, конечно, прав: Варлаам —-богохульник и разбойник анатолийский! Не может имени своего написать, а попечитель! Позор для болгарского народа!
Тут Иванчо топнул ногой.
— Значит, я прав?
— Прав. Но простите друг друга.
— А если б тебе повесили на ворота рыбий хребет в целый локоть длиной, ты что бы сделал?
— Кто мне повесит?
— Кто бы ни был?
— Рыбий?
— Да хоть бы буйволовый.
Иванчо разозлился.
— Ну, скажи: что? — азартно настаивал Селямсыз,
— Кто посмеет?
— Неважно — кто. Ну скажем,— Тарильом. Иванчо поглядел на собеседника страшным взглядом,
поднял руку и глухим голосом торжественно произнес;
— Не быть тому живым! Смерть! Гордый человек был этот Иванчо, Хаджи Смион, со своей стороны, успокаивал Варлаама Копринарку.
Батарея, находясь еще в беспорядочном состоянии от бешеного движения, вызванного силой огня, снялась со своей возвышенной позиции и, погрузившись в задумчивость, но еще дымясь, сидела на корточках возле ручья, устремив безумный взгляд в ту сторону, где, подвешенная за фижмы, меланхолически покачиваясь, сохла на солнце только что выстиранная юбка.
Генерал Варлаам, бледный, позеленевший, весь $ поту, с ощетинившимися подстриженными усами, с выставленной на солнце и ослепительно блестевшей под полуденными лучами Сахарой, быстро шагал взад и вперед по двору. За ним по пятам следовал Хаджи Смион, ожидая, когда гнев его немного утихнет чтобы не быть втянутым в какое-нибудь бесполезное пререкание.
— Ну, скажи: чего он заслуживает, этот бес окаянный? -^ вдруг спросил Варлаам неожиданно обернувшись.
— Кто? Селямсыз-то?
Но Варлаам, никогда не называвший своего соседа по имени, раздраженно промолвил:
— Понятно, он... Ну, скажи!
— Послушай, Варлаам, помирись с ним,— говорю тебе как другу.
— Фарламу мириться с ним?
— Хорошее дело — помириться, ей-богу хорошее. Помиритесь по-братски, по-христиански,— повторил смиренно Хаджи Смион, искренне желавший, чтобы это примирение состоялось.
Варлаам поглядел на него насупившись.
— Не ожидал я таких советов от вашей милости
— Я — как друг,— робко протянул Хаджи Смион, опасавшийся какой-нибудь неприятности.
— Как? С ним? По-братски? По-христиански?
— Честное слово, Варлаам, прости его... Он просит прощения,— солгал Хаджи.
— Кто? Он?
— Ну да. Я сейчас от них... убедил его, и он готов с тобой расцеловаться. Сам сказал, что согласен.
— Целоваться с Иудой? Сохрани боже... Никогда. Пока жив!
— Но послушай, Варлаам! — Фарлам не слушает,
— Погоди. Что я тебе скажу..,
— Не желаю! И он снова принялся ходить взад и вперед, склонив
голову и заложив руки за спину,
— Варлаам! — снова воскликнул Хаджи Смион
— Иу, слушаю,
— Я ведь и раньше тебе так говорил. Ну, скажи, разве я не прав? — обратился он к Варлаамице.
Та ничего не ответила. Она не сводила глаз с ю0ки, еще носившей на себе следы двух больших облаков, которые кошка нарисовала на ней прекраснейшим индиго.
Варлаам тоже взглянул на юбку, потом выпрямился как свеча перед Хаджи Смионом и гневно произнес:
— Ищешь поддержки у моей жены? А ты спроси, что у нее на сердце?
— Знаю, знаю,— она добрая.
— И спроси Фарлама, как у него на душе кошки скребут?
— Знаю, знаю. Будь я на твоем месте,— ей-богу п«
— Мог ли бы ты стерпеть, видя такое кораблекруше ние всего дома?
— Не мог бы.
— Помирился ли бы с таким мерзавцем, предателем и смертоубийцей?
— Я?
— Да, ты.
— Лучше умереть.
— И Фарлам скорей умрет. Но только ему одному известно, как болит душа его. Посторонние смотрят в кошару, а только коза знает, как нож остер. Чего он смеется? Чего плачет? — спрашивают.— Эх, лучше смеяться, чем плакать. Таков свет: никому нет дела до Фарлама,
— Да, никому нет дела до Фарлама,— машинально повторил Хаджи Смион, глядя на злополучную юбку и кошку, сушившихся на солнце.
— Ежели кто окатит твоего Англичанина — да не синей краской, а просто помоями и скажет ему: «Пойди поваляйся на желтой тафтяной юбке Хаджийки»,— ты потерпишь?
