Каверин Вениамин Александрович - О Мите и Маше, о Веселом трубочисте и Мастере золотые руки 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Валяев Сергей

Кровавый передел


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Кровавый передел автора, которого зовут Валяев Сергей. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Кровавый передел в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Валяев Сергей - Кровавый передел без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Кровавый передел = 505.47 KB

Валяев Сергей - Кровавый передел => скачать бесплатно электронную книгу



«Кровавый передел»: Локид; Москва; 1997
Валяев Сергей
Кровавый передел
Роман
В ТЕНИ АЛМАЗА
Моя профессия — хранитель тел. Чужих. Хотя в детстве я мечтал быть дворником, чтобы шкрябать твердой метлой по планете. По утрам. Перед восходом солнца. Когда сон у законопослушных граждан самый сладкий, как народная карамель.
Позже, когда космонавты летали на орбиту, точно на свои подмосковные дачи, я бредил полетами в невесомости. И представлял себя на месте Белки и Стрелки.
Однако каждый должен быть на своем месте. Это я понял после гибели отца. Его привезли в цинковом гробу из Африки. Смерть — и в Африке смерть. Нам с мамой сказали: тропическая лихорадка. И мы поверили. Такие были времена, что надо было верить официальной версии. Мы поверили — и отца хоронили как героя. С фальшивым оркестром, вялыми цветами, дежурными речами и залпами в европейское небо. Мама плакала, и ей вручили орден Ленина. Чтобы она этого не делала. И действительно, какие могут быть слезы на похоронах павшего от комариного укуса? И поэтому я не плакал. У меня была трудная роль: сын героя, и я её выдержал с честью. Вероятно, своим поведением я понравился тем, кто знал моего отца. И потом: преемственность поколений должна быть не только на заводах и фабриках. Меня пригласили в кабинет, похожий на дендрарий, там было много цветов-кустов в горшках. А из окна открывался прекрасный вид на площадь, в центре которой, как штык, стоял железный памятник первому чекисту. Вокруг него каруселили цветные малолитражки, как флажки иностранных государств. У «Детского мира» кишела кредитоспособная публика с детьми. Я стоял у окна не один. Не люблю находиться в чужом кабинете. Без свидетелей.
Спокойный немолодой человек, похожий на садовода, поливал из лейки цветы. Цветы благоухали сочинской клумбой. Садовод, улыбаясь мне, задавал вопросы. Вопросы казались мне идиотскими. На такие вопросы я, как правило, отвечаю односложно: да, нет. Быть может, моя сдержанность и скромность сыграли решающую роль в моей дальнейшей судьбе. Не знаю.
Мама, правда, узнав, что я решил пойти проторенной отцом дорогой, устроила некрасиво пошлую, но искреннюю истерику. И не только мне.
Ее успокоили, как могли, и пообещали, что работать её сын будет только на территории СССР.
— В качестве кого? — рыдала мама. — Шпиона?
— Нет, — улыбнулись ей. — Ваш сын мечтает быть телохранителем.
— Что? — не поверила мама. — Кем?
— Не так ли, Саша? — спросили меня.
— Так, — ответил я.
Я всегда говорю правду. Если, конечно, меня спрашивают. Чаще всего меня не спрашивают. И я молчу. Зачем говорить, если все понятно и без слов.
Таким образом, моя мечта осуществилась на удивление легко. Хотя, если рассуждать философски и отвлеченно, то мою судьбу решил укус африканского больного комара. И тут ничего не поделаешь. С фатумом не поспоришь. И потом: я и вправду строил оптимистические планы относительно работы в КГБ СССР. А почему бы и нет? По Конституции у нас каждый имеет полное право работать там, где польза от его кипучей деятельности самая существенная.
Я не буду рассказывать о годах, простите, учебы. Учеба она и в ГБ учеба. Больше всего мне нравились лекции по обязательному предмету «Основы марксизма-ленинизма»; на нем, на предмете, я дрых, как суслик. С открытыми глазами. После практических спецзаданий. Я был любимым учеником для преподавателя этих Основ. Потому что все остальные мои товарищи спали с закрытыми глазами. Их можно было понять и простить: нас натаскивали, как собак-убийц; из нас выбивали гражданско-летаргическую дурь, из нас лепили бойцов, способных защитить не только себя, но и чужую, драгоценную шкуру-плоть. Из нас делали профессионалов высшей пробы. И поэтому сил на Маркса-Ленина… м-да, в этом смысле все мы были импотенты. Впрочем, это нас не слишком волновало. Мы знали, что те, кого мы будем охранять от народа, изучили Основы от корки до корки. Хотя, как выяснилось позже, в этом мы тоже заблуждались. Оказывается, нас научили действовать, но не думать. Каждый учился думать сам. Опыт — хороший учитель. Большинство из моих сослуживцев пошли прислуживать. Лакеи тоже нужны. Я служил. И никогда не переступал черты, за которой мерцали райские огоньки. При дневном свете эти огоньки чаще всего чадили дымом бесславия и позора. Но не будем слишком серьезны и привередливы. Каждый карабкается по служебной лесенке, как он может. Вероятно, я карабкался с достойным видом, или, быть может, мне помогала Тень отца? Не знаю. Во всяком случае, я прошел все этапы производственного пути: от ученика слесаря до мастера цеха, если выражаться образно.
И теперь моя профессия — одиночество. Я слишком много знаю. Много понимаю. Изнутри мне видны ржавые остовы власти, скрипящие пружины интриг, часовые механизмы планируемых предательств и склок, винтики подлости и лжи.
Мне скучно. И поэтому я один. У меня нет друзей. Они гибнут на боевом посту. Их хоронят в цинковых гробах. И награждают матерей орденами Ленина. У меня нет любимой девушки. Как правило, девушки предают. Их трудно за это осуждать, это их легкоподвижная суть. У меня есть лишь мама. Она уже старенькая. Когда я устаю от работы, приезжаю к ней на дачу. Мама радуется мне, как когда-то я радовался её приходу в день зарплаты. Она приносила карамель и какую-нибудь игрушку, похожую сразу на всех лесных зверей: не то медведь, не то волк, не то лиса, не то заяц. И я был счастлив; я обнимал невиданную зверюшку и засыпал сном ангелочка. Теперь я для мамы игрушка. Она смотрит на меня во все глаза, спешит печь пироги, говорит что-то важное для себя, а я бухаюсь в старое кресло и тотчас же засыпаю мертвым сном. И мне ничего не снится. Даже космос с Белкой и Стрелкой.
Потом я возвращаюсь во враждебный мне мир. И начинаю вести наблюдение за ним. И за теми, кто в этом мире невразумительно проживает, считая, что их жизнь есть единственная ценность, которую нужно охранять и беречь как зеницу ока.
Что ж, это их право. И если у них есть возможность чужой шкурой защитить свою, то почему бы этой возможностью не воспользоваться? Как говорится, своя шкура ближе к телу, а тело — в дело!
Итак, чему я научен? Жизнью и преподавателями не только Основ теории строительства коммунизма. Я умею стрелять из всех видов стрелкового оружия, умею ликвидировать Объект спецтехническими приемами, умею контролировать ситуацию во время взрыва атомной бомбы; бегаю, прыгаю с парашютом и без (шутка); плаваю рыбкой больше трех минут; разоружая толпу с кольями, кричу диким вепрем; не курю, пью лишь шампанское по праздникам; иногда люблю породистых женщин; читаю штампованные детективные истории и газетные сплетни и так далее. Во всяком случае, нареканий и замечаний по службе у меня нет. Одни благодарности. Если дело и дальше так пойдет — жди ордена Ленина. Посмертно. Но лучше не надо. Хочется пожить и посмотреть на этот материалистический мир, которому требуется не только легкое медикаментозное лечение, но, боюсь, и серьезное хирургическое вмешательство. Однако не будем нервничать: жизнь надо принимать такой, какая она есть. А жизнь прекрасна. Особенно для слуг многострадального народа. Слуги народа знают толк в прелестях своего быта и бытия. Их за это тоже нельзя осуждать. Они надрываются на поприще общественно-политической борьбы с многочисленными трудностями. И друг с другом. Они наживают грыжи, геморрои, сенсибилизированный маразм и прочие рутинные болезни. И поэтому простить им маленькие слабости — это честь для тех, кому они служат и кто своим ударным трудом создает условия своим же благодетелям. И это верно. Жизнь дается один раз в жизни, и её надо прожить так, чтобы не было мучительно больно за свою сирость и убогость. Да здравствуют процветание и коммунизм на отдельно взятом участке Московской области! А геморрой — благородная болезнь выдающихся политических деятелей нашей современности. А черт с ним! Можно и потерпеть. И с этим нельзя не согласиться: крепкий зад есть краеугольный камень власти.
В этом смысле у моего подопечного все в порядке. Он в десяточке самых важных государственно-политических чиновников. Он сановник, знающий себе и другим цену. У него сократовский лоб, но ум иезуита. У него бульдожья челюсть, но хитровато-умные глаза. Он вполне работоспособен и предсказуем. Что удобно для нашего Подразделения, охраняющего его дряхлеющую плоть и дачную местность в 5,5 га. Также мы охраняем — каменный, с колоннами и львами у парадного подъезда барский особняк, утопающий в плотной массе плюща, цветов и деревьев; охраняем — чистое воздушное пространство, где скользят легкомысленные птахи; охраняем — бассейн с лазуритовой, родниковой водой; охраняем — Сына государственного чиновника, бредущего по теплым плитам дорожки к бассейну; он не один, Сын, с ним совершенно нагая наяда, у неё симпатичная, кобылиная форма молодого тела и меховая, пролетарская заплатка между люмпенских ножек. Но не будем нервничать, хотя, признаться, Сын своим вольным поведением и многофункциональными девицами доставляет нашей Службе много лишних забот. Я с удовольствием утопил бы его в бассейне, куда он плюхнулся с визжащей фурией. Нельзя. По инструкции. Жаль. Одним наглым эпикурейцем стало бы меньше. Увы, государственно-политический чиновник (ГПЧ — буду именовать его так для удобства изложения) обожает свое чадо и души в нем не чает.
Как тут не понять родительских чувств. Однако можно понять и моих подчиненных, которые вынуждены страдать по ночам от яростных любовных воплей чадушки и его нетребовательных избранниц. Хорошо, что папа ГПЧ малость глуховат, а то бы решил, что дитя разрывают на куски дикие лесные звери. И последнее: наша Служба сплоховала перед единственным зверем комаром. Вечером все охраняемое пространство покрывается звенящей, нестерпимой мелодией — комариная камарилья атакует людей по всем правилам подлости и ненависти. Хочется применить огнемет. Нельзя. И поэтому наружное наблюдение я меняю часто. Дежурные возвращаются после сражений с воздушно-малярийными пиратами трудноузнаваемыми. Приходится проверять удостоверения (шутка). Но что радует: все укусы не смертельны. Наверное, Родина нас бережет.
Впрочем, я отвлекаюсь. Время — делу, потехе — час. Я знаю, что через несколько минут начнется потешка. К нам едут гости. И надо быть готовым к их встрече.
