Инграм Памела - Аркан для холостого босса 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Валяев Сергей

Атомный П - Ц


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Атомный П - Ц автора, которого зовут Валяев Сергей. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Атомный П - Ц в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Валяев Сергей - Атомный П - Ц без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Атомный П - Ц = 62.23 KB

Валяев Сергей - Атомный П - Ц => скачать бесплатно электронную книгу



Валяев Сергей
Атомный П - Ц
Валяев Сергей
АТОМНЫЙ П - Ц
литературный киносценарий
Я не люблю телефон. Придумав его, человечество забыло о покое и домашнем уюте. От этого аппарата, постоянно трезвонящего, одни неприятности. Конечно, причина всех мерзостей исходит от нас, людей, да иногда, кажется, что мы все запрограммированы на то, чтобы, взяв трубку, услышать голос, сообщающий какую-нибудь пакость - мелкую или вселенскую. Тут все зависит от воображения Мирового разума, если, разумеется, он имеет место быть. Порой, когда возникает передышка между ближними боями, я сижу на балконе и смотрю в огромное небесное пространство. Напомню, что живу на семнадцатом последнем этаже, почти у облаков, изменчивых, как и наша жизнь. Я смотрю на эти облака и мне начинает казаться, что в нашем мелком мироздании мы не одни. Кто-то более могущественный, более великодушный и более свободный наблюдает за нами. И не без чувства юмора он наблюдает. И видит все наши прегрешения, все слабости, видит наше тщеславие и глупости. Иногда ЭТО помогает нам, иногда издевается, а чаще всего равнодушно взирает на пустые потуги человечества выбраться из эмбрионального животного состояния. Мне кажется, что работа menhanter это своего рода социальный, скажем так, заказ неба. Я выполняю эту мистическую миссию исключительно по воле высших сил. Другого объяснения в том, что я копаюсь в выгребной яме будней, у меня нет. Деньги? Что деньги? Их можно заработать в тепличных условиях банков и прочих коммерческих структур, где, например, трудятся многие бывшие рыцари плаща и кинжала. Нет, меня привлекает исключительность моего положения - положения "охотника на людей". Я волен делать, что угодно и как угодно. Для меня нет инструкций и запретов, нет авторитетов, нет принципов. Принцип: никаких принципов. И главная цель - добиться цели. Надо мной никого - только небо. С ним, как показывает практика, у меня хорошие и дружеские отношения: мой зодиакальный знак - Скорпион. А, как известно, над ним властвуют два качества Марса: эротизм и агрессивность. Эротизма мне хватает, агрессивности тоже. А что еще надо для полного счастья профессионалу? Может быть, чуть-чуть благосклонности и удачи... Я умею решать чужие проблемы и не умею решать свои. Чаще всего они связаны с женщинами. Они меня утомляют своим физическим однообразием, природа в этом вопросе была неоригинальна. Хотя не спорю, этот недостаток можно и терпеть, да вот беда - дамы требуют к себе отдельного внимания. Они не понимают, что лучше молчать, когда мужчина смотрит в небо и думает о чем-то своем. У меня никаких личных проблем. Если они возникают, решаю их самым радикальным образом. Я говорю надоевшей женщине, что она храпит во сне; говорю даже тем, кто этого не делает. Это их буквально убивает. И они уходят с чувством вины. Я люблю одиночество и не люблю телефон. Через него, повторю, из внешнего мира приходят дурные вести.
И вот когда я спокойно созерцал космос, с трудом угадываемый за облаками, раздался телефонный звонок. Предчувствие меня не обманули. - Надо встретиться, - это был голос Старкова, полковника ФСБ. - Срочно, у него был такой напряженный металлический голос, что я понял: случилось нечто из ряда вон выходящее. - Где? - лишь спросил я. Мы встретились в городе. Обычно виделись на подмосковных окраинах, прогуливаясь по родным лесам и буеракам с берданками наперевес, да новая ситуация, видимо, была настолько экстремальна, что разводить антимонии не приходилось. - Где? - спросил я полковника службы безопасности. - На ипподроме, - ответил тот. - Я знаю, ты любишь скачки. А сегодня день общества "Урожай". - И что? - Разыгрывается главный приз сезона. Я понял аллегории боевого товарища, но не до конца. Главный приз сезона что это такое? Интересно-интересно. И скоренько собрался на отечественное дерби. На улице прела теплая осень - деревья еще стояли в сентябрьских золотых листьях. Поездка на джипе не заняла много времени: была праздная поздняя суббота со свободными столичными магистралями. Полковник Старков сказал правду: разыгрывался главный приз сезона. И по этой причине охотников, мечтающих взять его в руки, наблюдалось в количестве немеренном - они спешили в ворота ипподрома, возведенного еще в годы сталинских прямодушных реконструкций. Я усмехнулся: огромные алые стяги и портрет великого вождя всех народов, лучшего друга советских конников, на здание и может возникнуть иллюзия, что время повернулось вспять. Народец-то все тот же: рабский, нищий, униженный, оскорбленный, терпеливый. Разве что получше одет, чем, скажем, в 1947 году. Пятьдесят лет ничего не изменили в истории великой империи. Все перемены косметические, а сущность одна и та же: власть властвует, народ безмолвствует, правда, иногда требуя хлеба и зрелищ. И вот такое зрелище мы имеем, как главное завоевание социализма и капитализма, что, по-моему, одно и то же - во всяком случае, в нашей любимой стране неограниченных возможностей для 0,1 % от всего населения. У касс тотализатора бурлили римские страсти: всем не терпелось сделать ставки. В воздухе мелькали деньги, программки, руки, лица, мат, буклеты и пистолеты. Насчет пушек шутка, однако общее впечатление было такое, что мы находимся на горящей пристани, от которой уходит последний пароход. Более удобного местечка для встречи двух приятелей, готовых делать свои ставки, придумать было трудно.
Как и все чекисты со стажем, Старков пунктуален: - Привет, - жмет руку и кивает на кассы. - Поиграем, Алекс? - А на какую кобылу ставить-то? - Ну тут такие спецы, - и подзывает юркого человечка с поношенным личиком. - Фима, сделай красиво, - и передает несколько ассигнаций с осенней подпалиной. - А мне на цифру три, - говорю я. - И на семь. Потом мы выходим на центральную трибуну. Народец волнуется, жокеи в обтянутых камзолах щелкают хлыстами, лошадки, впряженные в двухколесные таратайки лениво трусят вокруг еще зеленеющего поля, небеса бабьего лета синеют, солнце катит меж многоэтажными жилыми домами, ветер полощет стяги спортивного общества "Урожай". Хорошо! Атмосфера народного праздника волнует кровь, как завсегдатаям, так и новичкам. По радио выдают информацию о первом забеге. На электрическом табло гарцуют буковки, складывающие в имена лошадей. Я и Старков садимся в последнем ряду и, делая заинтересованный вид происходящими событиями, начинаем обсуждать наши проблемы. И выясняется такая коллизия, что я на мгновение чувствую себя как бы в параллельном мире. Весь этот конный праздник на свежем воздухе кажется пустой шуткой по сравнению с тем, что может произойти в близком будущем. А перспектива рисовалась самая безрадостная для столичных жителей и прочего населения земного шара, если доверять утверждениям полковника о том, что существует реальная угроза... ядерного взрыва. - Компактного, - успокоил меня, - радиус прямого действия ядерного ранца где-то километров пять-шесть, не считая, правда, последствий. - Хватит на всех, - на это сказал я. - Ты забыл о радиации и прочих прелестях атома. - Какая разница, - усмехнулся Старков. - Вдруг наши заклятые друзья испугаются и трахнут изо всех своих шахт. - А наши в ответ, - предположил я, - тоже с перепуга. Атомный, понимаешь, пиздец. - Третья мировая не за горами, брат, - покачал головой полковник и посмотрел на часы, словно знал вселенский искомый час Ч. Беспокойный бой стартового колокола привлекает внимание к дорожкам ипподромного поля. Малорослые жокеи выезжают на легоньких дрожках, лошадки бьют копытами, волнение среди публики усиливается. Представляю, какая бы началась давка и паника, если бы сейчас сообщить по радио не номера жилистых кобыл, а пренеприятнейшую весть о том, что к столице приближается ученый-атомщик с определенной целью: взорвать ядерный ранец к чертовой матери. И взорвать ни где-нибудь, но в сердце, понимаешь, России - в Кремле. Или рядом. Что не имеет принципиального значения, как для нас, так и для всего мирового, повторю, сообщества. Естественно, возникают несколько вопросов. Первый - что такое ядерный ранец? Те, кому положено утверждать, что его не существует в природе, именно так и утверждает. Те, кто знает, что подобные разработки портативного атомного оружия велись в великом СССР, дали обет молчания. Словом, не трудно догадаться: "карманная ядерная бомба" для личных нужд граждан имеется. Вопрос второй - почему ученый пошел на Москву не с рюкзачком, где бы валялись консервы, "докторская" колбаса и такая же диссертация, а с ранцем, где находится свинцовая капсула с ураном-235 и взрывателем? По первому впечатлению, объяснил Старков, атомщик решил выразить таким нестандартным образом протест против власти, не способной содержать науку и людей в ней. Хотя, конечно, надо подробно разбираться в причинах, да сейчас главное: найти и остановить безумца. На его поиски подняты все службы от Камчатки до Калининграда. Ситуация взрывоопасна по нескольким причинам. Прощальное письмо обнаружил младший брат ученого по имени Вадим, когда вернулся из командировки; письмо примерно следующего содержания: так жить нельзя и так жить не хочу. Будь все проклято. Власть получит напоследок то, что заслужила. Всем будет праздничный ужин. И детский рисунок, где изображена взрывающаяся бомбочка: бум! Разумеется, можно было бы и не обращать на этот бред внимания, да вот в чем дело: Вадим Германович Нестеровой, младший брат идущего на Москву ученого с ядерным ранцем, подумав сутки, обратился в соответствующие органы. И выяснилось, что Виктор Германович Нестеровой, этот самый ученый-атомщик, частенько делился с братом своей заветной мечтой взорвать ядерный ранец на Красной площади. Младший брат не верил, считая, что Виктор находится в маниакально-депрессивном состоянии