— Не потерплю.
— А как же Фарламу с этим мириться?
— Ты прав: не прощай, будь мужчиной, держись!
— Это ли не поруха чести моей фалимилии? Ведь смертоубийца обесчестил ложе мое»
— Верно. Человек одной честью жив! — согласился Хаджи Смион.
Варлаам немного подумал, потом прошептал?
— Знаешь что?
— Ну да. А что?
— Не говори никому,
— Никому не скажу.
— Дай мне свое...
Хаджи Смион вперился в глаза собеседникам
— Мое?
— Дай мне его! Смертоносное.
— Ружье?
— Ну да.
— Зачем оно тебе?
— Дай.
— Оно заряжено.
— Заряжено...
Хаджи Смион испуганно оглянулся по сторонам,
— Молчи. Как бы кто не услыхал.
— Слушай.
— Ну ее к дьяволу, эту затею.
— Дай его Фарламу, не бойся,
— Нет!
— Слушай, я в него не стану стрелять. Убийства не будет.
— А на что ж оно тебе?
— Сейчас Фарлам тебе скажет,
Хаджи Смион еще раз отрицательно покачал головой.
— Ты понимаешь, Хаджи: этот Селямсыз — страшный негодяй.
— Знаю. Ну?
— Он ночью залез ко мне во двор, ты подумай...
— Так, так,
— Он может как-нибудь ночью опять стену перелезть и напасть на мою фалимилию.
— Понимаю. Разве прошлый год Геревица, что гряды с розами ему перекапывала, не жаловалась на него в общину?.. Береги свою честь, Варлаам.
— Так дай же мне свое смертоносное!
— Сохрани боже!
— Я не стану до смерти убивать, а только постращаю. Ведь ты же мне друг?
— Нет, нет, ружье — это не игрушка. Береги свою честь, Варлаам!
И Хаджи Смион поспешно скрылся в воротах, Удаляясь, он опять услыхал возносящиеся до самггх
облаков громкие крики.
Перемирие кончилось. Между двумя генералами и их
батареями начался решительный бой.
XI, Хаджи Смион и Иванчо Йота
Хаджи Смион, погруженный в размышления, медленно переступил порог кофейни. Там было довольно много посетителей, среди них несколько уже знакомых нам. Йота с большим пылом рассказывал им об утреннем приключении, взволновавшем весь город. Хаджи Смион тихо сел и стал слушать.
— Ну, нипочем не соглашается! — продолжал Иванчо.— Тут не стерпел я и говорю: «В конце концов ты жа отец четырнадцати детей и прочее... Какой пример им подаешь? Подумай: отец ведь!»
— Это Селямсызу? — вмешался Хаджи Смион; он не мог удержаться, чтобы не похвастать добрым делом, которому посвятил сегодняшнее утро.— А я то же самое Варлааму толковал, и мы как будто договорились.
Иванчо поглядел на него недовольно и продолжал!
— Только вижу,— он опять в сторону... «Я, говорит, то и то!» Нет, сударь,— говорю ему благородно,— ты — попечитель школы. Или эту честь ни за что считаешь?
Хаджи Смион, приготовившись скинуть левый башмак, вмешался снова:
— И я то же самое Варлааму сказал. «Ведь тебя, говорю, в школьные попечители выбрали. Я сам голос за тебя подавал. А ты нас позоришь... ей-богу, позоришь!»
Иванчо отмахнулся от Хаджи Смиона, поглядел на него кислым взглядом и продолжал:
— Тут Селямсыз стал сдаваться. Вижу, проняли его слова мои. «Иванчо, ты прав»,— говорит.
— И Варлаам сперва упирался, а под конец сказал: «Ты прав...» То же самое!
И Хаджи Смион важно оглядел все собрание.
Иванчо кинул на Хаджи Смиона свирепый втляд. Заметив, что тот снял башмак, чтобы говорить, он предупредил его намерение.
— Кажется, уж совсем убедил его. Но вдруг он мнез «Хребет! Не могу. Нет, нет, не могу. Чтобы этот разбойник анатолийский ворота мои бесчестил!»
— Вот, вот! И Варлаам тоже: «Я, говорит, этого смертоубийцу и Иуду Искариотского, который фалими-лию мою бесчестит»
— Замолчи, невежа! Попечители! Позор для болгарского народа! —в бешенстве закричал Иванчо.
Среди присутствующих послышался смех. Хаджи Смион презрительно поглядел на Иванчо и строго промолвил:
— Будь американцем, сударь. Веди себя чинно.
Но через минуту гнев его прошел, и он охотно принял предложение Иванчо сыграть в карты...
— Только честно, без обмана,— прибавил Иванчо.