Гости дорогие прибывают вовремя. На огромном, крейсерском «членовозе». Он въезжает на охраняемую территорию, и я выхожу из тени деревьев. Из ниоткуда появляется мой товарищ и друг Хлебов. И мы вместе направляемся к ГПЧ — такова инструкция.
Хозяин радостно встречает гостей. Слюнявые лобзания. Рукопожатия. Хлопки по матерым спинам. Впрочем, все эти физические упражнения проделывают двое, наш ГПЧ и тот, кто мне известен как Укротитель зверей в цирке. Укротитель дороден, благороден, шумен, ироничен; он, чувствуется, не только укрощает несчастных зверюшек в шапито, но и людей в Кремле… Рядом с ним телохранитель-шкаф и маленький, плюгавенький, как пичужка, носатый человечек из библейского племени. В его руках кожаный саквояж. Надеюсь, там не взрывное устройство. Между тем наш ГПЧ радовался, улыбаясь тренированной улыбкой государственного мужа:
— Жду-жду-жду… Неужто решился, родненький?
Укротитель закатил глаза к небу, развел руками.
— А что делать? Для любимой… все сделаешь… И даже больше…
— В наших женщинах — наша сила, — засмеялся ГПЧ. — Милости прошу на террасу…
— У вас как в раю, — улыбнулся Укротитель. — Вон… и Ева… и Адам…
По тропинке бежала беспечная и веселая нагая наяда. За ней, как лось, мчался Сын. Они были счастливы и не обращали внимания на окружающую обстановку. Через секунду они исчезли в райских кущах. Папа ГПЧ крякнул:
— Эх, молодость… На Турксиб бы их… Или на Днепрогэс.
— Ну зачем же так сурово, — хохотнул Укротитель. — Пусть щипают птицу счастья сегодняшнего дня…
— Эх, курица — не птица, баба — не человек, — резюмировал ГПЧ и со смущенной душой продолжил путь. Вероятно, ему сейчас хотелось бежать за голой красавицей, чтобы завалить в пыльных кустах и обладать ею в полном объеме её же бедер. Увы, даже небожители зависят от обстоятельств и глупых церемоний. Партийно-государственный этикет, чтоб его!.. Есть отчего прийти в уныние и дурное расположение духа.
* * *
Летняя терраса капитанским мостиком выходила в сад, нависая над кипящей, густой массой кустарников. Вдали темнели лесные угодья с невиданными зверюшками. Пойду в лесники. В другой жизни. Буду кормить с рук пугливых белок и отстреливать браконьеров. Остается лишь сначала прожить эту жизнь.
В прохладном холле звякнули хрупко-фарфоровые чашечки — как сигнал к действу… Наш ГПЧ потянулся сухими костями и проговорил:
— Ну, пожалуй, можно и поработать, товарищи. Дело — прежде всего!
Укротитель был полностью согласен; заерзав от нетерпения в кресле, позволил себе пошутить:
— А женщины потом… — И посмотрел на плюгавенького, носатого человечка, который ждал указаний, прижимая к чахлой груди саквояж. — Ну-с, Абрам Львович, готов?
— Всегда готов-с! — радостно хихикнул старый пионер.
Наш государственно-политический деятель подошел к сейфу. Сейф был бронированный и противопожарный; очевидно, он был списан с крейсера «Аврора» или ледокола «Ленин». Открыв дверцу, ГПЧ вытащил на свет Божий малахитовую шкатулку цвета морского прибоя.
— А! — И, подобно фокуснику, извлек из нее… алмазный булыжник.
— О! — сказал Укротитель и проглотил голодную слюну, точно в руках ГПЧ был кусок мяса.
— Однако, — чмокнул Абрам Львович, и печальные его глаза выпуклились до размеров чайных блюдец.
Алмаз был крупным, искрящимся на солнце, красоты неземной. Матушка природа постаралась на славу, создавая в недрах своих такое чудо, такое фантастическое совершенство света в камне.
— Феникс, — сказал ГПЧ. — Подарок друзей… Отдаю с тяжелым сердцем, и передал алмаз, — но с легкой душой…
— Ммм, — мычал Укротитель тигров и львов. — Феникс, значит? Птица счастья завтрашнего дня?
— Сегодняшнего! — поправил ГПЧ. — Только из уважения… к супруге вашей… И вам… Уступаю… Красоту-то небесную… Эх, подарок, но уступаю…
— Цена прежняя.
— Уступаю, хотя подарок… Подарок, но уступаю, — мучился от своего благородного поступка сановник.
— Львович, глянь орлом, — приказал Укротитель человечку.
Ювелир с профессиональной учтивостью цепко ухватил алмаз, закрутил его в мелких пальцах, цокал от удовольствия; вставив в глазницу монокль, бормотал:
— Господа! Что я вам хочу сказать? Я хочу сказать: уникальный случай!.. Таких ещё два!.. Это третий… Если меня спросят: Кац, ты счастливый человек?.. Но зачем спрашивать… Надо умирать от такой красоты… Господа, разрешите? — И невменяемый человечек, переступив порожек, прошелся к перилам террасы. Изучал чудо из чудес под проточными солнечными лучами, бормоча восторженную чепуху.
— Откуда камешек? — спросил Укротитель. — Если это, разумеется, не государственная тайна?
— Тайна, — улыбнулся наш ГПЧ. — Но вам… как другу семьи… Африка. Южная…
— А я думал, Северная, — заржал от удовольствия жизни Укротитель. Спасибо за птичку! — И крикнул: — Ну-с, дорогой Абрам свят Львович, какое заключение, какой приговор?
Признаюсь, я совершил преступную халатность, ошибку, проступок. Когда мой подопечный произнес всего два слова, я прекратил контролировать всю ситуацию. Мне почему-то стал интересен человек, который произнес всего два слова: Африка. Южная… Наверное, я что-то вспомнил?.. А память порой мешает в нашей собачьей работе… Я отвлекся, и случилась беда: я успел лишь увидеть, как несчастный, маленький Кац заваливается навзничь… мелькнула розовая плешь лысины… Сердечный удар от чрезмерных чувств?.. Я совершил прыжок — успел подхватить телесный безжизненный мешок. Но поздно: из глазницы торчала упругая стрела, кровь вскипала в изуродованной выемке глаза. А в другой глазнице искрился хрусталик недорогого, ещё самостоятельно живущего зрачка…
Что же потом? Мы сразу же провели мероприятия по ловле птички Феникс. Могли и не проводить. Птичка упорхнула. И я даже догадывался, кто её умыкнул за алмазный хвостик. И поэтому не нервничал, равно как и ГПЧ; он отмахнулся и сказал:
— Ааа, чего убиваться?.. Еще подарят…
Он был старый хитрый лис и, вероятно, тоже сразу догадался, чьих это рук дело. Кто птицелов. А вот Укротителя вся эта история взволновала: во-первых, любимая супруга осталась без обещанного подарка, а во-вторых, любимый, но такой неосторожный ювелир так некрасиво подвел — окочурился самым неожиданным способом; нехорошо, лишние хлопоты кому приятны?..
Словом, все действующие лица практически остались при своих интересах. Кроме, разумеется, старенького и восторженного ювелира Каца. Как говорится, это был не его день. И с этим ничего не поделаешь. От стрелы, пущенной боевым арбалетом, трудно увернуться. Хотя можно.
После всех событий я и мой заместитель Хлебов были вызваны на ковер к руководству. Ковры, впрочем, в нашем сдержанно-казенном учреждении отсутствовали по, вероятно, этическим соображениям. У чекиста ноги должны напрямую соприкасаться с земной твердью. Иначе — разрыв с трудящимися массами, строителями будущего. Это нехорошо. В первую очередь для строителей.
В приемной начальника Управления нас встречает Фроликов, секретарь и чинуша. У него вид утопленника. Его изводят жена и язва. А он мелким вредительством изводит весь остальной мир. Мы любим над ним подшучивать. Он шуток не понимает и злится, как лесник в тумане.
— Как язва? — сочувствует Хлебов. — Ты её вырежи, дружок.
— Как жена? — интересуюсь я. — Ты её тоже… того…
— Нет, он жену любит, как и язву, — пугается мой друг.
— Идите вы к лешему, — шипит неудачник с погонами майора и злорадно каркает по селекторной связи: — Николай Григорьевич, Селихов и Хлебов к нам пожаловали…
— Ко мне этих сукиных детей, — напористый голос непосредственного руководителя. — Сейчас я им вставлю ПТУРСы… И на час меня нет… Даже для Феликса Эдмундовича…
Под ехидную улыбочку язвенника мы удаляемся в кабинет, где нас ожидает экзекуция ПТУРСами (противотанковыми управляемыми снарядами).
Кабинет мне знаком — это тот самый дендрарий, в котором мне задавали первые и, как мне казалось, идиотские вопросы. Николай Григорьевич — тот самый любитель-садовод с лейкой в руках. Как позже выяснилось, они дружили, отец и Николай Григорьевич. Начинали вместе в СМЕРШе. Потом один остался служить Отечеству на своей территории, а другого порывистые ветры холодной войны, как перекати-поле, покатили по Европе, унесли в Азию, затащили в Африку.
— А, явились, голубчики, — забурчал генерал. — Хороши, как медовые пряники… Вы кто?.. Телохранители?.. Или кто?..
— Нештатная ситуация, Николай Григорьевич, — пытался я оправдаться. Кто мог подумать?.. Эта странная купля-продажа!
— Хотя бы нас предупредили, — заметил Хлебов.
— О чем, милый мой?
— О купле-продаже… Мы бы дополнительные меры…
— Меры?! — вскипел НГ. — И так целый полк охраны жирует на даче!.. Мне что, больше делать нечего, как заниматься вашим… как его… Как булыжник называется?
— Феникс, Николай Григорьевич…
— Вот именно!.. Птичкой, возрождающейся из пепла!..
— Хороша птаха, — хмыкнул Хлебов. — В четыре миллиона…
— …вечнозеленых долларов, — уточнил я.
НГ внимательно взглянул на нас через очки; был похож на учителя литературы.
— Я вижу: птичка вас интересует. Вот вы мне её и найдите… И чем раньше, тем лучше… Можно и сегодня…
— Николай Григорьевич! — Мы дружно поднялись от возмущения.
— Спокойно, капитаны! — вскинул руку генерал-лейтенант. — Звонили со Старой площади…
— Очень Старой, — недовольно буркнул Хлебов.
Я тоже не выдержал:
— Извините, а вы не поинтересовались у тех, кто звонил… Откуда эти птички прилетают на нашу Среднерусскую равнину?
— Саша, — устало проговорил Нач. — Не надо, а?.. Умничай, пожалуйста, в другом месте…
— Все на продажу пустили…
— Алекс! — ударил ладонью по столу. — Ты — пустое место!.. Понял?.. Дырка от баранки…
— Я тоже… это самое? — защитил меня Хлебов.
— Исполнять свои служебные обязанности согласно инструкции, — взревел генерал, — а не молоть языком-помелом! И баста!