по причине общего облучения гамма-частицами и ухода молоденькой жены - ухода к столичному академику Фридману. И поэтому не придавал значения словам, равно как и записке. Однако, будучи человеком обстоятельным, Вадим Германович решил проверить наличие секретного боевого снаряжения на закрытом складе Федерального ядерного центра, где оба брата занимались исследовательской работой. И что же? Один комплект ранца с ядерным запалом пропал. Как удалось атомщику пронести его через систему контроля и защиты - никому неизвестно, да и не так сейчас важно. Главное, упущено время: фора у Нестерового двое-трое суток. За это время он уже мог расплавить кремлевскую брусчатку - и расплавить не раз. И по каким-то неведомым причинам этого не сделал. То ли не добрался до первопрестольной, то ли пережидает охоту на него, им же спровоцированную, то ли имеется еще некая причина? С точки зрения здравого смысла ядерщик действовал, как даун в бане, не понимающий назначения мыла, мочалки и шайки. Человек, который действительно мечтает совершить нечто сверхъестественное, как в данном случае, не будет об этом уведомлять общественность письмецом. Следовательно, мы имеем угрозу, позу, игру на публику, истерику, желание привлечь внимание к своей персоне. Внимание кого? Не молодой ли женушки, ушедшей к академику Фридману Исааку Израильевичу. - Какая поза, какая игра на публику? - не понял Старков. - Алекс, он психопат, лечился у невропатолога, жена бросила: затрахал ревностью. Передал фотографию. - Такого место в Кащенко. Облучил, опять же свой конец и решил заделать всем нам..., - и мой товарищ употребил народное словцо в рифму, частенько используемое нами в кризисных ситуациях. Любители азартных игрищ на свежем воздухе зашумели - начался первый забег: лошадки, выбивая гравий из-под копыт, махнули наперегонки. Я посмотрел на фото: нейтральное лицо НТРовского труженика, бывшего комсомольца и общественного активиста. Никаких особых примет, разве что залысина, весьма заметная для тридцатитрехлетнего возраста. Глаза чуть раскосые и грустные, напряженная улыбочка, узкие губы - признак капризности и мнительности. Нельзя утверждать, что перед нами явный психопатный малый, скорее стандартный м.н.с. советской-совковой системы, когда-то получающий за добросовестное протирание штанов свои кровные сто десять рубликов. - А сколько ему сейчас? - вернул фотографию. - Прибавь пять, - ответил полковник и загорланил: - Давай, Фея! Давай, тяни, любовь моя! Смешно: имеется прямая угроза всей планете, а сотрудник службы безопасности горланит кобыле Фее, чтобы она веселее перебирала своими тростниковыми ногами. Впрочем, я понимаю товарища: карательная Система находится в боевой готовности и теперь есть возможность заняться более тонкой работой: заправить на охоту menhanter. - А почему бы и нет, - сказал Старков. - Поработай на Родину и ты, сукин сын, и безвозмездно. - Безвозмездно? - Мы тебе скажем спасибо. - Спасибо за доверие, - вздохнул я. - А почему такое доверие? Мой боевой товарищ ответил иносказательно, мол, поскольку мои оперативно-розыскные методы не отвечают никаким инструкциям, а чаще всего злостно нарушаются, то возникло мнение, что в данном случае, когда действует психически неуравновешенный... - Стоп! - возмутился. - Ты хочешь сказать, что я тоже психически неуравновешенный? - Я этого не говорил. - Но подумал. - Иди к черту! - занервничал полковник. - Или ищи психа. - Тогда давай всю информацию. - Дам, - отрезал Старков. - А пока не мешай болеть за Фею! Что-то она совсем не фру-фру, сволочь пятнистая! Посмеявшись, я принялся рассуждать о новом деле. Прибойный гвалт трибун не мешал. По утверждению всех служб безопасности, ничего подобного не могло произойти в Федеральном ядерном центре. Правда, последний год выдался тяжелый: ученому люду не платили зарплату больше шести месяцев и даже имел место самострел - от безысходности и стыда застрелился в своем кабинете директор этого центра. Вероятно, кремледумцы образца 1997 года уверены, что ядерщики, равно как военные, шахтеры, учителя, медики и проч., питаются исключительно святым духом и посему могут и не роптать по безделице. (Почему бы жизнь других не считать безделицей?). И тем не менее никаких активных протестов атомщики не выдвигали, а самоотверженно несли свою вахту по снабжению бездонных закромов родины ураном, плутонием, цезием и другими полезными продуктами полураспада. И вот такой исключительный случай, о котором в далеком закрытом Снежинске, что под Челябинском, знают единицы: новый директор, начальник охраны центра и Нестеровой-младший. Достаточное количество, чтобы выклюнулся какой-нибудь картавый писака и намарал сенсационный репортажик с места события. Не трудно представить заголовки СМИ под рубрикой: "Мирный атом на службе человека". Черт знает что? Если у Виктора Германовича поехала, как выражается молодежь, крыша, то логикой просчитать его действия не представляется возможным. Остается надеяться только на интуицию и на собственные нестандартные поступки, а также на оригинальный ход мыслей. Меня отвлекает рев трибун: несчастные животины, вытягивая измученные морды в уздечках, рвутся к финишу. Панический бой колокола. Крики проклятий и виват! Я смотрю на квиток: цифры на нем полностью совпадают с цифрами на электронном табло: - Кажется, я выиграл? - Фея последняя, дохлятина, - в сердцах говорит Старков и наконец понимает в чем дело. - Алекс, ну ты даешь! Первый раз, что ли? - Нет, хожу каждый день, - зеваю, - меня все кобылы знают в лицо. Полковник добродушно смеется: новичкам везет, однако соглашается, что лучше более не играть, и мы отправляемся получать сумму, на которую можно легко провести вечерок, к примеру, в театральном надушенном будуаре мадам М.Арбатовой, хлебая уксусный шампань и поедая кремовые феминистские пирожные. Потом мы садимся в неприметный личный "жигуленок" Старкова и я получаю дополнительные материалы по гражданину Нестеровому В.Г. Со стороны ипподрома накатывает новая штормовая волна - заканчивается очередной забег. Я выражаю вслух далекую от оригинальности мысль, что наша жизнь очень похожа на конные скачки: старт - бег - финиш. - Ты еще жеребчик, Алекс, - смеется полковник. - Мы в тебя верим. И делаем ставки. - Легкомысленно вы как-то настроены, товарищи, - не выдерживаю и развиваю мысль о том, что придурок с атомной чушкой бродит вокруг Красной площади и вот-вот... - Нет, - цокает языком полковник. - У нас еще трое суток, чтобы его зачалить*. - Это почему же? - Догадаешься сам, - и на этом мы прощаемся.
* Поймать (жарг.).
А догадаться было, действительно, несложно. На руках я имел ксерокопии необходимых по делу документов, включая и письмо. Видимо, обладатель стремительного нервного почерка решил выражаться напоследок без обиняков, однако я вынужден процитировать записку в цензурной редакции, выделив курсивом измененные слова: "Вадик, брат мой родной! Вы, недостойные, меня достали, особенно тошнотворная женщина Ирэнчик и ты, мелкорогатое животное. Я устал от такой непростой жизни. Я уже труп, но я всю эту нашу нехорошую власть поставлю в интересную позу. И эта пустышка-соска пусть ждет неожиданный подарок на свой долгожданный день рождения - это будет лучший в мире подарок от всей моей ранимой нежной и потравленной души. Ядерный цветочек, эта красивая женщина, любимая ныне еврейским старым человеком, увидит из своего окна. Это будет последнее, что эта срамная власть и отвратительная сучка с инициативными губками увидят. Прощай. Твой родной брат Виктор." Я посмеялся: крепко выражается народец, когда в том возникает нестерпимая нужда. Жаль, что не могу передать в оригинале эмоциональный язык послания человечеству, да, уверен, каждый в силу своей испорченности сумеет восстановить первооснову. Важно другое: атомщик сообщил практически все, что только можно было сообщить. Когда у нас день рождение этой красивой женщины, ныне любимой?.. Так, двадцать второго сентября. Следовательно, полковник Старков прав: через три дня у всех нас могут возникнуть проблемы. Времени много и времени мало, чтобы остановить истерического умалишенца с ядерным ранцем за плечами. Вот тебе и роль личности в истории развития всей нашей планеты. Такой ход событий было трудно предположить даже в самом кошмарном бреду. Однако эта есть наша печальная реальность, которую невозможно отключить клавишей "Enter", как ирреальный компьютерный мир. Внимательно пролистав все бумаги, перебираю номера телефонов своих информаторов, потом выщелкиваю номер академика Фридмана. Вежливый и казенный голос интересуется моей персоной. Я знаю, что это "наш" человек и называю нужный пароль, открывающий как ключ возможность общаться с госпожой Фридман Ириной Горациевной. Академик проживает в сталинской высотке на Котельнической набережной. Действительно, все небожители этого дома увидят воочию "ядерный цветочек" и даже почувствуют его воздействие собственной тепличной шкуркой, если успеют осознать происходящее. Неожиданно уличаю себя в том, что мой взгляд вырывает из праздной толпы прохожих - прохожих с горбатенькими заплечными сумками и рюкзаками. Вот-вот, организм сам перестраивается на ходу, готовый к экстремальной работе. Потом замечаю "топтунов", буквально заполонивших собой центральную столичную часть. Все правильно, товарищи чекисты, надо принимать превентивные меры. Вот только вопрос: какие - какие меры против сresi? Как правило, действия сумасшедших трудно просчитать высшими законами математики. Я выруливаю джип на стоянку. По сотовому телефону идет первая информация о семействе Фридманов. Информация банальная и житейская: молодая супруга грешна перед ветхим мужем, у которого после скоропалительной женитьбы одним махом выросли ветвистые рога. - Кто-кто? - переспрашиваю. Мне повторяют имя и фамилию ученого из Снежинска, посетившего квартирку на Котельнической набережной в отсутствие академика, и я от удовольствия щелкаю пальцами: ай, да молодец, Ирина Горациевна! С хорошим настроением выбираюсь из машины. Денек пригож и погож: в небольшом скверике народные гулянья. По Москве-реке плывут прогулочные кораблики с модным музыкальным сопровождением. С небес сочится мягкий медовый свет - сочится из прорехи, образовавшейся от укола острого шпиля сталинской высотки.