— По-американски,— ответил Хаджи Смион, усаживаясь удобнее.
Игроки несколько раз сдали карты в полном молчании.
Первый нарушил его Хаджи Смион.
— Знаешь, как звали не прошлогоднего, а позапрошлогоднего кадия?
— Пять да три — восемь, да один — девять... Кого?
— Позапрошлогоднего... четыре и четыре — восемь.,. Ходи.
— Хаджи Юнуз, что ли?.. Ходи, чего тянешь?
— Малая. Берешь? — воскликнул Хаджи Смион.
— Черт подери, допек ты меня! Всю душу выжег и прочее... На! Грабь!
— Пять, два... три... десять!
— Крупная! Ох! — испуганно вскрикнул Иванчо.— Нег, постой, постой! У тебя ведь девять... Как же десять? Долой, долой, долой крупную!
— Ах, волки заешь!.. А я десять очков насчитал, обчелся,,. На, возьми ее себе!
И Хаджи Смион с сердцем кинул карту на землю.
— Вперед, пожалуйста, честно, без обмана...— сказал Иванчо, забрав при следующей сдаче и крупную и мелкую.
Хаджи Смион, насупившись, обдумывал ход. Игра продолжалась.
— Теперь — будь сам свидетелем, Хаджи Смион: я благородно, как полагается,— понимаешь?.. Игра, прямо сказать... Ну, не идет чертова карта... Эх, будь у меня сейчас девятка!.. Погоди, погоди: я посмотрю, чем ты кроешь. Два да три — пять, да четыре — девять и прочее. Ладно, бери.
— Экий ты недоверчивый,— сказал Хаджи Смион, пряча себе под колено три карты Иванчо.— Проклятые трефы не идут... Эй, эй, ты чем покрыл валета?
— Валетом же,— добросовестно ответил Иванчо.
— А я уж подумал, не королем ли... Мне показалось— корона,— сказал Хаджи Смион, покрывая даму единицей и быстро смешивая их с другими картами.
Но Иванчо, не слушая уверений Хаджи Смиона, потребовал, чтобы карты последнего были проверены и было выяснено, сколько у него дам.
— Правильно, правильно,— послышались голоса. Хаджи Смион поспешно смешал свои карты с картами Иванчо и сердито промолвил:
— Я так играть не стану!
— Как же это, сударь? Записываю себе пять. А ты плати за кофе и прочее. Зачем карты смешал? Или баранами всех считаешь?
— Кто тебе о баранах говорит? Но я не желаю слу< шать оскорблений. Играй по-американски.
— Разве ты не мошенничал?
— Кто?
— Разве я не поймал тебя два раза?
— Врешь! — крикнул Хаджи Смион.
— Сам ты врешь, как бородатый цыган!
С этими словами Иванчо швырнул ему карты в лицо; при этом он толкнул хозяина, разносившего кофе, и все оно вылилось на плечо Хаджи Смиону.
Трудно сказать, что сделал бы Хаджи Смион, если бы был обут в это мгновение. Но Иванчо отбежал в другой конец комнаты и стал шепотом спрашивать Ми-рончо:
— Скажи, Мирончо, какая обида больше? По-моему, хребет.
Мирончо ничего не ответил.
— А по-твоему, что труднее стерпеть? — домогался Иванчо.
Мирончо поглядел на него совершенно равнодушно.
— Хребет? — покраснев от досады, продолжал настаивать Иванчо.
Мирончо молчал.
— Или, скажем, кошка? — прибавил Иванчо упрямо. Потом, переменив тон, спросил доверительно:
— Читал сатиру?
Мирончо посмотрел на него отсутствующим взглядом. «« Страшно осмеяли Варлаама — и прочее. Читал?
Но Мирончо, который даже носа Йоты видеть не мог, отвернулся и стал слушать другой разговор.
Иванчо покраснел от гнева. Повернувшись к стене, рн пробормотал:
— Погоди, гордый Дарий я заставлю тебя открыть <гвои ослиные уши!
Он не посмел напасть на Мирончо открыто, так как помнил случай с жаровней, а решил втянуть его в спор по какому-нибудь запутанному вопросу — например, насчет правописания, о котором уж зашла речь в одном углу кофейни.
XII. Вольтерьянцы и эллинисты
Иванчо Йота незаметно присоединился к беседующим. Разговор, возникший по поводу лошади Ивана Болашака, перешел в спор о правописании. Учитель Гатю, известный вольтерьянец, обрушивал беспощадные удары на некоторые завещанные стариной благочестивые букэы.
Его союзниками были: Мирончо, завсегдатай кофейни Иван Бухал, подвыпивший дед Нистор, несмотря на свою неграмотность, сражавшийся в первом ряду бойцов; затем великий вольнодумец и патриот господин Фра-тю и, наконец, владелец кофейни.
