Толстой Алексей Николаевич - На острове Халки 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Тост автора, которого зовут Хен Юзеф. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Тост в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Хен Юзеф - Тост без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Тост = 96.5 KB

Хен Юзеф - Тост => скачать бесплатно электронную книгу



OC Larisa_F
«Детектив: Романы, повести»: Орбита; Москва; 1989
ISBN 5-85210-006-4
Аннотация
Роман Ю. Хена «Тост» рассказывает о борьбе за установление правопорядка в первые послевоенные годы.
Юзеф Хен
Тост
1
Ему виделись темный лес, неподвижные высокие деревья, кора с застывшими потеками живицы, запах которой напоминает… Нет, не помню. Рынок, по которому он бродил, был шумный и пестрый, повсюду пыль и запах навоза. «Пойду в лесники», – решил Хенрик. Его взгляд остановился на маленьком опрятном немце в котелке: немец был стар, через плечо переброшена дамская блузка. «Его сын бил меня в живот, – вдруг подумал Хенрик. – Это из-за его сына я не могу вспомнить, как пахнет лес». Он ощущал сладковатую вонь трупов и резкую – хлорки, чад от сожженных тел. Эти запахи вцепились в него и шли за ним, а лесных ароматов он не помнил, может быть, их никогда и не было, может быть, он сам их придумал, когда ворочался на нарах в душном бараке. «Я отравлен. Все отравлены. Спрячусь в лесу. Там не будет ни их, ни всего того, что они себе нахапали».
Он успокоился, словно наконец решил мучительную загадку. Единственный способ жить с людьми – это жить без них. Хенрик бродил по рынку, слушая возбужденные голоса. «Всё уже забыли. Снова во власти своих мелких страстей. Хорошо, пусть они удовлетворяют их, но без меня. Мне нужны приличные брюки. Одни или двое, про запас, и я ухожу в лес».
Он представил себе побеленную комнату, коричневые балки под потолком, раскаленные дверцы топки, из которой вырывается теплый запах леса. («Живица, живица, хвоя – не помню!») В комнату вошла женщина, без лица, она была движением, текучестью, амфороподобной формой, начала раздеваться, из разреза рубашки вывалилась грудь. «Черт! Буду думать о том старичке – червь жалкий, худой немец, его сын бил меня в живот». Женщина смеялась, от ее тела веяло теплом, как от свежего теста. «Я должен кого-нибудь себе найти. Но не эту, только не эту», – испугался он, увидев завитую шатенку с длинным хрящеватым носом и грубо накрашенными губами. У нее плотоядный и глупый вид. Женщина скользнула по Хенрику взглядом, точно он был прозрачным, ее глаза приковала кофточка, которую держал немец. Хенрик проглотил слюну и отвернулся. «Меня тянет к каждой идиотке, – подумал он со злостью. – Я должен достать брюки, а лучше двое, и устроиться лесником». Навстречу ему шел молодой человек с красной повязкой на рукаве.
– Что это?
– Милиция, – ответил парень.
– А обмундирование дают?
– Сейчас не дают.
«Отпадает, – подумал Хенрик. – Мне нужно что-нибудь посолиднее».
Спросил:
– Кто в этом городе командует?
– Смотря чем.
– Мне нужна работа.
– Есть правительственный уполномоченный. Но он в замке.
– Постараюсь его поймать, – сказал Хенрик и улыбнулся. «Зачем я улыбаюсь? – спохватился он. – Зачем я стараюсь быть симпатичным?»
Замок стоял позади железнодорожных путей, забитых коричневыми вагонами, в которых ютились переселенцы. Хенрик шел, опустив голову, уставившись в спекшийся шлак.
«Я достаточно насмотрелся на эти вагоны, в них привозили в лагерь людей». От едкого дыма заслезились глаза, он услышал треск горящих щепок. Прошел мимо стоящего на коленях мужчины, который силился раздуть огонь, рядом женщина укачивала на руках раскричавшегося ребенка. Она качала его резко, все быстрее и быстрее, как бы соревнуясь с детским криком. «Боже, помоги им, – подумал вдруг Хенрик. – Уехавшие из своих домов, без своих садов, колодцев и скотных дворов. Я счастливее их, потому что не вспоминаю о том, что потерял. Мне нужны только приличные брюки, остальное я вам прощаю».
– Магда! – услышал он. – Магда! – звал надтреснутый женский голос. («Что за Магда?» – подумал он машинально.)
– Только причешусь! – донесся ответ.
Хенрик остановился. «Веселый голос», – подумал он, ошеломленный, обернулся и увидел, как в дверях вагона сначала показались черные распущенные волосы, а потом девушка в цветастом платье. Она окинула его взглядом, он улыбнулся, и тогда в ее широко раскрытых глазах, темно-голубых, как ему показалось, блеснула симпатия. «Что за Магда?» – опять подумал Хенрик с удивлением. Он направился в ее сторону и все испортил: девушка замахала руками и упорхнула в глубь вагона.
«Очередной обман, – подумал он, переходя пути. – Но ведь я ее видел! Она мне улыбнулась! Я должен ее найти».
Хенрик петлял между вагонами, высокий, худой, распрямившийся, на этот раз не отводя взгляда от мешков, кастрюль, корыт и ночных горшков. В воздухе носились запах копченой солонины, мокрых пеленок, духота сна и аромат смолистых щепок. Один вагон был похож на другой, одна женщина на другую – Хенрик потерял ориентировку. Но он помнил черный зев вагона, гибкую фигуру в цветастом платье, удивленный взгляд девушки, довольной и ошеломленной тем, что кому-то нравится. «Она ничего о нас не знает, – подумал он. – Она ничего не знает обо мне. И хорошо, что не знает. Сейчас. Пока ее не сгноили. Ведь ее сгноят, как сгноили всех нас. Уничтожат. Обабится и поглупеет, обремененная детьми и негодяем мужем, пьяным хамом. Я сам хам и негодяй, и это к лучшему, что я ее не отыскал».
Потом он шел по анфиладе холодных и темных замковых зал. Никто его ни о чем не спрашивал. По каменной лестнице он поднялся на второй этаж и очутился в мрачном, сплошь уставленном ящиками зале. Огляделся. Никого не видно, только в углу, за толстым каменным столбом, поддерживавшим стрельчатый свод, стоял какой-то мужчина и робко озирался.
– Эй! – крикнул Хенрик. – Эй, там!
Мужчина не отвечал. Когда Хенрик поднял руку, высокий мужчина ответил ему аналогичным жестом. Прошло некоторое время, прежде чем он понял, что это было зеркало, а мрачная личность напротив – он сам.
Хенрик сел на ящик и свернул папиросу. «Надо надеяться, что в нем не динамит», – лениво подумал он и закурил. Послышались шаги. Кто-то подымался по каменной лестнице. Хенрик встал. Между ящиками показался маленький седой человек с вещевым мешком в руке. Хенрик кивнул ему. Тот остановился.
– Вы здесь кого-нибудь знаете? – спросил Хенрик, подходя к нему.
– Кое-кого.
– Мне нужен уполномоченный.
Человек в нерешительности потер нос. Нос у него был плоский, на конце раздвоенный и сильно поросший волосами.
– Зачем? – буркнул незнакомец.
– Раздобыть деньжат. Человек некоторое время молчал.
– Вы из лагеря? – спросил он.
– Да, заметно?
– Есть что-то в глазах. Что вы хотите делать?
– Работать в лесу.
– Это ваша профессия?
– Научусь.
– А что вы умеете делать?
– Я окончил педагогический институт.
– Пойдемте со мной.
– Но я никого не намерен учить, – проворчал Хенрик, следуя за человеком. – Скажите вашему уполномоченному, что учитель из меня не получится.
Они очутились в небольшой солнечной комнате. Человек молча сел за миниатюрный столик и склонил голову. Казалось, что он погрузился в сон. Хенрик спросил:
– Вы?..
Тот кивнул головой.
– Учителем я не буду, – повторил Хенрик.
– Почему?
– Не могу. Не сумею. Дети, родители, нет, нет, только не это.
– Вы и не будете учить. Надо создавать школы. С самого начала. Дети…
– Знаю, – прервал его Хенрик, – пусть их учат уму-разуму, но только без меня.
– Ну так что?
– Лесничество.
Уполномоченный взял со стола листок бумаги.
– Как ваша фамилия?
– Коних. Хенрик Коних. Уполномоченный записал.
– Наведуйтесь через неделю.
– Через неделю я буду искать счастья в другом месте. Вы не могли бы мне выписать какие-нибудь брюки?
– Не можете изловчиться сами?
– Неохота.
– Я одеждой не распоряжаюсь. – Уполномоченный смерил Хенрика взглядом: – Мои вам будут малы.
– Черт побери, ведь я ничего такого не прошу! Мне нужны брюки и работа в лесу, и это все.
– Все, – повторил уполномоченный. – Вы слишком требовательны.
Хенрик молчал.
– Надо брать что подвернется. А вы ни в какую. Или то, что подвернется, или ничего. Вы мне не поможете с организацией школ?
– Нет.
– А чувство долга? – спросил уполномоченный. И даже не улыбнулся.
– Не испытываю.
Некоторое время оба молчали. «Прекрасное рококо», – подумал Хенрик, глядя на мебель. Солнечные лучи, преломленные люстрой, лежали на ней, как нити паутины. Никто не мог его избить, никто не мог приказать, чтобы он кого-нибудь избил, этот человек ничем не мог ему угрожать; свобода, свобода, и все-таки было грустно и обидно. «Мы опять будем волноваться из-за всякой чепухи». Он сказал:
– Мне кажется, вы охотно бы этот листок разорвали. Не стесняйтесь.
За дверью послышались голоса, потом раздался стук.
– Подождите! – крикнул уполномоченный. Повернулся к Хенрику: – Ну?
– До свидания! – Хенрик приложил два пальца ко лбу.
– Войдите! – крикнул уполномоченный.
Хенрик повернулся и пошел к двери. Пропустил нескольких рослых мужчин, потом на секунду замешкался. Сквозь их ворчливые голоса он расслышал треск разрываемой бумаги. «Поеду в другое воеводство», – подумал он.
Хенрик устал и проголодался. В заставленном ящиками зале он остановился и пересчитал деньги. На несколько дней хватит. Мрачный тип в зеркале спрятал деньги в карман. На нем были помятые старые брюки. «Привет, братишка! – улыбнулся он сам себе. – У нас нет ничего, но у нас есть свобода. Мы максималисты. Может быть, и так. Самое время предъявлять высшие требования. Человечество! Никто не знает, что это такое, но я знаю, чего я хочу от себя. Да, знаю!» Он приблизился к зеркалу. Уполномоченный сказал, что в его глазах что-то осталось, но что? Человек в зеркале был похож на субъекта, который ищет что-нибудь выпить. Напои жаждущего! Вон как размечтался. Улыбнись, братишка. Субъект в зеркале растянул губы, в уголках рта образовались вертикальные борозды. Улыбка получилась слабая, но вполне симпатичная.
Послышался звук шагов. Хенрик быстро обернулся, словно пойманный на месте преступления. Между ящиками протискивался огромный детина с сытой физиономией. Видимо, любитель поесть, выпить и поспать.
– Ты! – крикнул верзила, приближаясь. – Не беги! Это ты из лагеря?
«У него тоже брюки на ладан дышат, – подумал Хенрик. – Зато пиджак!»
– Откуда это у тебя? – спросил он.
Верзила рассмеялся. В его сытой физиономии образовалась дыра, все передние зубы отсутствовали.
– Котелок варит, – ответил он. – Ну как живется, лучше, чем в лагере, да? Дожили, куриная морда. – И недоверчиво: – Это ты был у уполномоченного?
– Я.
– Отлично. Ты из какого концлагеря?
– Я из Бухенвальда, – ответил Хенрик.
– А я из Освенцима.
– Поздравляю.
– С чем?
– Ни с чем. Ты успел поправиться.
– Уже два месяца, – рассмеялся парень. – Когда вернулся?
– Неделю назад. Или немного больше.
– Может, лучше было остаться там?
– Не уверен.
– Семья? – догадался парень.
– И это, – ответил Хенрик. – Но их нет.
– Я, как пришел, сразу женился, – рассказывал освенцимец. – Дом – полная чаша. Никого не нашел, говоришь?
«Какого лешего ему надо?» Хенрик ответил равнодушным голосом:
– Вместо дома груда щебня. Попробовал разобрать, порвал брюки. Одному ничего не сделать. Да и зачем? Пусть себе лежит.
– Смывайся во Францию.
– Зачем?
– Насладишься жизнью. Разве ты не заслужил? Что тебя здесь держит?
– В общем-то ничего.
– А что будешь делать? – спросил освенцимец.
– Не знаю.
– Подыскиваешь работу?
– Нет.
– Что умеешь?
– Я мог бы работать учителем, но не хочу. Из-за этого мы и схлестнулись с уполномоченным.
– Ты прав! С детьми, за нищенскую плату – это не для нас. Мы должны пожить, черт побери!
«Еще один максималист», – подумал Хенрик.
– Не бойся, со мной не пропадешь, – заверил мордастый. – Бухенвальд не Бухенвальд, одним словом, лагерник – это главное. Чесек, – представился он.
– Хенрик.
– Умеешь водить машину?
– Не успел получить права.
– Но понятие имеешь?
– Как будто.
– Ну так иди. Иди, фраер, не валяй дурака.
– Подожди, – Хенрик сделал глубокий вдох. «Спокойно, не дать себя заговорить». – Куда я должен идти? К. уполномоченному?
– К нему. Там шеф и мои кореши.
– Шеф?
– Пан Мелецкий, доктор. Мы возьмем тебя в свою компанию.
– Что я должен делать?
– Ничего особенного. Шеф тебе объяснит. Надо уметь водить машину.
– Мне нужны брюки, – сказал Хенрик. – Я разорвал их, разбирая развалины.
Чесек начал смеяться:
– Вот лопух! Брюки! У тебя их будет десять, двадцать. Сколько хочешь. Положись на меня. Что они видели в жизни? Эти зеленые юнцы, фраера несчастные, только мы что-то и видели.
«Только мы, – мысленно повторил Хенрик. – Может, правда. Черт его знает».
2
– Вы надумали? – спросил уполномоченный.
Все четверо сидели на хрупком диванчике в стиле рококо. «Который из них шеф?» У стены лежало безногое кресло – не выдержало веса одного из этих верзил. Маленький шатен с прилизанными волосами, наверное самый главный, он очень энергичен, это его выделяет, а верзилы ему подчиняются, потому что они тугодумы.
– Кажется, есть какая-то срочная работа, – сказал Хенрик. Освенцимец поспешно вмешался:
– Пан доктор, это мой кореш, узник из лагеря, не из Освенцима, но свой парень, умеет водить машину.
Диван задвигался, энергичный мужчина с прилизанными волосами продолжал сидеть, зато поднялся верзила лет пятидесяти, с правильными чертами лица и мягкими светлыми волосами, в которых проступала седина. Он стал перед Хенриком и с минуту молча рассматривал его пронизывающим взглядом. Теперь уже не оставалось сомнения, что в этой группе верховодит он. Хенрик спросил:
– Что вы так меня рассматриваете, как будто покупаете?
– Не исключено, – ответил тот спокойно.
– Пан доктор, это мой кореш, – предупредил Чесек. – Лучшего не найдете.
Доктор обратился к уполномоченному:
– Мне нужны люди честные, смелые, готовые на всё.
– На всё? – удивился Хенрик.
– Что бы ни случилось! В моей группе военная дисциплина. Задача может оказаться опасной.
Хенрик спросил: – А брюки дадите?
– Что?
– Я спрашиваю: получу ли я брюки? Мне нужны новые брюки. Эти я истрепал на разборке развалин.
Доктор опять повернулся к уполномоченному:
– Боюсь, товарищ уполномоченный, что мы поедем без этого пана.
Чесек не отступал:
– Ерунда, пан доктор. Это свой парень, мой друг, я за него ручаюсь.
– Я не могу брать с собой людей, думающих только о материальной выгоде, – сказал доктор. – В нашем деле речь идет о большем.
«Еще один болтун», – решил Хенрик и сказал:
– Большего я не хочу.
– Только заработать?
– Только.
– Много? – спросил доктор.
– Сколько удастся.
Мелецкий повернулся к уполномоченному: – Что вы об этом думаете, товарищ?
– Отвечаете вы, пан Мелецкий. Лучшего вы здесь не найдете.
– Благодарю вас. – Хенрик поклонился уполномоченному. Спросил доктора: – Что за работа?
– Сейчас. Документы?
– Нет.
– Ну что-нибудь есть?
– Ничего.
– Свидетели?
– Нет.
– Семья?
– Погибла.
– Вам можно верить? – спросил с иронией доктор.
– По-моему, да.
– Почему?
– Я даю вам честное слово.
– Ах да, честное слово!
Доктор повернулся к уполномоченному. Уполномоченный ответил выразительным жестом: брать.
Хенрик придвинул к себе позолоченное креслице.
– Что придется делать? – спросил он.
Уполномоченный достал из полевой сумки карту и разложил ее на столике. Хенрик наклонился над ней. Трое мужчин с диванчика поднялись и встали за его плечами.
– Грауштадт, – показал уполномоченный точку на карте. – По-нашему Сивово.
– Не слыхал, – сказал Хенрик.
– Ваше счастье. Телефонная связь прервана. Небольшой курортный городок среди лесов. – Провел карандашом по карте. – Туда, в сторону от автострады. У нас есть сведения, что немецкое население эвакуировано отступающими гитлеровцами. Возможно, что там руины. Вы оперативная группа, в задачу которой входит спасение всего, что удастся спасти. Если условия окажутся сносными, мы двинем туда переселенцев со станции. Доктор Мелецкий, как специалист, восстановит санаторий, а потом организует местную власть по своему усмотрению. Дело срочное. К нам присылают раненых на поправку.
Уполномоченный сложил карту.
– Доктор Мелецкий получил от меня пачку подписанных бланков с назначениями. Остальные получают права заместителей на тот случай, если с доктором что-нибудь случиться. Опасность не исключена. Возможно, что в Грауштадте, а с момента вашего приезда – в Сивове, действует какая-нибудь немецкая организация. В лесах могут быть вервольфы. Вы умеете стрелять?
– Надо думать, – ответил Хенрик.
– Пробовали?
– Я выполнял в подпольной организации все, что мне приказывали.
Прилизанный спросил:
– У вас провалы были?
– Нет.
– Вас посадили ни за что? За что вас загребли?
– Я попался во время обычной облавы.
Уполномоченный выдвинул из инкрустированного секретера ящик и достал пистолет с запасным магазином.
– Это для вас, – сказал он, вручая оружие Хенрику. – Разрешение выпишет пан Мелецкий.
Хенрик взвесил пистолет на ладони. «Вальтер». «У меня когда-то был такой. Эти амурчики на потолке, сразу хочется отбить им кончики носов. Уполномоченный следит за мной, думает, что я начну в них палить». Хенрик спрятал пистолет в карман. Уполномоченный продолжал:
– Надеюсь, применять его вам не придется.
– Надеюсь.
– Мне кажется, что вы любите играть с пистолетом?
– Нет, не люблю. А как насчет аванса?
– Все устроит доктор Мелецкий. Он вас принимает, он вас увольняет, ему вы подчиняетесь дисциплинарно.
«Шеф», – вспомнил Хенрик.
– Выступаете завтра на рассвете, – сказал уполномоченный. – В течение суток жду сообщения, в порядке ли санаторное оборудование и могу ли я двинуть переселенцев со станции.
– Так точно, – подтвердил Мелецкий. – Будет исполнено. Это все, товарищ уполномоченный?
– У меня еще кое-что, – сказал уполномоченный.
Он встал на колени и начал возиться с нижним ящиком секретера. Когда он его выдвинул, все увидели бутылку вина.
– Рейнское, – сказал шеф и передал ее худому верзиле: – Ну-ка, Смулка.
Смулка открывал, а его коллега, светловолосый юноша в очках, подозрительно смотрел на бутылку.
– А если оно отравлено? – забеспокоился он.
– Не отравлено, – заверил уполномоченный.
– Вам так кажется, но немцы в самом деле могли оставить отравленные напитки.
– Вашу порцию выпью я, – предложил Хенрик.
– Надо бы дать попробовать какой-нибудь собаке. Во всяком случае, не пить залпом. Рудловский, – представился он. – Очень приятно познакомиться.
Нашлись две хрустальные рюмки, старинный кубок, крышка от солдатского котелка, стакан и керамическая вазочка. Уполномоченный произнес речь:
– Один за всех, все за одного. Желаю вам много брюк и материальных благ, конечно, в рамках разумного. Для меня какую-нибудь хорошую рубашку, размер воротничка тридцать семь. Самое главное – сохранить оставленное имущество. На станции ждут люди! И раненые, не забывайте о раненых. За ваши успехи, панове!
– За свободу, товарищ уполномоченный, – сказал Мелецкий. – За цветущее будущее нашей родины.
– А вы, пан Хенрик? – спросил уполномоченный.
– Я присоединяюсь.
На станции ждут люди. Девушка с улыбкой в глазах, упорхнувшая в глубь вагона. Он приложил крышку от котелка к губам и выпил вино залпом.
3
Лес пах гарью. Ни воронок, ни разбитой техники, никаких следов боев, автострада была гладкая и прямая. Какой-то отчаявшийся летчик вынужден был сбросить здесь несколько зажигательных бомб, кусты охватило пламя, зашипела живица, потом пошел дождь, и пожар затих. Остались черные пятна и терпкий запах.
Шеф сидел в кабине возле водителя, который вчера открывал бутылку. Водитель пел себе под нос религиозные песни, точно так же как бабы перед костелом. «Смулка, – вспомнил Хенрик. – Я пил с ним вчера на „ты“. Збышек, Хенрик, дзынь. Сказал, что во всем этом есть промысел божий, великое испытание. Выжрал поллитра. Потом пел псалмы. Прилизанный затыкал себе уши. Прилизанный пахнет бриллиантином, его фамилия Вияс, он кажется совершенно примитивным. Все примитивные, тем лучше, я уже по горло сыт сложными натурами. Чесек прозрачен как стекло. Весь па поверхности. „Пойдем поищем себе ночлег“, – сказал он вчера вечером. Привел меня в какой-то немецкий дом. Хозяин был похож на того самого немца, который продавал кофточку на рынке, опрятный старик; в передней висел новенький котелок. („Его сын бил меня в живот!“) Я спросил, есть ли у него дети. Оказалось, что у него никогда не было сына, у него две дочки. „А где дочки?“ – спросил Чесек. Они сидели, запертые в соседней комнате. „Открывай“, – приказал Чесек по-польски, и немец понял. Мы вошли туда, девушки играли в шашки. „Я бы взял себе помоложе“, – сказал Чесек. Ей было самое большее шестнадцать, розовые щеки, веснушчатый нос, похожа на Инку из студенческого спортивного союза. „А как же жена?“ – спросил я. „Где имение, а где наводнение, – ответил он. – Жена – это жена, девка – это девка, но ты абсолютно прав, у нее совсем нет грудей; я предпочитаю женщин после сорока“. „Слишком узка в бедрах“, – пробормотал я, а он, не зная, что это цитата, возразил: „Нет, нет, в бедрах в самый раз“.
Мы неторопливо беседовали с девушками, они приветливо улыбались, старшая спросила, есть ли у нас сигареты, сигареты были, старшая закурила, отец не курил, он слушал наш разговор, и у него прыгал кадык, не хотел бы я иметь дочерей в военное время; отец подал к столу ячменный кофе, блюдце на блюдце, на блюдце блюдце, и еще блюдце и подставка, а на ней – кружка горячего ячменного кофе. Чесек снял шапку, осмотрелся, он был смущен. «Рубать нечего», – сказал он наконец, потом пообещал девушкам по паре туфель, они были довольны, старшая вскочила и поцеловала его в щеку, отец ничего не сказал, его сын бил меня в живот, хотя у него и нет сына, но бил, бил, я упал возле печи, чувствовал во рту едкий смрад горелого мяса. Кто-то меня поднял. «Стой, – сказал, – все время стой». Я стоял, прикоснулся рукой к животу. «Не стони, – услышал я и получил по морде. – А теперь возьми вот это, падаль, и засунь в печь. Я послушно наклонился над мертвецом; у него были открытые глаза, может быть, это вообще был не мертвец, может быть, эти глаза еще видели, видели меня, как я наклонился над ним, наклонился и втащил его на тележку, труднее всего было с ногами, у него никак не сгибались колени. „Мне подарят туфли?“ – спросила старшая. Я не ответил. Чесек сказал: „Натюрлих“. Тогда она рассмеялась и сделалась очень красивой. „Спим?“ – спросил я Чесека. „Возьми какую-нибудь, – уговаривал он. – Возьми, не отказывай себе, возьми старшую, я обещал ей туфли“. Старик слушал наш разговор, семеня по комнате, – не хотел бы я иметь дочку, – он смотрел на двух мерзавцев, которые решали: пойдут ли девушки на шашлык? „У меня дела на станции“, – сказал я. „Баба?“ – спросил Чесек. „Да“, – подтвердил я. Мы пошли вместе. Вокруг мерцали десятки красных костров, дым ел глаза, покачивал красные стены вагонов. „Какая ночь“, – сказал Чесек. „Ты о чем?“ – удивился я. „Луна“. Да, было полнолуние, крыши вагонов отливали серебром, я и не предполагал, что Чесек это видит. „Любишь, когда светит луна?“ – спросил он. „Все равно“, – ответил я. „Где твоя девушка?“ – „Не знаю“. – „Ты с ней разве не договорился?“ – „Мы незнакомы“. Я смотрел на костры, они трепетали в темноте и были похожи на венки в ночь на святого Яна, они неслись во мрак вместе с утлой скорлупкой, на которой живем мы, дураки несчастные, убивая и топча друг друга. Когда я и Чесек вернулись назад, нам открыл старик в шлафроке. „Девушки спят, – сказал немец. – Они думали, что вы уже не придете“. Я приложил палец к губам: „Пст, герр Фукс, вы разбудите дочек“. И мы поднялись в комнату наверх. „Ну ты и фраер“, – сказал Чесек. „Я знаю, что делаю“, – ответил я.
– Вы не поменяетесь со мной местами? – обратился Рудловский к Хенрику. – Мне бы хотелось сидеть в середине.
– А что?
– Здесь дует, а я очень чувствительный.
Пересели. Рудловский достал коробочку с таблетками.
– Хотите? – предложил он. – Против морской болезни.
– Вы плохо себя чувствуете? – спросил Хенрик.
– Нет, но на всякий случай. Эти таблетки действуют профилактически. Вы что, преподавали?
– Пока еще нет. Моя специальность – польский язык.
– В медицине разбираетесь?
– Нет.
Рудловский трясся, у него на носу подпрыгивали очки.
– Это очень вредно для почек, – простонал он. Чесек рассмеялся. – Смейся, смейся, – сказал Рудловский. – Вот начнешь бегать к коновалу, будет не до смеху. Когда он, пан Коних, начнет распадаться от сифилиса, тогда скажет: «Чавой-то у меня в спине ломит». Нашим почкам, пан Коних, здесь угрожают три опасности: тряска, ветер и пыль.
– Можешь сойти, – сказал Чесек. – Будешь здоров как слон.
– За кого ты меня принимаешь?
– Жалко упустить возможность?
– А тебе нет?
– Я за почки не волнуюсь.
«Рассчитывают на большие трофеи, – догадался Хенрик. – У доктора будет много хлопот с этой компанией». Машина остановилась. Из кабины высунулся шеф.
– Поворот не проехали? – спросил он.
– Нет, – ответил Вияс.
– Поворот где-то здесь. Рудловский забеспокоился:
– Границу не переехали?
– Исключено, – ответил шеф.
Вияс достал пистолет. Показал на сужение автострады.
– Впереди кто-то идет.
– Внимание! – скомандовал шеф. – Приготовиться.
Чесек и Рудловский тоже достали пистолеты. Черные точки у сужения автострады вытянулись и образовали цепочку.
– Женщины, – определил через минуту Хенрик. «Одна из лагеря», – распознал Чесек и спрятал пистолет. Шеф спросил:
– Сколько?
– Раз, два, три… пять, – сосчитал Вияс.
– На одну меньше, – заметил Рудловский. Мелецкий предупредил:
– Никакого самоуправства.
Женщины шли не спеша, с трудом передвигая ноги. Две из них были в штанах, на одной лагерная куртка. В нескольких десятках шагов от машины они остановились и начали между собой перешептываться.
– Посмотрите на маленькую, черную, – сказал Рудловский. – она уже успела располнеть.
Шеф крикнул женщинам:
– По-польски говорите?
– Как будто бы, – ответила одна из женщин. Шеф обратился к Виясу:
– Спрячь пистолет.
Женщины обступили машину. Хенрик пересчитал их еще раз.
«Рудловскому приглянулась маленькая черная женщина. Видно, дошлая; она его обштопает. Хорошо, пусть берет себе. Первая в брюках: среднего роста, рыжая, веснушчатая, во взгляде страх – мне не нравится такой взгляд, собственных страхов хватает. И эта, в брюках и полосатой куртке: темная блондинка, короткие волосы, худая, лет тридцати, угловатые движения, сердитая. Я где-то ее уже встречал, может, во время оккупации, нет, скорее до войны, какой-то парк, скамейка, может, акация, каток; тогда она не была ни такой угловатой, ни такой угрюмой. Самая смелая – это вон та, старуха, тоже с короткими волосами, интеллигентная – нет, не хочу старухи. Остается блондинка, под подбородком уже складки. Когда она говорит с Мелецким, у нее раздуваются ноздри. Он взял ее за локоть, пристально посмотрел в глаза. Печальная женщина в полосатой куртке, которая кого-то Хенрику напоминала, оттащила блондинку в сторону: для чего все это? Мужчины едут в одну сторону, мы – в другую, давайте перестанем обольщать друг друга».
Мелецкий обратился к старухе:
– Нам нужен поворот на Грауштадт. Вы его не проходили?
– Там был какой-то поворот, километрах в двух отсюда.
– Садитесь с нами! – крикнул Чесек. – И порядок.
Мелецкий бросил на него гневный взгляд, потом обратился к старухе:
– Вы у них командуете?
– У нас демократия, – ответила женщина.
– У вас нет старшей? – удивился Мелецкий.
– Как-то обходимся. Вот, может быть, она.
Старуха показала на темную блондинку в полосатой куртке.
– Старшая? – спросил ее Мелецкий.
– Вздор, – обрезала она его.
– Что у вас в узелках?
– Хотите конфисковать?
– Может, и конфискуем. Мы охраняем общественное имущество.
– Это не общественное имущество. Так, кое-какие тряпки. Американцы дали.
– Почему вы не сняли лагерную куртку? – допытывался Мелецкий, как следователь. Хенрик вспомнил допрос в замке. Это метод или потребность, вытекающая из характера?
– Могли бы одеться поприличней, – продолжал Мелецкий.
– Чтобы соблазнять романтически настроенных мужчин? Спасибо, хочу немного постоять.
– К сожалению, мы едем в обратном направлении.
– Я заметила. Всего хорошего.
– Но зато в одно знаменитое место, – быстро вмешался Рудловский.
– Пан Рудловский, – грозно сказал Мелецкий. Старуха спросила:
– Чем знаменитое? Костюшко ночевал?
– Нет, любовница Гитлера. И оставила много белья, – сказал Рудловский, подмигивая.
Блондинка повернулась к женщине в полосатой куртке:
– Пани Анна, надо подумать.
– А это далеко? – спросила Анна.
«Я когда-то слышал этот голос, – подумал Хенрик. – Но тогда он не был таким сухим. У него были другие краски и другая температура».
– Пятнадцать километров, – объяснил Мелецкий. Достал свой мандат. – Курортный городок Грауштадт. Жители эвакуированы. А это, видите, магическая бумажка.
Старуха прочитала.
– Бумажка соблазнительная.
– А мы? – обратился Мелецкий к бойкой блондинке. Он снова сжал ее локоть: – Проведем веселый вечер.
Блондинка воскликнула:
– Прекрасно! Вспомним молодые годы.
Потом воцарилось напряженное молчание. Хенрику казалось, что его осматривают и оценивают. Лахудры чертовы!
– Не знаю, годимся ли мы для веселого вечера. Для этого мы слишком грустные, – услышал он голос Анны.
– Зачем грустить! – крикнул Чесек. – Да здравствует свобода!
– Надо себя пересилить, – подхватил Рудловский.
– Надо? – Это она, Анна. – В самом деле?
Хенрика резанула последняя фраза, он посмотрел на Анну. Она, наверно, прочла в его глазах одобрение, потому что по ее лицу проскользнула едва заметная улыбка. Бойкая черная толстуха спросила:
– И надолго?
– Самое большее на две недели, – объяснил Мелецкий. Хенрик спрыгнул с машины.
– Пан доктор! Мелецкий повернулся к нему.
– Как, две недели? – удивился Хенрик. – Мы же должны организовать местную власть.
– Естественно. Но с какой-нибудь машиной баб можно будет отправить назад. Вот только…
Мелецкий отвел Хенрика в сторону.
– Их пять, а нас шесть, – сказал Мелецкий. – Может быть конфликт.
– Не будет, меня не считайте.
– Вы пас?
– Да.
– Почему?
– Ищу принцессу, – сказал Хенрик с улыбкой. – Может быть, попадется.
Женщины стали взбираться на машину.
– Дамы на колени! – крикнул Чесек.
– Пани Анна!
– Спасибо, мне хочется постоять.
– Пани старше!
– Барбара, если вы так любезны. Пожилая села Чесеку на колени.
– Очень приятно, – сказал он, не скрывая своего удивления. – Меня зовут Чесек.
Послышались имена: Хонората, Зося, Янка, Зося, Янка, Хонората. Он не запомнил, кого как звали, слышал, что Рудловский по очереди представляет их.
– А это Хенрик, – услышал он и поклонился.
Янка, Зося, Хонората – какая разница? Он видел только формы, выпуклости – единственное, что у них осталось от его идеала женственности.
– Не хотите таблетку? – спросил Рудловский чернявую. – Против морской болезни.
Машина доехала до развилки и свернула в лес. Она двигалась по тенистому коридору в лучах солнца, пробивающихся сквозь кроны деревьев. И пахло по-настоящему. Не пожаром, не хлоркой и падалью, а лесом, живицей, грибами, мохом, волосами молодой девушки. «Я был прав, – подумал Хенрик, – останусь в лесу». Он стоял, опираясь о крышу кабины, ощущая возле своей руки руку печальной женщины в лагерной куртке. Она задумчиво смотрела вперед, ветер развевал ее короткие волосы, гладил лоб и вздрагивал на ресницах. Она закрыла глаза, словно желая что-то вспомнить, вызвать какую-то картину.
– Пахнет, – сказал Хенрик. Она кивнула, не открывая глаз.
– Вы могли бы жить в лесу? – спросил он.
– Нет. Мне было бы страшно.
4
Грузовик подъехал к брошенной бензоколонке. Дальше дорога отрывалась от деревьев и входила в извилистую каменную улочку, состоящую из нескольких десятков двухэтажных домов. Палисадник перед ближайшим из них зарос сорняками, крапива поднялась высоко и доставала до ставней.
– Заглушить? – спросил Смулка. Шеф, должно быть, сказал «да», потому что мотор замолк и стало тихо. Мелецкий спрыгнул на мостовую, крикнул: «За мной!» Хлопнула дверь. Все стали слезать с машины. Рудловский обхватил чернявую (Зося? Хонората?). Чесек принял на себя седую Барбару. Анна спрыгнула, осмотрелась, несколько раз втянула носом воздух, но не могла угадать запах.
– Это мята, – попробовал помочь ей Хенрик.
– И плесень, – добавила женщина.
– Все? – спросил Мелецкий.
– Все.
– Ну тогда за мной, марш, – повторил он команду.
– Пан начальник, – сказал Смулка, кланяясь перед окошком бензоколонки. – Налей, пан, скорее, высшего сорта…
Он начал качать. Аппарат затрещал. Потом что-то захрипело, раздалось бульканье, как при полоскании горла, и из трубы брызнула струя бензина. Все улыбнулись.
– Спасибо, – сказал Смулка. – Сдачи не надо.
Они шли по улице не спеша, от дома к дому, от витрины к витрине. Витрины были пустые, запыленные, у некоторых опущенные жалюзи, но вывески объясняли, что за ними скрывается.
– «Спортварен», – прочитал Прилизанный. – Я возьму себе костюм! – воскликнул он радостно.
– Вы играете в теннис? – спросила седая. – В свое время, – ответил он небрежно.
– Тогда устроим матч, – предложила Барбара. – Я покажу вам класс.
Рудловский вломился в аптеку.
– Вы знаете, – признался он Хенрику, когда вышел оттуда, – у них прекрасные препараты, я думал, что найду там противозачаточные средства, вечером пригодились бы.
Сначала все разговаривали тихими голосами, словно боясь кого-то разбудить, вдруг Чесек запел по-тирольски, ответа не последовало, никто не возмутился, никто не крикнул: «Мауль хальтен, ферфлюхте швайне!» Тогда Чесек крикнул:
– Гуляй душа! Чего, б…., стесняться!
– Заткни глотку! – крикнул шеф. – Не выражайся при женщинах.
Барбара рассмеялась.
Их голоса звучали свободно между стенами – весь городок наш, что бы здесь сделать – может, поджечь, может, пострелять в цель, такой свободы я еще в жизни не испытывал. Пусть дамы голыми станцуют на улице – ого, кто-то рехнулся. Смулка поднял с мостовой камень.
– Сейчас разобью вон то окно, ей-богу! – крикнул он. Хенрик хотел подойти, но вдруг спохватился. Не спеши, наблюдай и молчи.
Зато к Смулке подлетел доктор.
– Брось! – приказал он.
– Почему?
– Брось камень.
Водитель послушался. Но опять спросил:
– Почему?
– Потому что мы приехали охранять эту местность, а не стекла бить. Понял?
Смулка пожал плечами. Нет, не понял. Он подошел к Хенрику и пожаловался:
– Псих наш доктор. А я все равно какое-нибудь стекло разобью, увидишь. Напьюсь и десять стекол разобью. Вон те, все.
Они вышли к поросшему высокой травой скверу. С шумом взлетела стая голубей и стала кружить над памятником генералу на коне. В глубине стоял трехэтажный дом в стиле модерн с небольшими колоннами-кариатидами и атлантом с голой грудью.
– «Отель Тиволи», – прочитал Чесек. – Дожили. Шеф решил:
– Расквартировываемся здесь.
Дверь дома открыта. Шеф с пистолетом в руке вошел первый. За ним Прилизанный. В холле лежали скатанные красные дорожки. Огляделись: нет, ничего не угрожает. Мраморная лестница, покрытая тонким слоем пыли, вела на антресоли, где в нишах стояли статуи, имитирующие античные скульптуры. В углу холла, возле стеклянной двери в ресторан, стоял горшок с волосатой пальмой.
– Графские апартаменты, – сказала брюнетка. Шеф хлопнул в ладоши.
– Прошу внимания. Прежде чем здесь расположиться, надо обследовать город. – В пустом холле его словам вторило эхо. – Если дамы хотят нам помочь, буду очень признателен, при случае можете поискать себе какие-нибудь тряпки. Разговаривайте громко, чтобы было слышно, кто где находится. Пистолеты на изготовку. Смулка!
– Слушаю, пан шеф!
– Посмотри, нет ли здесь каких-нибудь машин. Обойди все гаражи. Зайди на молочный завод, в пекарню, на задние дворы. Пойдешь по левой стороне улицы, Чесек – по правой. Коних осмотрит квартиры. Рудловский займется тем же. Вияс! Тебе школа, больница, амбулатория. Все записывать. Смулка, поставишь машину и раздашь инструменты.
– Какие инструменты? – спросил Хенрик.
– Открывать двери. Вы думаете, они все открыты?
Смулка вышел, проклиная свою судьбу. Женщины решили пойти с мужчинами. Чернявая толстуха – с Рудловский. («Очень приятно», – сказал он и снял очки, чтобы она могла лучше рассмотреть его чарующие глаза); седая пани Барбара – с Чесеком; флегматичная рыжая – с гладко прилизанным Виясом.
– А я? – спросила блондинка, и ее ноздри расширились. Шеф объявил:
– Вы останетесь здесь со мною!
Анна стояла посреди холла. Она никому ничего не сказала, и никто ничего не сказал ей. Хенрик некоторое время колебался, потом подошел.
– Вы ждете Смулку? – спросил он.
– Нет, почему?
– Лучше одной не ходить. Я буду искать себе брюки. Если хотите…
– Я пойду с вами.
Она подошла к шефу и стала что-то ему объяснять. Мелецкий слушал ее, мрачный и раздраженный. Вошел Смулка, он нес мешок с инструментами. Хенрику достались отмычка, связка ключей, топор и пила.
– Салют, – сказал он Смулке.
– Один потопал? – спросил тот.
– Нет, с пани Анной.
Смулка выругался. Анна улыбнулась и взяла Хенрика под руку. Когда они вышли, Хенрик спросил:
– Что вы сказали доктору?
– Чтобы полил цветы.
– Пальму в горшке?
– Все. Я сказала, что приду и проверю.
– А вам известно, что здесь приказывает Мелецкий?
– Но не мне. Я свободная.
Вошли в скверик. Анна не отпускала его руку. «Мы похожи на влюбленных, – он вспомнил красный вагон, девушку с распущенными волосами. Ее взгляд. – Какое, наверно, счастье держать такую девушку в объятиях и смотреть в ее улыбающиеся глаза. Чушь. Я умер бы от тоски. Руки бы затекли, а она окосела. Чушь. И, несмотря на это, она все время у меня перед глазами – волосы и глаза, губы».
– Кто этот военный? – услышал Хенрик. Он почувствовал, что пальцы женщины сжали его руку, и это было приятно. Не успел он ответить, как она крикнула:
– Великий Фриц! Мне хочется его взорвать!
Дошли до перекрестка. Послышались голоса Рудловского и чернявой:
– Ay, ау! Пан Коних! Пани Анна!
– Здесь был магазин готовой одежды, – сказал Хенрик, показывая на дом с тяжелой солидной дверью. – Вероятно, второй этаж принадлежал его владельцу.
Дверь подалась. Внутри было душно – пыль и плесень. На лестнице лежало несколько оброненных пакетов. Паника, должно быть, была изрядная.
– Вы помните восьмое сентября в Варшаве? – спросил Хенрик.
– Я как раз об этом подумала…
– Здесь, в Грауштадте, тоже, наверное, все происходило ночью. Жители не ложились спать, не зажигали света, были слышны далекие раскаты орудий. Радиостанции передавали патриотические песни, в тусклом свете приемника люди двигались, как печальные духи. У диктора был трагический голос. Выступил Геббельс: «братья немцы», теперь все стали братья, братья немцы, уходите из городов, оставьте врагу пустыню, устроим второй Сталинград. Несколько десятков бульдогов из СД выгоняли людей на улицу, до последней минуты выполняя свою работу. «Лёс! Лёс!» Люди бросали свои квартиры, мебель, вещи, итог работы поколений, портреты близких, ночь ревела моторами, на улице громыхали сапогами те, из СД, бежим, пусть пройдет первая неприятельская волна, потом фюрер достанет из-за пазухи победоносное чудо-оружие, он столько раз был со щитом, а здесь так оплошал, нет, это невозможно, он что-то готовит, об этом все время говорит Геббельс, он сделает новый Сталинград, наш Сталинград.
– Подержите, пожалуйста, – сказал Хенрик, вручая Анне инструменты. И стал орудовать сверлом. На двери была табличка: «Хельмут Штайнхаген». Он всунул в просверленное отверстие загнутую проволоку и открыл дверь изнутри. Они очутились в любовно обставленной квартире не сноба или художника, но человека, который любил роскошь и удобства. Особенно выделялась спальная со светлой мебелью и пуховыми перинами, она свидетельствовала о том, что Штайнхаген жил удобно и приятно. Анна погладила шелк одеяла, потом легла на него и спрятала голову в подушку.
– Я сплю. Меня ничего не касается, – сказала она, мурлыча от наслаждения.
Минуту Хенрик рассматривал профиль, резко выделяющийся на фоне подушки, – опущенные крылышки век, нос, рот, потом скользнул взглядом по изгибу бедра. Черт возьми! Отвернулся, Попробовал открыть шкаф. Шкаф не поддавался. Потянул сильнее и вырвал дверцы.
– Посмотрите, пожалуйста. Может быть, и для вас что-нибудь найдется.
– Я сплю, – услышал он.
– Давайте за работу!
В ответ донеслось счастливое бормотание. Изгиб бедра. Хенрик подошел к Анне и силой стащил с кровати. Она буквально упала в объятия, ее волосы скользнули по его лицу, потом он шеей почувствовал их нежное касание.
– Кокетка, – буркнул он. Она сразу же выпрямилась.
– Что?
– То, что слышали!
– Спасибо, – сказала она. – Прекрасный комплимент, – и засунула голову в шкаф. – Одни тряпки, – донеслось оттуда. – Баба, лишенная вкуса. Трусы с кружевами, какие носили до первой мировой войны. В талии она, должно быть, в три раза толще меня.
Хенрик сидел на кровати и рассматривал семейный альбом.
– Вы можете на нее полюбоваться.
– На кого?
– На безвкусную бабу, – и показал фотографию толстой, улыбающейся блондинки.
– Вид у нее неинтеллигентный.
– Самодовольная, – согласился Хенрик. – А это ее дочки, наверное, на пикнике. За год до этого, август. Как раз тогда, когда нас добивали в Варшаве. А это сентябрь тридцать девятого. Весело, вы не считаете? Этот пикник состоялся как раз, когда бомбили Лондон. А этот, когда шли на Москву. А этот, когда уничтожали евреев.
– А фрау Штайнхаген об этом знала?
– О Лондоне знала.
– А о гетто?
– Какое мне дело, – сказал Хенрик. – Должна была знать. Анна молча рассматривала альбом.
– Эта крошка, – заговорила она, – наверно, ее дочка в младенчестве.
– Нет, пани Анна, это сама мать. Так фотографировали задолго до первой мировой войны.
– Не правда ли, трогательно? – спросила она вдруг. Он взял у нее альбом.
– Не более, чем любое умирание. – Он перехватил ее вопросительный взгляд. – Умирание мгновений, хотел я сказать. И еще позволю себе заметить, что размеры дочки и ваши более или менее совпадают.
– Правда, – согласилась она.
– Надо поискать в следующей комнате, – посоветовал Хенрик.
Анна оставила его одного в спальне. Он опять стал рассматривать фотографии. «Штайнхаген был низеньким и толстым. Здесь я штаны не найду. Конечно, это волнует, но хочется наплевать на человеческие чувства, пусть гибнут, черт бы их подрал, пусть воют от отчаяния, пусть тоже знают, что значит потерять все. Им не хватило воображения, когда они это начинали, да, видимо, у них никогда его и не было. Пока сами же не окажутся в подобном положении, не смогут понять боли и зла, которое причинили. А все-таки сжимается горло, когда видишь руины. Из-за этой старомодной солидарности. Или, может быть, наоборот, избытка воображения, постоянного замыкания на себя, отождествления себя с преследуемым. – Хенрик отложил альбом. Потом вытащил из тумбочки ящик с блестящими золотыми дисками. – Эврика, нашел! Дурачок, не радуйся, это только ордена. Целая коллекция! Боже, сколько здесь этого добра! Хельмут Штайнхаген, ты – загадка. Ты забыл эти ордена или вдруг понял, что они не нужны. Может быть, всю жизнь их добивались – он, его отец и дед. Здесь были ордена 1870 года и двух последних войн. Умирание мгновений, да, да, мало что делает такой наглядной быстротечность славы, как эти жестянки, символы былого величия, обесценивающиеся после каждого поворота истории. Свидетельства никому не нужных поступков, восторженности, выжатой при помощи пропаганды, гибели в припадке кретинского порыва во имя толстяка императора, о котором уже следующее поколение знает, что он был дурак, трус и лицемер. Штайнхаген забыл эти ордена или наконец понял? Хотелось бы знать, они поняли? Они когда-нибудь поумнеют?» Среди орденов попадались патроны для пистолета. «Подходят к моему „вальтеру“, – подумал Хенрик, но не взял их.
– Ну как? – услышал он голос Анны.
Она все еще была в своих брюках, хотя лагерная куртка исчезла. Вместо куртки на ней был шерстяной свитер с высоким воротником. В ее лице произошла какая-то неуловимая перемена.
– Что вы с собой сделали? – спросил он.
– Причесалась, – ответила она и слегка подергала волосы надо лбом. – Но не очень-то есть что причесывать.
– Посмотрите, – сказал он. – Ордена рода Штайнхагенов. Слава трех поколений, а может быть, и больше.
– Это не должно приводить нас в умиление.
– Да, нас наверняка. Но, может быть, они тоже поумнеют.
– Зачем вам их ум?
– Чтобы было с кем разговаривать.
Анна оглядела себя в зеркале, одернула свитер. Поправляя ворот, она поймала в зеркале его взгляд. Отвернулась. «Я неприлично пристально смотрел на нее», – подумал он со злостью.
– Вы неплохо выглядите, – сказал Хенрик. Анна спросила с иронией:
– Вы хотели что-то предложить? Он равнодушно бросил:
– Я хотел задать вопрос: не чувствуете ли вы угрызений совести?
– Угрызений совести? Из-за чего?
– Из-за этого свитера. И вообще. Эта квартира, по которой мы рыщем…
Она вышла в соседнюю комнату, он пошел за ней.
– Вы создаете проблемы, – сказала она, рассматривая хрустальные рюмки в буфете.
– Я сказал что думал. Она резко обернулась:
– Почему я должна чувствовать угрызения совести? Может быть, потому, что они сделали меня нищей? Может быть, потому, что они замучили моего мужа, а потом, полуживому, залили рот гипсом и расстреляли? А может быть, потому, что я теперь уже ничем не брезгую, ничто меня не смущает и не поражает? Потому что я вас всех ненавижу?
Раздался звон стекла. Осколки рюмок рассыпались по полу.
– Пусть оно пропадет пропадом, их добро! – закричала она. – Я сейчас все это перебью!
Хенрик схватил ее за руку, Анна вырывалась, но он крепко сжал ей руки.
– Смулка, – сказал он. – Типичный Смулка. Вы правы, но зачем рюмки бить? На станции ждут бедные люди, которые должны получить эти квартиры.
– Отпустите.
«Не отпущу», – подумал Хенрик. Отпустил и прошептал:
– Простите.
Хенрик увидел в глазах Анны слезы. Она повернулась и пошла к окну. Распахнула его.
– Это смешно, – сказала Анна, не поворачиваясь.
– Что?
– Всё. И то, что я разбила рюмки. И то, что вы меня схватили. И то, что через минуту я была вам благодарна.
– Тогда, пожалуйста, бейте еще.
– И эти угрызения совести. У нас – по отношению к ним. Смешно.
– Речь идет не о них, – сказал Хенрик. Анна повернулась к нему.
– Это интересно, – пробормотала она.
– Да, речь идет не о них, – повторил он. – Речь идет о нас. О нас самих.
Анна не понимала. «Ее от меня уже тошнит». Она смотрела в окно. По двору Чесек катил нагруженную детскую коляску.
– Речь идет о тех, кто берет, – пробовал он объяснить свою мысль, чтобы не показаться смешным. – Угрызения совести, мораль– все это смешно. Как изгнание из рая.
– Я никогда в нем не была, – ответила она язвительно. – В лагере вы тоже были таким чистым?
Хенрик молчал.
– Мы уже не в лагере, – сказал он наконец.
– Послушайте, вы дьявольски умны, но штаны, чтобы закрыть свои ягодицы, вы все же ищете.
Хенрик покрылся испариной. Потрогал рукой брюки, нет, не порваны, бабский злой язык.
– Конечно, ищу, чтобы не огорчать дам, – сказал он, кланяясь. – И советую вам взять свитер.
– Почему же для меня такое исключение?
– Я чувствую, что в этом нет ничего плохого.
– Ага, значит, вы просто эстет?
– Может быть.
Хенрик обвел глазами комнату.
– Я не вижу здесь штанов для себя, – сказал он. – Штайнхаген был небольшого роста.
Анна согласилась, что надо пойти искать в другом месте. Взяла из шкафа халат и несколько мохнатых полотенец и завернула в свою полосатую куртку. В дверях она вдруг передала сверток Хенрику:
– Подержите, пожалуйста.
– Что это такое?
– Туфли. Кажется, мой размер.
5
Внизу, возле лестницы, лежал человек. Анна вскрикнула. Человек шевелился и стонал.
– Подождите здесь, – сказал Хенрик, достал пистолет и начал спускаться.
– Он может выстрелить! – испуганно сказала Анна.
– Тише, – шепнул Хенрик. Женщина замолчала.
Хенрик наклонился над распростертым телом. Лица не было видно, в полумраке поблескивала клинообразная лысина. Худой и длинноногий. «Еще один верзила. Смешно, что я вынимал пистолет». Хенрик положил пистолет в карман.
– Он ранен? – спросила Анна.
– Сейчас погляжу.
Хенрик наклонился и перевернул человека навзничь, увидел продолговатое старое лицо. «Ему, наверно, лет шестьдесят с небольшим, эта твердая белая щетина, этот хрящеватый нос, морщины и борозды вокруг тонкогубого рта».
– Жив, – сказал Хенрик.
Послышались легкие, осторожные шаги Анны, потом удивленный голос:
– Посмотрите, в смокинге.
Действительно, на старике был смокинг, рубашка с накрахмаленной манишкой, хотя и очень грязной, бабочка и дорогие запонки.
– У него вид манекена с витрины, – сказала Анна. – Ну что, ранен?
– Следа крови не видно. Наверно, упал с лестницы, ударился головой.
– Может, его сбросили? – спросила она, беспокойно оглядываясь по сторонам. Лестница была мрачная, дверь в квартиру Штайнхагенов слегка пошатывалась. – Может, там кто-нибудь есть? Достаньте пистолет.
Хенрик наклонился над стариком. Из тонкогубого рта вырвался хрип и пахнуло кислятиной. Хенрик отпрянул.
– Агония? – спросила женщина.
– Он в дым пьян. Надо подождать, пока проспится. А сейчас можно обыскать.
Хенрик оттащил старика к стене и снял с него смокинг. Оружия у старика не было. Хенрик нашел паспорт на имя Шаффера, Курта Шаффера, пятьдесят семь лет. «Плохо выглядишь, Mensch, – подумал Хенрик. – На вид тебе больше, не помог тебе твой фюрер». Другой документ свидетельствовал, что резервист Курт Шаффер, проживающий в Грауштадте, парикмахер по профессии, признан временно невоеннообязанным по причине ревматизма в острой форме, а также хронического катара желудка.
– Не хотите примерить его смокинг? – спросила Анна, когда Хенрик стал одевать старика. – Вам неинтересно, как вы в нем выглядите?
– Этот немец нам пригодится.
– Когда мы сюда пришли, его здесь не было, – вспомнила Анна.
– Может быть, он пил где-нибудь поблизости. Услышал наши голоса и решил посмотреть, что происходит.
– И слетел с лестницы, – закончила она.
– У него такой вид, будто он возвращался с бала.
– Вы думаете, их больше? – с беспокойством спросила она.
– Не знаю. Шаффер нам все расскажет.
Хенрик прошел прихожую и толкнул дверь, выходящую во двор.
– Куда вы? – крикнула Анна.
– Присмотрите за ним. Там где-то должна быть тележка.
– Как вы догадались? – спросила она, когда он вернулся с тележкой.
– Опыт. Поляки все носят на себе. Немцы давно уже такой глупости не делают. Вы можете прочитать в «Пане Тадеуше», что происходило после битвы под Йеной и какую роль в эвакуации сыграли вагены. Я должен был стать учителем польского языка. Вот видите, знания, полученные из книг, тоже иногда могут пригодиться. Нужно согнуть ему ноги в коленях.
– Что вы хотите с ним сделать?
– Отвезти в «Тиволи».
Уложить пьяного на тележку было делом нелегким.
– Шаффер, – говорил Хенрик, – не сопротивляйся, будь человеком.
Парикмахер захрапел.
– Так, так, Шаффер, спрячь педали. Уфф, – с облегчением вздохнул Хенрик, наконец уложив немца. – Можно везти. – Вдруг его обдала горячая волна. Он отвернулся и сделал вид, что рассматривает трещины на стене.
– Что вы там ищете? – спросила Анна.
– Счета за свет.
– Я знаю что. Хенрик толкнул тележку.
– Подержите дверь, – приказал он. «Догадливая! Интересно, у нее тоже кровь ударила в голову, она тоже увидела трупы?»– У вас бывают обмороки? – спросил он.
– Никогда.
– У меня тоже.
– Нас этим не проймешь, – сказала она.
– Да, мы из обожженной глины. – Он выкатил тележку на улицу. Перед домом росли липы, и можно было вздохнуть полной грудью, – Я чувствую, что нарублю сегодня дров, – сказал Хенрик.
– Смулка хочет бить окна, – сказала она. Хенрик улыбнулся. Они тянули тележку вдвоем, – Шаффер не очень тяжелый, – сказал Хенрик. – Наверное, голодал. Ты голодал, Шаффер?
– Давайте называть его Курт.
– Да, теперь он наш. Ты голодал, Курт, или ты просто такой стройный? Смокинг сидит как влитой, жаль, что он его так заляпал.
Они катили тележку вдоль железной ограды парка.
– Не тарахти, Курт, – обратился Хенрик к пьяному, одна нога которого выпрямилась в колене и теперь билась пяткой о мостовую.
– По-моему, еще кого-то обнаружили, – сказала женщина, прислушиваясь. – Мешает стук колес. Остановитесь.
Хенрик остановился. Пьяница сладко всхрапнул.
– Это оттуда, – сказал Хенрик, показывая на решетку, за которой находился теннисный корт, посыпанный кирпичной крошкой.
Вияс, мужчина с прилизанными волосами, поднял ракетку кверху и подал мяч. Пани Барбара отбила, но мяч попал в сетку.
– Они сошли с ума, – пробормотала Анна. – Идите сюда! – крикнула она. – Мы нашли немца!
Теннисисты подбежали к забору, седая панн слегка хромала.
– Я подвернула ногу, – пожаловалась она. И, показывая на Прилизанного, у которого было мокрое от пота лицо, добавила: – Играет как черт. Бегает за каждым мячом, будто от этого бог знает что зависит.
Вияс заинтересовался пьяным.
– Кто такой? – спросил он. – Немец.
– Его зовут Курт, – сказала Анна, – Лежал пьянехонький на лестнице.
– Давайте его застрелим, – предложил Вияс. Все молчали. Тогда он пояснил: – Когда мы сюда пришли, здесь никого не было, поэтому и дальше никого не должно быть.
– Это сделаете вы? – спросил Хенрик.
– Могу. Могу, – повторил он через минуту, но пистолет не вынул. Пьяный всхрапнул, и по его лицу разлилось блаженство.
– Курт, – позвал Хенрик. – Я решил привести тебя в чувство. Потом мы выясним, кто ты такой. Что вы скажете? – обратился он к Виясу.
– Хорошо, шеф решит. Избавиться от него мы всегда сумеем.
– Ну как, вы в форме? – спросил он пани Барбару.
– Не жалуюсь. Это что, переодетый гестаповец? – спросила она, показывая на немца.
Ответила Анна:
– Курт – парикмахер.
– Чур, я первая! – воскликнула пани Барбара. – Первая на завивку! – И, повернувшись к Виясу: – Только, упаси боже, не стреляйте. Сначала мытье головы, окраска волос, перманент, а потом уже ваши мужские развлечения.
6
Блондинка ходила по холлу, и подол ее цветастого шлафрока волочился по полу.
– Какой красивый свитер! – воскликнула она, увидев Анну.
Через некоторое время на антресолях появился Мелецкий. Спускаясь по лестнице, он причесывал седеющие волосы. Хенрик информировал его:
– Найден немец.
– Парикмахер, а я первая в очереди, – предупредила пани Барбара.
– Где он? – спросил Мелецкий и засунул руку в карман. Хенрик сказал улыбаясь:
– Спит на террасе. Пьян вдрызг.
Старый парикмахер спал на солнцепеке. Место не очень удобное, но спал он крепко, и сны ему снились, по всей вероятности, приятные. Он отогнал рукой муху и перевернулся на другой бок. Мелецкий дернул его за руку:
– Ауф!
Пьяный забормотал. Хенрик и Мелецкий подняли его с тележки, немец зашатался, Хенрик поддержал его. Тогда пьяный протер глаза и опять что-то забормотал.
– Что он говорит? – спросила пани Барбара.
– Ему не нравится солнце, – объяснил Хенрик. – У него смешное произношение, но понять можно.
Немец открыл глаза и снова закрыл их.
– Ужасный сон! – сказал он, покачнулся, но, поддерживаемый Хенриком, не упал. – Это сон, опять сон.
– Открой глаза, – приказал Мелецкий. – Ты нас видишь?
– Сон, – упирался немец.
– Мы поляки.
Парикмахер заморгал, внимательно посмотрел на них и сразу отрезвел. Поправил бабочку, одернул полы смокинга.
– Извините меня за мой вид, – сказал он. – Здравствуйте.
Этот город называется Грауштадт, а моя фамилия Шаффер, я парикмахер, у меня мужской и дамский салоны.
– Курт Шаффер, – дополнил Хенрик. – Временно невоеннообязанный. Острая форма ревматизма и хронический катар желудка.
– Да, да, – подтвердил Шаффер, – это абсолютная правда, хотя мой конкурент Абендрехт утверждал, что я подкупил врача. Должен признаться, что с некоторых пор я действительно чувствую себя лучше. Даже, можно сказать, отлично.
Они ввели его в холл.
– Вы очень любезны, – сказал немец, – именно здесь я находился охотнее всего. – Он поскользнулся, но Анна его поддержала. – Данке шён. Я хотел постелить ковры, у меня уже давно было такое намерение, но не успел, очень трудно что-нибудь успеть, когда у тебя много свободного времени! Разрешите присесть?
Он добрался до лестницы и тяжело опустился на ступеньку. Пришел Чесек, потом Смулка, группа была почти вся в сборе. Немец показал на ракетку, которую держала седая:
– Я узнаю, это от Хаммерштейна. У него всегда был хороший товар, но он страшная сволочь. Писал доносы, будто парикмахер Курт Шаффер не верит в победу, а на самом деле он хотел забрать мой садик.
– Давно ты здесь? – спросил Мелецкий.
– Пожалуй, давно. Очень давно.
– Что ты здесь делал?
– Ничего особенного. Открывал двери. Открыл почти все. И пил.
– Ты для чего остался? – допытывался Мелецкий. – Почему не убежал?
– Я должен вспомнить. Сейчас, может быть, я запил. Нет. Я подумал, что там у меня ничего нет, а здесь у меня мужской и дамский салоны. С красивыми зеркалами. Они не хотели брать мои зеркала.
– Вы мне сделаете перманент, – сказала пожилая.
– Да, да, к вашим услугам, и надо покрасить волосы, вы преждевременно поседели, у вас прекрасная кожа, и сразу видно, что вы еще совсем молодая.
Хенрик:
– Курт, вы дамский угодник и пустой человек.
– Майн готт!
– Разве нет? А что значит этот смокинг?
– Видите ли, когда я открыл в «Тиволи» подвальчик, я решил устроить там дипломатический прием. Вечерний костюм обязателен. «Герр Шаффер, – сказал я себе, – запомни раз и навсегда, что ты на балу, это непрерывный бал, никогда в жизни ты не был на таком балу, будь доволен, что тебя туда пустили, и ты должен одеться как человек». Иногда я расстегивал пуговицу на воротничке, но сразу слышал голос: «Шаффер, имей в виду, метрдотель смотрит, вылетишь отсюда моментально».
Вияс спросил Мелецкого:
– Что он болтает?
– Чепуху.
– В расход?
– Посмотрим. – Мелецкий обратился к немцу: – Господин Шаффер, я здесь новый бургомистр. Все движимое и недвижимое имущество города Грауштадта находится в моем распоряжении.
– Разрешите вас приветствовать, господин бургомистр. – Немец встал и поклонился. – У вас будет неплохой кусок хлеба. – Полез в карман. – Ключи от подвала «Тиволи». Я вручаю их вам. При свидетелях.
– Оставьте их у себя, Шаффер. И приготовьте ужин на высшем уровне.
– Слушаюсь, пан бургомистр. У меня к вам маленькая просьба: не найдется ли у вас свободной минуты, чтобы разобрать дело Хаммерштейн против Шаффера? Речь идет о садике. Ваше мнение для суда будет решающим.
– Я все улажу с Хаммерштейном, но не на голодный желудок. Пани Зося, – обратился он к рыжей, – помогите этому фрицу.
– Какое вино пьет пан бургомистр в это время дня? – спросил немец.
– Шампанское.
– Слушаюсь, пан бургомистр. Но хочу предупредить, что у нас на складе нет льда.
– Пошел к черту! Пани Зося, заберите этого проклятого парикмахера и заставьте работать, а то мы помрем с голоду.
Хенрик предложил:
– Прежде всего попробуем обеспечить сохранность материальных ценностей. Все, что осталось в магазинах и на складах, надо перевезти в одно место. Пересчитать, составить опись.
– Перевезти сюда? – повторил Мелецкий. – Это мысль. Занимайте номера и сразу же за работу.
Пани Барбара крикнула:
– Девушки, купаться! К ужину каждая должна пахнуть, как фиалка! Правильно, пан бургомистр?
– Как вам угодно, – ответил Мелецкий.
7
Дирекция «Тиволи» не хотела пугать суеверных постояльцев, и после двенадцатого номера, который заняла Анна, находился номер, на дверях которого была цифра «четырнадцать». «А я здесь», – решил Хенрик. Чесек поместился рядом, Хенрик слышал, как он с шумом двигал стулья, бросал ботинком в стену, громко распевал. «Гуляй, душа, чего стесняться, дожили, куриная морда». Хенрик поднял жалюзи и открыл окно. «Свет и воздух, я и не надеялся, что такое еще когда-нибудь будет». Потом повернул ключ в замке.
Он, отгороженный от остальных, в светлой спокойной комнате. Сел на кровать, та тихо мяукнула, удобная, чистая, почти как у Штайнхагенов. «Почти как кровать моего детства. Лягу и засну. После всего, что было, надо отоспаться». Он действительно совсем не думал о том, что было; все, что было, прошло, кошмар уже позади, но мозг продолжал выбрасывать прежние мысли, надо отоспаться, когда-нибудь это кончится, но кошмар возвращался в виде прежних рефлексов, и тогда уютная комната казалась ему фантастическим видением. За одной стеной раздавался радостный вой Чесека, за другой – слабый шум горного потока. Вода наполняла ванну, Анна будет купаться. Он встал с кровати, чтобы включить свет. Света не было.
Умоюсь. Приличная гостиница, честь и хвала дирекции, все на месте. Рядом с раковиной висели два полотенца и лежало небольшое розовое мыло. Хенрик разделся до пояса, провел рукой по заросшей щеке. Курт побреет, надеюсь, он не перережет мне горло. Умыться, побриться и броситься в кровать. После всего, что было, надо отоспаться. Анна тоже хотела отоспаться, она лежала на кровати Штайнхагена, вдавив голову в подушку, закрыв глаза, от ресниц на щеки падала тень. Вид у нее был кроткий, как у девушек из АЗС или из «Лехии», идущих куда-то с портфелями под мышкой. Чесек перестал петь, туалет окончен, хлопнула дверь, он вышел. Не слышно шума горного потока, она закрыла кран, ванна наполнена. Всплеск, опустила ногу в холодную воду, всколыхнула воду, легла в ванну.
Вдруг в дверь резко постучали.
– Минуту! – крикнул он.
Стук повторился. Там, за дверью, вспыхнула паника, тревога, слышалось чье-то частое дыхание, внизу урчали моторы, тревога, бежим. Он заправил рубашку в брюки, схватил со стола пиджак. Нащупал в кармане пистолет. Стук повторился с еще большей настойчивостью.
– Откройте, пожалуйста!..
«Она. Ко мне. – Он взял себя в руки. – Спокойно. Я не Смулка». Не торопясь повернул ключ в замке. Она стояла в красном купальном халате, озябшая, злая, лицо мокрое, капли воды скатывались по шее. «Вид непривлекательный», – подумал он, но сказал:
– Пожалуйста.
– Зайдите ко мне, – приказала Анна и повернулась. «Что-то случилось», – понял он. Она повела его в ванную.
– Посмотрите.
Ванна была почти полная. На полу образовалась большая лужа. Он ничего не понял.
– Что случилось? – спросил он.
– Мыло, – сказала она, показывая на ванну.
– Что мыло?
– Плавает. Почему оно плавает?
Из коридора высунулась голова блондинки.
– Пани Анна? – спросила она игриво. – У вас гость?
– Мыло плавает, – объяснил Хенрик. – Пани Анне кажется, что это неестественно. Это просто такой сорт мыла. Бывают такие легкие сорта.
Анна взяла обмылок и с вниманием стала его рассматривать.
– Я не помню, чтобы до войны мыло плавало. Блондинка засмеялась:
– Наверно, человеческое.
– Человеческое? – спросила Анна, побледнев.
– Они делали из людей мыло. Вы разве не слышали? Обмылок упал на пол, проскользил по нему и отскочил от стены. Анна стояла неподвижно, придерживая на груди халат.
– Я дам вам свое, – сказала блондинка.
– Не надо.
– Парижское.
– Не надо! – вскрикнула Анна. – Не хочу!
– Настоящее парижское…
– Не хочу! – заорала она. – Не нуждаюсь. Я могу обойтись без мыла! – Она стояла перед ними с поднятыми кулаками, с искаженным лицом. – Я могу обойтись без вас всех. Лучше вонять навозом! Лучше все, что угодно! Слышите? До конца жизни!
Хенрик повернулся к блондинке:
– Идите отсюда. Сейчас же!
Он захлопнул за ней дверь. Анна молчала. Она еще глубже запахнула полы купального халата, но это не помогло, все ее тело охватила дрожь, кожа на лице сморщилась и посерела.
– Хорошо, – сказал Хенрик. – Теперь по крайней мере что-то известно.
– Вы думаете, что я истеричка? – набросилась она на него.
– Нет, почему?
– Вы, конечно, пользовались здешним мылом.
– Я не верю, что оно из человеческого жира.
– Вам хочется не верить!
– Возможно.
– А я хочу верить! Вам это не нравится?
– Наоборот. Нравится.
Едва не сказал: «И пани тоже, – но сдержался. – Получу по физиономии».
– Пани Анна, – сказал он.
– Только не уговаривайте меня. Я не должна быть чистой! Я не хочу для вас благоухать!
«Сейчас расплачется», – подумал он. Но Анна не заплакала. Она только поправила влажные волосы.
– Выйдите, – сказала она низким, приглушенным голосом – Мне надо сменить воду и ополоснуться.
– Мужское решение, – похвалил он. – А потом навести красоту.
– Зачем?
«Для Смулки, – хотел он сказать. – Получу по физиономии».
– Для хорошего самочувствия. Для себя.
– Вы советуете все делать для себя.
– Не все. Некоторые вещи. Вы посмотрите в зеркало и подумаете: «Не смогли». Это уже кое-что.
Она слушала его внимательно. Потом сказала в раздумье:
– Это, кажется, комплимент?
– Кажется.
– Спасибо. Вы умеете быть приятным. Интересно, а раньше, до всего того, что было, вы уже бывали таким?
«Наверное, – подумал он, закрывая за собой дверь. – Наверное, я могу быть приятным. Я уже не помню, каким был раньше. Тогда я не очень-то задумывался, что такое я, что такое другие. Я жил в нереальном мире, в розовой и голубой, легкой и воздушной вечности. Я не хочу быть ни приятным, ни неприятным. Для чего она мне это сказала? Хочет обольстить? Может быть, это у нее такой метод?»
Он сошел вниз. В ресторане у буфетной стойки стояли мужчины и тянули через соломинку вино. Хенрику пододвинули стакан и соломинку в фирменной упаковке с надписью: «Tivoli». Живем как князья. Посасывая сладкое вино, Хенрик слушал распоряжения шефа:
– Вы вместе со Смулкой отправитесь в город. Привезете кое-какое барахло. Мы будем все складировать здесь.
Хенрик медленно тянул вино. «Слишком крепкое», – подумал он.
8
Они нагрузили полную машину обуви. Большой выбор: дамская, мужская, без каблуков, с каблуками, на пробке, резине, дереве.
– Ты видел когда-нибудь столько обуви сразу? – спросил Смулка.
– Видел.
– На фабрике, да?
– Нет, в лагере, – ответил Хенрик.
Смулка выругался. Потом нагружали прицеп, до половины конфекция, сверху коробка с сигаретами. Перешли ко второму павильону, у которого почти весь фасад был остеклен.
– Есть что разбить. – Смулка потер руки.
Это была водолечебница. Хенрик считал, что входить туда незачем, что там останется все как есть.
– Неизвестно, – сказал Смулка и первый вошел внутрь. Хенрик шел за ним. Везде было прибрано, лишь тонкий слой пыли под ногами да громкий стук шагов в пустых коридорах говорили о продолжительности оцепенения, в котором находился этот дом. Запах медикаментов вдруг пропал, а потом появился снова, как будто заблудился в одном из колен бесчисленных коридоров. Все оборудование осталось на месте, можно начинать работу хоть завтра. Рентгеновские аппараты, электрокардиограф, соллюксы, душ-шарко, диатермия и какая-то неизвестная аппаратура, видимо дорогая, зубоврачебный кабинет с набором орудий пыток.
– Едем на почту, – сказал Хенрик, когда они все осмотрели, Смулка не ответил. И только, заведя мотор, спросил:
– Зачем на почту?
– Попробуем связаться с воеводством.
– Соскучился по тете?
– По уполномоченному, – сказал Хенрик. – Мы должны были сообщить ему, можно ли двинуть сюда переселенцев. Где здесь почта?
– Не знаю, – ответил Смулка. Машина тронулась.
– Куда ты едешь? – спросил Хенрик.
– К музею.
– Давай на почту.
– Нет.
– Скажу шефу! – пригрозил Хенрик.
Смулка рассмеялся. Он не боялся шефа. А ведь казалось, что Мелецкий держит их железной рукой.
– Перестань гоготать.
– Ладно. Будет сделано. Я тебе, Хенек, вот что скажу: легче на поворотах. И не суетись. Я тебе дело говорю.
В голосе Смулки не было угрозы. Вид доброжелательный. Он держал руки на баранке и улыбался про себя, это была философская улыбка, левая бровь поднята, правый глаз прищурен – фраер, что ты в жизни видел. Вдруг, неизвестно почему, Хенрик почувствовал какую-то опасность. Пистолет! Есть. Он с облегчением вздохнул, но беспокойство не исчезло. Здесь что-то происходит, но что, чего хотят эти люди, кто они?.. Сердце колотилось, как при неожиданной неприятной встрече на улице. Поклониться? Отвернуться? А может быть, плюнуть в рожу? Надо подождать. Я знаю, чего хочу, интересно, чего хотят они. А чего хочу я? «Минутку: брюки, – вспомнил он. – А потом? Отоспаться. Укрыться в лесной сторожке. „Мне было бы страшно“, – сказала Анна. Я ничего не боюсь». Смулка затормозил.
– Что это? – спросил Хенрик.
– Музей.
Его, видимо, приготовили к эвакуации. Полно незаколоченных ящиков. У стен картины. Голые рамы. Какие-то беспорядочно нагроможденные скульптуры.
– Дорогие? – спросил Смулка.
– Не очень, – ответил Хенрик. Две картины школы Рубенса. Мощные розовые ягодицы были видны плохо, потому что солнце уже заходило и в музее становилось сумрачно.
– Паскудные рисунки, – возмущался Смулка.
– О боге здесь никто не думал. У них не было богословского факультета, – объяснил Хенрик.
– Ну так сук им в глаз. Закурили.
– Какой сегодня день? – спросил Смулка. – Пятница?
– Не знаю, нет.
– Хорошо, что не пятница. Люблю поесть. Мелецкий приготовит мясо, а по пятницам мясо есть нельзя, в пятницу надо поститься. Ты постишься?
– Постился несколько лет, до конца жизни хватит.
– Ты, Хенек, свои законы установить хочешь. Все собственным умом измерить. А что он стоит, человеческий ум? Что им охватишь? Лучше придерживаться старых истин. Законы даны нам самим богом, человеку не понять, что и почему, покорись, так будет лучше.
– Ты все делаешь, как бог велит? – спросил Хенрик.
– Нет. Так уж получается. Знаю, что погряз в грехах, знаю, что наступит кара, но я не страшусь, ибо чувствую, браток, что верю, и мне это зачтется. За всем следует божье наказание. На все есть промысел божий, и не надо ему противиться.
– Как хочешь, тогда помолись за меня, – сказал Хенрик, – только не болтай о промысле божьем. Я подобное уже слышал от одного раввина, покорный был, как овечка, мухи не обидел. «Гитлер, – говорил он, – это только орудие, чтобы нас, слабых, испробовать». Шут гороховый. Пошел в газовую камеру, как все остальные. Я иногда думал, как он там в последнюю минуту… благословлял бога или проклинал? Можешь рубать мясо в пятницу, ничего не будет, не бойся.
– А что, если у животных есть душа? – настаивал Смулка. – А если у них есть душа, тогда что?
«Он тоже свои законы устанавливает, – подумал Хенрик. – Ишь ты».
– Мне это пришло в голову, – продолжал Смулка, – когда Чесек рассказывал о людях, которые шли в газовые камеры. Шли и шли, смирившись со своей судьбой, шли, как стадо на чикагской бойне. И тогда я подумал о бойне. А что, если они тоже знают? Знают, куда идут, и знают, что это конец, и представляют его себе. Что тогда? На кого мы, люди, похожи? Обычно говорят, что животные ничего не могут себе представить, что только человек имеет душу, но, может быть, это неправда? Что мы о них знаем?
– Немного. Давай кончать, уже темнеет. Они стали осматривать ящики.
– Надо будет отослать их в Варшаву, – сказал Хенрик.
– Зачем?
– Чтобы исследовали специалисты.
– Это что-нибудь стоящее?
– Кажется, да.
Хенрик обвел взглядом стены музея. Где все это помещалось? Слишком много картин для такого небольшого помещения. Может быть, мне кажется. «КУ НИК, – читал он корявые буквы, написанные мелом на ящике. – Между „у“ и „н“ стерта буква. Какая? Кунник, Купник, Кугник, – пробовал он отгадать. – Курник? Библиотека из Курника!» – Хенрик свистнул сквозь зубы. Вот это находка! На одном из ящиков разобрал буквы: «W. R.. HAU» Warschau.
– Мы дома, – сказал он.
– Конечно, – засмеялся Смулка.
– Это все наше.
– А как же!
– Я имею в виду, что это польское. Из библиотеки в Курнике. А эти картины из Варшавы. Посмотри. – Он раскатал рулон. – Хелмоньский. А тот поменьше– Герымский.
– Дорогие? – спросил Смулка.
– Будь уверен.
Хенрик достал переплетенный манускрипт. Потертый древний пергамент. Он когда-то читал о нем, но достаточно было одного взгляда, нескольких первых слов, чтобы стало ясно: у него в руках один из древнейших памятников польской письменности. «Спасен!»– обрадовался Хенрик. В этой ограбленной и сожженной стране любая сбереженная от уничтожения вещь имеет ценность.
– Что это? – спросил Смулка.
– Рукопись из Тыньца. Замечательная вещь.
– Дорогая?
– Чертовски.
– Сколько?
– Ей нет цены.
– Сто тысяч дадут?
– С закрытыми глазами.
– Полмиллиона? Миллион?
– Нет цены. Миллион наверняка.
– Покажи.
Смулка стал перелистывать книгу.
– А та маленькая картинка дорого стоит? – спросил он.
– Герымский? Изрядно.
– Ну тогда бери.
Хенрик взял картину. Стал рассматривать. Он знал ее по многочисленным репродукциям. «Счастье идет мне в руки, будут деньги, обзаведусь всем необходимым, – подумал он, поворачивая полотно во все стороны. – Темные, неподвижные деревья, – думал он, – кора с застывшими потеками живицы, запах которой напоминает… Не помню. Запах распущенных волос, которые мелькнули и исчезли. Не помню. Беспокойство не проходило, буду богатый, сейчас начнется. Знаю эту картину, Герымский висел в Национальном музее в Варшаве, сейчас начнется то еще, я уже чувствую. Смулка выше меня, и кулаки у него как гири». Хенрик положил полотно в ящик.
– Нет, – сказал он.
– Я возьму эти каракули, а ты картинку, – настаивал Смулка.
– Оставь, это народное достояние.
– От народа не убудет. Бери картинку.
– Она мне не нужна.
– Разбогатеешь. – Положи книгу.
– А мне нужна, – сказал Смулка.
– Положи книгу!
– Смотри, плохо будет.
– Доктор Мелецкий… – начал Хенрик. Смулка опять рассмеялся.
– Ты что, Хенрик, дурак? Доктор давно бы тебя прикончил, а я только дам в морду. Хочешь – бери картинку, не хочешь – не бери, только держи язык за зубами, а то пожалеешь.
«Пожалею. Это точно. Я попал к бандитам. Они думают, что могут здесь творить что хотят. Посмотрим. А может, не стоит? Может, лучше плюнуть? В конце концов, какое мне до всего до этого дело».
– Положи книгу, – сказал Хенрик. – Положи назад в ящик. Закроем и отошлем в Варшаву.
Смулка стоял не двигаясь, исподлобья глядя на Хенрика.
– Живым ты отсюда не выйдешь, – сказал он.
– Хорошо, хорошо. Положи…
Руки у Смулки были заняты, и можно было ударить его по морде. «Потом дам пинка в живот. Но книга. Восемь столетий, нет, пусть сначала положит».
– Свинья! – крикнул Хенрик. – Ты даже не знаешь, что у тебя в руках!
– Я знаю, что ты отсюда живой не выйдешь. Обещаю.
– Уже слышал.
– Но я сначала начищу тебе харю.
– Одной рукой этого не сделать. Придется рукопись положить. Некоторое время Смулка стоял в нерешительности.
– Отложено – не уничтожено, – буркнул он наконец, положив рукопись на ящик.
– Положи ее внутрь, а то она попортится, – сказал Хенрик.
– Плевать.
– Миллион, – напомнил Хенрик.
– Это правда.
Смулка презрительно улыбнулся. Он подошел и махнул рукой в воздухе для устрашения перед самым носом Хенрика. Хенрик инстинктивно отстранился.
– Ну что ты суешься? – сказал Смулка. – Торопишься на кладбище?
– Я был рядом.
– Я тоже. Все были рядом.
– Да, да, да, да, – несколько раз повторил Хенрик. Отклонил голову от еще одного как бы удара и нанес удар Смулке с правой. Он пришелся точно в челюсть. «Надо повторить, – подумал Хенрик, и в тот же миг у него зашумело в ушах. – Достал меня». Машинально закрыл лицо. Два следующих удара Смулки попали в предплечье. Выпустил левую, ударю с правой, не дошла, удар в желудок согнул Хенрика пополам, он наклонился вперед. Смулка снова ударил, затрещала челюсть, в глазах потемнело. «Он бьет меня, это бандит, это убийца, бьет меня, ничего не вижу». Закружились картины, резь в пояснице, он лежал ничком на ящике, с плафона слетели ангелочки, поцелуем промокнули теплую соленую кровь на его губах.
– Ну что? – спросил Смулка, наклоняясь над ним. – Сказать шефу?
Хенрик вытер губы. Ангелочки вернулись на потолок.
– Ну что? – смеялся Смулка.
– Сейчас увидишь. – Хенрик пнул Смулку ногой, и тот с воем полетел назад, ударился спиной о ящик и упал на пол. Хенрик бросился следом и подскочил к Смулке, когда он уже поднимался, но успел ударить его в глаз. «Теперь удар на удар, он, я, я, он, я, не достал, нет сил, не успеваю, потом все темнее, все темнее, ноги ватные, Смулка прячется за фиолетовой дыней, дыня закрывает глаза, Смулки не видно, слышно его дыхание, получай, получай, за наши мучения, за наше отчаяние, за все удары, которые я не нанес им, получай». Темно. Хенрик выныривал из тумана, туман душил его и давил, надо рулить руками. После упорных выныриваний, плыви, плыви, – туман постепенно рассеялся, засиял свет. «Где же ее вагон?» – подумал Хенрик с отчаянием. Она упала в темную пропасть. Но ее волосы развевались над ним, слегка касаясь щеки.
Хенрик лежал на полу, упершись головой в ящик. Смулка на коленях обмахивал его носовым платком.
– Я уж думал, ты окочурился, – сказал он. – Хотел бы?
– Нет. Зачем?
– Дай закурить, – сказал Хенрик.
Смулка подал ему сигарету. Он затянулся – было приятно, как никогда, хотя прикосновение к губам причиняло боль. Но зато какой дым. Он почувствовал успокоение. «Я сделал свое дело. И знаю, что делать дальше».
– Неплохо дерешься, – отозвался Смулка.
– Через месяц я тебе покажу. Помоги встать.
Смулка потянул его за руку, у него была дружелюбная сильная ладонь.
– Болит, – сказал Хенрик, приложив платок к окровавленной щеке.
– Неплохо я тебя отделал.
– А я тебя.
– Ты дрался, как будто за что-то такое, – удивлялся Смулка.
– Да, за что-то такое, – сказал Хенрик.
– Ты дрался, как за свое.
– Может быть.
– Ну и что теперь? Возьми вот ту картинку, и будем квиты.
– Нет.
– Как хочешь. Заработаешь на чем-нибудь другом. Я свой миллион вывезу.
– Не вывезешь, – сказал Хенрик.
– Ты не дашь?
– Не дам.
«Сейчас он засмеется, – подумал Хенрик. – Скажет: „Руки коротки“, или: „Смотри, шеф тебя прикончит“, или: „Ты уже раз получил“, или: „Ты что, с Луны свалился?“ Смулка ничего не сказал, подошел к окну и, смотрясь в стекло, вытер лицо.
– Здорово ты меня отделал, – сказал он, рассматривая следы крови на платке.
Можно ему сказать: «То ли еще будет!», но к чему трепать языком, это и так понятно.
– Ты знаешь, почему тебя взял шеф? – спросил Смулка.
– Очень интересно.
– Ты сказал, что хочешь заработать? А если хочешь заработать, значит, свой парень.
– Я говорил, что думал.
– Так чего же ты теперь рыпаешься?
– Заработок заработку рознь.
– Как так?
– Да так.
Смулка приложил платок к глазу.
– Шеф. Шеф, – повторил он, произнося это слово с покорностью, с набожностью и восхищением крестьянки, рассказывающей о епископе. – Ты должен знать, чего хочет шеф, иначе погибнешь. Для шефа ты ничто, дунет – и нет тебя.
Хенрик слушал. Можно было сказать: «Посмотрим», но для чего, это тоже само собой разумеется. Сейчас Смулка расскажет все, как на исповеди, лучше не прерывать, но будет говорить долго, пока держит платок под глазом, пока чувствует мой удар.
– Драться из-за дурацкой книги. Ты что, ребенок? Раз нас тут шестеро, с тобой шестеро, то мы нагрузим шесть машин, может, еще и с прицепами, махнем в центральную Польшу и загоним, что удастся. Обеспечим себя на всю жизнь.
– Что хочет отсюда взять шеф? – спросил Хенрик.
– Что удастся.
– Медицинское оборудование?
– Кажется, да. Он специалист, в этом деле разбирается как никто.
– И ты ему в этой подлости помогаешь! – крикнул Хенрик.
– В какой подлости?
– В писании сказано: не укради.
– Я не краду, оно ничье.
– Ложь! Оно принадлежит переселенцам со станции. Оборудование будет их кормить. Если вы его вывезете, все сдохнут с голода. А раненые? Они должны здесь лечиться! Этого тебе никогда не простят. Ты будешь проклят.
– Не буду. Шеф…
– Там, наверху, он не шеф, – засмеялся Хенрик.
– …обещал, что устроит мне отпущение грехов. Где книга?
– Не знаю.
Смулка стал осматривать ящики. Он вышел из полосы сероватого света, падавшего из окна, и погрузился в полумрак.

Хен Юзеф - Тост => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Тост автора Хен Юзеф дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Тост своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Хен Юзеф - Тост.
Ключевые слова страницы: Тост; Хен Юзеф, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Так что же нам делать?