Меня встречает штатский человек, уже осведомленный о моей невнятной миссии. У него типичное лицо сотрудника контрразведки, наверное, как и у меня. Мы молча пожимаем руки и направляемся в мраморный, помпезный подъезд. Лифт не спеша возносит нас на двадцать первый этаж. Потом проходим по коридорам с невозможно высокими потолками и потертыми ковровыми дорожками. Те, кто проектировал и возводил навеки, не учли одного - времени. Оно протерло не только дорожки, но и большинство человеческих судеб. Дубовая дверь квартиры открыта, в коридоре и гостиной мелькают крепкие фигуранты - хозяева пока могут не беспокоиться за свои жизни. Меня проводят в рабочий кабинет академика Фридмана, он заставлен огромным резным столом, кожаными креслами, диваном, книжными полками, картинами малохудожественного значения, фотографиями. Чувствуется терпкий запах прошлого. Или это запах табака? Академик курит трубку на большом фото: он смотрит с печальным пониманием того, что наш клопиный мирок несовершенен и лучше будет его испепелить в геенне огненной ядерного взрыва. Вид из окна чуден: Красная площадь и Кремль как на ладони. Горят позолоченные сусальным золотом церковные купола. Мелодичный перезвон курантов. Без всяких сомнений, господин Нестеровой знает эту пленительную картинку главных столичных достопримечательностей. И я даже догадываюсь, от кого ему эта картинка известна. Мое одиночество прерывает появление манерной стервочки. Таких инициативных дам-с я без лишней болтовни бил бы по щекам, чтобы они знали свое место. У нее подвижная красивая мордашка, бархатные реснички, наивные крупные, как яблоки, глаза, перетянутая осиная талия, резкие движение рук. И очень активные, как правильно заметил ее бывший супруг Виктор Нестеровой, губки. Обладательнице таких рабочих уст можно простить все, даже то, что она лепечет безостановочно. Смысл ее речи заключался в том, что она не понимает почему в ее частную жизнь вмешиваются совершенно посторонние люди, которые не говорят толком, что происходит, а если и говорят, то намеками, хотя ей и так ясно, как день: ее бывший муж окончательно потерял рассудок и мечтает ее убить. - Да, он хочет вас, Ирина Горациевна, - прерываю словесный поток, - убить.
- Как убить?! - взвизгивает собеседница и с размахом падает в кресло. - Вы понимаете, что такое говорите? - Я говорю то, что вы говорите. - А что я говорю? В подобных клинических случаях требуется выдержка и ничего, кроме выдержки. Спорить с леди, увольте-увольте! Не проще ли поинтересоваться здоровьем настоящего супруга Исаака Изральевича, которому, как выяснилось, уже далеко за семьдесят семь. Притом, что его супруга Ирина Горациевна прекрасно сохранилась в свои двадцать семь. - Здоровье у нас отменное, - режет хозяйка. - И что? - А где мы сейчас? - На даче. Это имеет отношение к нашему делу? - Самое прямое, - и повествую житейскую историю о том, что однажды, когда дряхленький академик под шум корабельных сосен трудился над очередным научным трудом по расщеплению атома, в это милое и уютное гнездышко проездом на Пражский симпозиум заглянул на часок-другой Нестеровой-младший, не так ли? И есть его показания, что одним чаепитием встреча не закончилась. Пили не только чай и кофе, но и шотландское виски. - И что же случилось после, Ирина Горациевна? - После чего? - покрывалась фиолетовыми пятнами от ненависти. - Я вас не понимаю? Все прекрасно понимала и знала, что у женщины по ее физиологическим законам после активного распития виски из можжевельника возникает нестерпимое желание физического, скажем так, соития с конкретным собутыльником. Тем паче если муж стар, дряхл, и не в состоянии поднять ничего, кроме карандаша со стола. - Что вы от меня хотите? - спросила слабым, но еще кокетливым голосом. Я ответил: ничего, кроме плодотворного сотрудничества, заключающего в том, что меня интересует информация по ее бывшему мужу Виктору Германовичу, поскольку никто не знает его лучше, чем она. - Век мне его не знать, сволочь! - цедит сквозь зубы. - Не знать такого кретина! Я прошу отмести прочь эмоции и поведать о его привычках, любимых увлечениях, умственных настроениях, политических воззрениях, словом обо всем, что только можно рассказать об этом человеке. Субъективный взгляд не возбраняется. И что я услышал? Если рисовать образ сумасшедшего атомщика по словам бывшей жены, то мы имеем дело с самовлюбленным дегенератом и недоноском, который помешен исключительно наукой. Правда, порой после трудовой исследовательской вахты устраивал дикие скандалы ревности и бил не только посуду. - У него на то были основания? - Я не буду отвечать на этот вопрос, - опустила глаза долу. - Как я понимаю, был импотент? - Почему был? - удивилась госпожа Фридман. И спросила с надеждой: - Его что, уже нет? Полковник Старков был прав: во время одного из опытов с радиоактивными частицами случился мелкий их выброс наружу. Ничего страшного не произошло: облучилось лишь четверо, находящихся в лаборатории. И среди них Виктор Германович Нестеровой. Ему еще повезло: трое уже ушли в мир иной, а он бодр, весел и готов подорвать к известной матери весь планетарный мир. Чувствуется, человек с мировым размахом. Если мстит за импотенцию и молекулярное разложение, так всей галактической системе. - У вас сохранились фотографии? - Упаси Боже, - всплескивает ручками госпожа Фридман. - А с кем он дружил... дружит? Она не знает: там, в Снежинске, все дружат, кто трудится в ядерном центре. Раньше, когда был СССР, коллектив был одержим высокими идеями - идеями заправить за пояс США. По этой причине ученых-атомщиков великодержавная коммунистическая власть лелеяла и холила, кормила от пуза и оказывала всевозможные знаки уважения и почета. После того, как Союз нерушимых республик свободных рухнул, обвалилась и наука, под обломками которой были раздавлены все высокие устремления. Когда она, Ирина Горациевна, поняла, что никаких перспектив в обозримом будущем не наблюдается, то предприняла решительные шаги по устройству своей личной жизни. Обветшалый Исаак Израильевич появился в ее жизни случайно, но вовремя. Это милейший человек, очень терпеливый и все понимающий. Она не хочет расстраивать "папочку" всей этой странной историей, связанной с прошлой ее жизнью. И если я буду так любезен... Не надо больше слов, слишком много слов, прощался я, все останется между нами, во всяком случае, эпизод ее нечаянной любви с младшим Нестеровым на удобном письменном столе академика. - Надеюсь, я вам помогла? - кокетничала всем подвижным лживым телом. - Да-с, весьма признателен, - и хотел поцеловать руку, потом передумал: наши женщины самые красивые в мире, тут спору нет. Однако они не умеют подавать руки. Они подают руку так, будто это холодная рыба. Вот такая вот проблема. И поэтому я решил не лобызать конопатую чужую ручку исключительно по этой причине. Женщина должна уметь делать все красиво - и не только в постели. Выйдя на улицу, перевел дух. Воздух был чист и прозрачен. По-прежнему по Москве-реке плыли трамвайчики, но теперь под старенькую песенку: "В синем воздухе растаяв, все звучат слова: "А любовь не умирает, а любовь жива!"" Нет, жить хорошо и умирать не хочется. Когда-то это произойдет, сомнений нет, но разлагаться на частицы от того, что какая-то вошь решила исполнить роль неба? Простите-простите. Ничего личного, как говорится, но проблему надо решать - и решать быстро и принципиально. Полагаю, что аэрофлотского полета в городок Снежинск не избежать. Не люблю самолеты - они иногда падают, да делать нечего: нужно перемахнуть через широты и долготы нашей раздольной отчизны. Как это уже, очевидно, сделал гражданин Нестеровой, хотя тотальная проверка всех воздушных линий ничего не дала. Но, думаю, здесь: или в Москве, или в области; схоронился до известного только ему часа Ч. Контора и все остальные профилактические военизированные службы "прочесывают местность", однако искать сумасшедшего в десятимиллионном мегаполисе занятие бесперспективное? Во всяком случае, по временным срокам. Не знаю, насколько господин Нестеровой В.Г. безумен, но все делает правильно, и не только правильно, а еще и с куражной дурью. Мог бы и не сочинять экспрессивного письмеца, ан нет, хочет взорвать портативную атомную чушку именно с сознанием полного удовлетворения своей правоты, силы и безнаказанности. Не мечтает ли он в безумной мести своей обрести бессмертие имени своего. Не знаю-не знаю. Терять ему нечего: физически существовать ядерщику осталось по утверждению медицины около трех месяцев. Почему бы это время не использовать в прикладных целях и войти в историю человечества - войти, правда, с черного хода. Если не удается реализовать самолюбивые устремления, а время, отпущенное Богом, истекает, почему бы на прощание не хрястнуть дверью. И так, чтобы всех стошнило перед ликом, выражаясь красиво, вечности. Впрочем, у человечества есть шанс закончить свое существование не через три дня, а, возможно, через триста тридцать три столетия. Для этого нужно совсем немного: вовремя обнаружить сумасшедшего экстремиста с ядерным ранцем за плечами.
Я прыгаю в джип и, ведя телефонные переговоры по проблеме, мчусь в дом родной. Там собираю "джентльменский набор menhanter", необходимый для работы в условиях приближенных к боевым и через полтора часа уже болтаюсь в ревущей дюралюминиевой трубе с такими же крыльями - болтаюсь над облаками, похожими на заснеженные горные пики, подсвеченные розоватым, как пятки поющих архангелов, светилом. Четырехчасовой полет у вечернего солнца проходит нормально: я ем аэрофлотскую жилистую куру, пью сок манго, любуюсь стандартными ножками прелестной стюардессы и размышляю о времени и обо всех нас, живущих в нем. Такое впечатление, что мы проживем на гигантской пороховой бочке. И знаем об этом да попривыкли и особенно не ропщем на судьбу, уповая на Бога и добрый случай, который убережет от дурня, размахивающего коптящим атомным факелом. Как нельзя раненую крысину загонять в угол, так нельзя человека доводить до крайности. Отчаяние и безнадежность - страшная и разрушительная сила. И поэтому всегда должна быть надежда... надежда...