В качестве союзников сладкогласного певца и эллиниста музыкословесного Хаджи Атанасия фигурировали: многоученый эллинист и доктор дед Иоси, лечивший решительно все желудочные заболевания тартароэмети-кой2, затем верный блюститель традиций школы Гырбы о. Ставри: он продолжал писать с острыми и тупыми ударениями; далее, два безгласных, но, видимо, знающих слушателя, так как оба глубокомысленно кивали головой всякому, кто брал слово, к какому бы лагерю тот ни примыкал. Наконец, Иван Капзамалин, постоянный покупатель товаров Иванчо и сват о. Ставри.
Иванчо Йота, естественно, присоединился к лагерю эллинистов, а Хаджи Смион, увидев это, пристал к партии вольтерьянцев. Помощник учителя Мироновский соблюдал нейтралитет.
Спор становился все горячей и ожесточенней, так как, несмотря на свирепость вольтерьянцев, эллинисты не хотели уступать ни пяди; наоборот, они предъявляли еще более страшные притязания, чем обычно.
1 Дари Гистасп (522—486 гг. до н. з.) — древнеперсидский царь. Легенда об ослиных ушах относится, однако, не к нему, а к мифическому царю Мидасу,
2 Рвотное средство.
Музыкословесный Хаджи Атанасий непременно хотел, чтобы заняли свои прежние почетные места в азбуке; Петко Мираз, настроенный более умеренно, настаивал на воз« вращении одних только. Отец Ставри был неукротим: он требовал восстановления титл; но в конце концов уступил и согласился на то, чтобы сохранить их только над словами «бог» и «ангел». Иван Капзамалин и оба немые слушателя тоже поддерживали эти требования, сочувственно кивая головой, а многоученый эллинист и доктор дед Иоси попросту предлагал перейти на греческий алфавит.
Хаджи Смион, еще вздрагивавший от гнева при каждом взгляде на свое плечо, то и дело зло посматривал на Йоту, которого при этом прошибал холодный пот.
Желая поскорей насладиться мщением, коварный Хаджи Смион подошел к учителю Гатю, который в этот момент давал горячий отпор эллинистам, и подтолкнул его локтем. Тот обернулся и поглядел на Хаджи Смиона вопросительно.
— А как насчет йоты? — промолвил Хаджи Смион и чрезвычайно бесстыдно осклабился на Иванчо, которого уже не боялся, так как имел теперь, помимо учителя, таких сторонников, как дед Нистор, не прощавший йоте скоромного стола в рождественский пост и гонявшийся за ним с чубуком всякий раз, когда тот высказывался неуважительно о патриархе; как Мирончо, презиравший Иванчо и называвший его «Иван йотович ничтожный»; как хозяин кофейни, по характеру своему большой противник йоты и мух.
Иванчо вспыхнул и покраснел до ушей. Учитель Гатю засмеялся и поглядел на него с сожалением:
— Ас вашей йотой, бай Иванчо, как быть?
Такое полунасмешливое-полупрезрительное отношение к йоте задело Йоту. Окинув предательски ухмыляющегося Хаджи Смиона огненным взглядом, он грубо ответил:
— Ты ведь учитель как будто? Так зачем меня спрашиваешь? Учитель ведь?
— Я считаю,—высокомерно промолвил тот,—что и над ней надо пропеть «вечную память», как над остальным поповским и дедовским хламом.
— Настоящий вольтерьянец,— прошептал о. Ставри.
— Прошу прощения, прошу прощения,—гневно про-
молвил Иванчо Это не одно и то же Йота — статья осо« бая. Ты эти песни пой отцу Ставри, а Иванчо не проведешь... Он этим штучкам цену знает!
Отец Ставри зверем поглядел на своего союзника обидчика. Обоих борцов окружила толпа любопытных.
— Смелей, Иванчо! — поощрительно крикнул Йоте Хаджи Атанасий из лагеря эллинистов.
— Браво!—невольно вырвалось у Хаджи Смиона, примыкавшего к лагерю вольтерьянцев.
Иванчо приободрился, а несколько опешивший учитель Гатю, видя, что победа достанется не так-то легко, вздрогнул и повел ожесточеннейшее нападение на Йоту. Но Йота стал возражать ему очень разумно, припугнув заявлением, что располагает таким доказательством, при помощи которого может, если захочет, припереть его -к стенке.
— Докажи! — сердито крикнул учитель Гатю.
— Да, да, докажи! — поддержал его Хаджи Смион..
— Посмотрим! — проворчал дед Нистор, изо всех сил пыхтя чубуком.