— Дядя Коля!..
— Кому дядя Коля, а кому маршал!.. — отрезал наш руководитель. — Все, свободны!
Мы потоптались на месте, как нашкодившие школьники. Опять двойка. Начальник Управления с ожесточением пролистывал документацию, вид у него был решительный — точно сейчас влепит кол в классный журнал.
— Лично! Докладывать! О каждом шаге!..
— Есть!
— Завтра сам буду… чтобы на месте… Ждите…
К счастью, я вспоминаю, что мы улетаем в Среднюю Азию. На охоту. На слонов, шутит Хлебов. Николай Григорьевич качает головой: работнички, так вашу мать среднеазиатскую! И он прав: какая может быть охота на сайгаков, когда надо ловить алмазный блеск стоимостью в четыре лимона. Кстати, это много или мало? Не знаю.
Я многого не знаю и не понимаю. Например, я заезжаю домой. Там женщина, она считается по паспорту моей женой. Странно, но, кажется, я не женился. Или я забыл? Женщина смотрит телевизор; таких, как она, невыразительных и скучных, надо сразу душить подушкой. Жаль, что я все время тороплюсь.
— Что опять случилось? — дежурно интересуется.
— Улетаю.
— На охоту, — догадывается. — Снова будешь дурно пахнуть горным козлом?
Что она хочет этим сказать? М-да. Собираю спортивную сумку. На ходу пью кефир из бутылки. Полезно для ослабленного организма. Однажды вертолет развалился в горах и трое суток мы сидели на пике Коммунизма и питались железным мясом горного козла. Ну и что? Козел — достойная пища в экстремальных условиях.
— Ты на сколько? — спрашивают меня. Зачем? Когда жена спрашивает у мужа, на сколько лет он уезжает, жди ветвистых рогов по возвращении из срочной командировки.
— Дня на три, — отвечаю честно. И, подобравшись сзади, сжимаю её плотные, провинциальные груди; мну их, как хлебопашец землю. — Ты мне ничего не хочешь… сказать? На прощание.
— Говорить не хочу… на ходу, — ответила. Кивнула на плоский экран. Там двое занимались любовью. И что странно: в уютной домашней постели. Посмотри, как надо… А у тебя все на лету…
— Тогда прости. — Чмокнул в нейтральную щеку. — Исчезаю… И постарайся не изменять… Убью…
— Щас, — отвечает жена. И лениво отмахивает рукой. — Привет колониальным народам!
И в этом она права. Права в том, что я её не убью. Зачем уничтожать того, кто тебе безразличен, как чугунная крышка канализационного люка. Закрывает дыру люка на дороге — и слава коммунальным службам.
Через час мы были уже в воздухе. Тяжелый военно-транспортный самолет со свирепым ревом глотал ночное пространство. Алые пожары далекого восхода пылали у горизонта. Мы летели к огням мировой революции? Или это миражи огней мирового революционного пожара? Во всяком случае, было красиво. Кровавые отблески плясали на лицах, искажая их, и я подумал, что мы все обречены стоять у мертвого огня и делать вид, что этот огонь живой.
Солнце же в среднеазиатской прерии было живее всего живого. Казалось, что мы плавимся, как масло на сковороде. Небо было выбелено, точно простыня. И ещё была местная, мутная, с красно-коричневой глиной река. Областной Нил. Но без крокодилов. У реки разбит наш охотничий лагерь. Днем он вымирал — мы с Хлебовым лежали в палатке и мечтали о Северном или Южном полюсе. Мой друг и товарищ пил. И пил много. Наверное, в его роду были сапожники.
— Ты много пьешь, Глебушка, — сказал я.
— Я знаю, — ответил он. — А почему бы и не пить?.. Жизнь как сон… Сон как жизнь!.. Сон разума порождает чу-чу-чудовищщ! Я прав, Саша?
— Не знаю, — ответил я.
— Погляди вокруг, мой друг: безумный-безумный мир!
— Ну?
— Ты понимаешь, о каком мире я говорю? Не о «миру — мир»… Нет, вовсе… Если бы понимал, пил!..
— Спи, — не выдержал я.
— Ппповторяю: сон разума порррождает чу-чу-чудовищ!.. Кого мы охраняем, Сашка?.. Кого?
Я молчал. Зачем что-то говорить? Когда язык шершавый, как наждак. Когда солнце бьет из зенита прямой наводкой. Когда слова улетучиваются, как плевки из горячего песка.
— Молчишь?.. Молчи! — страдал мой друг. — А я могу ответить: охраняем тела… Оболочки… Пустоты!.. — Запрокинул голову, щетинистый кадык задергался, как ружейный курок. — Так о чем это я?.. Пустоты!.. А вот кто будет охранять наши души?.. Спасите наши души! SOS! SOS! SOS!.. Ты, Сашенька, прав, все пущено на продажу: золото, земля, меха, леса, алмазы… Алмазы!.. Сашка! Вот угадай, что у нас получается, если… Уран плюс Алмаз!.. Что получается?.. Тссс!.. Военная тайна!.. Но тебе, как другу, как бойцу невидимого фронта…
— Глебушка!
— Саша, не веришь?
— Главное, чтобы ты верил.
— Это верно, — икнул Хлебов. — Если нашу алмазную птичку сово-о-окупить с этим… петушком… намибийским… Так она такое снесет. И засмеялся нетрезвым, горьким смехом, и смеялся долго, пока не устал и не забылся тяжелым сном…
Я выбрался из палатки на солнцепек. Лагерь по-прежнему был мертв. Песчаные барханы горбились вдали. Грязная, мутная река Нил манила иллюзорной прохладой. Я медленно побрел к ней — было впечатление, что меня, как поросенка, опаливают на огне. Я присел на корточки — смотрел на тягучие, тухлые воды… И о чем-то думал. О чем? Не знаю. Наверное, думал о вечном… В вечных жарких песках о вечном?.. Под вечным обжигающим светилом о вечном. Или все-таки я думал о конкретном африканском гнусе, который плодится в речных гнилых заводях?.. Не знаю.
Потом на меня упала короткая тень. Это был Сын государственно-политического чиновника; единственное чадушко и радость отца; он качался, как саксаул, я имею в виду, конечно, молодого негодника, и глазел пьяно-лиловыми глазами на реку.
— Есть проблемы? — спросил он.
— Нет проблем, — ответил я. Хотя проблемы были. И у меня, и у него.
— А у меня есть. — Сын, оказавшись правдивее меня, принялся мочиться в местный Нил. — Азиатку хочу… разнообразно… А её нету… Одни тушканчики… Мне что, иметь тушканчиков?.. Они же м-м-маленькие…
— А когда охота? — решил я отвлечь страдающего от зоологической проблемы.
— Родной говорит, ночью. — Естествоиспытатель сползал по сыпучим пескам к водной глади. — А ночью надо или спать, или всех… — И недоговорил, что надо делать темными ночами. По мне, так считать алмазные грани. Сын же, недокурив, недопив, недолюбив, рухнул в Нил местного разлива. И мутные воды объяли его.
Взревев от испуга и глубины, Сынишка заорал благим матом. (Хлебнул, наверное, водицы с брюшными бактериями?) Потом снова ушел с головой в грязное небытие.
Мне стало интересно: выплывет или нет. По инструкции я не обязан его выручать — его вклад в общественно-политическую жизнь страны был мизерный. Его вообще не было, вклада. И поэтому я с чистой совестью мог помочь неудачнику уйти в мир иной. Своим бездействием.
Однако несчастный хотел жить в этом мире. Он ему нравился, этот обесцененный мирок дешевых страстей и всеобщего дурного похмелья. И потом, алмазная птичка ждала пакостника в среднерусской прохладной роще. Обидно терять птаху по причине собственной же нелепой смерти.
Сын бултыхался в мутной воде, как липко-эпическая фекалия. Еще немного — и ГПЧ лишился единственного наследника. Бы. Но я его пожалел, своего подопечного. Зачем хорошему человеку портить охоту? На тушканчиков.
Я поймал молодого негодяя в отхожем месте реки. Грубо, за шиворот выволок на брег. Сын был счастлив от такого обхождения — он елозил на карачках по глине и блевал винегретово-ниловской смесью. Я стоял над ним и с участием смотрел на его танталовы муки.
Как приятно помочь человеку (даже недругу) в его трудную минуту. Не правда ли? Есть ещё в нашей жизни место подвигу. И какова же благодарность?.. Сын поднял на меня вспухшее, одухотворенное, с потеками пищи лицо и с ненавистью поинтересовался:
— Чего тебе еще? Пшшшел отсюда, шакал…
Вот такая благодарность. Но я не обиделся: шакал — полезное, умное и осторожное животное. Да, питается падалью, тем самым очищая свою территорию от заражения бубонной чумой, латинским сифилисом, инфантильным тифом и прочими болезнями века.
Потом наступила долгожданная, инфицированная пальбой ночь. Но сначала она была тиха и прекрасна. В её высокой глубине мерцали бриллиантовые созвездия. Где-то там, в бесценных россыпях стоической природы, терялась и наша алмазная птичка-невеличка в четыре миллиона долларов.
Мой друг Хлебов выбрался из палатки — был трезв, помят, зол и раздерган. Алмазного неба он не заметил.
— Охотники, козлы!.. Все не как у людей… Спать надо ночью… Спать…
— Сон разума порождает чудовищ, — напомнил я.
— Сашка, беда твоя, что ты ещё не лишился иллюзий, — ответил капитан, клацнув выразительно затвором ружья. — А я лишился… напрочь… На всю оставшуюся жизнь…
— Да? — не поверил я.
— Чекист, погляди вокруг себя! — вскричал мой друг, озираясь как затравленный.
— А что? Красота. А вокруг пустота… А в ней звезды, как алмазная крошка…
— Ладно тебе, романтик, — сплюнул мой боевой товарищ. — Про звезды поговорим потом, — и, мазнув по мне больными глазами, побрел в сторону уже работающих БМП.
Затем началась охота. Хрупкие, носато-горбатые сайгаки метались в беспощадных залпах прожекторов. Это было поточное, ублюдочное убийство живой, беззащитной природы. Это была механизированная мясорубка. Это была державная потешка.
А что же я? Я лежал на влажном песке и, вжимаясь в него, чувствовал себя солдатом. Я не сделал ни одного выстрела. Почему? Как правило, я убиваю людей, которые того заслуживают. Убивать зверей — убивать себя. И не будем больше об этом.
Когда радостно и победно затрубила труба отбоя, я поднялся и побрел по влажному (от крови?) песку. В стороне изредка постреливали. Наверное, сайгаки нападали на человека… Я неторопливо шел в сторону шумного праздника. Там кричали «ура», свежевали освинцованные пулями тушки, пили шампанское… Я вспомнил, что мой друг не любит шампанского, предпочитая ему нашу пробойную водочку, и поэтому оглянулся в ночь и крикнул:
— Хлебов, ау? Глебушка?!