... я вижу планету - когда-то на ней была жизнь. Потом случилась Великая Атомная Катастрофа и планета в Галактической системе № 347890/19981029U погибла. Но однажды автоматические разведчики сообщили о признаках рациональной жизни на этой планете и было принято решение отправить наш космический боевой отряд "Geleos". И вот мы двигаемся по странному лесу: деревья стоят темными хрустальными сосудами. На ветках - прозрачные стеклянные птицы. Под ногами хрустит стекло. Небо низкое, с пурпурным отсветом далеких пожарищ, в тяжелом воздухе запах жженых костей, дерева, резины, бумаги. Наш отряд специального назначения выполняет секретную миссию Планетарного Командования на планете № 145096/GL (бывшая Земля), где и произошли эти необратимые разрушительные процессы. Однако по сведениям, повторю, автоматической разведки и Командования в подземных бункерных городах еще сохранилась жизнь, и наша цель: обнаружить индивидуумы и транспортировать их на Звезду Благовестия № 356832/FD. Отряд "Geleos" пробивается по бесконечному полю - оно лопается под нами зеркальными осколками, в каждом из которых отражается искрящиеся души испепеленных в НИЧТО. - Сорок четыре процента подтверждения, - говорит командир Levon, всматриваясь в осциолог - аппарат подтверждающий, что в глубине больной планеты еще сохранена жизнь. На краю поля оплавленной бетонной массой дыбилось бомбоубежище. Оно было полузатопленное жидкой серебряной фольгой, где плавали костяные остовы мутантов, похожие на заросли драндрофея. - Пятьдесят два процента подтверждения, - сказал Командир и приказал взорвать бетонные глыбы. Приказ был выполнен, и наш отряд протиснулся в галерею. Ее стены были пропитаны сладковатым дурманным запахом тлена. Скоро обнаружили гигантское бомбоубежище. Около сотни тысяч GL'ов (людей) сидело аккуратными рядами. Лица их были искажены в пароксизме блаженства - смерть к ним оказалась милосердной. От нашего движения мумифицированные GL'ы начали осыпаться, превращаясь в холмики, посеребренные вечностью. - Шестьдесят девять процентов подтверждения, - сказал Levon. И мы продолжили наш путь, чтобы наткнуться на бронированную дверь. От разрядов фластеров бронь расплавилась и мягкой массой потекла вниз. Взвыл сигнал тревоги. Я полоснул зарядом по кабелям, и звук угас, и наступила тишина... - Восемьдесят пять процентов подтверждения, - сказал Командир. - Вперед! И мы побежали по бетонированному туннелю. - Девяносто процентов, - крикнул командир Levon. - И где-то там, в мертвом пространстве, замелькали пугливые тени. - Девяносто пять процентов!.. И я наконец увидел впереди хрупкую девичью фигуру, отсвечивающую серебристым светом. Я ускорил шаг. Это была GL'ач (девушка) и, когда она оглянулась, я увидел ее прекрасные глубоководные глаза, расширенные от невероятного ужаса... И, кажется, от этого ужаса, вздрагивает вся планета... И, кажется, нет надежды...
О, Господи! Где я? И с облегчением узнаю земную очаровательную стюардессу и ее глаза, милые и насмешливые: - Простите, вам плохо? - Мне хорошо, - и пью минеральную воду, пытаясь отогнать дьявольское видение конца света. - И скоро посадка? - Интересуюсь, чувствуя всем организмом, как наша летающая труба ухает в воздушную яму. Меня успокаивают: скоро-скоро, потерпите, господа, наступает фронтом осенняя гроза и мы ее обходим стороной. И это правильно: шутить с природой не рекомендуется, даже если ты, человек, венец ее. Наконец чувствую тем местом, на котором сижу, как лайнер медленно планирует к нашей грешной земле и через несколько минут в иллюминаторе мелькают праздничные огни областного аэропорта. Турбины напоследок победно ревут и смолкают. Пассажиры с заметным облегчением переводят дух, словно не веря такому благополучному исходу. Сибирская ночь холодна и мокра, как тряпка неряшливой уборщицы. Осень уже оккупировала азиатский плацдарм для последующего наступления на рафинированную европейскую часть страны. У трапа меня встречает молодой человек в характерном длиннополом плаще с поднятым воротником. У моего коллеги волевое лицо пинкертона, внимательный взгляд, твердое рукопожатие и провинциальная простота: - Полуянов. Полностью в вашем распоряжении, так сказать. Стараниями полковника Старкова меня встречают, как представителя Центра, что весьма удобно во всех смыслах. Даже тем, что мы тут же усаживаемся в теплую казенную "Волгу" и, она, поскрипывая изношенными рессорами, вылетает на трассу, ведущую в закрытый городок Снежинск. За час пути я узнаю от спутника буквально все и об этом городке, и его жителях, и о наших последующих действиях. Первый камень в основание ядерного центра был положен в славном сталинском 1947 под руководством самого товарища Берии. Строили "площадку", конечно, чересчур политграмотные зеки и строили ударными темпами, и такими ударными, что полегло их немеренное количество во славу советской немеркнущей атомной науки. Однако объект был сдан в срок, и многие высшие руководители строительства получили заслуженные ордена Ленина. Потом наступили новые замечательные времена, когда Атому казалось нет альтернативы и все силы крестьянской страны были брошены на его удобное расщепление. Достаточно вспомнить старый фильм "Девять дней одного года" о модных и рискованных ядерщиках, готовых собственными жизнями проторить дорогу в неведомые антимиры. Затем "холодная война" с великодержавной директивой: мир во всем мире, но с нашими ядерными лаптями, нацеленными на военные базы НАТО. И это было верно: когда тебя боятся, значит, уважают, когда уважают, то хотят дружить, а когда хотят дружить, то будет мир во всем мире. - И будет мир во всем мире, - повторил Полуянов с видным сарказмом. - А что теперь? - А что теперь? - Коллапс, - последовал откровенный ответ. - Разруха, - и мой спутник развил мысль о том, что еще удивительно, как ученые не подорвали снежинское "Ядро" к чертовой матери. От такой оскорбительной и малопривлекательной жизни. - Спасаются огородами, - признался. Академики, профессора и доценты на сборе огурцов и помидоров, а, прикинь? - Полезно для здоровья, - пошутил, - на свежем воздухе, где нет плутония. Моя неуместная шутка расстроила патриота местных пленительных угодий и он замолчал, насупившись за рулем и всматриваясь в приближающиеся огни академгородка, где жили долготерпеливые и мужественные физики и прочий научный люд, далекий от романтической лирики.
Снежинск был типичным городком эпохи НТР: площадь со странной ржавой конструкцией, обозначающей, по-видимому, памятник Атому пятидесятых годов, центральный проспект имени Курчатова, здание мэрии, блочные пятиэтажные жилые дома, аккуратные магазинчики, еще функционирующие, парковая аллея имени Первых Первооткрывателей, убегающая вниз к речке Студеная, прозванная народцем - Студенец. И, конечно, гостиница с мутированными тараканами, влажным постельным бельем, разбитым унитазным бачком и рубиновыми буквами над входом "Снежинская", куда мы подъехали. Я передернул плечами и поинтересовался нашими скорыми встречами с теми, кто хорошо был знаком с гражданином Нестеровым Виктором Германовичем. - Так поздно уже, - удивился местный пинкертон. - У нас тут рано... Я искренне поразился: какой может быть сон, когда все человечество одной ногой стоит в могиле. В могиле, не поверили мне. Именно в ней, отрезал я и выказал пожелание срочно увидеть младшего Нестерового. А чтобы у того расплелся язык, решил прикупить бутылку коньяка. И с этим желанием выпал в снежинскую неуютную ночь. Протрусив под мелкой сеткой дождя, забежал в магазинчик, где скучал габаритный продавец, место которого было отнюдь не здесь, а на лесосплаве. Выбор товара был небогат, но он был - по утверждению человека за прилавком я был первым, кто купил бутылку "Наполеона" с якобы французским пойлом: - Новенький, что ли, командир? У нас тут больше спиртягой балуют. Вот так проваливаются с треском все шпионы в нашем скудном домострое, усмехнулся я и выпал на улицу. Сделав несколько торопливых шагов, увидел у "Волги" девичью фигуру. Она мне почему-то показалась знакомой. Где-то я ее уже видел? Где? И с легким недоумением приблизился к машине. Когда девушка оглянулась... У нее были прекрасные глубоководные глаза и они были мне знакомы. - Здрастье, - глуповато ухмыльнулся. - Кажется, мы знакомы? - Не думаю, простите, - ответила глуховатым голосом и, махнув рукой Полуянову: - Пока, Петечка, - пропала в дождливом вечернем мареве. Несмотря на то, что была велика вероятность близкого провала всего мира в тартарары, я проявил живейший интерес к прекрасной снежинской незнакомке. А почему бы и нет - все мы живые люди и даже на краю пропасти мечтаем о неземной любви. - Ее зовут Мстислава, - сказал Полуянов. - Она внучка академика Биславского. Я вспомнил, что господин Биславский вместе с академиком Сахаровым находился при первых родах водородной бомбы, то есть имя его известно не только узким специалистам, но и широкой общественности. Крепкий старик, заметил Полуянов и признался, что фактически на нем держится весь городок. Да-да, на это сказал я, встретиться бы со стариком? Признаться, меня интересовал не только птеродактиль от науки. Очень привлекла девушка по имени Мстислава, которую, кажется, уже встречал в своем странном апокалипсическом сне-видении. Между тем дождь усиливался. Академика и прекрасную ее внучку мы решили навестить с утра пораньше, а пока ехали к дому, где проживал Нестеровой Вадим Германович, получивший от родного старшего брата пугающее своим безумием письмо. Хотя в такую слякотную погоду хорошо сидеть у камина, пялиться на живой кумач пламени, вкушать клопиный коньячок и мечтать о летних денечках, наполненных запахами разнотравья и выцветевшего неба. Поездка по прямым трафаретным улочкам не была долгой - у одной из спящих пятиэтажек мы остановились. Мой спутник все сомневался, стоит ли нарушать сон законопослушных сограждан? У меня же не было никаких сомнений: выбравшись из авто, так хряпнул его прессованной дверцей, что весь Снежинск встряхнулся от мертвого забытья. Во всяком случае, в некоторых окнах вспыхнули огни цвета незрелых плодов и овощей. Как говорится, добрый вечер, дорогие друзья, протирайте глаза и отвечайте на поставленные вопросы! Нельзя сказать, что Нестеровой-младший встретил нас с распростертыми объятиями. Вадим Германович был пригож, кучеряв и щекаст, что называется, кровь с молоком. Такие пользуются успехом у манерных стервочек и кисейных барышень с вакуумными губками, занимающихся рукоделием на дому. Теперь мне понятна причина слабости мадам Фридман Ирины Горациевны, не устоявшей перед чарами сибирского выдвиженца. - Вот, - сказал Полуянов, протискиваясь в коридор. - Товарищ из Москвы, интересуется, так сказать. - Дык я все сказал, - помрачнел Вадик, обрадовавшийся было бутылочной кегли в моей руке. - Все сказал как на духу. Пришлось настаивать на том, что он заблуждается. И я это могу доказать, предварительно сев за праздничный стол. Обреченно вздохнув, Вадим Германович метнул из-под кухонного подпола банки маринованных огурчиков и грибочков. Потом на сковороде зачваркала дюжина яиц с ломтиками замороженной медвежатины... Что может быть приятнее суровой мужской компании, когда за окном слякотит непогода? - Ну, вздрогнем, друзья, - предложил я. Тост был принят с благосклонностью и нечаянный праздник в медвежьем углу с жареной медвежатинкой стартовал. О чем могут говорить три мужлана за бутылкой фальсифицированного коньяка, а затем за бутылем настоящего сибирского первача, настоянного на кедровых шишках? Сначала, конечно, о политике, после о жизни и ее хитросплетениях, и потом - о бабах.