Немного помедлив, чтобы собраться с силами, Иванчо принял важный вид и начал:
— Во-первых, йота нужна для того...
— Ни на что не нужна! — нетерпеливо перебил учитель.
— Никаких йот! — взревел Мирончо.
— Нет, нужна! — упрямо твердил Йота.
— Не нужна!
— Нужней, чем ижица!
— Не нужна, да и только! — ожесточенно вопил Хаджи Смион.— Уж мне ли не знать? В Молдове одно только И употребляют! Не нужна вовсе!
— Одно дело — по-молдавански, а другое дело — по-нашему, православному,— возразил о. Ставри.
— Язык языку рознь,— заметил с достоинством дед Иоси.
— Во-первых,—- продолжал Иванчо, кидая грозный взгляд на Хаджи Смиона,— во-первых, потому что йота имеется в церковных книгах, в предании святых отцов и прочее... Или мы теперь отрекаемся от всех чтимых нами старых творений?
Аргумент пришелся по вкусу о. Ставри; он громогласно ответил на поставленный оратором вопрос:
— Этому не бывать!
— Противозаконное дело. Без йоты невозможно,— сладостно пропел музыкословесный Хаджи Атанасий»
— Клянусь Гиппократом... Какой может быть вопрос? Когда все ясно,— поддержал с глубокомысленной усмешкой дед Иоси.
— Браво, Иванчо Йотович! — воскликнул Мирончо| с некоторых пор Иванчо стал казаться ему йотой, которая соединена со своей точкой при помощи тоненькой черточки (такое впечатление производила фигура Иванчо — туловище, шея и голова на фоне окна).
Втайне обругав Мирончо, Иванчо продолжал:
— Во-вторых, йоту нельзя выкидывать еще потому что скажи, сударь мой, как ты напишешь, например «создаше Мира»?
Этот премудрый вопрос привел в восторг о. Ставри.
— Да, да, «создаше Мира»..,— язвительно подхватил он, обращаясь к учителю.— Впрочем, господь их знает, этих вольтерьянцев: они, чего доброго, и в создание мира не веруют.
— В-третьих,— все более воодушевляясь, продолжал Иванчо,— в-третьих, йота есть украшение грамматики, что явствует, например...
Учитель Гатю громко захохотал.
— Украшение грамматики? Браво! Ну, например?
— Например,— ответил Иванчо, оглядываясь,— напиши «Хаджи Атанасий» через и — безвкусно, некрасиво. А напишешь через йоту — хорошо получится, словно отродясь так и было.
Музыкословесный Хаджи Атанасий весь раскраснелся от удовольствия, видя, что имя его послужило неопровержимым доводом в споре.
— Без йоты невозможно, как ни вертись,— промолвил он.— В конце концов я готов подарить вам и 5 и 0 но за йоту голову сложу!.. Мое слово твердо.
— Жертвую но йота должна остаться,— сказал Поштянка.
— И я посылаю к чертям титлы Гыырбы, но йоты не уступлю. В ней —наша вера! Кто ее тронет, тому — анафема! — громогласно объявил о. Ставри, заражаясь либерализмом своих союзников.
— Это зря; ничего вы не понимаете,— с отчаянием промолвил дед Иоси.
Иванчо торжествовал. Он встретил горячую поддержку со стороны своих союзников, тогда как учитель Гатю давно смяк, не получая от своих никакой помощи. Он оказался генералом без армии. Даже дед Нистор изменил ему: он только дымил чубуком и одобрительно кивал о. Ставри. Мирончо слушал невнимательно, так как презирал все на свете, кроме восточного вопроса. Хозяин кофейни в самый разгар борьбы сел играть с Иваном Кап-замалиным в кости.
1 Титлы — надстрочные знаки над сокращенно написанными словами в древних славянских рукописях,
Господин Фратю, глядя в зеркало, показывал самому себе язык и старался увидеть свой собственный затылок. Головрат же уставился в отметки мелом на двери и, когда учитель Гатю оглянулся на него, ища взглядом одобрения своим словам, с серьезным видом заметил:
— Ровно семьдесят восемь порций кофе. Оставался один верный союзник — Хаджи Смион,
слабоватый по части грамматики (другое дело — вопросы политические). Что касается помощника учителя Мироновского, то он пребывал нейтральным.
Но на вершине триумфа Иванчо угораздило крикнуть:
— Долой Вольтера! Долой греческого патриарха!
— Молчать!—взревел дед Нистор, замахиваясь на него чубуком.
Это неожиданное заступничество за Вольтера ободрило учителя.
— Да здравствует Вольтер! Долой йоту!—вспылив, крикнул он и пригрозил, что разоблачит противника в специальной корреспонденции, сообщив в ней, что тот завертывает красный перец в школьную газету.