И увидел: салатовая ракета вспухла под звездами, как зонтик, сотканный из света ярких лампочек. И в этом праздничном свете я увидел: приподнимается дальний человек… Он приподнимается… И вдруг гулкий… шальной?.. дуплет… где-то совсем рядом со мной… И я увидел под мирным салатовым светом ракеты… Я увидел: череп дальнего человека разрывается… лопается, как первомайский воздушный шарик… в ошметки… И когда я все это увидел — ракета погасла, точно свеча, и наступила ночь. Ночь. И казалось, что все это сон. Но это был не сон.
Утром мы вернулись под родненький моросящий дождик. Небо было низким, предгрозовым, без звезд. С ревом выкатывали из «Антея» трудяги БМП, их фанерная бронь была заляпана кровавой ржавчиной. ГПЧ с группой товарищей топтались под мощным авиакрылом — по бетонной взлетной полосе летели лимузины…
— Алекс, — окликнул меня государственно-политический чиновник. Был утомлен и опечален. И его можно понять: испортить такую охоту. — Вы уж займитесь, так сказать, в последний путь… Мои, как говорится, соболезнования родным и близким, — страдал народный слуга. — Какая нелепая случайность, м-да… Так что, Александр, действуйте… — Садился в лимузин. — И похлопотать надо о боевой награде…
Кому? Мне? Или моему товарищу? Все-таки, наверное, моему другу. Ведь я еще, кажется, живу? Или я на этот счет заблуждаюсь? И тоже труп? Только рефлексирующий на жизнь.
Между тем кортеж государственных машин стартовал навстречу новому мглистому дню, а солдатики внутренних войск выносили из самолетного брюха цинковый гроб. Поставили его в мелкую блесткую лужу. Дождь усиливался забарабанил по гробу. Было неуютно, холодно и грустно. В этом смысле мой друг Хлебов устроился получше, чем мы все, мокнущие под дождем. В гробу, должно быть, сухо, тепло и надежно? Известно, что наши цинковые гробы самые лучшие в мире.
* * *
Поздним вечером я вернулся домой. Хлопотное это дело — хоронить героев, которым разнесли вдребезги черепушку. Медэксперты, например, так долго колдовали над тихим трупом, будто пытались возродить его к новой трудовой деятельности. Увы, труп — категория постоянная. Потом были ещё какие-то бюрократические закавыки, точно каждое ответственное лицо боялось пропустить мимо себя грешника в рай. Бедняга Хлебов; хорошо, что всей этой дряблой волокиты со своим трупом он не видел, а то бы ожил и пристрелил самого ретивого чудака-крючкотвора.
Город мирно почивал. Крестовины окон выразительно чернели. Многоэтажные панельные кладбища живых. Только в одном окошке уютно и ласково горел свет. Это, конечно, было окошечко в мой милый терем-теремок.
Я звенел ключами, как трамвай на крутом вираже; я чертыхался в тесной прихожей, как в общественной бане, ища свои домашние тапочки. Тапочек, между прочим, не было. Не услышать меня было трудно… Босиком я прошлепал на кухню. Там под уютным салатовым светом (ракеты) сидели двое, он и она. Она меня не интересовала, хотя была красива от грима, помады и любви. К сожалению, не ко мне. Я заинтересовался молодым человеком — он был красив, как голубой херувим. На нем был мой домашний махровый халат китайского производства и шлепанцы из Казани; ноги, я заметил, были восковые, как у китайского татарина или у будущего трупа.
— Всем приятного аппетита, — улыбнулся я. Вы когда-нибудь видели, как оскаливаются шакалы? У меня улыбка, очень похожая на оскал санитаров общества.
— Ааа! — обрадовалась жена и выплеснула кофе на своего же собеседника. Голубой херувим засучил ногами и хотел взлететь к потолку.
Я же был сдержан и учтив.
— Будьте так добры… Шлепанцы… И халат…
— Ыыы! — продолжала радоваться странная женщина, забиваясь в угол диванчика. Наверное, она за вечер не накричалась, постельная активистка.
Не обращая должного внимания на её вопли, я вырвал воскового покойника из своего халата — и вульгарными пинками погнал по коридору… на выход… Мой оппонент мужественно молчал; он понимал, что я очень оскорбился за халат и шлепанцы. Распахнув широко и удобно двери, я выпустил неудачника нагишом на долгожданную свободу… На свободу, но нагишом. И он, как счастливый кенгуру в прериях, поскакал по бетонным клавишам лестницы… Прыг-скок… прыг-скок… не ложися под бочок… чужой жены…
Тут я вспомнил про жену. И пошел на кухню убивать её. (Шутка.) Я не убиваю детей и женщин. И зверей. Дети и звери — это для душевного уюта. Женщины же настолько глупы и гнусны, что марать руки… увольте. Я лучше почищу клозет в городском парке культуры и отдыха.
Неверная жена смотрела с ненавистью и страхом. Да, она так и не узнала меня. С лучшей стороны. Жаль. Жаль, что приходится её разочаровывать.
— Кажется, у вас любовь? К сумчатым животным…
— Да! Да! Да! — заорала она, догадавшись, о ком я веду речь. — Да, я его люблю! А тебя нет! Ненавижу-у-у!..
— Тогда какие проблемы? — удивился я и резким движением сорвал халатик… О, какие пышные формы, однако… Пирог, не спорю, вкусен, да беда какая — надкушен… Остается лишь выбросить его на помойку. Что я и делаю: нагишом спускаю когда-то любимую по ступенькам лестницы. И она тоже, подобно кенгуру, прыгает по бетонным клавишам… Прыг-скок, не ложися на живот, не бери-ка все в роток…
Жаль, что у нас не получилась ячейка общества. Жене необходим муж, а не утомленная особь. Что делать: иногда обстоятельства выше наших инфекционных желаний.
Хлебов, например, хотел жениться. Ему не повезло — шальной, медвежий дуплет размозжил ему голову. И теперь забота у нас, живых, как похоронить героя. Боюсь, мама и невеста не узнают того, кто ещё вчера был беспечен, весел и любим. Хоронить надо в плотно закрытом цинковом гробу, чтобы не возникали домыслы и слухи. Что же касается меня, то забота у меня, помимо погребения, одна: узнать — был выстрел случайным или?.. Если нет, то следующая свинцовая примочка моя. Боюсь, что пуля для меня отлита. На эти бодрые размышления меня наводит тот факт, что в спортивной сумке Глебушки мною был обнаружен цепкий, ушастый «жучок». А такие зловредные твари заводятся рядом с человеком, как правило, не случайно. Так что выбор прост: или молчать, или говорить. Если говорить много, то можно замолчать навсегда. Хлебов позабыл, что молчание — золото, и теперь годами будет разлагаться в цинковой лодке. Хотя неизвестно, кому больше повезло, впрочем, загнивать вместе с коллективом веселее, это как групповой секс, можно и отлынуть от потливо-сперматозоидной деятельности.
* * *
Мы встретились с Николаем Григорьевичем, дядей Колей, генерал-лейтенантом, садовником по душевному призванию, на непрерывно действующем кладбище. Возникало такое впечатление, что покойники заняли очередь с утра и теперь спешили обустроиться на новом, для многих из них неожиданном месте. Или это живые спешили побыстрее покинуть скорбное холмистое пространство? Словом, была банальная сутолока и неразбериха. И это на похоронах заслуженного человека? Представляю, что с простыми смертными… В конце концов забухал торжественно и неотвратимо духовой оркестр. Загремели выстрелы почетного караула. Каркало в чистом небе воронье. Мать Хлебова упала на могильные венки с алыми лентами и, разрывая плотную зелень еловых лап, закричала:
— Сыночек мой!.. Где ты, мой сыночек?.. За что, родненький мой?.. За что тебя убили?! Мальчик мой!.. Убийцы! Будьте вы все прокляты! Нет вам прощения… Отдайте мне сыночка…
Бухал оркестр, и почти никто не слышал, что кричит мать моего товарища. Я же стоял рядом — и все слышал. Почему я все слышал — потому, что стоял рядом… Это трудная работа — стоять рядом с матерью погибшего товарища… Молодая невеста Хлебова молчала, её глаза были спрятаны под солнцезащитными стеклами очков. Наверное, у неё слезились глаза от яркого солнца. Когда ослепительное солнце, рекомендуется носить очки, спасающие зрачки от термоядерной радиации жизни. Или молчать. Если бы мой друг не пил и больше помалкивал, то сейчас гуляли бы мы на его веселой свадьбе. А так все наоборот.
Когда печальное действо завершилось, я и Николай Григорьевич потерялись на одной из укромных аллеек. Ограды, надгробные плиты и памятники, кресты — все эти кладбищенские атрибуты намекали на бренность человеческого существования. В том числе и моего. Что не радовало.
— Такого парня угробили, — вздохнул НГ. — Суки! Прости мя, грешного. Лучших теряем, как на войне…
Я протянул «жучок» генерал-лейтенанту. Он приблизил его к слабым глазам своим и после выматерился так, что я испугался: мертвые встанут из могил. Слово блядь и производные от него были самыми нежными и ласковыми для ушей покойников. И моих.
— Сделали вас, ребятки, — пожурил меня дядя Коля. — Нехорошо. Значит, птичка с ядерными яичками?
— Да, — подтвердил я.
— Это огнеопасно, — предупредил Николай Григорьевич.
— Жить вообще опасно, — пофилософствовал я. — Говорят, можно умереть.
И мы посмотрели вокруг — действительно, я был совершенно прав. Хотя в доме повешенного не рекомендуется говорить о мыле и веревке.
Потом мы разработали план моих действий в дальнейшем. План был таков, что я понял: можно писать завещание и вскоре присоединяться к усопшим. Недолго Хлебов будет скучать один. И верно, вдвоем куда веселее шляться по райским кущам или гореть синим пламенем в аду. Думаю, друг мой мне обрадуется. Беда лишь в том, что я некрещеный. А значит, жить мне вечно.
* * *
И что странно: ничего не изменилось. Родное жестяночное небо, родные поля и веси, родные водоемы. И родные керамические рожи. Ничего не изменилось. Даже для меня. Будто мой друг отправился в длительную командировку. Не в Африку ли? Там есть алмазные копи. Из этого гнезда и вылетела наша птичка Феникс. Она где-то рядом, эта птаха. Я нежной шкурой своей чувствую — её ещё можно ухватить за перышко. Быть может, поэтому я предельно внимателен и сосредоточен. Хотя со стороны кажется, я легкомысленно качаюсь в гамаке, похожем на рыбацкую сеть, и глазею сквозь пыльную листву в небо. Там легким облачком летит душа Хлебова. Сегодня девятый день — и душа друга уплывает в заоблачную, свободную высь… Все выше-выше, пока её не подхватывает шестикрылый серафим…
Я слышу голоса. Действие уже происходит на земле. Грешной и оплавленной жарким солнцем.