К полуночи я уже знал всю подноготную семейства Нестеровых. Папа был учителем математики в средней школе и воспитывал двух своих сыновей строго, но справедливо: в духе советского образа жизни. Старший Витя был примерным пионером, таская из дворов старые кровати на нужды металлургической промышленности СССР, и часто переводя старушек (вопреки их воле) через транспортные магистрали, потом Виктор вступил в ряды ленинского комсомола и был самым активным проводником передовых идей самой авангардной молодежи мира. Дальнейший жизненный путь Виктора Германовича был прост, как байкало-амурский рейсовый путь: учеба в МИФИ научно-исследовательская работа в снежинском Центре. Работа, обдуваемая пронзительными ветрами "холодной войны" считалась престижной и перспективной. Молоденькая супруга ученого Ирина Горациевна без всяких раздумий покинула насиженное столичное гнездышко своих родителей и переехала жить к мужу, чтобы словом и телом поддержать его беззаветный труд, а также обороноспособность всей страны. Трудился молодой профессор Нестеровой в одной из самых секретных лабораторий, находящейся под патронажем МО - Министерства обороны. Сейчас только становится понятным, чем занимались ее сотрудники. Они разрабатывали оружие ХХI века - удобное и мобильное, неожиданное и эффективное. По утверждению западных специалистов, за ядерными ранцами было будущее в локальных войнах. Не знаю в чью первую светлую головушку пришла подобная веселая мысль, но факт остается фактом: советская наука выдала на-гора искомый продукт. И в таких количествах, что остается лишь гадать, как ядерные ранцы made in USSR еще не выставляют на аукционах Sotbis в качестве сувенира, как хохломские матрешки. - Так выпьем же за советскую науку, - предложил я. - Самую передовую в мире. - Была п-п-передовая, - шумно вздохнул Нестеровой-младший. - А теперь, - и махнул рукой, - ка-ка-катышки... Я его прекрасно понял: приятно носить новый джемперок, подаренный любимой женой; ты его носишь-носишь, а затем обнаруживаешь, что он весь в неприятных катышках. Что делать? А делать нечего - надо выкидывать вещь. Или делать вид, что не замечаешь этих проклятых катышков. Или прикупить новое шмотье. Только вот на что, если зарплату не выдают год? Как жить честно и не протянуть ноги? В частности, приходит такой правдолюбивый НТРовец в дом родной - приходит с пустыми руками. Не научился он выносить в хозяйственной сумке или рюкзаке несколько килограмм оружейного плутония. Хотя многие его коллеги выносят и продают огородникам в качестве защиты от дачно-садовых воришек. Правда, через год ни воришек, ни плодового садика, ни тем более огородика. Красивый марсианский пейзаж. Сиди - любуйся. Но все это мелочи жизни. Так вот возвращается вечный м.н.с. в семью, а на душе, точно на марсианском огородике: пустота. Опять же суровые, как правда жизни, супруга с тещей и опять же прожорливые дети требуют арахиса в шоколаде и колбасы из картона. Не понимает мелюзга, что зарплата вся ушла на покрытие долгов МВФ, руководители которого считают, что все население России чересчур жиреет на дармовой гуманитарной маце и отныне должно питаться святым духом. И вот, похлебав пустые щи, работник умственного труда укладывается на боковую с голодным брюхом. А на такое бурчащее пузо какие могут быть исследования в области новых технологий? Никаких, лишь чудные видения во время полуголодного сна.
Вот будто он, м.н.с., вместе с женой и детишками в ресторане Papillon, что в переводе с французско-нижнегородского "Бабочка". Маленький и уютный ресторанчик, украшенный цветными витражами. И несет им garson фирменные блюда. Блюда за блюдом. Семга жареная с соусом (24$), форель фаршированная (20$), карп жареный под соусом vinerone (18$), луковой суп (7$). Очень хороши и соблазнительны лягушачьи ножки по-провансальски (21$), копченная семга (18$), королевские креветки (20$). А из напитков - бочковое пиво "Фауст", варящееся по таинственному рецепту одноименного доктора, заложившего душу дьяволу. Очень даже хорошо жил доктор Фауст - без души-то. И невидимые миру слезы зальют младшего научного сотрудника, как вешние воды покосные луга, и шепнет женушке ласковые и долгожданные слова, чтобы поутру приготовила рюкзачок, тот самый, с которым они беспечно хаживали по лесам и оврагам ближнего Подмосковья в упоение от сказочной и нетленной природы. И супруга все поймет и тоже обольется горько-счастливыми слезами по ушедшему молодому миру, наполненного знойной морокой беспредельного поля и неба, трудолюбивым пчелиным жужжанием, сладострастной негой близ божественно пахнущей скирды, баловнем ветерком и компетентными руками любимого и талантливого, как Курчатов, будущего супруга. И объединятся они, утерявшие за годы совместной жизни все иллюзии молодости, в упоительном соитии, искрящемся, как витражи в ресторане Papillon. И наступит благословенный и ладный миг вечной любви. Правда, дьявол в карминном кушаке будет самодовольно скалить резцы, бить копытом и потирать лапы. Черт с ним, дьяволом! Черт с ними, надеждами на будущие перемены. Черт с ними, принципами святой молодости. Когда хочется одного: жрать вдоволь и питать нежные телесные чувства к жене. А все остальное полая фата-моргана. Мираж. Марево. Морока в беспредельном поле жизни. Что там говорить, не каждый способен выдержать опытов над своим телом и тем, что в нем, как в сосуде, хранится в виде трех-пятиграммовой субстанции - это я про душу. Не выдержал Виктор Германович Нестеровой искушения, не выдержал и решил продать свою душу. И дорого продать, чтобы все народы мира отправились вместе с ним гореть в вечном огне подземной геенны. - Не, я думал, он шутит, - бил себя в грудь его младший брат. - Честное слово! Такое удумать! Ну, Витек, капитально с катушек!.. - И ты ему в этом помог, Вадик, - заметил я. - Хорошо помог. - Я? Это в каком смысле, товарищ? Конечно, мои грязные домыслы полностью подтвердились. По возвращению из столицы простодушный младший братик не удержался и за рюмахой кедрового первача сдуру похвастал перед старшим, что полноценно овладел его бывшей супругой Ириной Горациевной в кабинете теперешнего муженька - в рабочем кабинете с видом на Красную площадь и золотоглавый Кремль. Виктор Германович принял весть весело и даже посмеялся над анекдотической коллизией, мол, чего только в нашей графитной жизни не случается. Однако подобная глумливая ухмылка судьбы, по-всему видимому, окончательно подкосила его душевные силы. В организме начались необратимые процессы распада. Мозг - этот микроскопический реактор, вырабатывающий полезную энергию, - от чрезмерных перегрузок "понесло". И в результате этой центробежной и неукротимой силы возникла безумная мысль... Я внимательно рассматриваю семейный альбом: ничто не говорит о том, что из примерного пионера может образоваться монстр. Увы, люди рождаются с чистыми святыми душами, но наша окружающая среда настолько отвратительна, что большинство не способно сохранить свои души в первозданной невинности.
- А это, как я понимаю, последний курс института? - указываю на фотографию, где молодые физики запечатлены у Лобного места на фоне кремового храма Василия Блаженного. - Т-т-точно так, - обреченно кивает Нестеровой-младший. - Витек тут, как ангелочек. Правда? - Как бы мы все дружно к ангелочкам не отправились, - отвечаю, всматриваясь в лица выпускников МИФИ - Московского инженерно-физического института. Почему нашему Витьку не остановиться на постой у кого-нибудь из бывших сокурсников, жителей столицы, если таковые имеются? Надо задействовать информаторов, пусть срочно отработают эту версию. - А как ангелочек вытаранил ранец? - задал я вопрос, давно меня терзавший. Надеюсь, не за бутылку? - За две, - хохотнул Вадик, - свободно. Местный пинкертон Полуянов обиделся за строгие охранные службы ядерного центра Снежинска и предположил, что умелец тащил не сразу весь ранец, а по мелочи, как это делают оружейники славного города Тула, способных из пустых на первый взгляд швейных деталек смастерить ракетные комплексы. Последующее расследование доказало, что мой новый друг был не совсем прав: Система работала хорошо, но вот люди... Люди-люди - главное наше, понимаешь, богатство... - А почему бы нам... в гости к академику Биславскому, - пришла мне в голову причуда, когда я понял, что праздник заканчивается, а время детское - три часа ночи. - Нет, - твердо проговорил Полуянов. - Только через мой труп. По этому поводу мы посмеялись: вот только трупов нам не надо, и любезный Нестерович-младший предложил провести остаток ночи в гостиной, где есть удобные кресла для походного сна. Предложение было принято с удовольствием и через минуту я ухнул в темную и беспросветную мглу сна. Я долго летал в беззвездном мраке, потом проявился тусклый свет и возникло чувство радости - бессодержательный полет завершается и меня ждет возвращения на родную планету.