— Долой антихриста! — воскликнул опять дед Нистор, сердито угрожая чубуком Иванчо. Потом, обращаясь к Хаджи Атанасию и о. Ставри, проворчал:
— А? каково? Эти олухи ничего не понимают. А я сижу, слушаю!
— Нету прежней учености, нету,— ответил Хаджи Атанасий, отворяя дверь.
— Зря, зря,— сокрушенно повторял дед Иоси уходя.
XIII. Прогулка
После обеда компания собралась снова и, за вычетом двух вольтерьянцев и большинства эллинистов, направилась к монастырю, обычному месту загородных прогулок. Проходя мимо корчмы Аврамча Распопче, они завернули туда — осушить по стаканчику киселярского вина, пользовавшегося особенным успехом благодаря тому, что его покупали учителя. Оттуда пошли к Караджовскому колодцу, где всей компанией плясали хоро, которое Мирончо дважды обвел вокруг родника, Потом
он повел всех к Капану; там, ни слова не говоря, свернул во двор, и все за ним. Капан в тот день принимал гостей; обе комнаты дома были полны народу; присутствующие сидели по-турецки вдоль стен. Компания поздоровалась с хозяином и его домочадцами и разместилась как попало. Мирончо бесцеремонно протискался в угол, отдавив чорбаджии Цочко ногу и запачкав ему своим башмаком чулок. Иванчо, разувшись, сумел благодаря своим малым размерам без особого труда втиснуться между двумя коленями, принадлежащими разным владельцам. Хаджи Атанасий и остальные поместились среди женщин. Только Хаджи Смион, тоже в одних чулках, остался стоять, озираясь с улыбкой по сторонам; но и он, увидев забившегося в угол Мирончо, направился к нему и, сам не подозревая об этом, приютился в объятиях чорбаджия Цочко.
У Капана пелинаш был, как видно, не хуже Аврамчева, так как, выйдя от него, Мирончо зашагал по-военному, и вся компания последовала его примеру, покрикивая вполголоса: «Раз, два, три! Раз, два, три!» Хаджи Смион, слышавший в Бухаресте в 1848 году, когда Киселев2 управлял Румынией, русскую команду, наблюдал их марш и делал строгие замечания:
— Правей, Иванчо! Учитель, не выходи из рядов! Быстрей, Хаджи, по-русски!
И все повторяли:
— Раз, два, три! Раз, два, три!
Стоявшие у ворот женщины при виде этого воинственного отряда струхнули; однако те, что помоложе, не могли удержаться от смеха, глядя на Мирончо, шагающего впереди, наклонив голову, и печатающего: раз, два, три! И все повторяли за ним: раз, два, три! А им вторила следовавшая за ними толпа ребятишек.
Но вся воинственность отряда исчезла сразу, словно по мановению волшебной палочки, как только из-за угла появился алый фес онбаши3. Хаджи Смион храбро встретил турка, приветливо с ним поздоровался, осведомился о здоровье и спросил, который час.
— Чего вы испугались? — сказал он, когда представитель государственной власти отбыл.— Он такой же человек, как все.
1 Виноградное вино с полынью.
2 Киселев П. Д. (1788—1872) —глава русской администрации в занятых Россией Валашском и Молдавском княжествах.
3 Онбаши — начальник полиции в небольшом городе (тур,).
— Убей его бог! Агарянин 1 — не человек,— проворчал Хаджи Атанасий.
— Известное дело, не человек. Я просто так сказал,— сухо ответил Хаджи Смион.
Наконец компания достигла зеленой поляны перед монастырем и уселась на траве, продолжая шуметь и громко разговаривать. Мирончо рассказывал - Хаджи Смиону и одному торговцу шнурками какой-то смешной молдаванский анекдот. Иван Стамболия и Головрат беседовали о ценах на пряжу в три нитки. Учитель Гатю и Иванчо Йота опять сцепились по поводу правописания; но господин Фратю вмешался, заговорив с учителем по-французски, то есть прочитав затверженные наизусть первые строки из «Телемаха» и т. д., чтобы произвести впечатление на торговца шнурками, чем страшно рассердил Иванчо, который, кроме гордости Мирончо, ненавидел также румынский язык. А Хаджи Атанасий убеждал Чона Поштянку признать патриархию, так как она распределяет миро. Только помощник учителя Мироновский отстал, погрузившись в размышления о собственной фамилии, которая сперва была Милчез (в Ло-вече), потом стала Мирович (в Тетевене), потом Миронов (в Штипе) и, наконец, превратилась в Мироновский (Селямсыз называл его уже Мироносовский).
Наконец все стали просить Мирончо что-нибудь спеть. Это очень задело музолюбивого Хаджи Атанасия, тоже славившегося своим сладкогласным пением в церкви.