Двое вели свои нагие тела к лазурной воде бассейна. Сын ГПЧ демонстрировал утомленному миру неразвитую грудную клетку; его спутница наоборот: чересчур развитую грудь, упругую от постоянного массажа любимого. Девушка, кстати, совсем другая. У этой жилистая задница стайера — бег по пересеченной постели?.. Новая пассия любвеобильного оруженосца (оружие которого болталось марионеткой у колен) застеснялась:
— Посторонние тута…
— Кто? — удивился Сын и огляделся окрест. — Никого же нет, дура!
— Во-о-от, — кивнула на гамак девушка, прячась за полотенце китайского производства.
— Этот? — изумился Сын. И был прав: в гамаке прятался я. А я — ничто, по утверждению моего же непосредственного руководства. И тем не менее, вероятно, по тени чадо моего подопечного заметило меня и крикнуло: — Эгей! Провали-ка, служака…
Я хотел его убить. Была жара и было лень. (Шутка?) Я выбрался из сети гамака, сделал шаг и услышал за спиной ор:
— Смирнааа! Приказ на вечер: всех впускать, никого не выпускать. Шаг в сторону — считать побег! Стрелять без предупреждения! — и жизнерадостный гогот, и плеск воды от рухнувших в искусственный водоем тел.
Я вспомнил чужую сторону, чужое, жирное солнце, чужой, естественно опасный водоем… Я все это вспомнил и понял, что Хлебов сейчас был бы со мной рядом, если бы не жил тот, кто плещется в изумрудном корыте. Однако, боюсь, мой друг меня бы не поддержал. Сохранить жизнь смертью подлеца? Увольте.
Вечер обрушился точно стихийное бедствие. Гости съезжались на дачу, как сказал Поэт. Особняк освещался, как морской лайнер «Михаил Светлов». Из динамиков рвало музыкальное штормовое предупреждение… Проселочная, но многократно асфальтированная дорога была заставлена автомобилями импортного происхождения до самой до столицы. На некоторых колымагах гордо реяли флажки иноземных государств… Потом случился небольшой переполох: на территорию въезжал правительственный кортеж… Мои коллеги-телохранители прыгали из лимузинов, точно при десантировании вражеского стана… В мгновение ока государственно-политический муж был взят в плотное биологическое кольцо…
Музыкальный шторм тотчас же прекратился. Было слышно, как хрустит пустотелый гравий под ногами идущих к парадному подъезду…
Сын-шалопай встречал родного отца у каменно-щебеночных львов. Звери были африканские, гривастые, с холодными, медными носами.
— Папа! — вскричал ребенок.
— Сына! — вскричал папа.
Они облобызались, громко и сочно. Будто ели африканский арбуз, то есть кокос. Все внимательно и тепло наблюдали за этой любвеобильной процедурой. Кокос — он и в России кокос.
— Сын! — наконец сказал отец. — Разреши, так сказать, в знак… В твой день… — и оглянулся.
— Пожалуйте-с, — засуетился служивый, бесхребетный человечек.
— Вот тебе, сына, золотой ключик от «мерседеса»… Подарок, так сказать, от меня… Лично… И коллектива моих соратников…
Пауза. Был лишь слышен звенящий вой гнуса. Раздались хлопки — все гости давили комаров на своих высокосветских ланитах. Потом крики здравиц, аплодисменты, переходящие в овацию, смех, шампанское бурной рекой… Отец и сын снова облобызались, как в последний раз. Что может быть крепче семейных уз?
Ко мне с шаловливой ухмылочкой подходил Орешко. Был любимчиком Высшего руководства; был отличником боевой и политической подготовки; был прохиндеем и себе на уме. Хотя ко мне относился с доброжелательностью старшего товарища. Я отвечал тем же.
— Привет, Селихов-сан, — сказал он. — Вижу, жируете у Боженьки за пазухой…
— Здорово, Орехово-Кокосово, — ответил я. — Вижу, вы тоже… хлеб с маслом…
— И икрой. Всякой.
— А птичку забыли искать?
— Ищем… Ты тоже, любезный, ищи у молодого божка…
— На каких волнах? — кивнул я на новенький серебристый «мерседес».
— Короткие. Двадцать девять и девять десятых…
— Ясно, Орешко, — вздохнул я. — Будем ловить…
— Желаю успеха, птицелов!
— И вам того же.
Поговорили. О чем? Да ни о чем. Когда собираются грузчики в овощном магазине, они говорят исключительно о таре. В пол-литра. Космонавты на орбите беседуют о невесомости. Врачи-гинекологи о погоде. И так далее. Телохранители же имеют свойство говорить обо всем и ни о чем. Такая вот профессия кристаллической честности и мужества.
Праздник между тем продолжался, несмотря на осаду комариного братства. Бурлило море страстей — люди в нем бултыхались, как потенциальные утопленники. ГПЧ решил, что время покидать тонущий морской лайнер «Михаил Светлов». Его провожали аплодисментами, криками, смехом; отец и сын напоследок снова обнялись, придушили друг друга и расстались весьма довольные — каждый самим собой. С авиационным гулом правительственный кортеж удалился в сторону кремлевского царства.
— Слава Родине моей! — завопил благим матом Сын, когда с отъездом ответственных персон закончилась официальная часть пирушки. — А подать сюда «мерррзззедезззууу»! — И с прискоком ринулся по ухоженным клумбам. Наверное, его пьянил запах чайных роз. За ним бежали прошпаклеванные лестью гости.
Я неторопливо ушел к своей машине; сел за руль… Настроил радиопередатчик на лазурную волну 29,9 — в салон ворвались шальные, потравленные доброкачественной пищей и водкой голоса:
— Отличная тачка! Поехали по бабам!..
— Тебе их мало, козлодуй!..
— Это что?..
— Нога!..
— Нога ли?..
— Ха-ха…
— Дай-дай!..
— Жми-жми!
Я понял, что техника работает добросовестно. С такой техникой можно города брать. Или банки. Или девушку.
Я выбрался в ночь. Комариная армада атаковала отдыхающую активно часть публики. И те, спасаясь от летучих зверей, скрывались в черных кустах… И оттуда неслись трубные, рвотные звуки, похожие на песни далеких наших предков, когда стоимость водки была 2 руб. 87 коп.
Между деревьями пылали костры, на них жарили шашлыки из домашних кошек и бродячих собак. У бассейна раздавались жизнеутверждающие вопли русалок; им, наверное, хотели оторвать хвосты?..
Я проверил посты на всей вверенной мне территории. Часовые малой родины стояли насмерть, отбиваясь как от комаров, так и от гостей, предлагающих выпить и закусить. Мои люди были трезвы, но злы, как волки. И я им сочувствовал, людям, разумеется. Волки бы уже давно сдохли от такой собачьей службы.
Я возвращался по дорожке в дом, когда из кустов выпал странный, но известный мне субъект. Был он в кальсонах цвета беж, у лодыжек болтались завязки. Наступая на них, субъект спотыкался, как стреноженный конь. Заметив меня, есаул ночи икнул:
— Чччеловек, рюмку водки-с!
— Есть только кумыс, — был мой ответ.
— Как разговариваешь, подлец? Ты знаешь, кто я?.. Я брат товарища Буденного, ек!.. А ты кто? Рожжжа?! Фамилия!..
— Ворошилов, — и с мягкой учтивостью пнул кавалериста в бок. Матерясь, любитель водки и лошадей рухнул в терновник и там затих, как боец, павший в схватке за всенародное счастье.
Праздник же продолжался: трещали кусты, и над ними упоенно и радостно звенели комары, давясь и дурея от попорченной алкоголем крови участников ночного банкета.
В доме был такой погром, будто прошел, промчался, провьюжил безжалостный отряд мародеров. В гостиной цвел экран телевизора. На берегу золотистого морского побережья два товарища голубых кровей занимались физподготовкой. Друг с другом. Публика тихо переговаривалась, обсуждая то ли новые, незнакомые позы физкультурников, то ли текущий политический момент.
Я продолжил свой путь. Такая у меня профессия: ходить и смотреть. Хотя достаточно одного такого путешествия, чтобы потерять всякую веру в человека и человечество. Но не будем нервничать, как любил говорить Глебушка Хлебов. Сейчас, надеюсь, его душа летит в свободном космическом пространстве, и ей куда легче, чем нам, дармоедам земного рая.
В одной из комнат двое делали то же самое, что происходило и на золотистом берегу теплого моря. Радовало, что пара состояла из представителей сексуального большинства: он и она. Девушка лежала на столе, ела яблоко и скучала. Над ней молился грешник со спущенными штанами. Ему было тяжело, но он старался. Непорочная дева, надкусив фруктовый шар, улыбнулась мне, очевидно, приглашая быть третьим. Я развел руками: служба. Пожелал ей:
— Приятного аппетита, — и ушел.
Однажды в собственном подъезде собственного дома я наткнулся на двух мальчиков лет семнадцати. Они друг с другом занимались физзарядкой. Им не повезло, что в этом доме жил я и что я не люблю тех, кто путает общественное место с личным сортиром. У себя дома, пожалуйста, лезь на любую канализационную трубу. А там, где живут люди, извините. Я их бил с вульгарной простотой, я пинал их хлипкие, блеклые тела от бессилия, понимая, что обречен жить среди больного, убогого и извращенного мира. Кулаки слабы перед торжествующими призывами зоологической дыры. И пока не будем больше об этом.
Потом я поднялся на второй этаж, аккуратно прошел на мансарду. Здесь было лежбище Сына государственно-политического деятеля. Святая святых, заставленная радио-, видеоаппаратурой, картинами, спортивной и беспредметной утварью. На тахте мирно дрых тот, кого я потерял на время; рядом с ним, как русалка над дельфином, сидела девушка. Ее лицо было молодым, светлым, новым. Для меня. И поэтому я спросил бестактно:
— Ты кто?
— Я? — вздрогнула девушка. — Я… Ася.
Мне этого было достаточно. И я мог уходить. Не уходил; спросил:
— Сколько тебе лет, детка?
— Семнадцать.
Семнадцать. Мне этого было достаточно. И я мог уходить. Не уходил; сказал:
— Шла бы ты, Ася, отсюда.
— Почему? — Детский вопрос, на который нет ответа.
— Уходи, — повторил я. И увидел в вещевом развале странный предмет. Я его сразу узнал, этот предмет — арбалет импортного производства. Красивое, удобное оружие для скромного, тихого убийства. Очень давно Сын баловался арбалетом, даже закупили специальные мишени для удобства молодого стрелка. Как я мог забыть? Впрочем, я все помнил, да не подозревал, что пропитой стрелок будет настолько нагл и беспечен. Не уничтожить орудие убийства! Странно.
— Что? — спросила меня девушка.
Я отступал к двери, мне было жаль глупенькую, пугливую бабочку-однодневку, но я ничего уже не мог поделать; мне надо было уходить, и я уходил.
— Уйдем вместе, Ася. Потом будет поздно…
— Нет, — решительно ответила она. — Я хочу быть здесь. С ним. — И отвернулась; сидела, нахохлившись птичкой — птичка счастья? Птичка Феникс?
К сожалению, ей было семнадцать лет, и она не знала, что люди не восстают из пепла.
И я оказался прав. Такое мое свойство: чувствовать приближение нештатной ситуации.
Угорелыми друзьями и подружками Сын был-таки разбужен. Орущий, лающий, визжащий клубок скатился с парадной лестницы. Люди были полоумны, как и их предводитель.
— Асенька! — вопил Сын. — Обкатаем колымажку!.. И тебя тоже!.. Не бойся, тургеневская барышня, я тебя люблю…
И все, кто ещё был в состоянии передвигаться, хохоча, рыча и стеная, ринулись к подаренному авто. Машина стояла под фонарем и блистала неземным светом. Как алмаз.
Гоп-компания на мгновение остановилась — холодная красота трезвила. Где-то далеко протукала электричка. Чтобы сбить торжественность момента, неуемный новорожденный предложил:
— Подарок надо обмыть. Приглашаю всех, — и принялся мочиться на бампер.
Я всякое видел, ко всему можно привыкнуть, однако то, что происходило вокруг алмазного «мерседеса»… Я бессилен передать словами тот мочеиспускательный шабаш, который приключился после призыва к действию молодого недоросля. Толкаясь и матерясь, дамы и кавалеры облепили гордость немецкого автомобилестроения и принялись поливать его из всех своих душевых отверстий. Кавалеры с одной стороны, дамы — с другой. Я не знал, плакать мне или смеяться. Единственное, что радовало: среди толстозадых, мясистых дам света и полусвета не было Аси. Быть может, она услышала мой призыв уходить? Увы, к сожалению, безгрешные судьбы нам неподвластны. Я увидел, как её заталкивают в салон отпискоструемой машины. И через минуту «мерседес» с бриллиантовыми блестками мочи стартовал в необжитую ночь.
Я последовал за праздником на колесах. И все, что там происходило, слушал на волне 29,9… как спектакль… Хотя это не было спектаклем…
Я слышал: смех-рвотные-глотки-невообразимый-гвалт-мат. Потом осмыслился возбужденный голос Сына:
— Зверюга! Хороша, целка-невредимка! Нравится, Асенька?.. Под триста идем…
Голоса девушки я не услышал, были другие голоса:
— Перевернемся!.. Гроб на колесах! По тормозам!.. Блевать хочу, ааа!.. Убьемся же, братцы!..
Как спектакль. Но потом я услышал плутоватый голос великовозрастного шалуна:
— Тихааа! Машину обкатали!.. Теперь твоя очередь, Асенька. Кто первый тургеневскую барышню?..
Я снова не услышал голоса. Я слышал восторженный, животный рев зверинца за километр от меня. Габаритные сигналы автомобиля вспыхивали, как огоньки цирка-шапито.
— Давай-давай, чай, не монашка… Кто у нас мастер спорта по борьбе? вопрошал Сын. — Между прочим, целка! Берег для друзей как зеницу ока… Ну же!
— Аааа! — сдавленный крик жертвы.
— Оооо! Уууу! — истошно закричал кто-то; вероятно, мастер спорта по шахматам в постели.
— Ася! — хохотал друг своих друзей. — Ты чего хулиганишь? Не кусать надо! А сосать! Как леденец! Ха-ха!
— Пустите! Пустите! — рвался слабый крик. — Мамочка моя… Не надо!.. Ааа! Прошу вас!.. Не-е-ет!
На неё обижались:
— Ууу, сучка!.. Блядушка!.. Дай ей в морду!.. Ноги держи, дурак!..
— Рачком-с, говорю! — визжал Сын. — Козлы, бабу не могут задрать! Ну же!..
— Не-е-ет! — мучительный выкрик и после неожиданный резкий хлопок… и обрушилась тишина… обморочная, мертвая тишина… лишь тугой звук автомобильного мотора…
Спектакль закончился, публика удалилась в гардероб; у публики дурное настроение — спектакль не удался; маэстро, гасите свет…
Потом через вечность и гул чужого мотора я услышал:
— Прыгнула-таки, сука… Что же вы, пидрюлины?
— Вернемся? — неуверенный голос.
— Что, на труп тянет?.. Трое… одну… козлы позорррные…
Не спектакль. Наверное, и я виновен? Но перед иллюзиями молодости, миражами оазисов грядущего благосостояния и верой в свою исключительность меркнут все помпезные слова и гибнут города.
К месту происшествия я подъехал первым. Девушка лежала в придорожной канаве… в придорожной, замусоренной листвой канаве… Она, девушка, была похожа, как ни банально, на куклу… Кукла из пластмассы?.. Голова куклы от чудовищного удара о камень была раздроблена… Только опилок не было… Была черная, теплая, липкая кровь… Я выпачкал руки об эту чернильную жидкость и вспомнил, что и у Хлебова была такая же плазматическая, ещё живая рана. Из раны вываливались брусничные мозги, и я их придерживал ладонями… В этом смысле девушке повезло: рана была невелика, и Асю можно было хоронить в открытом для обозрения родных гробу.
Потом я услышал шум мотора, хлопки дверцами, шуршание сухой травы и знакомый мне голос:
— Сама виновата, дура!.. Поехали…
— А её куда? — спросили Сына государственно-политического деятеля.
— Мутило!.. Поехали, я сказал… Мы ничего не знаем…
И тут я услышал голос и узнал этот голос, я не мог не узнать этот голос; он принадлежал хорошо мне известному человеку; это был мой голос:
— Я знаю!
— Что-о-о?
— Я знаю, — повторил я.
— Тебе что, псина, жить надоело? — взвизгнула тень.
— Да, — ответил я. — Иногда человек устает жить, это верно.
И мне поверили. Визжащая и судорожная тень отступала к автомобилю, фары которого били в пустую синтетическую ночь.
— В морду! Дайте ему в морду! — орала тень; её не слушали: трое стояли недвижно и немо; вероятно, они были расстроены неудавшимися попытками полюбить непрогрессивную, тургеневскую девушку.
Я же медленно поднимался вслед за тенью. Зачем? Не знаю. Быть может, я хотел узнать, из какого материала она сделана. Не из трухи ли? И кровь какого цвета — цвета чайных роз на клумбе? Розы стояли в вазе на мансарде. Благоухали умирая. Но Ася жила. И могла жить долго и счастливо. Она не послушалась моего доброго совета, и теперь мне ничего не остается, как идти на пистолет. Оружие раздрызганно прыгало в руке истерической тени.
— Не подходи! Убью! — От ненависти и страха голос изменился, точно принадлежал старому (по возрасту) человеку. На какое-то мгновение мне почудилось, что передо мной сам ГПЧ. Вот такая малопривлекательная чертовщина.
Я протянул руку к тени и потребовал:
— Дай-ка пукалку!
— На! На! На! — забилась та в истерике, и я услышал характерный, дамский хлопок ТТ. Таким оружием можно только гвозди забивать.
Пулевое зерно небольно ткнулось в мой бок. Пуля не остановила меня — в прыжке я сбил тень ногой в кювет. И она сгинула, пропала в ночной мгле. Со своими парализованными на всю жизнь подельщиками.
Я остался один на шоссе. Кровь была теплая, как вечер, липкая, как краска, и у неё был запах моря и водорослей. Я люблю море. В нем много воды, куда больше, чем во всех искусственных бассейнах, вместе взятых… Хотелось пить; жаль, что морская вода непригодна для человека. Хотя, как утверждают, человечество выбралось на сушу именно из морской пучины.
Я осторожно втиснулся за неудобное рулевое колесо. Дотянулся до портативной рации. Набрал код. Услышал зуммер приема сигнала бедствия и понял, что врата рая, равно как и ада, остались для меня закрытыми. Пока.
К удивлению хирургов, я оказался везунчиком. Пуля-дура пробила легкое. Но удачно, с точки зрения современной медицины. Спасибо Сыну ГПЧ: он оказался мелким, но метким стрелком. Меня залатали, как башмак, и уже на третий день я выползал с дырочкой на боку из полутемного вестибюля. В летнее утро. Зелень кипела изумрудными волнами. Над клумбой парила земля. Старенький садовник старательно срезал черенки на саженцах.
Когда я примащивался на лавочке, въехала государственная машина. Ее траурно-лакированный цвет совершенно не вписывался в радужные цвета мира. Автомобиль, дурно пахнущий бензином, городом и дорогой, притормозил напротив меня. Из него выбирался НГ, дядя Коля, Николай Григорьевич, генерал-лейтенант. В одном лице.
— Ну-с, герой! Сидишь? А мог и лежать, — пошутил мой непосредственный руководитель. Опустился на рейки лавочки. — Ну, как дела, чекист?
— Лучше всех.
— Вижу-вижу, краше в гроб кладут.
Фыркая угарным газом, автомобиль откатил в сторону. НГ втянул испорченный воздух носом и проговорил:
— Курорт! Рай! — Увидел садовника. — Что интересно, Саша, и он сажает, и мы сажаем…
— Но мы выпускаем. Иногда, — я тоже пошутил.
— Шути-шути, — вздохнул Николай Григорьевич. — Драть вас надо как сидоровых коз!.. Чего на рожон лез?
— Не знаю, — солгал я.
— Не знаешь, — передразнил генерал. — Против лома, дружок, нет приема.
— Есть, — не согласился я. — Другой лом. Или арбалет.
— Что?
Я рассказал версию улета Феникса. И все, о чем мне пытался сообщить Хлебов. НГ пожевал губами, покачал головой.
— Запутывается клубочек. Чую, сломаю шею. — Расправил плечи. — Эх, сюда бы на недельку! Да грехи не пускают в этот рай!
— А мне когда из этого рая? — не выдержал я.
— Спешишь под гильотину, сынок?.. Успеешь, брат!
— Дядя Коля?
— Славу поделим…
— В славе ли дело?
— Отдыхай. После выписки — на море.
— На море?
— В санаторий… узкого профиля, — хмыкнул НГ. — И будет с тобой отдыхать такой генерал, Батов. Запомни: Семен Петрович. Спец по Африке…
— По Африке, — насторожился.
— По ней, родимой, по ней… Он, как нам известно, мемуары сочиняет, задумчиво проговорил генерал-лейтенант. — Ты его попотроши аккуратненько… Кстати, у него жена молоденькая-молоденькая… Разрешаю пофлиртовать… Исключительно для дела.
— Да? — проговорил я с гримасой некоторого отвращения.
— Для дела, Саша, — повторил НГ. — Надеюсь, ты не голубой, как небо?
— Дядя Коля! — обиделся я.
— Шучу, сынок, — хмыкнул Николай Григорьевич. — Времена такие, все подставляются… спинами… Мы тут одного отловили. Заместитель прокурора. Смешно…
— Да, — сказал я. — Животики надорвать можно, — и неловко повернулся на рейках лавочки. — Черррт!..
— Вот именно! Иди ты к черту и в палату, — рассердился НГ. — Давай заживляйся скорее…
— Есть, — буркнул я.
Подкатила машина, дохнула мотором, резиной, пылью и теплым железом. Влезая в салон, Николай Григорьевич посочувствовал:
— Дотелепаешься, Саша?
— Доползу, — ответил я.
— Держи удар, герой. — И автомобиль покатил прочь.
А что же я? Я доползу. Догрызу. Добью. Не родился ещё такой, который бы сделал меня. Не родилась ещё такая падаль, которая плясала бы на моем цинковом гробу. Нет такой суки, которая бы не боялась меня. Я не прощаю тех, кто обижает детей и зверей по имени Ася. Она мне понравилась, Ася; она была похожа на сайгака. И её убили. Жаль. Могла жить. И счастливо. Как счастливо живут в лесу все звери.
Море было как море. Лужа. Только большая. В ней можно было утопиться всем населением страны. Однако трудовой люд с энтузиазмом выполнял дневную норму на фабриках и заводах и берег был пустынен и тих. Солнце пылало в зените термоядерным реактором. Шелковистый песок был обжигающ и опасен для жизни. Особенно когда стреляют дуплетом из инкрустированного охотничьего ружья.
Я уплывал за буйки и качался на мягких волнах. Как один из буйков. В небе кричали чайками души погибших моряков. На суше таких птиц нет.
На третий день моего безоблачного отдыха появилась туча. В лице генерала Батова. Он плелся по бережку, как грузный бегемот на водопой. За ним гарцевала молоденькая и красивая газель. Интересно, каким зверем виделся я им? Поджарым, прожаренным одиноким волком, подстерегающим давно намеченную добычу?
Жертвы сразу направились ко мне. Вероятно, вид аборигена пустынной местности вызывал доверие.
— Извините, молодой человек. Разрешите представиться: Семен Петрович Батов, генерал-полковник в отставке.
— Чем могу служить?
Старик тряс бабьими щеками, подбородком. Лысина его была цвета хаки, и на ней пушился старческо-младенческий пушок. Генералу было трудно жить, но держался он молодцом. Рыцарь при своей даме.
— Сима! Прекрати, — весело закричала та, демонстрируя миру и мне спортивную фигуру. — Ей-Богу, как маленький…
— Новенькие? — вежливо поинтересовался я.
— Да-да, сегодня вот… У меня к вам просьба, юноша.
— Рад помочь.
— Дело в том, что Лика… супруга… уплывает… за буйки. Нарушает правила поведения на воде… Правила ОСВОДа… Нехорошо.
— Да, — согласился я. — Правила ОСВОДа надо соблюдать.
— Вот! — обрадовался Батов. — Не проявляет благоразумия. Океан — это океан…
Я поднялся с горячего песка. Продемонстрировал торс и все остальные бицепсы. Девушка доброжелательно улыбнулась.
— Лика.
— Александр.
И пока мы разводили церемонии, генерал переживал изо всех своих сил:
— Ликонька такая увлекающаяся натура… А океан есть… есть океан…
— Вообще-то мы на море… — заметил я.
— А мы с Океана, — улыбнулась Лика. — Нам это море — лужа.
— И тем не менее всю ответственность, как ОСВОД, беру на себя, твердо пообещал я генералу-мужу. Тот довольно захмыкал, плюхаясь в тень тента.
А мы с Ликой пошли к луже. У лужи был цвет глаз моей спутницы. Красивый, изумрудный цвет.
То есть начинался беспечный, курортный роман и выполнение задания руководства. М-да. Вот мы с Ликой барахтаемся на мелководье; видел бы меня Николай Григорьевич… Вот мы бегаем друг за дружкой по берегу, точно в плавках девушки шифрограмма, которую мне необходимо добыть с риском для жизни… Вот мы бродим по местному базарчику. Останавливаемся у гадальщика, похожего на морского пирата и моего непосредственного руководителя дядю Колю. Обезьянка выуживает из ящика счастливый билетик: «Любовь для вас, любовь до гроба».
Вот именно: до гроба. Но надо жить. И пока мы прожигали жизнь, генерал Батов вовсю кропал свои воспоминания в толстую тетрадь. Тетрадь, признаюсь, меня тоже интересовала, как и его жена. Такой я вот подлец: приятное с полезным.
Через неделю у генерала выросли ветвистые рога. Они не могли не вырасти в такой нервно южной обстановке. Солнце, воздух и вода, как известно, лучшие друзья для любви. Нас с Ликой подвело море и катамаран на волнах. Катамаран на двоих. Педальный такой. Мы с Ликой увлеклись и отъехали поближе к турецкому берегу. Наш же берег превратился в ниточку. От испуга и любви мы упали в воду и закружились вокруг плавсредства. В абсолютно нагом виде. В чем мамы наши нас родили.
Всем своим прекрасным видом Лика напоминала мне русалку. А я ей дельфина?
Неожиданно застрекотал вертолет. Выплыл трескучим металлоломом из-за гор. Вскоре завис над нами. (Я представил, как солдатики через полевой бинокль…) Я погрозил им плавником — и вертолет уплыл ловить турецких шпионов.
Русалка и дельфин снова остались одни. И волны им помогали в любовно-экзотической утехе.
Когда мы опять превратились в людей и вернулись на сушу, то обнаружили в столовой Семена Петровича с ветвистыми рогами. Генералу было неудобно, жарко, он громко хлебал щи, его можно было только пожалеть. Мы ошиблись, генерал был вполне счастлив.
— Друзья, я закончил воспоминания. Пока черновик… Но… могу почитать…
— Сима, в другой раз, — сказала Лика. — Мы лучше на море…
На катамаран, промолчал я.
— Лика, ты бы меня, старика дурака, поправила бы, — попросил Батов. Наше ангольское путешествие…
— Ангольское? — это спрашиваю я.
— Семен Петрович у нас был советником, — скучно отвечает жена. — Хочу на море…
— Послушаем немножко, — предлагаю я. — И потом в Океан…
— Саша, если бы ты видел Океан, — огорченно вздыхает Лика, поднимаясь из-за столика. — Море — это лужа… Ну, идем же, писатели и читатели…
И я понимаю огорчение женщины: качаться на катамаране куда веселее, чем слушать дряхлые истории прошлого…
Мы отправились в номер. Советник волновался, как юный пионер. Искал очки, откашливался, рылся в бумагах…
Вдруг из папки веером выпорхнули на поле ковра фотографии. Я поспешно их поднял, услужливый молодой человек. На цветных фото глянцево чернели ваксовые лица ангольских товарищей и нездорово желтели лица наших государственно-политических товарищей. Среди них я заметил и родного ГПЧ. Он улыбался, как медный пятак. Наверное, в кармане его белых парусиновых брюк пела птичка Феникс.
— Не ходите, дети, в Африку гулять, — продекламировал я.
— Ну да, ну да, — сказал генерал Батов. — Скажу по секрету, молодой человек, нашпиговали мы их оружием своим… М-да!.. Но это к слову!..
— Извините, Ангола и Намибия, кажется, это… рядом?.. поинтересовался я.
Советник радостно хмыкнул.
— Рядом. Саша, если вас поделить пополам? Это тоже рядом?
— Да? — задумался я, представляя себя из двух половинок.
— Ангола наша, Намибия не наша, — продолжал Семен Петрович. — Так сложились исторические условия и предпосылки… Впрочем, все это у меня изложено и задокументировано… Итак, я начинаю…
— Нет. — С балкона вышла решительная Лика. — Сима, прости, но я хочу на море… Устроим посиделки вечером.
— Вечером?
— Да! — И буквально вытолкнула меня из номера. Я лишь успел заметить: Советник, огорченно крякая, зашебуршил бумагами.
И понять его было можно: все войны, все беды, все скандалы, все провалы рыцарей плаща и кинжала — от них, бестий, чарующих своими формами слабые мужские сердца.
Как это ни грустно, мне надо было выполнять задание. Конечно, приятнее качаться на волнах с любимой дельфиночкой, чем рыться в чужих вещах. Увы, долг! А он превыше всех прелестниц, вернувшихся в родные пенаты из Африки.
Не будем нервничать — будем действовать. Каким-то удивительным образом мне удалось отправить супругов в горы. Канатной дорогой. Они уплыли в кабинке на двоих; уплыли в заоблачную даль. Я же легкой трусцой побежал мимо кипарисов и пальм в генеральский номер. Там провел необходимую оперативную работу, а проще говоря, слямзил путем фотосъемки документы, представляющие интерес в свете алмазного блеска Феникса. Через час я, как часовой любви, встречал утомленных горным воздухом супругов. Семен Петрович Батов качался, как боцман после трех литров грога.
— Друзья, умный в гору не пойдет… умный помрет сразу…
— Сима, впереди у нас жизнь, а ты скис душой, — тревожилась Лика. Тебе надо отдохнуть, милый…
— На кладбище наш отдых, — был пессимистичен генерал. — Хотя чертовски хочется работать, друзья…
Генерал был прав: работа прежде всего. Это закон нашего индустриально развитого колхозного общества. И с этим надо считаться. Тем более погода испортилась — заштормило. Вода была мутная, с обжигающими, крапивными медузами. Волны выбрасывали скользкие, желеобразные сгустки на берег, и солнце разлагало их до состояния ничего.
Мы прощались с Ликой. Ветер орудийно хлопал парусиной тентов. Пылевой смерч плясал у подножия горы. Медузы плавились под нашими ногами.
— Прощай, — сказала женщина.
— Я тебе позвоню, — сказал я.
— Зачем?
— Не знаю, — ответил я.
— Прощай, — повторила она и зашла в море по колено. Крепкие, напряженные волны пытались её сбить. Она держала удар. Лишь на лице Лики была мука, словно она забрела в заросли крапивы.
На привокзальном ларьке тоже орудийно хлопала парусина. Погода испортилась окончательно, и смысла оставаться на побережье не было. Такие, как я, люди долга — они же пассажиры — скупали на дорогу бутылки с водой, пирожки и сувениры моря. Запах моря уже перебивался суетой, волнениями, железом и мазутом. Я стоял у окна с фирменными занавесками и смотрел на перрон, по которому катились южный мусор и семечная шелуха.
— Так, за постель прошу… И билеты сразу, граждане и гражданки хорошие…
С мятыми деньгами я выудил из кармана бумажную четвертушку счастливого билетика, приобретенного у гадальщика-пирата, похожего на моего НГ. На словах «любовь до гроба» крупным женским почерком были выведены цифры телефонного номера. Я посмотрел на эти цифры, запоминая их навсегда, и смял бумажное счастье.
Столица встречала теплым дождем, толпами гостей, автомобильными пробками и каким-то всеобщим нервным напряжением. Общество ждало перемен. А их не было, перемен. Вероятно, они застряли на каком-то запущенном полустанке истории.
В квартире я обнаружил пыль запустения и пустые шкафы. Бывшая жена ушла к другому. Со своим приданым. Что радовало. Холостяцкая жизнь бодрит, как рюмка водки на скрипичном концерте. Бывшая жена любила скрипку как инструмент. И посещала концерты знаменитых деятелей вождения смычком по струнам. Вместе со мной. Я выдержал всего одно посещение муз. На втором сбежал в буфет и наклюкался, как скрипач на футбольном матче. После этого наша любовь увяла, как искусственная роза в серной кислоте.
Я собирался на службу, когда зазвонил телефон. Это была она. Нет, не Лика, она не знала моего номера телефона, она ничего обо мне не знала, она лишь знала, что я не люблю скрипичных концертов. Звонила жена. Бывшая в употреблении.
— Прости. Мне нужны вещи… Я хочу забрать пальто там… куртки… Ты дома будешь?..
— Да, — ответил я.
Какое пальто? Какие куртки?.. Быть может, квартиру ограбили?.. Нет, голос звонившей был чересчур напряжен. Так говорит человек, когда рядом с ним находятся другие. И эти другие знают, чего они хотят. А все хотят одного — чтобы не было проблем. Нет человека — нет и проблем, таков лозунг дня.
Я бросил свое старое пальто на диван, прикрыл его пледом — теперь в неверном свете телевизора лежал, отдыхая, обыватель с нафталинной судьбой.
Потом, проверив всегда боеспособного «стечкина», я выбрался на лестничную клетку, пропахшую щами, котами и сплетнями; поднялся вверх на один пролет. Присел у бойницы окошка…
В нашем многотрудном деле интуиция играет вторую, если не первую скрипку (тьфу ты, пропасть). Это врожденное чувство. Без него все заканчивается скорым выносом тела. И ты в качестве пепла обречен на вечное поселение. В колумбарии.
У подъезда заскрипела суставами и тормозами лихая малолитражка. Из неё выбрались трое. Осмотрелись по сторонам. Двое в макинтошах пропали из моего обзора; водитель закурил — синий дымок пыхнул над его головой, как нимб. В данной ситуации первый претендент в колумбарий.
Повторюсь, я убиваю только в крайних случаях. Зачем брать лишний грех на душу? Я всегда пытаюсь серьезную ситуацию превратить в нелепую. Для своих врагов. Те, как правило, сами попадают в ловушки. По своей глупости и недальновидности. Это тоже врожденное чувство: читать ситуацию.
Например, сейчас двое пыхтят на лестничной клетке, как два бронепоезда на запасном пути. Разумеется, мой сосед-пенсионер, вредный дедок из бывших чекистов, приоткрывает дверь и бубнит в щель:
— Кто такие? Сейчас вызову наряд, еть вашу мать!
Боевой такой старичок. И очень любопытный. По классовому убеждению, что вокруг одни враги народа и борьба с ними продолжается. Ему что-то тихо объясняют, и он радостно горланит на весь дом:
— Сынки, а может, помочь? У меня маузер. От комиссара товарища Альтшулера!..
И смех и грех. В тяжелых условиях трудятся продолжатели дела товарища Альтшулера.
Кое-как затолкав любопытного дедушку обратно в его дом-крепость, мои недруги открывают дверь квартиры. Моей. Ключами! (Отбирайте ключи у бывших жен.) И пропадают. Лестничная площадка пуста. Я спускаюсь к двери. Прислушиваюсь: там, в квартире, раздаются характерные звуки, точно хлопают бутылки с шампанским… Двое сообразили на троих?.. Я закрываю дверь на ключ. Ключ оставляю в замке. Ловушка захлопнулась — швейцарские замки самые надежные. И бегу по лестнице вниз. Люблю темповые упражнения. Темп, импровизация и натиск — и враг побежит с поля боя.
Тот, кто вредил своему здоровью сигаретами, вовсю, паразит, флиртовал с моей женой. Обидно. Было мне. Быть может, поэтому я локтевым приемом сжал горло врага. Тот побрыкался для видимости, потом обмяк и стих. Как известно, никотин убивает лошадь. А здесь слабый человек. Ему не повезло. Это был не его день.
На заднем сиденье малолитражки ойкала женщина. Кто такая? К своему удивлению, я узнал жену. Бывшую супругу. Она тоже любила курить. Но я её пожалел. Наверное, я поверил словам:
— Я… я… я не знаю, кто они такие… Я не хотела… Они меня заставили… Я же тебя предупредила…
— Спасибо, — признался я.
Малолитражка мчалась по праздному, беспечному городу. Мне нравится быстрая езда. На чужой машине. Ее можно не жалеть и разбить вдребезги. Мне нравится быстрая езда. С чужой женщиной. В любую минуту можно притормозить и попрощаться с пассажиркой. Что я и делаю у перекрестка — рывком открываю дверцу машины.
— Прощай.
— Уходить?
— И постарайся больше не курить, — любезно предупредил я. — Сама же убедилась во вреде табака…
— Да-да-да, — поспешно ответила женщина и пропала в праздной толчее улицы; от неё в салоне машины остался лишь стойкий запах духов, которые, признаться, никогда не нравились мне. У духов был удушливый запашок…
Потом так получилось, что я встретился с непосредственным руководителем Николаем Григорьевичем. Встретились мы за городом. В дачной местности. У железнодорожного переезда. Проклятая малолитражка, пока я договаривался о встрече, у неё отказали тормоза, и тарахтелка навернулась в глубокий, как Марианская впадина, кювет. Жаль, хорошая была машина; у вещей, как и людей, свои судьбы. И тут ничего не поделаешь.
Генерал-лейтенант приехал на встречу один. Был замаскирован под дачника, любителя-садовода; был в свитере и джинсах. Не хватало только лопаты и черенков.
— Ну, что, сынок? Из огня да в полымя? — спросил НГ.
— Едва не получил свинцовый привет от Сынишки, — согласился я. — Что такие все нервные? Неужели птичку нашли?
— Птичка? — покосился на меня дядя Коля. — Эта птаха — тьфу, мелочь! Камешек для забавы идиотов… Тут, брат, другое…
— Оружие?
— Поберечь тебя надо, дурака, — вздохнул генерал. — Прогуляемся, предложил, и мы отошли от автомобиля в пролесок. Так, на всякий случай. Далеко на стыках стучал железнодорожный состав. На деревьях и кустах лежала пожелтевшая печать осени. — А ты, сынок, загорел и обматерел… Как там генерал Батов?..
— На боевом посту, — улыбнулся я. — Закончил воспоминания. Вы будете первый читатель, — и отдал микропленку.
— Хорошо, поглядим. Все пойдет в корзинку… Так о чем это я?..
— Оружие, Николай Григорьевич.
— Я сам думал: оружие… Поставки-то само собой: дальнобойные реактивные системы залпового огня «Ураган», «Смерч», танковые управляемые снаряды, вертолеты… и ещё там по мелочи…
— Детишкам на молочишко…
— Мелочь, Саша, мелочь… Дело такое раскручивается… Опасное для здоровья…
— Не томите, дядя Коля.
— Обогащаем уран и обратно отправляем… морями-океанами…
Я несдержанно присвистнул — из кустов мне ответила какая-то пичужка. Я рассмеялся.
— Южноафриканская птичка снесла ядерное яичко… Хлебов ещё тогда знал что-то… Алмаз плюс уран… Это же мировой скандалец… Если мир узнает, конец благородному семейству…
— Конец будет нам, — сказал Николай Григорьевич. — Насмерть узелок завязывается, предупреждаю.
— Николай Григорьевич, — обиделся я, — поздно меня пугать. Пуганый.
— М-да, — покачал головой Нач. — Много ты знаешь?.. Ничего не знаешь.
— Чист, как младенец, — хмыкнул я.
— Вот именно. А кто-то считает, что знаешь… Вот беда в чем…
Издалека наступала по рельсам мощная, стальная сила, мы же возвращались к автомобилю, на котором садоводы-любители не ездят. На таких разъезжают или начальники спецслужб, или денежные барыги.
— Слушай меня, сынок, внимательно, — проговорил дядя Коля.
Товарняк смял, уничтожил пригородную тишину, заглушил слова. Проходил мимо нас неотвратимой, всесокрушающей лавиной…
Что же мне сказал генерал-лейтенант? Сие осталось тайной. Для всех, кто хотел увидеть меня в колумбарии. Это радовало. Прежде всего меня. У меня слишком много было дел, чтобы отдыхать в алюминиевом кубке пепельной трухой.
Был уже вечер. Город после своей агрессивно-созидающей деятельности отходил ко сну. Рекламные огни ресторанов пылали впустую — нищие влюбленные проходили мимо. Вместе со мной. Я кружил по улицам, переулкам, дворикам. Зачем? Так, на всякий случай. Хотя был вечер, и тени искажали лица, и меня трудно было узнать. Иногда мне казалось, что я — это не я. А кто же тогда?
Наконец, когда я убедился, что я — это я и за мной нет хвоста, то нашел нужный мне дом, нужную квартиру, нужную кнопку дверного звонка. Дверь конспиративной квартиры открыла невзрачная, спокойная женщина с домашним пучком волос. Из коридора тянуло домашними пирогами и уютом. Люблю пирожки. С грибами. Съел и окочурился. Если не повезло. Легкая смерть.
— Вот, тетя Люся, проходил мимо, решил проведать, — сказал я пароль. Как вы тут без племянника живете-поживаете?
— Скучаем, дорогой племянничек, — и пригласила в дом. К пирожкам.
Я прошел в гостиную. Она была напичкана всевозможной видео-, радиоаппаратурой. Окно было плотно зашторенным. Мутным квадратом светился телевизионный экран. На экране — картинка: внушительная барская комната, заставленная антикварной мебелью, посудой, картинами, иконами. Над камином пестреет юбилейная афиша Укротителя цирка.
— Вот таким образом, Саша, — улыбнулась тетя Люся. — Чувствуй себя как дома.
— Спасибо. Уже чувствую.
— Пироги любишь?
— Люблю, — признался.
— С грибами? Или с картошкой?
Признаюсь, я выбрал второе. С картошкой. Береженого Бог бережет. Какая-нибудь маленькая, скользкая сморчковая сволочь может испортить всю Операцию. Какая может быть работа, когда маешься болями в желудке? Или тебя промывают посредством клизм? И поэтому, обожравшись домашних пирожков с родным и надежным продуктом, я заснул с легкой душой. Как человек, добросовестно выполнивший свой долг.
Сновидения меня не посещали. Видимо, они не поспели за мной на новое местоположение.
Утром я чувствовал себя прекрасно. Где-то вместе со мной проснулся город и шумел трудовой, кипучей деятельностью: ревели мусоровозы, дребезжали трамваи, кричали на стройке каменщики, оставшиеся без бетонного раствора… Кричали они на понятном мне латинском языке, от которого вяли уши… Милая сердцу, родная сторона… Наверное, я патриот… Я люблю запах отечественного нужника, вечно и одиноко стоящего под дождем на бесконечном картофельном поле среднерусской равнины. Впрочем, зачем слова? Их можно обменять на тридцать мелких сребреников. И поэтому лучше помолчать. В одиночестве.
Картинка телевизионного экрана ожила лишь к вечеру. В хоромах появились двое. Известный мне Укротитель людей и зверей. И она — Дочь самого выдающегося государственно-политического деятеля всех времен и народностей.

Валяев Сергей - Кровавый передел => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Кровавый передел автора Валяев Сергей дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Кровавый передел своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Валяев Сергей - Кровавый передел.
Ключевые слова страницы: Кровавый передел; Валяев Сергей, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Беда на горизонте