Пробуждение было трудным: казалось, что я всю ночь напролет бодался с кедром. Тело, скрюченное креслом, ныло. Мои новые приятели находились не в лучшем состоянии. Мы молча сели за стол, хозяин плеснул по сто грамм, выставил рассольчика с гвардейскими огурчиками и только после этого мир начал приобретать привычные очертания. - Что будем делать? - спросил я, жуя корочку хлеба и терзаясь от мысли, что мир находится на грани глобального пожара, а я вот так сижу-жую и думать не думаю о судьбе человечества. - А что делать? - переспросил Полуянов. - Кажись, мы хотели к академику Биславскому. - У него есть внучка? - решил проверить ночное видение у магазинчика. Хорошенькая такая? - Есть, - признался Нестеровой-младший. - Но это к делу не имеет никакого отношения, - проявил я волю к достижению цели. - Больше не будем отвлекаться на приятные мелочи. Решено - сделано. Мы покидаем хлебосольную квартирку и на машине направляемся в ядерный центр, чтобы я смог воочию убедиться: несмотря ни на что российские ученые продолжают трудиться на благо отечественному Атому - лучшему в мире. Центр находился за городком в двадцати пяти километрах. Бетонная трасса словно разделяла тайгу пополам. Распогодилось и вековые ели, умытые дождем, стояли в изумрудной чистоте. Пока мы мчались в таежные дебри я по сотовому телефончику требовал от информаторов результативной работы по бывшим сокурсникам Нестерового Виктора Германовича, проживающим либо в столице, либо в ее окрестностях.
Ядерный центр притыкался на берегу таежной реки Студеная-Студенец и бетонными строениями напоминал военный поселочек в раю. Правда, кирпичные трубы котельной били копотью в утреннее небо, нарушая тем самым идеалистическую картинку благодатного края. Территория Центра была поделена на зоны с КПП, где скучали бойцы вневедомственной охраны в пятнистой форме, похожие на постаревших космонавтов. Поначалу мы решили посетить дирекцию, чтобы получить у директора допуск в спецзону "U", где находилась лаборатория академика Биславского. В коридорах дирекции неотчетливо присутствовал запах беды. Казалось, сотрудники бродят вдоль стен, отравленные этим запахом, как ипритом. Директор Пешкин Владимир Николаевич встретил меня и Полуянова с радостью, будто для полного счастья ему не хватало именно нас и наших проблем. Пешкин был энергичным пузаном, неунывающим даже в такое трудное времечко. В его кабинете присутствовала несообразная смесь социалистического планирования и капиталистических рыночных отношений. В одном углу пылились бархатные знамена за передовой труд. В другом - горбились мешки с сахаром, а также тюки с мануфактурой. На столе в рамке замечался портрет академика Сахарова, где гений, еще лояльный к власти, был заснят на первомайской демонстрации: отмахивал нам, живым, искусственно-пористой революционной гвоздикой. - Все-все, у меня люди, - предупредил директор нетерпеливых коллег желающих получить свой законный мешок сахара, закрыв дверь на ключ. - Вот так каждый день. - Бартер? - спросил я. - Верно-верно, бартер, - жизнеутверждающе улыбался. - Шабашим бытовыми изобретениями и меняем, - указал на мешки и тюки, - на пропитание. Вот умельцы придумали "балконный ящик". Очень удобный: можно хранить картошечку летом, овощи там, фрукты... Не хотите посмотреть? - Владимир Николаевич, - сдержанно вмешался Полуянов. - Это в другой раз, - и сообщил по какой, собственно, причине мы явились. - Ох, простите-простите, я думал вы из, как его, черт, ООО "Лок-кид", извинился директор. - Совсем закрутился, как гайка. А что делать? Надо выживать. Это раньше атомщику слава и почет, - махнул рукой на знамена. Конечно, проще пиф-паф себе в лоб и никаких проблем, да? - Да, - сказал я и задал вопросы по господину Нестеровому Виктору Германовичу: где, как, что и почему? Директор понял, что меня меньше всего интересуют хозяйственные дела его Центра и пригласил по селектору руководителя по безопасности всей научно-исследовательской территории. Тот немедленно явился, напоминая габаритами и простодушным умом гренадера образца 1812 года. - Карпов, - представился. И на мой вопрос о сумасшедшем ученом с ядерным ранцем сильно возмутился: - Подлец этот Нестеровой, и никакой он не псих психованный, а выполняет задание мирового сионизма. Директор подпрыгнул за своим столом: - Ты эту провокацию прекрати, Наум Наумович. Что люди про нас подумают? - А что думать? - гнул свою линию руководитель службы безопасности Центра. - Заговор, я вам говорю. Один он не мог "продукцию" мимо нас пронести, я голову свою на отсечение... - Побереги головушку-то, Наум. - А я тебе говорил. И говорю, что... Я решил прервать академический спор и высказал желание посетить рабочее, так сказать, место "несуна", создавшего столь глобальную проблему. Может там я получу ответы на некоторые свои вопросы? В сопровождении руководителя охранной службы мы отправились изучать местность. По дороге товарищ Карпов успел изложить свой экстремистский взгляд на развитие националистической идеи в России и роли тех, кто губит ее на корню. Тема для меня не представляла интереса по причине инвалидно-примитивного мировоззрения секьюрити и поэтому скоро разговор перешел на охоту. По утверждению моих спутников, тайга в этом смысле здесь не просто кладовая, а волшебная кладовая. Отойдя на километр от цивилизации, натыкаешься на край непуганного зверья, которое само лезет под ружейные дула. - И требует, чтобы его пристрелили, - пошутил я; право, не понимаю и не принимаю такой охоты. Мои спутники запротестовали: ходят они в тайгу редко и только по причинам меркантильным: когда надо запастись медвежатиной. Я понял, что у каждого из нас своя правда и не стал полемизировать.
Проникнуть в лабораторию "Тяжелых металлов" человеку со стороны не представлялось возможным, равно как и выйти без специального на то разрешения. Для охраны объекта были задействованы самые современные технологии, ориентированные именно на защиту от врагов, как внутренних, так и внешних. Тем более было непостижимо, как удалось господину Нестеровому обмануть бдительность неподкупной системы? Телеметрическая аппаратура отслеживала каждый шаг отважных экспериментаторов и любое отклонение от поведения было бы зафиксировано на пленке. Сама лаборатория напоминала вместительный отсек космического корабля, отправившегося в далекое путешествие к пылевым кольцам лилового Сатурна. Невероятная стерильность поражала. Чтобы проникнуть в лабораторию, сотрудник должен был пройти санитарную обработку тела, а затем переодеться в специальный комбинезон цвета серебра. Такое я видел только в фантастических фильмах. Я отказался от помыва и прохода на запретную территорию. Зачем? И так понятно, что господин Нестеровой Виктор Германович не мог из этой зоны вытащить и грамма плутония для своих хозяйственных нужд.
Потом мы посетили складское помещение, охраняемое специальным подразделением, подчиненное напрямую только Министру обороны и руководителю охраны Центра, то бишь господину Карпову Н.Н. Впрочем, меня допустили только в административный отсек, откуда при помощи видеоаппаратуры велось наблюдение за состоянием "продукции". На экранах я увидел аккуратные ряды, состоящие из свинцовых туб, там, по утверждению специалистов, хранился оружейный плутоний. - А где ядерные ранцы? - поинтересовался я. - Они в специальной камере, - ответил Наум Наумович и указал на один из экранов. - Во-о-он там. - Где? - спросил я. Помимо многих положительных качеств, я обладаю еще одним замечательным свойством: чувствую ложь - чувствую ее на уровне подсознания. Поначалу возникает дискомфорт в общении с человеком, и я не сразу понимаю причину такого состояния. Потом возникает раздражение оттого, что тебя посчитали за простака и смеют отливать пули. Господин Карпов мне не понравился. Я думал: по причине своей зоологической ненависти к нации, к которой он, собственно, тоже принадлежал, скрывая это всячески. Однако, поразмыслив, понял, что руководитель охраны под личиной ратоборца за высокую и чистую националистическую идею скрывает страх. Страх? Я проявил интерес к этому фигуранту, удивив старшего лейтенанта Полуянова, но тем не менее он обязался к вечеру выдать "объективку" на главного секьюрити Ядерного центра. - Ну теперь можно и с академиком Биславским, - вспомнил я, - поговорить о международном положении. Мое желание, конечно, было похвальным, да выяснилось, что старенький академик убыл работать домой. Незваный гость хуже татарина, это известно, да делать нечего: надо встречаться. И по уважительной причине: Нестеровой-старший был любимым его учеником. А вдруг встреча с учителем по-новому осветит образ разумненького Витеньки? Мы вернулись в полуденный тихий Снежинск. Академик проживал в кирпичном элитном доме в семь этажей; на балконах я приметил ящики для хранения продуктов, которые горячо рекламировал директор Пешкин. На лифте мы поднимаемся на шестой этаж. У двери, обитой дермантином цвета расплющенной на асфальте абрикосины, я говорю в шутку Полуянову, что сейчас мы столкнемся... И не успеваю договорить: дверь резко открывается и в меня утыкается надушенное юное создание: - Ой, извините... Петя, ты? К деду, что ли? - И, не слушая ответа, хрипловато кричит в длинный коридор: - Деда, тут к тебе! Люди-и-и! - И стремглав убегает вниз по лестнице. - Коза, - с неожиданной лаской в голосе заключает старший лейтенант. Не влюблен ли он в девушку по имени Мстислава? Не хватало нам еще этого. Рассуждая таким образом, я шел по коридору мимо книжных стеллажей и счастливого прошлого, где юный Алешенька Биславский из города Калуга гулял с молоденькими пышечками-москвичками по брусчатке главной площади страны, мечтая не о том, как затащить глупенькую барышню в койку, а чтобы отечественный ВПК процветал во славу мира. Самый надежный piece, напомню, возникает, когда тебя уважают, а уважение проистекает из страха. Такая вот досадная диалектика современного мира: боятся сильного и с ядерной кнопкой. Нет кнопки - нет атома на службе Родины, нет атома - нет страха, нет страха - нет уважения, нет уважения и piece во всем piece нарушается вместе с военным паритетом. Это прекрасно постигал академик Биславский и всю свою жизнь положил на то, чтобы сохранить непрочное равновесие между СССР и США - при строительстве оборонительных рубежей наступательного характера. А что мы имеем сейчас в результате конверсии? Увы, страна пластается в кризисе и ВПК тоже. Ну не может такой, например, заводик, выпускающий ракетные комплексы С-300, перейти на производство чайников. А если подобное происходит, то вся эта посуда летает по кухням наших мирных городов и поселков, травя население атомными парами. Проблема: как смастерить чайник, чтобы он не взрывался при температуре кипения воды? Возможно, над этим вопросом трудился академик Биславский, сидя за огромным письменным столом. Кабинет тоже был заставлен стеллажами с книгами по теме молниеносного уничтожения всего человечества. - Здрастье, Алексей Григорьевич, - поклонился Полуянов. - А мы к вам. С вашего разрешения. - Что? А, Петр, - вздернулся сухенький старичок за столом. - В чем дело? - Мы по делу Нестерового, Алексей Григорьевич, - объяснился старший лейтенант. - Вот, - указал на меня, - человек из Москвы, интересуется. - Из Москвы? - скрипнул суставами академик. - Как она там, засраночка, все горит куполами? - Был в махровом халатике цвета синьки с тусклой звездой Героя социалистического труда на кармашке. И в ожидании ответа поднял очки на сократовский восковой лоб, а уши были необыкновенно лопоухи и просвечивались детским розовым светом. Пленительный такой старик потенциальный убийца всей мировой цивилизации. - Горит куполами, - подтвердил я, - столица. - Прекрасно-прекрасно, садитесь, - указал ладошкой на кожаные кресла. - Из самых, значит, самых органов? Как величать? - Александр. - Александр-Александр, - пошамкал. - Победитель, с римского или греческого. Так-так, и что вы хотите от меня услышать? - Все о Викторе, - ответил я. - О человеке и специалисте. И ничего нового не услышал: дрянной, оказался, человечек, Витенька, слаб духом и телом, хотя специалист от Бога, это надо признать, но не выдержал, видать, общей смуты - ум за разум зашел, такое с гениальными людьми частенько случается. - Воздействие радиации? - В малых дозах она полезна, молодые люди, полезна, - зарапортовался старичок. - Там большая доза, Алексей Григорьевич, - уточнил я. - Смертельная. - Ну да, ну да, - спохватился академик. - Все мы под Богом ходим. - А как вы считаете, Виктор Германович пойдет до конца? - спросил я. - До какого конца? - До победного. Прогноз академика неутешителен: пойдет, а почему бы Нестеровому не идти, коль такая петрушка в мозгах его проросла. А все от того, что науку кинули, как рваный башмак. Никто не принимает решений - никаких решений, какое безобразие, кипятился академик, признаваясь нам, что сейчас работает над срочным письмом в Правительство. - Да, друзья мои, - вскинулся в энтузиазме Алексей Григорьевич. - Выход есть и он прост. - Какой же? - проявляем дежурный интерес. - Продать к чертовой матери четыре острова Курильской гряды японцам - вот какой! И как можно быстрее. Мы открываем рот и слушаем: реализовать по той причине, что коллеги-атомщики из страны Восходящего солнца очень хотят купить. Почему? Потому, что они обратили внимание на практически неисчерпаемые запасы энергетически ценного изотопа гелия на этих островах. Переработав сырье в ядерном реакторе, можно получить огромное количество экологически чистой энергии. Но японцы теперь начинают думать: покупать ли острова вообще? Дело в том, что недра Луны тоже богаты изотопом гелия. Энергоемкость нового топлива впечатляет: контейнер лунного продукта способен обеспечивать энергией всю страну в течение года. Ради такой альтернативы атомным и тепловым станциям не жалко и ракеты гонять к ближайшему спутнику Земли. - А при чем тут острова? - смею задать вопрос. - Как при чем, батенька? - волнуется академик. - У нас там, повторяю, запасы изотопа гелия. - А почему бы нам самим их не перерабатывать? - не понимаю. - Родной мой! Вы что, не видите, в какой мы жопе? - Почему не вижу, - усмехаюсь. - Вижу. - Тогда о чем разговор? - Об островах, Алексей Григорьевич. - Продать, - решительно рубит воздух рукой академик Биславский. - Продать, пока есть такая возможность. - Нельзя, - качает головой Полуянов. - А жить так можно, - возмущается старичок. - И каждый из нас получит, спешит к столу, листает бумагу, - включая младенцев. Так-так: по сто шестьдесят шесть тысяч долларов на нос. Я тут все посчитал и обращаюсь к Правительству, и если они там не дураки... Нашу столь увлекательную беседу прерывает приход внучки. В руках Мстиславы рюмочка с лекарственной отравой и стакан с водой. Дедок хлопает эту рюмку, кислится, запивает водой: - Эх, лучше бы коньячку, - и кивает на нас. - Угости гостей, внучка. Едва взглянув на нас, гостей, она уходит. Я уж решил: не вернется, ан нет - выполнила просьбу деда. На подносике вижу фигурную бутылку коньяка, два пузатеньких фужера и тонко нарезанный лимон. Я приятно удивлен. Девушка прошествовала по комнате, легко поставила поднос на журнальный столик и опять, не глядя на нас, направилась к двери. - Спасибо, внучка, - говорит ей вслед академик. Надо ли говорить, что она мне понравилась - архаичной русой косой, глазами, молодостью и неспешным достоинством. - А когда, Александр, в Москву? - спросил меня академик на прощание. - Наверное, завтра, - посмотрел на Полуянова. - Отлично-отлично, - засуетился Биславский. - Тогда у меня нижайшая просьба: отдать письмецо в Правительство. - Алексей Григорьевич! - И внучку бы мою взяли под свою опеку, Александр? - Мстиславу? - Только до столицы нашей Родины, - не обращал старичок внимание на мое приподнятое, скажем так, состояние. - Там у нас тетка больная, требует внучку. Завещание, говорит, хочу на любимую племянницу, а сама, как генерал на пайках, - махнул рукой. - Бабы, черт бы их взял!.. С этим утверждением было трудно не согласиться, но опять: без женщин жить нельзя - скучно. Какой праздник души без них, родных! К сожалению, торжества пока отменялись - до лучших времен. Поиск разлагающего на элементы таблицы Менделеева субъекта заставлял нервничать все службы. Телефонные звонки столичных сексотов не принесли желаемого результата: никто из учебного курса господина Нестерового не остался проживать и трудиться в белокаменной и ее окрестностях. - Кто такой Карпов? - спросил я у Полуянова. - Как кто? - удивился тот. Оперативная информация ФСБ по данному фигуранту была скупа: служил во внутренних войсках двадцать лет, полковником вышел в отставку, был назначен руководителем охраны ядерного Центра. Без особых на то оснований. Я выразил изумление этим фактом и получил ответ: Наум Наумович бывший муж госпожи Биславской Наины Григорьевны, являющейся родной сестрой академика, которая ныне проживает в Москве. Я взялся за голову: ничего себе семейная сага! И заявил: - Тогда "прокачиваем" Карпова. - Зачем? - Посмотрим, как он себя будет вести. - Зачем? Я, выразившись на языке трудящихся и колхозных масс, не посчитал нужным подробно объяснять причину моего интереса к этой неопределенной фигуре. Как показывает практика, семейственность к добру не приводит, если это касается больших финансовых интересов, а национальной безопасности тем более. Не знаю, насколько был убедителен в своих подозрениях перед областным руководством Службы, но оперативную группу мне выделили на сутки. Смысл же "прокачки" заключается в следующем: подозреваемый берется под плотное внимание компетентных органов, и так, чтобы он без труда догадался об этом. Если человек чист, как горный хрусталь, никаких эмоцией с его стороны. А тот, кто грешен... Необходимо быть высочайшим профессионалом, чтобы скрыть свои чувства, когда вдруг обнаруживаешь, что твои телефоны слушают, служебную документацию смотрят, а за машиной следуют непонятные личности с характерными лицами убийц. Господин Карпов занервничал через два часа после начала акции. Первое, что он сделал, позвонил в областное Управление и сообщил: кто-то перерыл бумаги в его кабинете. Его успокоили: не уборщица ли? Выяснилось, да, нерадивая молоденькая уборщица. Потом новый панический звонок: за его авто следят? Кто, не конь ли в пальто, посмеялись в Управлении. - Это происки сионистов! - взревел в конце концов господин Карпов. Почему не принимаете меры? Я буду жаловаться. Вы... вы пособники масонов! - Кто-кто мы? - не понимали его, - кого мы? Ближе к вечеру Наум Наумович окончательно потерял лицо: решив, видимо, защитить себя от международных картавящих врагов, он вооружился ИЖовкой и прыгнул в свою "Ниву". Я понял, что секьюрити положительно спятил и уже был не рад своей затеи. Единственное, что меня заинтересовало: куда это так он из городка убивается? В оперативной группе мы с Полуяновым больше не нуждались и, отправив ее в область, сами пустились во все тяжкие. ...Куцый отечественный внедорожник гарцевал на рытвинах таежной дороги, если судить по его сигнальным огням, пляшущим в сумерках. Я и Полуянов, находящиеся в "Волге", следовали на определенном расстоянии, продолжая слегка недоумевать: куда это секьюрити наш торопится? То ли решил залечь в зимовку и оттуда держать оборону, то ли выехал охотиться на ночного и посему вялого медведя? Наконец Полуянов догадался: - Там на Студенце деревенька дворов на тридцать-сорок. Баньки там, мечтательно прикрыл глаза. - Будет всем нам банька, - предположил я. - Ты о чем, Алекс? - Что-то Наумыч не нравится, - ответил и уточнил: - И очень не нравится. Деревенька угадывалась в сумерках - была деревянной, потрепанная временем, исконно русская, из труб небольших срубов на огородиках клубился меловой пар. Эх, русская баня - чудо из чудес. Что может быть прекраснее и целебнее в жизни для тела и духа? Отхлещет себя русский человек березовым веничком или еловыми лапами, полежит на горячей полке до елейной одури и почувствует, как жить хорошо и вроде не страшно. А после неплохо посидеть на свежих чурбачках и выпить квасок с хренком до ломоты в зубах. Вот такая мечта посетила меня, когда я и Полуянов брели по траве к деревянному дому, у забора которого притормозила "Нива". В слабо желтеющих окнах мелькали невротические тени. Что-то происходит? Мы привели оружие к бою: а вдруг там Нестеровой-старший засел с ядерным ранцем и готов к самоуничтожению? Жестом руки я показал старшему лейтенанту, чтобы он контролировал дверь, а сам медленно направился на хозяйственный дворик, чтобы проверить нет ли в доме "черного" хода. Будучи урбанистом, не учел одного - дворовой живности. На мое появление загалдела птица, а из будки бухнул пес. Этого было достаточно, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Я услышал выстрел со стороны парадного крыльца. Проклятье! Что там такое?.. Под дежурной лампочкой на веранде покачивался человек, левую руку прижимал к животу, а в правой держал... ранец. Детское недоумение и боль искажали его лицо. Я узнал Карпова. Он сделал шаг и, обмякая, рухнул ниц на ступеньки. Я выматерился на Полуянова и присел к похрипывающему телу, пытаясь не замечать хозяйственного шума, взвеянного выстрелом. - Да он сам, - переживал старший лейтенант, - скакнул, как черт из табакерки! - Замяли, лучше помоги, - проговорил я, вытаскивая из-под тучноватого секьюрити подозрительный предмет. - Что это такое? - Ранец, - ответил Полуянов, - школьный. - И открыл его. - Ничего себе, елочки-сосеночки зеленые! Ранец был забит долларовыми пачками, будто шишками. Я приподнял голову Карпова, из хрипящей рваной раны рта выползал сгусток черной крови. Сверху раздался бабий вой, я поморщился - нам бы только коновалами работать. - Эй, Наум Наумович? - сказал я. - Где Нестеровой? Он меня не слышал, дыша прерывисто, точно пытаясь придержать в тучном теле жизнь. Потом с недоумением приоткрыл слезливые глаза, всхлипнул по-детски... Сожаления не испытывал, раздражение - да. Все случилось из-за собственного ротозейства и глупости. Возможно, мы были близки к решению задачи... Я поднялся на ноги. Хозяйка без возраста заголосила: - Ой, на кого ты меня бросил, касатик мо-о-ой!.. Медвежий угол оживился до крайности: к месту трагедии начали сходиться старушки в светленьких богомольных платочках, а вслед за ними приплелись старички в красноармейских галифе и длиннополых рубахах. Все они походили на мертвецов: "Я - живой, одинокий, недужный... Или, может, я умер уже? Никому в этом мире не нужный. Даже собственной глупой душе."*
* Стихотворение Александра Трофимова.
Я бы их пожалел, да ничего им эта жалость не дала бы. С помощью двух еще крепеньких стариков труп был занесен в дом. Хозяйку дома успокоили соседки стаканом первача, и мы смогли с ней поговорить. Прозывалась она Трюмкиной Анной Семеновной, сорока пяти лет, дом достался от покойного муженька, с Карповым Наум Наумовичем знакомство завела по симпатии, работала в буфете, чем он занимался ей неведомо, наезжал раз в недельку, отдохнуть душой и телом, да в баньке попариться; мужик-то был добрый и не жадный был, был-был, ох-ох, касатик ты ж мой... - Всегда один наезжал? - Один-один. - Вы уверены? - и показываю фотографию господина Нестерового. - Знакомый, - рассматривает фото. - Я его видела, а вот где видела? - Надо вспомнить, Анна Семеновна. - Вроде он, только тут он какой-то староватый, что ли, - рассуждает. - В буфете и видела, - говорит. - И одного, и с Наумом захаживали. Коньячку вовнутря и начинай говорить про этих, про картавеньких. "Староватый", это меня задевает, но не настолько, чтобы обратить на это внимание. Задаю вопросы о школьном ранце? Откуда он и почему хранился в доме? И что сказал Карпов, когда приехал за ним? По словам хозяйки, Наум за последние две недели взвинченным штопориком ходил, неприятности, говорил, на работе; а ранец привез, дай Бог память, как дня три назад. Не удивилась - у Карпова в дому свое местечко, там книжки, газеты, патроны для ружья. - Где это местечко? - Там, - указывает на лестницу. - На втором этаже. - А что он говорил, - напоминаю, - в последний раз? - Что говорил? Еду, говорит, вызывают срочно. - Куда? - Да в Москву, - отвечает простодушная женщина. - Куда ж еще? Действительно, в нашу белокаменную ведут все дороги. Это становится интересным. Не найдем ли мы ответы на некоторые наши вопросы, взошедши на второй этаж? По крутой скрипучей лесенке поднимаемся наверх. Включаем свет - и... Я готовился увидеть, что угодно, но обнаружить на высохших бревнах глянцевые плакаты, рекламирующих неонацистское движение в России, простите-простите. Крепкие фотогеничные "арийцы" в черной форме выбрасывали руки в приветствии и с зоркой пристальностью всматривались в неопределенное будущие. За их спинами то ли пылали радикальные мировые пожарища, то ли восходило солнце нового порядка. Я выматерился: этого нам еще не хватало для полного счастья - коричневой чумы. На столе валялись книжечки идеологов этого движения от Гитлера до некто Артура Барашкова с политическим памфлетом: "Как очистить святую Россию от ..." далее шло перечисление народов и народностей, которые, как я понимаю, мешали чернорубашечникам обустроить нашу державу для полного ее процветания. Комментарии, как говорится, излишни. И еще нами был обнаружен опус: "Истинные арийцы: опыт оккультной культуры" такого же автора - Барашкова А.А. Чтобы получить ответ на вопрос: к кому так поспешал со школьным ранцем, набитым долларами, секьюрити, я и Полуянов провели в комнате около двух часов, перерыв ее, как старый комод. И ничего не обнаружили. Очевидно, Наум Наумович придерживался законов строгой конспирации. - Ладно, - сказал я, пряча в куртку книжульки Барашкова. - Артурчик нам поможет. Прибывшая по нашему вызову оперативно-следственная группа позволила мне и Полуянову покинуть деревеньку, уже спящую в полуночной тьме. Кто мог подумать, что зараза проникнет даже сюда, в эту таежную залежь? Единственное объяснение: больное общество - больные идеи - больные люди. Через два часа я знал практически все о господине Артуре Артуровиче Барашкове. Был он выпускником Литературного института 1980 года, в годы застоя публиковал в газете "Правда" этюды о родном крае, потом увлекся национал-социалистическими идейками и, видимо, скоро посчитал, что высшей силой на него возложена мессианская роль в качестве пропагандиста этих идей. В четыре часа утра, когда меня все-таки поселили в гостиничном номере "Снежинска", я лег на поскрипывающую койку и пролистал опусы страдальца за русский народ. Я бы посмеялся над псевдонаучным бредом, утверждающим ярый расизм, веру в превосходство славян и мистицизм, однако факт, что продукция с агрессивной галиматьей расходится пятидесятитысячными тиражами, мешали мне в этом. Например, по утверждению автора, уничтожение людей, и прежде всего евреев, в концлагерях - это было возрождение ритуала приношения человеческих жертв для задабривания древнегерманских богов, что вполне отвечало требованию времени и логическому дару великого фюрера. Как надо относится к подобным выкладкам? Я закинул печатную ахинею под кровать и, засыпая, решил, что наша встреча с гражданином Барашковым неизбежна, как восход солнца.
До вылета в столицу нашей родины я вместе с Полуяновым успели посетить городскую квартиру господина Карпова. Там проживала его болезненная тридцатилетняя дочь с ребенком. На сообщение о гибели отца женщина с некой задумчивой рассеянностью проговорила: - Отмучился, сволочь. Теперь квартирка наша, - и поцеловала в лоб девочку, похожую сморщенным рахитным личиком на обезьянку. В убогой комнатке, где проживал Наум Наумович, наблюдался солдатский порядок и не было никаких признаков идей национал-социализма. Мы задали несколько вопросов дочери и после безличных ответов удалились прочь. - Нет, никого он сюда не приглашал, - сказала женщина. - Нет, ничего не знаю. И мы ушли в размышлениях о том, что совсем недавно господа Карпов и Нестеровой обтяпали самую выгодную сделку в своих комковатых жизнях, толкнув за общие пятьсот, наверное, тысяч долларов ядерный ранец, но не они нашли ни душевного, ни телесного успокоения: один уже разлагается на столе мертвецкой, а второй готовится к этому малопривлекательному действу с одной только разницей - мечтает утащить за собой все человечество. - Так, - рассуждал я, - если приезжал покупатель, то был он на машине. - И что? - И уехали они вместе, - предположил. - Три тысячи километров за трое суток. Думаю, они уже в Москве. - И что? - повторил вопрос Полуянов. - Что-что?! - возмутился. - Они там, а я тут, крути веселее баранку, шофер! - А Мстислава? - вовремя вспомнил старший лейтенант. - А что Мстислава, - пошутил я. - Пусть добирается на перекладных. Конечно же, мы перехватили девушку у подъезда академического дома и помчались на аэродром. Мстислава без эмоций созерцала таежный ландшафт и не поддерживала разговор. Была серьезна и походила на абитуриентку, которая робела перед экзаменами. - Не бойся, - брякнул, когда мы прибыли в аэропорт. - Я с тобой. - А я и не боюсь, - и посмотрела на меня так, что я почувствовал себя полным олухом. Не учусь на своих ошибках, вот в чем дело, не учусь и не хочу. По причине самовлюбленности и собственного устойчивого критинизма. С какой кстати решил, что нравлюсь девушке? Она мне - да, а я - ей? - Счастливого пути, - пожелали нам у трапа. - Не упадите. Я посмеялся: спасибо за такое своевременное пожелание, дорогой друг Полуянов, уж постараемся как-нибудь долететь до родной до столицы. Потом был полет у облаков, Мстислава отстраненно смотрела в иллюминатор. На его фоне прекрасный профиль девушки был точно нарезан на стекле. И казалось, что она недосягаема для меня, суетного охотника за призраками. И только когда наш лайнер заметно клюнул носом, идя на посадку, Мстислава спокойным и глуховатым голосом спросила: - Можно остановиться у вас, Саша? ...Москва встречала нас теплынью "бабьего лета". Тяжелый и мощный гул самолетов ниспадал гигантским звуковым парашютом в осенний день. На платной автостоянке меня и юную спутницу поджидал джип, пятнистый от мокрых листьев. - А я думала, они нарисованные, - заметила Мстислава. Она не хотела останавливаться у тетки по той причине, что старая родственница была необычайно сварливой и могла, кого угодно свести в могилу.

Валяев Сергей - Атомный П - Ц => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Атомный П - Ц автора Валяев Сергей дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Атомный П - Ц своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Валяев Сергей - Атомный П - Ц.
Ключевые слова страницы: Атомный П - Ц; Валяев Сергей, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Фэнсток Тодд