— Что спеть? — спросил Мирончо.
— «Где, о голубь мой?» — сказал Поштянка. Мирончо ничего не ответил, только сдвинул брови,
торжественно снял с головы фес и, подмигнув Хаджи Смиону, кинул:
— Подтягивай, Хаджи!
— Мы все будем подтягивать,— ответил Хаджи Атанасий.
Мирончо, подняв глаза к облакам, запел:
Где, о голубь мой, Ты стремишь свой лет? Ревность злой змеей Сердце мне сосет!
1 Мусульманин.
Калипсо не могла утешиться после отъезда Улисса (фр.)
На чудную высоту поднял певец голос свой, залился, замер на ней, потом опустил его вниз, и загремел, п опять замер в любовном вздохе, и вся компания повторила последний стих куплета. Зефир подхватил эти приятные, гармонические звуки, отнес их в листву ив и орешника, смешал с шумом реки и доставил в спальню игумена, нарушив его послеобеденную дремоту.
После Мирончо пели другие; между прочим, Хаджи Атанасий спел новую «херувимскую».
Учитель Гатю взобрался на большой камень, носив» ший название «Вол».
— Скажи нам оттуда речь, учитель! — крикнул Иван Букал.
— О чем?
— О чем хочешь,— ответил Головрат.
— О грехопадении Адама и Евы,— сказал, смеясь, Мирончо.
— О побежденном Никифоре,— откликнулся Хаджи Смион, кинув убийственно-иронический взгляд на Йоту (Хаджи Смион был весьма сведущ в болгарской истории, с которой был знаком по песне «Захотел гордый Никифор»).
— О малом посте, который скоро наступит,— сказал осторожный Хаджи Атанасий, так как боялся песен, способных навлечь на его голову беду.
— О свободе! — воскликнул господин Фратю, оттолкнув учителя и заняв позицию на «Воле».
— О свободе! О свободе! —в восторге закричали все, так как господин Фратю считался первоклассным оратором.
Господин Фратю воодушевился, поднял руки и глаза к небу, взъерошил волосы на голове и, приняв театральную позу, начал торжественно-высокопарно, в современном духе:
-» Братья! Атмосфера накалилась! Горы содрогаются и долины стонут от рева скованного балканского льва! Придет время, и ты воцаришься в этих прекрасных местах, где теперь вздымается сатанинский полумесяц нашего пятивекового врага и притеснителя! Скоро на величественных вершинах нашей старой матери (он указал на Старупланину), где в течение целых столетий лилась болгарская кровь, будет развеваться гордое знамя болгарского героя, внука славного Крума, Асеня и Симеона . Уже грянул первый ружейный выстрел нашей ЫЪейё — и знаете, о чем говорит этот гром? Подымайтесь, храбрые болгары! Конец рабству и притеснениям! Братья! Атмосфера накалилась!..
— Да здравствует Болгария! — восторженно воскликнул учитель Гатю.
— Учитель, идем в участок. Тебя бей требует,— послышался чей-то грубый голос, произнесший эти слова по-турецки.
1 Свобода! О свобода! (фр.)
Все в ужасе расступились, давая дорогу жандарму.
XIV. Атмосфера накалилась
Оратор все стоял на камне, выпрямившись, окаменелый и неподвижный, подобно древней Галатее2. Хаджи Смион притулился за толстым стволом орехового дерева. Хаджи Атанасий спрятался за Мирончо, у которого возглас «браво!» замер на устах. Остальные стояли с раскрытыми ртами, в полной растерянности.
Жандарм повторил приказание.
Учитель Гатю, несколько опомнившись от изумления, оделся, шепнул помощнику: «Спрячь все» — и твердо промолвил:
— Идем, Гасан-ага. Они ушли.
Перепуганная компания понемногу пришла в себя. Помощник учителя Мироновский юркнул в кусты и исчез. Все сбились в кучу и стали обсуждать совершившееся.
— Зачем вызвали учителя? — спросил Иван Капза-малин, у которого даже нос побелел.
— Как зачем? Разве ты глухой? Я ведь сказал: о посте надо было речь говорить... Вот вам и «атмосфера накалилась» и «да здравствует Болгария!» — мрачно произнес Хаджи Атанасий.
— Не верю, чтобы это было из-за речи,— сказал Мирончо.
— Как? Тогда за что же?
1 Болгарские цари.
2 В греческой мифологии имя прекрасной девушки, изваянной греческим скульптором Пигмалионом. Афродита оживила статую.
— Чтоб услышать эту речь, сидя у себя в коыаке, бей должен был бы иметь уши длинней ослиных, а Га-сан-ага — быть каким-то волшебником, чтоб так скоро перепорхнуть сюда. И потом — забрали бы и Фратю.
— Тут другое. Учитель, наверное, заварил какую-нибудь кашу,— многозначительно прошептал Поштянка.-— Этого человека прямо с улицы взяли, не спросивши, кто он такой, откуда, и поставили учителем... Еще спалит все село, того и гляди. Очень просто.
— Не бойтесь, братья! Кураж!1 — промолвил господин Фратю, испуганно озираясь.
— Где Хаджи Смион? — спросил кто-то. Все оглянулись по сторонам.
— Куда-то убежал.
— Вот он!
Хаджи Смион показался из-за орехового дерева, без шапки, белый, как полотно.
— Ушли? — спросил он и, оглядевшись, прибавил:— Что теперь делать?
— Говорите!—озабоченно промолвил Мирончо.
— Я убегу,— объявил Хаджи Смион.
— Убежишь?
— С какой этой стати — бежать? Кто заварил кашу, тот пусть ее и расхлебывает,— сурово произнес Хаджи Атанасий.
— У меня совесть чиста. Я политикой не занимаюсь,— смиренно промолвил Иван Капзамалин.
— И я тоже,— откликнулся Иван Бухал б@сп@ч$ю.
— Моя политика —у меня на ночном колпаке. Пускай бей приходит,— она и ему будет по вкусу, Сакраменто дио 2,— заявил Мирончо.
Иванчо молчал. А господин Фратю воскликнул:
— Не волнуйтесь, братья! Свобода требует жертв...
— Что ты там ищешь, Хаджи? — спросил Мирончо.
— Свой фес.
— До него ли теперь? Иди сюда.
— Зачем?
— Надо посоветоваться, что делать»
— Я убегу.
— Убежишь?
— Убегу.
— Ты с ума сошел!
1 Не робеть! (фр.)
2 Черт возьми (ит.)
— Ничуть не бывало
— А мы все остаемся.
— Убегу.
— Один?
— Нет, с фесом своим,— ответил Хаджи Смион, возобновляя поиски.
— Как? А жена и дети? — спросил Хаджи Атанасий. Хаджи Смион поглядел на него растерянно,
— Какая жена? Какие дети?
— Твои.
— Мои? Ах да, ты прав. Никуда не побегу. Где их повесят, пусть и меня там... Но куда же девался мой фес, черт возьми?
И он окинул взглядом головы товарищей. Потом промолвил:
— Видно, тот забрал.
— Да, да, учитель взял его,— подтвердил Головрат.
— А его фес где?
— Да вон он, на суку висит... Возьми его, Хаджи, и пойдем,— сказал Мирончо.
— Я? Упаси боже.
— Бери. Не все ли равно?
— Что я? С ума сошел? Фес бунтовщика! Ух! И он схватился за голову.
— Что случилось? — спросил Мирончо, заметив, что Хаджи Смион страшно побледнел.
— Да тот теперь в моем фесе перед беем стоит! Я пропал!
— Кураж, Хаджи! Свобода покупается дорогой ценой,— зловеще изрек господин Фратю.
Хаджи Смион поглядел на него с испугом, потом, совсем растерявшись, спросил:
— А если нас арестуют?
— Арестуют — свяжут,— кислым тоном ответил Мирончо.
— Неужто свяжут?
— А потом — веревку на шею.
— Ну, а потом?
— А потом затянут — и кончено
— Это ясно.
— Я убегу
— Куда?
— В горы, на вершины, к хэшам, к воеводе Тотю и Хаджи Димитру, Драться буду,
Несмотря на серьезность положения, это внезапное проявление воинственности Хаджи Смиона рассмешило всю компанию. Но Иван Стамболия успокоил его:
— Чтобы нас повесили — этого я не думаю. Что мы такое сделали, чтобы вешать нас? Ну, может, придется две-три ночи на голубятне провести, пока не разберутся.
— Это пустяки,— ободрившись, промолвил Хаджи Смион.— Слава богу, совесть у нас чиста. Идем, а там —» что бог даст. Не робейте.
Но тотчас остановился и обернулся к Йоте:
— Иванчо!
— Что такое?
— Давай обменяемся фесами. Этот на колодке сидел й к тебе больше пойдет.
— Не надо мне его,— благоразумно отказался Йота,
— Ей-богу, пойдет.
Иванчо вытянул руки вперед и отбежал в сторону, ускользая от настойчивой руки Хаджи Смиона.
— Ну, возьми ты себе, Хаджи Атанасий.

- Без Автора - Наши друзья => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Наши друзья автора - Без Автора дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Наши друзья своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: - Без Автора - Наши друзья.
Ключевые слова страницы: Наши друзья; - Без Автора, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн