Розэнталь Д.Э - Говорите и пишите ро-русски правильно 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Валяев Сергей

Трупоукладчик


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Трупоукладчик автора, которого зовут Валяев Сергей. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Трупоукладчик в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Валяев Сергей - Трупоукладчик без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Трупоукладчик = 263.13 KB

Валяев Сергей - Трупоукладчик => скачать бесплатно электронную книгу



«Трупоукладчик»: АСТ; Москва; 2001
Валяев Сергей
Трупоукладчик
Роман
Вы должны любить мир как средство к новой войне.
Ф. Ницше
1. ВРЕМЯ СОБИРАТЬ ТРУПЫ
Я — трупоукладчик. Слово новое, резкое и требует отдельного объяснения. Хотя, может, и не требует? Публика ныне просвещенная и прекрасно понимает: новые времена — новые понятия.
«Трупоукладчик» — не самое плохое. Боевые друзья меня так и называют. Иногда. Любя.
Если серьезно, то я и мои товарищи принимаем участие в деликатных, скажем так, мероприятиях, порой похожих на бои местного значения, когда трупы появляются с регулярностью электричек, вытукающих из российской глиноземной глубинки.
Любой труд у нас в почете, не так ли? И коль в тебе, профессионале, нуждаются, значит, так тому и быть.
Разумеется, моя работа скрыта для глаз обывателя, а, ежели и приоткрывается марателями бумаги, то с налетом романтического флера или глуповатого бреха.
А все намного проще: я и мои друзья выполняем свои обязанности так, как считаем нужным. Для пользы Отечества, если выражаться пафосно.
Для нас каждый день может статься последним, и поэтому мы любим и чувствуем жизнь. И относимся к ней со здоровым оптимизмом, таким же цинизмом и… юмором.
Последнее непреложно, в противном случае возникает опасность превращения в самодовольного болвана, плохо ориентирующего на местности. «На местности» — в широком смысле слова.
Считаю, мне повезло. Так повезти могло лишь дезертиру, решившему добровольно уйти из жизни. Кажется, и веревка крепка, и узел надежен, и долги остались на радость любимой супруге, ан нет — трац!.. Крюк выдирается из потолка. Трац! Больно бьет по темечку. Трац! И счастливчика увозят в лечебницу для тех, кто не выдержал экспериментов. Над собственной шкурой. И духом.
Мне повезло. Я увернулся от крюка служебного расследования. Дело в том, что, выполняя очередное задание, подорвал химический завод, и ядовитое облако накрыло городок Тоцк-47. Пострадало население и… я.
Меня обвинили, что задание было выполнено спустя рукава. И отправили, скажем так, на запасной путь. Как бронепоезд.
Я обиделся: зачем демагогия, товарищи, давайте конкретные факты, в смысле, трупы. Нет, фактов мне не дали. А сказали, что найдут, (факты? труп?) если в том будет нужда.
Я обиделся и законсервировал себя, точно медведь в берлоге. Потом заболел воспалением легких после лыжной прогулки в тридцатиградусный мороз по дачным окрестностям подмосковного родного Коровино.
Воспаление легких — это не подарок на день рождения. И посему я неделю только глотал антибиотики, потом спал, затем начал есть. После спал и снова ел, когда не спал. Питался какой-то пищей. Ее приносили мои боевые друзья-приятели: от генерала Матешко до соседской девочки Маши. Я их благодарил и тут же засыпал, жалея лишь об одном, что я не медведь. С лапой в пасти.
Да, жил растительно-животной жизнью. В этом было мое будущее. Хотя какое может быть будущее у потенциального покойника? Утешало лишь то, что я был не один. Нас миллионы и миллионы. И только единицы понимают, что грядут новые времена. Оно наступает, новое время — время собирать трупы.
Деревянные тулупчики (гробы) готовятся для многих. Для безымянных, завшивевших бомжей, подыхающих в канализационных коллекторах. И для известных широкой общественности бизнес-коммерсантов, которых пули снайперов освобождают от уплаты налогов на добавочную стоимость. Для стариков, копающихся в мусорных баках в поисках пропитания. И для юнцов, выполняющих свой воинский долг на пылающих окраинах империи. Для отцов семейств, отправленных супругами в соседнюю булочную за свежим хлебом и неловко угодивших в бандитскую разборку. Ну и так далее.
Словом, для всех слоев населения наступали трудные времена. Передел власти, собственности, территорий требует беспредела. Со стороны тех, кто пытается выйти победителем из кровавой бойни за лакомый кус. Однако какие могут быть победители на пире во время чумы?
Впрочем, не будем нервничать и, как говорится, плюхать голой жопой на раскаленную печь действительности. Жизнь продолжается. Несмотря ни на что.
Да, и главная цель была мною достигнута: однажды проснулся и обнаружил за окном ослепительное вечное светило и веселую, беспечную капель: трац-трац-траац!
Весна, мать наша природа!
Я поплелся в туалетную комнату и посмотрел на себя в зеркало. Бог мой, кто это? Что за небритое мурло? Где я? И в какой стране?
После работы ржавой бритвы окончательно узнаю себя — Александр Александрович Александров, капитан службы безопасности. Он же Алекс, он же Алекс в Кубе, он же Сукин Сын, он же Трупоукладчик, он же Капитан, Который Никогда не Будет Майором. Очень прииятно-с.
А вот в какой стране проживаю? Не 99-й ли штат Америки? Вроде нет: включив ТВ, узнаю, что я вместе с соотечественниками по-прежнему находимся в куче дерьма.
В какой-то степени это меня порадовало: родину не выбирают — на ней умирают, когда приходит срок. Кажется, это сказал кто-то из поэтов. Столь изысканно. Жаль, что мой язык проще и грубее:
— …!……….!
Видимо, я не понят? Тогда, если выражаться языком масс, суть моего изречения в следующем: не отлита ещё пуля для меня, молодца!
Почему? У меня много проблем: посадить дерево, построить дом и родить ребенка. Проблемы ну очень трудные — так что жить мне вечно.
Посадить дерево, конечно, можно, да есть опасность появления лесоруба с бензопилой «Дружба». Построить дом тоже, конечно, можно, да есть опасность появления налогового инспектора. И родить ребенка, разумеется, можно и нужно, да есть опасность появления очередных завирательных идей, ради исполнения которых жизни наших детей…
Так что лучше не торопиться. В нашей любимой стране всегда найдется место подвигу. Например, дожить до весны — это тоже героизм и мужество.
Я-то ладно — у меня спец. подготовка. А вот как весь замордованный простой народец пережил зиму? Диво-дивное: любой лихтенштейнский люд копытца безвозвратно отбросит, а русский — от псевдокапиталистического мора лишь крепчает, да телом сахарится, да от души матерится:
— Ах, курвы кремлевозадые! Ишь, хари отрастили, не объедешь на кобыле!
И так далее. Такой зловредный живучий народец победить нет никакой возможности. Разве что бомбу дустовую сбросить, и то впустую переводить продукт, полезный для сельского хозяйства. Тем более грядет весна-красна, и яд нужно использовать по прямому назначению: для крыс и мышей, этих жадных стервятников российских полей и весей.
Трац-трац-траац! — играла капель за окном.
Дзынь-брынь-дрынь! — это уже играл звонок в прихожей.
Кого нелегкая принесла? Она принесла весенне возбужденных, радостных моих друзей: Коля Панин, по прозвищу Пан или Пропал, и Котэ Капианидзе, по прозвищу Кот Облезлый «ТЭмпераментный», то бишь КОТЭ, или Кото, который был весьма неравнодушен к прекрасной половине человечества. И если первый был спокоен, строен и атлетичен, то на втором природа отдыха: был мал, вреден и весел. Впрочем, друг друга они хорошо дополняли, как лед и пламя.
Друзья были облучены ярким солнышком, что сказывалось на их умственных способностях.
— Ха, Алекс, что такой квелый! Наверное, что-то съел, — шумели гости. — Санек, проснись и пой! Давай-давай — на сборы минута. Где его штаны? А пусть без штанов, ха-ха!
Я отбрыкивался: никуда не пойду, и сами они не пошли бы пехом дремучим лесом. Нет, твердо отвечал самый человечный человек Панин, у нас общий тракт — бездорожный. В чем дело, зарычал в конце концов, сейчас обмочу кого-нибудь в сортире. Друзья обрадовались моему оживлению и сообщили: мы приглашены в гости. На 8-е Марта.
— Уже март? — удивился я.
— А то, — торжествовали приятели. — Как прекрасен этот мир, посмотри. В Международный день имени революционерки Клары Цеткин-Целкин! Ур-р-ра!
И поволокли из холостяцкого логова, предварительно натянув, разумеется, брюки. На меня. Хотя была такая приятная теплынь, что можно было обойтись и без этой неважной детали мужского гардероба.
Затем я был усажен в военно-полевой джип «Гранд Чероки», похожий на легкий танк, и мы помчались по веселой, мартовской, праздничной столице.
Солнце било прямой наводкой по витринам, автомобилям и лужам, многократно в них отражаясь. Небесная пронзительная синь резала глаза, и слезы, как капель…
Воздух казался чистым и прозрачным. Прохожие, сбросив зимние шкуры, радовались наступлению весны. Правда, в скверах и под стенами домов ещё горбились могилами грязные сугробы, однако и они вяли от южных ветров.
Весна идет — весне дорогу!
И я чувствовал: её целительная энергия заполняет меня, как легкий водород — воздушный шарик. Хор-р-рошо!
— Просыпайся, Алекс, — требовал Коля, крутящий баранку. — Пора Кремль брать.
— Это бабу берут, — ерзал на переднем сидении Котэ, большой любитель поговорить, напомню, о прекрасном поле. — А Кремль надо штурмовать.
— Зачем? — не понимал я, потерявший чувство юмора за зиму.
— Как зачем? — удивлялся Кото. — Всем известно, что земля начинается с Кремля.
— И что?
— А ничего, — огрызнулся. — Газеты надо читать.
— Зачем?
— Что «зачем»?
— Читать газеты?
— А-а-а! — зарыдал Котэ. — Николаша, пусть он меня лучше не трогает. Я его сейчас укушу!
— За что?
— За какой-нибудь важный орган! — зарычал нервный грузин. — Отстань от меня, тупой такой! В кубе!
— Кто тупой?
— А-а-а!
К счастью для всех, наш джип притормозил на площади ж/д вокзала, где гипсовый вождь указывал трудящимся массам путь на юг.
Привокзальная площадь кишела привозом южного направления. Продавали и покупали все, что можно было продать и купить. Яркими красками выделялся цветочный ряд. Представители сильного пола несли оттуда над своими головами букеты, как мужественные спортсмены — факелы с олимпийским огнем.
Мои друзья тоже решили поучаствовать в олимпийском движении. Я остался: лучше сидеть, щуриться от солнышка, прогревая кости, и о чем-то думать. О чем же я думал? Трудно сказать. Обо всем и ни о чем. Наверное, медведь, выбравшись из весенней мокрой берлоги, тоже находится в некоем наркотическом забытьи: что делать? И кто виноват?
Делать нечего — надо жить. А виновата в этом природа. Она требует от нас активно-позитивных действий. Да, я не читал газет, однако и без них, сплетниц, можно было догадаться, что ничего не изменилось в кремлевском царстве. Какие могут быть перемены, когда и новый царек-батюшка, и многочисленная его челядь припали все к тому же старому и надежному корыту с парными отрубями.
Свинья, как бы она ни называлась, хрюкой и помрет, хряпая из наркомовского корытца до последнего до своего смертного часа. И понять это просто: что может быть слаще власти и дармовых помоев?
А вот как быть с подданными, которым громогласно обещалось самое новое светлое будущее? Кажется, оно уже наступило, это самое новое светлое, и свет его настолько светел, что выжигает глаза…
— Вах! Глазки открывай — газетки читай, — и на меня падает пачка макулатуры.
В салоне запахло типографией и розами. Розами больше. Я поинтересовался: кому цветы? В трех экземплярах? Мне ещё раз напомнили, что сегодня праздник. Для всего советского народа (как бы бывшего).
— Какой праздник? — пошутил я.
— Вах! Я сейчас застрелюсь!
И мы помчались дальше, обсуждая по дороге новые проблемы, возникающие перед нами, точнее перед службами, отвечающими за безопасность страны.
Оказывается, наш бывший коллега, генерал ГБ Колобок трудится в «Форпост-банке». Обеспечивает охранные функции всему банковскому комплексу, коим руководит господин В. А. Гусинец.
Что и говорить, генеральский опыт неоценим в деле защиты денежной массы от народных масс и чужих любопытных глаз. То есть логика в союзе меча и орала имеется.
— Снова «гусю» щипать? — спросил я, вспомнив доброе прошлое.
— Не знаю, — пожал плечами Панин. — Смердит птицеферма.
— «… как миллион, миллион алых роз», — напел Котэ. И уточнил: — На помойке.
— Котик, сегодня праздник, — напомнил Коля, — а ты… каркаешь.
— Какой праздник? — пошутил утопающий в розах наш друг. — Кстати, анекдот про птичку?
Мне было хорошо. Казалось, несусь в свободном солнечном пространстве под милую, глупую болтовню друзей. Как мало нужно для счастья: питаться энергией солнца и слушать чепуху про находчивость нашего простодушного советского гражданина на экзотическом острове, где проживало беззаботное племя людоедов:
— …так вождь и говорит: вон в кустах попугай, кто в него попадет, тот живет, а кто мимо — того ам-ам, — повествовал Котэ. — Первым вышел англичанин, дерябнул виски, ба-бах! Мимо! Ам-ам! Вторым — француз, заглотил бурбончику, ба-бах! Мимо! Ам-ам! Тут выходит наш Ваня. Бутылку водки, говорит. Хлоп на халяву. Еще, говорит, пузырь. Кирнул в усладу. Еще, говорит, «мерзавчика» бы? Клюкнул. За ружье — ба-бах! Попугай в кустах кувырк. Вождь дивится: после трех бутылок и попал, ай, да Ваня! А тот: а ч-ч-чего не попасть — четыре ствола и все небо в попугаях!
Да, сейчас на экзотических островах в океане хорошо. Все небо в попугаях. И много-много диких людоедов, с которыми можно договориться. В принципе. После трех литров родной. А вот как договориться с отечественными цивилизованными людоедами во фраках и смокингах, не понимающими никакого языка, даже тарабарского? Единственное, что хорошо понимают, — ствол «Стечкина» у виска.
Так что проблем с нашими «птичками» много. Их куда больше, чем на океанских островах. И поэтому экзотический рай подождет. Вместе с попугаями и форсистыми гурманами жареной человечинки.
Меж тем наш путь заканчивался у стен дома эпохи сталинской гигантомании. Я знал, что здесь жила знакомая Панина — Лада и её бабушка Елена Максимовна. Мы как-то встречались, и отношение ко мне со стороны маленького женского коллектива было самое положительное. В чем однажды признался Панин. Я не удивился — мой образ светел и чист в глазах общественности, если только не знать, чем занимаюсь. Иногда. В чем-то моя работа похожа на труд дачника, укладывающего картофельные тельца в лунки. Он укладывает — и я укладываю.
— А кому третий букет? — насторожился я, выбираясь из машины. — Лада и баба Елена — это два.
— А ты считать умеешь, — захотали друзья. — Сюрприз тебе, Алекс.
— Знаю ваши сюрпризы, — бурчал я, идя за товарищами. — Опять из меня делаете чебурашку?
Почему-то мои спутники считали, что холостяцкая жизнь вредит — вредит моему характеру. И при любом удобном случае пытались познакомить с разными дамочками. Обычно это были многоопытные манерные стервочки, мечтающие закаблучить мужичка, и я, понимая это, вел с ними крайне агрессивно. Если что, так сразу вытаскивал свой любимый и холеный… «Стечкин». Шутка, но и не совсем шутка. Терять свободу и ради чего?
Друзья прекрасно знали мой страх перед прекрасными исчадиями ада, и поэтому издевались, как могли.
После того, как услышал, что меня ждет «сюрприз», то хотел бежать без оглядки, да поздно — пришли.
Встреча соответствовала весенней погоде. Была радостно-солнечной и волнующей. Пахло пирогами с грибами, рябиновой настойкой и прочими приятными ароматами дома. Не хватало лишь детского визга. Для полного счастья.
Дверь открыла Лада, повзрослела за зиму. Девушка по-родственному чмокнула меня в плохо бритую щечку, клюнула Котэ в его орлиный шнобель, а с Николашей заворковала голубкой. Что такое? Какая может быть любовь, когда идет невидимая война? И так хочется жрать.
И я отправился на кухню. С букетом роз. Увидев меня, Елена Максимовна всплеснула руками:
— Сынок, как ты обхудел!
— Меняю цветы на пирожок, — сказал я. — Поздравляю, тетя Елена, в вашем лице, так сказать…
— Сашенька, это все пустое, — отмахнулась Елена Максимовна. — Есть повод чикалдыкнуть, — щелкнула себя в подбородок. — Да закусить добре.
— Чувствую влияние улицы, — хмыкнул я.
— Но тебе, Саша, только закусить, — предупредили меня. — Все это надо съесть. — И я увидел несколько корзинок с пирогами.
— О, да тут на целый полк! — воскликнул я.
Полк незамедлительно явился на вопль. В лице боевых друзей, а также Лады и… ещё одной девушки. Мне незнакомой.
В ходе последующей суеты выяснилось, что прекрасную незнакомку зовут Маргарита. Она двоюродная сестра Лады со стороны троюродного брата, который, в свою очередь… ну и так далее. Что и говорить, ветвистое гносеологическое дерево, пустившее первые корни в благодатном Краснодарском крае.
Рита — журналистка. Вернее, пока учится в университете. Что само по себе замечательно: будет кому сочинить очерк о героических буднях гвардии рядовых и самых скромных граждан своего многострадального отечества.
С шутками да прибаутками сели за стол. Праздничный стол ломился от всевозможных яств, если выражаться суконным языком бытописца ХIХ века. Холмы из пирогов утверждали, что реформы в нашей стране приказали долго жить и народ мужественно переносит трудности переходного периода.
На мой взгляд, «женский» день придуман таки мужчинами: когда ещё можно так нализаться и обожраться?! Да ещё по такому благородному поводу: в честь прекрасных дам-с! В этом смысле тетя Лена абсолютно права: чикалдыкнуть да закусить. Что может быть приятнее в приятном обществе?
— Мальчики ухаживают за девочками, девочки наливают мальчикам, клекотал тамада Котэ-Кото. — Предупреждаю: Алексу только минеральную, пусть укрепляет нервную систему.
— Детки, вы налегайте, налегайте на пироги, — хлопотала Елена Максимовна, — тут калориев на всех…
Панин и Лада молчали, однако переглядывались, как весенние кот и кошечка. Маргарита, выполняя указание тамады, поставила перед моим носом фужер с минеральной водой, где плавали пузырики с полезным для организма кальцием. Кажется, девушка была в курсе того, что мое здоровье было подорвано.
— Калбатоно Лена, за вас! — предложил тост неутомимый Котэ. — Ладо, Марго, будьте, как ваша бабушка. Она боевая, молодая, любвеобильная. Не побоюсь этого слова!
Словом, праздник зашагал по независимому государству в сорок четыре жилых квадратных метров. Холмы пирогов стали таять на глазах, как айсберги в океане. Рябиновая настойка дурно подействовала на тамаду, он зарапортовался и принялся читать стихи. После таких строчек: «Понукая лошадку марксизма, Мы теперь хворостим коммунизм. Знать, довел нас до мук пароксизма Догматический наш плюрализм», — Кото лишили почетного звания тамады и уложили спать в укромном местечке.
Затем я и Рита засобирались уходить. Одновременно. Такое порой случается между мальчиком и девочкой. И что интересно: нам оказалось по пути. А путь у нас, известно, один: через тернии к стеариновым звездам.
Получив за хорошее поведение по корзинке пирогов, гости в нашем лице покинули гостеприимный дом.
На улице по-прежнему шалила весна. От дурманно-пряного воздуха буквально каждая щепка лезла на щепку. В смысле, в ручьях и заводях. Птичьи любовные скандалы в дырявых сетках ветвей звучали, будто симфонические оркестры под управлением сумасшедшего дирижера. Прохожие беспричинно улыбались друг другу, и казалось, что пациенты домов печали получили досрочную амнистию. Вместе с букетиками подснежников.
Было хорошо, однако у меня возникли проблемы: от воды и пирогов с котятами мутило, и я не представлял, о чем говорить с молоденькой спутницей, рядом с которой я чувствовал себя инвалидом первой мировой после химической атаки. Тем более я дал зарок после того, как меня малость присыпало гексогеном в городке Тоцке, что с девушками не завязываю никаких отношений. Почему? (Как говорится, химия-химия — известно, что синее.) Шутка. Если серьезно, не хочется обижать ту, кто тебе понравился.
— Неправда ли, хорошая погода? — брызнул я. О, Господи! Типун тебе, Алекс, на язык.
— Да уж, — сочувственно улыбнулась Маргарита. — Я люблю весну. Особенно месяц май.
— Май?
— Ага. — И спросила с иронией: — Желаете стих? Белый?
— Желаю.
— «То ль я под деревом душистым стою, осыпана лепестками, то ль в канцелярии Небесной встряхнул ангел-хранитель дырокол…»
— Ангел-хранитель, — хмыкнул я. — Твои стихи, Марго?
— Не понравились?
— Я этого не говорил.
— Моей подруги, а что? — наступала.
— Хорошо. Ничего не имею против твоей подруги и её стихов. Белых, осторожно проговорил, боясь, что меня укусят за локоть. — И прошу: давай на «ты», пожалуйста.
— А вы, ты… сочинял? — горячилась девушка. Наверное, ей было обидно за подругу. В собственном лице.
— Сочинял, — отшутился я. — В возрасте десяти лет. Потом бросил.
— Ну и например? — на девочку явно действовала весна: румянец алел на юнкоровских щеках, темные зрачки расширились, как у тухляка — человек, не умеющий употреблять наркотики.
Я пожал плечами и, изобразив поэта-глашатая, пробасил:
— «Мас хиляю — зырю кент, а за ним петляет мент. Сбоку два, — кричу. Кирюха! Бог послал, валит рябуха. Завалились в шарабан и рванулись мы на бан. Ночь фартовая была, отвалили два угла…» Ну и так далее.
— Класс! — изумилась девушка. — Это по какой фене? Уркаганской?
— Научно-популярная феня, — не согласился я. Что было недалеко от истины. — Желаете перевод?
— Желаю.
— На общедоступном языке это звучит примерно так: «Я гуляю, вижу друга, за которым следит милиционер. Подаю ему сигнал об опасности, но тут подъезжает такси, на котором мы едем на вокзал. Ночь удачная была, украли два чемодана…». И так далее.
— Нет, это не звучит, — засмеялась Рита, хлопая в ладоши. — Мало экспрессии. «Мас хиляю — зырю кент…» Вот это звучит! Музыка. Но научной ли интеллигенции? — и хитро-хитро глянула на меня.
— Ее, её арго, — не сдавался я.
Тогда Маргарита прочитала мне лекцию о том, что в России с восемнадцатого века существовали особые жаргоны: тарабарский; офеней торговцев в разнос (коробейников); экзотические жаргоны чумаков, нищих, конокрадов, контюжников, проституток; и вообще жаргон присущ многим профессиям: морякам, водителям, военным, врачам, инженерам, художникам, актерам и проч. Я уже хотел признаться, в каком НИИ изучал блатную музыку, да лекция и наш спор закончились. Мы подошли к старенькому зданию университета.
В садике на гранитном постаменте восседал Михайло Ломоносов, всматривающийся в невидимую и загадочную глубину Российской земли. Под памятником чирикал студенческий люд. Наше появление с корзинками в руках у ограды не осталось без внимания. Рита пользовалась очевидным успехом у полуобморочных недорослей, согбенных под грузом учебного процесса, голода и трынь-травы, то бишь слабеньких наркотиков.
— Ау, Ритуля! Маргоша! Ур-р-ра! Пирожки! Сел на пенек — и съел пирожок! Адамов, не шали, пирожки уйдут. Риточка, мы с тобой! И пирожками!
Я почувствовал себя лишним на празднике молодой жизни. Да ещё с этой холерной корзинкой: с ней я, должно, походил на областного грибника.
Я передал корзинку девушке:
— Голодному коллективу. Кстати, какая учеба в праздник? Или это посиделки с умным человеком? — кивнул на памятник.
— О, у нас конференция! — горячо воскликнула Рита.
— Что у вас?
— Встреча! С самой скандальной журналисткой в мире…
— И кто же это такая?
— Лариса Б. Борс! Класс! Во! Вы газеты читаете?
М-да. Кажется, сегодня меня лю этом уже спрашивали. Ну, не читаю я газеты. Не читаю. Значит что — не гражданин своего отечества?
— Странно, её все знают, — проговорила девушка.
— Кроме меня, — развел руками.
— А пойдем на конференцию, — радостно предложила Маргарита. — Будет интересно.
Право, мне хотелось продолжить знакомство с той, которая понравилась, да, во-первых, вовсю чавкали промокшие шузы, то есть башмаки, а во-вторых, в качестве кого я буду выступать среди молоденького табуна? В качестве заезженного мерина? Нет, только не это. Домой-домой, к родному овсу.
— Как-нибудь в другой раз, — пообещал я, понимая, что этот день нельзя будет вернуть никогда. Этот день. Никогда.
Рита хотела переубедить меня: я ещё нужен обществу, но нам помешали голодные вопли со стороны «Михайла Ломоносова».
Мы поспешно и невнятно попрощались. До лучших, сытых времен. И я отправился в стойло. Менять обувь. И образ жизни.
Через несколько дней я обустраивал родное деревенское поместье в Коровино. Отощавший пес Педро, любитель местных сучек Хуанит, встретил меня враждебно, как народ эпохи реформ. Но был подкуплен тушенкой. Я имею в виду собаку, конечно.
Все работы решил закончить к Первомаю, славному празднику всех угнетенных масс. Почему именно к этой дате? Не знаю. Видимо, я был как все, и любил выполнять планы к дате. Любой.
С энтузиазмом взялся за работу. И скоро почувствовал себя именно мерином. На последнем издыхании.
Проблема возникла, когда я попытался заняться строительством. То есть тоже решил перестроить свое мелкочастное хозяйство. Процесс пошел плохо, как и в молодой республике. Потому что каждый гражданин должен заниматься своим делом. Пилот — летать над облаками, моряк — ходить по штормовым океанам, шахтер — бастовать под землей, а трупоукладчик сажать огурцы и картофель. Не более того.
Когда я разбил руки молотком и на мою голову упали доски, вроде как бы надежно прибитые, я выматерился на всю округу. Громко. На мой ор тут же явился дед Емеля Емельянович, сосед и калоритная фигура коровинского края.
— Тю, ты чего, Саныч, заходишься?
— Так это… вот… мать его так, — только и сказал я. — В смысле, ремонт, Емельич.
— Так это… того… Чего сам-то? — удивился дедок. — Тута без специалисцов труба.
— Это точно, — признался, потирая ушибленные места тела и головы. — Я не слесарь и не токарь, и не столяр. Тогда кто?
— Дак я… это… и Шамиль, — находчиво отвечал дедуля, затягиваясь самокруткой из козье-коровьих отходов производства. — Шамиля из татаринов, но хозяин добрый; мы с ним завсегда на пару. — Оглянулся по сторонам, крякнул нерешительно. — Много фронту работы, однако.
— И что?
— Гонорарий от фронту, а фронту тут хватает.
Я понял, что капиталистические щупальцы социалистического монстра проникли и сюда, за сто первый километр. Интересно, почем нынче труд столяра и слесаря? Этот вопрос расстроил деда, он закашлялся, занервничал, забубнил снова о фронте и проблемах переходного периода. Глаза его съехали со своих привычных орбит. Не принимала его душа рыночных отношений, и все тут. Наконец бизнесмен от сохи выдавил:
— Так это… по совести ежели, значит… вот. Ежели с отхожим местом, то сто долляров!
— А без? — спросил с угрозой. (А где же патриотическая любовь к рублю?)
— Пятьдесят, — ответствовал «новый сельский русский». — Но денюжку уперед!
— Э-э-э, нет, денежку потом.
— Не-е, уперед!
— Не-е, назад!
Наши бурные и базарные отношения закончились тем, что мы пришли-таки к консенсусу (ненавижу это глистоподобное словцо, но иначе и не скажешь).
Мы заключили устный договор о том, что по окончанию каждого рабочего дня я выражаю благодарность бригаде в рублевой сумме, равной двум долларам по биржевому курсу. И так в течение двадцати пяти рабочих дней. Обновленный объект должен быть сдан к Первому мая!
Пошкрябав затылок и тем самым взбив над головой пыльное облачко, Емельич поинтересовался: нет, не почему именно к этой дате должен быть готов объект, а не знаю ли я, случаем, какой там курс на этой чумовой бирже? Я не знал.
— Так это… Узнаю, Саныч. — И дедуля ходко удалился в сторону ММВБ.
Я побежал в противоположную сторону. К речке Коровке. Я решил повторить все рекорды ГТО, а некоторые и побить. Бить морды, когда в этом возникает острая необходимость, тоже надо уметь делать профессионально. Как заколачивать гвозди в рассохшиеся доски нужника.
Словом, каждый должен заниматься тем, что определено ему звездами. В этом сермяжная правда нашей мимолетной жизни. Мимолетной, как выдох. Или вдох.
…Я дышал, точно бронепоезд с запасного пути, который решили доставить своим ходом на выставку исторических ископаемых. О, мои легкие! Где ваша удаль? Было такое впечатление, что увяли они, как розы на морозе.
Проклятие! Мои несчастные легкие, простреленные, прожженные, отмороженные; не органы, а какие-то отбивные в провансальском соусе! Бр-р-р!..
Мой бег по тропинке, вихляющей вдоль речки Коровки, напоминал бег зайца во хмелю.
Свинец в ногах, цезий в копчике, плутоний в глотке, а в глазах чудные видения атомных сполохов.
Бедный зайчик Саша Александров!
Наконец я понял, что должен прекратить революционные методы восстановления народного хозяйства в отдельно взятом организме. Эволюция, только эволюция. Спешить некуда. До Первого Мая ещё далеко.
И поэтому я прекратил бег по пересеченной местности. (Если все это можно было назвать бегом.) И оглянулся окрест себя. Бог мой, создатель: свободное пространство темного поля с тающими снежными островами соединялось с горизонтом, образуя мощное полотно природного величия. И рядом с ним, с полотном природы, — человечек, пигмей из пигмеев, жалко комплексующий по поводу своей роли на планете. Это я говорю про все человечество.
Да, убого и глупо сие Божье творение-недоразумение; корыстолюбиво, хитро и злобно. Хотя иногда, конечно, бывает и бескорыстно, и весело, и умно, и добро. М-да.
Веселый перестук топоров и лай собаки сбили меня с философских обобщений. Что такое? Неужели курс доллара такой высокий, что бригада уже приступила к трудовым подвигам? Я оказался прав: Емельич и ещё один крепенький старичок развернули кипучую деятельность на подворье, возмущая ретрограда Педро, не принимающего всей псиной душой реформаторской ломки.
— Эх, дирибиридернем, что ли, Саныч?! — вскричал весельчак дедок. Опосля трудового денька!
Выяснилось: пока я мучился со здоровьем на широких просторах родины, дед стреканул в Дом культуры, где находился единственный на всю округу пункт обмена валюты, и установил, что курс доллара к рублю такой! Ого-го!..
На два бакса можно выкупить четыре отечественные бутылки сулейки водки. И поэтому энтузиазм бригады был понятен: когда есть конкретная мечта, почему бы и не помахать топориком?
Я сел на теплое крыльцо. Давно, когда мир был огромен, отец тоже работал с деревом, и свежая сосновая щепа брызгала в стороны, а я, бутуз, ловил её, пытаясь жевать. Мне нравился незнакомо горьковатый вкус. Нажевавшись щепы, я начинал вопить благим матом: горько! Отец смеялся: что, брат, мир познаешь? Мама хлопотала вокруг меня: ну, что за дурачок? А я понял: вкус жизни оказывается и горьким. Как вкус поражения.
— Сынок, пиломатериалу того… требуется, — прервал мои мысли крик трудоголика Емельич. — Для полного строительного масштабу!
Я понял, на пятачке разворачивается всесоюзно-комсомольская стройка века, и предупредил: рваных рубликов только на два сарая и забор. Плюс оплата труда.
— Два долляра! — напомнил дедок с радостной яростью. — Мы с Шамилей и горели — не робели, а могилку нам сготовить завсегда не в труде. Весело, Шамиля, морда татарская, Чингисхан е…ный!
И народные умельцы принялись с удвоенной энергией тукать топорами, елозить рубанками по доскам и материться на языке народов СССР (б). То есть процесс пошел. Начинались трудовые будни.
С легким сердцем я мог заниматься исключительно собой и мелкими проблемами. Первое, что сделал, отправился в магазин. На машине и с Педро. Автомобиль нужен был для перевозки грузов, а пес — для душевного уюта.
…По солнечному взгорку сползало тихое деревенское смиренное кладбище. Снег синел под деревьями, которые пока ещё темнели безжизненной массой, но чувствовалось, как они вбирают энергию солнца и неба в себя, чтобы через несколько недель, когда будет Пасха…
Мама любила этот праздник; он запомнился мне вкусным запахом куличей с цветными бусинками на пригорелых шапочках, крашенными мною же яйцами и ощущением безмятежного покоя.
И что же сейчас? Ни покоя, ни праздников, ни родных людей. Ничего. Кроме растительной жизни. Если говорить красиво, я как те пустые деревья на погосте; как и им, мне необходимо время. Время для зарядки природной энергией.
Тем временем мы с Педро подъезжали к Дому культуры; сей общественный очаг был обновлен ядовитой розовой краской и напоминал старого циркового слона в российских прериях.
Я поднялся на крыльцо, прошел в полутемный вестибюль, где находились две бойницы касс, работающих теперь по обмену шила на мыло. В пункте находились двое: кассир и охранник, похожий на перекормленного члена правительства. Я поинтересовался, могут ли они, трудяги, поменять баксов пятьсот. Это я как бы пошутил; меня не поняли и стали заикаться: с-с-сколько-с-с-сколько?
— Ну триста?
— Не, только двести.
Не завезли, значит, деревянных, посочувствовал я труженикам валютных махинаций и, совершив необходимые расчеты, отправился в магазин, не подозревая, что посеял в юные души семена корысти, если выражаться высоким слогом.
Магазинчик тоже был обновлен, но в цвет беж; в нем сохранились запахи: хлеба, мыла, резины, строительных материалов и затхлых, немодных вещей, обвисших на вешалках.
Несколько старушек, божьих одуванчиков, покупали черствые хлебные кирпичи для своих беззубых ртов. Такие кирпичи очень удобны для убийства. Раскроил череп врага и сожрал орудие убийства. А нет орудия — нет и преступления.
Я потряс присутствующий люд и объемную бой-продавщицу Танюху-Слониху тем, что заказал продуктов на сумму, превышающую, видимо, месячный план торговой точки. А что делать? Не бегать же каждый день за суповым набором и макаронами?
Я не спеша принялся загружать пакеты, банки и ящики с тушенкой в машину, когда появилась группа молодых и боевых простаков. Их было четверо. Местная достопримечательность. Вместо того чтобы вспахивать зябь или там крутить баранку молоковоза, они, дуралеи, очевидно, промышляли мелкими, нахальными поборами с беззащитных дачников. Неужели я так похож на дачника? Впрочем, я хорошо засветился в розовом пункте обмена валюты; интерес к моей светлости был понятен.
Не буду пересказывать все те ухищрения, весьма банальные, которые использовали доморощенные рэкетиры, чтобы разбудить в себе зверя. Цель у них была одна: башли на бочку. Кстати, бочка с малосольной и ржавой, как гвозди, селедкой стояла в углу. Когда мне осточертели разговоры про жизнь, я отправил туда бригадира команды. Вниз головой. Чтобы он почувствовал, как трудно быть человеком, живя в соляной кислоте. Второй урылся в мешок с мукой. Третий умылся подсолнечным маслом из трехлитрового ковшика, а четвертый позорно бежал, кусаемый возмущенным Педро. Старушки крестились, продавщица визжала:
— Платить-то кто будет? Кто?! За порченый продукт! Хамы казематные! Милиция-я-я! Где милиция?!
Милиция отсутствовала по причине весенней распутицы. Но был я — я бросил на прилавок пачку ассигнаций, как кляп. Это помогло. Ор прекратился, только чавкал у бочки молодой человек, от пуза вкусивший атлантической селедочки. Я, предупредив его, чтобы он более не шалил, отправился восвояси. Под аплодисменты старушек. Шутка.
Инцидент, меня взбодривший, был исчерпан. Я вернулся в родное поместье, где продолжались трудовые будни.
Правда, не с таким энтузиазмом, как прежде, что вполне понятно: на голодное брюхо только заяц от лисы-кумы петляет, да и то по великой нужде, то бишь выручает свою частнособственническую шкуру. Что и говорить, каждый преследует свои интересы. Диалектика, мать её так!
Кое-как сляпав обед на троих, не считая собаки, я пригласил стариков закусить тем, что Бог послал. Мастера было заартачились, да демонстрация мною «мерзавчика», запотевшего в погребе, сманила их с трудовой орбиты.
Обед протекал в дружеской беседе обо всем и ни о чем. В результате мне удалось выяснить, что тридцать процентов населения посылает власть на хуй, тридцать — в пизду, ещё тридцать посылают к еп'матери. Десять процентов, однако, ещё не определились. Куда посылать.
Что и говорить, народ знает своих хероев и, куда их посылать, тоже знает. Задурить ему голову, конечно, можно, однако хитрожопые холуи от власти не понимают: раньше или позже они отправятся туда, куда их посылает воля народная.
Заканчивая посиделки, я предупредил дедов, что отныне они полностью хозяйничают на вверенной им территории: продукты в кладовой, стройматериалы будут оплачены, рабочий день не нормирован и так далее.
— А ты, Саныч, куда устремляешься? — удивился дед Емеля. — Отдыхай!
— Отдыхать известно где будем, — отвечал я.
— А мы с Шамилей на часок-другой, что алкоголия сбродила. — И деды рухнули в стружку.
Я свистнул Педро, но пес был недееспособен, он, перекормленный, уполз в тень сарая и оттуда тяжело вздыхал, как вкладчик, не получивший дивидендов; пришлось мне идти на прогулку одному. Я решил найти оптимальную дорожку для утренних и вечерних пробежек. В снег и дождь, в солнце и тайфун. Бег — именно это сможет восстановить мой боевой, непобедимый дух. Тело предаст, дух никогда.
Прогулка была долгая, но удачная: я нашел пятикилометровую петлю для бега и полянку, скрытую деревьями и кустарниками. Я не хотел пугать смородинских механизаторов и телятниц своими странными действиями. Ну, бег как вид передвижения понятен. Бегают все. Даже члены правительства. От народа. А вот занятия у ш у в русском лесу могут вызвать закономерные подозрения. Не китайский ли шпион Александр-цзы-ов переплыл речку Коровку?
Ушу? Узнал я эту систему выживания в зоне. Длинными зимними вечерами. От осоветившегося корейца Лима. Тельцем он был тщедушный, а вот духом да воинским искусством себя защищать…
Было такое в моей богатой биографии: зона. Ну и что? Тот, кто не сидел, будет сидеть. Когда-нибудь.
Короче, наехали как-то на Лима отморозы, видимо, по причине физической убогости совкорейца; через мгновение все трое улетели к живодеру тюремному врачу. С переломами ребер и конечностей. А Лим был спокоен и невозмутим, как Будда. Я с ним подружился, с человеком, разумеется, который и втянул меня в эту причудливую для славянина систему.
Говоря суконным языком, о теоретической возможности долгой, если не вечной, жизни человечество задумывалось со дня своего рождения. Краеугольный камень философии ушу в таких словах: «Я слышал, что тот, кто умеет овладевать жизнью, идя по земле, не боится носорога и тигра; вступая в битву, не боится вооруженных солдат. Носорогу некуда вонзить в него свой рог, тигру негде наложить на него свои когти, а солдатам некуда поразить его мечом. В чем причина? В том, что для него не существует смерти».
М-да. Хорошее учение, не правда ли? Но существует маленькая деталь: чтобы достичь хоть каких-то успехов, необходимо усердно заниматься дыхательными упражнениями, оздоровительной и военно-прикладной гимнастикой, соблюдать строжайшую диету. Диета в наших реформенных условиях? Что же касается остального, все в руках человека. То есть в моих руках. Признаюсь, я был не слишком прилежным учеником. И никогда не думал, что заморская наука о жизни пригодится мне. Конечно, я познал лишь тысячную долю ушу. Лим меня научил «звериному» стилю.
Если выражаться наукообразным языком, адаптационные свойства животных, отшлифованные поколениями, в том числе умение защищаться и нападать, будучи правильно поняты и истолкованы, должны улучшить способность человека к выживанию, передать ему часть всеобщего Совершенства Вселенной. Школа, принявшая в качестве покровителя то или иное животное, как бы принимала на вооружение все защитные свойства данного биологического вида. Адепт школы должен был мысленно перевоплотиться в зверя или птицу и вести себя так, как мог бы вести себя тигр, конь, орел или дракон, если бы он «переселился» в тело человека. И главное — уловить, как действует поток энергии в организме, как он заставляет, например, леопарда стелиться по земле и высоко прыгать, бить лапами, рвать зубами, терзать когтями; змею извиваться, скручиваться кольцом, жалить или оплетать и душить жертву. Наиболее популярны в современном ушу стили медведя, тигра, змеи, обезьяны, ястреба, петуха, ласточки, крокодила, коня, вепря. Словом, весь зоопарк. Для меня же Лим выбрал стиль «тигра». Тигр ходит мягко, крадучись — отсюда в его стиле скользящие переходы, очень низкие стойки, плавные перекаты через плечо. Настигнув жертву, тигр бьет её лапой, сбивая с ног, а затем запускает в тело когти. Отсюда и страшные удары «тигровой лапой» в уязвимые места, прочерчивание «когтями» по болевым зонам, наконец, проникающие удары с «разрыванием» тканей. В общем, страх и ужас. И если я, все вспомнив, добьюсь определенных успехов, то ко мне, озверевшему, лучше не подходить. Со своими болевыми зонами.
Однако, помню, этого мне показалось мало. Я был научен «работе со стихиями». Что это такое? Вся система базируется на сакральных представлениях о «пяти стихиях» (дерево, огонь, вода, земля, металл) и их роли в жизни на земле, в циклическом ходе бесконечных перемен, затрагивающих все сущее. Не буду утомлять подробностями работы со всеми стихиями, расскажу, к примеру, только об одном «труде».
Работа с деревом. Для этой работы следует выбрать в лесу «свое» дерево. (Мое дерево — сосна.) Сами упражнения весьма разнообразны:
— обнять ствол дерева и сдавливать его, оставаясь подолгу в этой позе;
— упереться в ствол, отталкивая его от себя;
— захватить пальцами кору, пытаясь сорвать ее;
— на руках повиснуть на ветке и висеть долгое время;
— использовать ветки как гимнастическую перекладину, брусья или бревно;
— отрабатывать на дереве технику ударов руками и ногами: сначала на стволе, потом на сухих ветках и, наконец, на молодых, гибких ветках, пытаясь срубить их.
И так далее.
Представляю, какие глубокие чувства испытает простой российский механизатор Ваня или Вася, я уж не говорю о простых российских телятницах Акулине да Василине, узревшие нечаянно мужика, обнявшего ствол дерева или висящего на ветке. Долгое время.
Ведь неправильно поймут: бабы кинутся спасать, а сельхозработники мутузить. Ключами тридцать на сорок. И что делать «тигру» в таких случаях? Сие есть великая загадка.
И поэтому я так долго шлялся по буеракам в поисках укромного уголка. С душевной сосной. Чтобы никто не увидел моих ушу-страданий. Ни человек добрый, ни зверь чащобный.
Ууу-ааа-ррр! — так рычит уссурийский тигр, выходящий на охоту. «Тигр» в моем лице тоже готов к охоте, дело за малым — нужно укрепить дух и заточить когти.
…Как известно, человек предполагает, а погода… Под утро я был разбужен настойчивым стуком на крыльце. Боже! Кого там черт принес в такую мутную рань? Потом понял: это песнь мартовского дождика. Что может быть прекраснее холодной, слякотной мороси? А чавкающая, скользкая грязь под ногами? А промороженный за зиму ствол моего дерева, который я должен обнять с чувством любви? А прыжок «тигра» в прошлогоднюю мокрую траву? Бр-р-р! Нет, лучше пуля в лоб. Но в теплой и уютной койке.
Спи, крошка, усни. Спи спокойно, дорогой друг, мы будем о тебе помнить всегда. М-да, как бы не заснуть вечным сном? При переходе населения из одной общественной формации в другую; из одной жопы — в другую; из одного детородного органа — в другой… Ну и так далее.
То есть переход будет труден и опасен, как суворовский переход через Альпы. И поэтому существует угроза, что можно пасть смертью храбрых при народных волнениях или при выполнении профессионального задания. По заказу генерала Матешко. С ним, правда, я раз… разругался, хотя здесь требуется более ебкое слово, ну да ладно, не будем нервировать дрябло-картавящую интеллигенцию крепкими, точными словцами, будем выражаться изысканным слогом. При нашей последней встрече я ему сказал:
— Что ж вы, сударь, такой жоха? Плохой то есть человек. И даже вредный для меня хер с Лубянки.
— А в чем дело, товарищ? Я на вас удивляюсь! На ваши эмоции!
— Только не надо из меня делать романтического чудака, сударь! Я не герой. Вы на мне повесили сто двадцать штук трупов на тоцком Химзаводе. Мило-мило. А я вообще к ним не имею отношения.
— Ах, какие мы чувствительные, как говно в пирожном. Я думаю прежде всего о деле.
— Гребете жар чужими руками, сударь. Да вы сами… кондитерское изделие! Эклер!
— Я — эклер?!
— Да-с!..
Ну и так далее. Короче говоря, мы разбрелись по углам жизни со злобным урчанием, душевным неудовольствием и претензиями друг к другу. Такое иногда случается между заклятыми друзьями.
А если мы снова подружимся и я буду брошен на передний край невидимого фронта? Так что поднимайся, сукин сын, поднимайся. Ты человек или мешок с отрубями?
Проявляя невероятную силу воли, я таки вытащил свое бренное тело в мерзлое пространство комнаты. Мама родная, Сибирь на семнадцати квадратных метрах. Елки зеленые! Брызги шампанского! Праздник, как говорится, всегда с тобой!
Облачившись в гидрокостюм горнолыжника, я выбрался на крыльцо, как в открытый космос. Хлюпало везде и всюду: под ногами, над головой и вокруг. Планета, состоящая из снежного желе и грязевой жижи. Я попытался вызвать из сарая пса; куда там: животное оказалось умнее меня, человека. О Создатель! За что такие муки? Дай мне силы! На преодоление себя!.. И с этим бодрым заклинанием я сиганул в болотно-торфяную неизвестность.
Через три недели спортивно-трудовых подвигов нас было трудно узнать. Нас — это меня и дом. И два сарая с забором. Да отхожее место за огородом, отремонтированное гоп-бригадой сверхурочно. Из уважения к хлебосольному заказчику.
Первые дни занятий были для меня самые трудные. Тело, бунтуя, болезненно ныло. Было такое впечатление, что каждая клетка заполнена раскаленным свинцом, а все дыхательные клапаны намертво заклинило.
Работа с деревом тоже поначалу не сложилась. Например, одна из веток, на которой я завис на час, обломилась в последнюю минуту кропотливого труда. Я неудачно екнулся копчиком о твердь, да ещё ветвь, размером с весло… по темечку!..
О, как я взревел! Были бы рядом настоящие тигры, мгновенно сопрели бы в своих шкурах.
И только через неделю-другую боль постепенно исчезла и я почувствовал энергетическую силу в своих утомившихся за зиму клетках. Легкие очистились и функционировали, как кузнечные, буду банален, мехи.
Весна же полностью вступила в свои законные права, и то чудовищное, слякотно-мерзкое первое утро более не повторялось. (Видимо, Боженька испытывал тогда меня, выдержу я водогрязеторфопарафинолечение или нет?)
Деревья покрывались изумрудной живой сеткой, впитывая энергию солнца и неба. Пятикилометровая петля-тропинка была вытоптана мною до состояния бетона. Мою сосну я бы узнал среди любого таежного моря. Словом, пир духа и расцвет плоти. В таких случаях поэты говорят:
Будь отважен! Забудь
О бренной жизни своей.
С просветленной душой
Иди на горы мечей!
Не знаю, ждут ли меня в светлом будущем мечи и другое холодное оружие, но то, что «тигр» должен выйти из любой схватки, не попортив шкуры… О, дайте-дайте мне врага, и я сделаю из него чучело для музея мадам Тюссо.
Итак, я возвращался после очередной утренней прогулки. Легкой трусцой. Планы на жизнь у меня были грандиозные: Емельич добыл мешок рассадочно-посадочного картофеля, чтобы я засадил собственный огородик на случай общественного голода. А почему бы и нет? В смысле, почему бы и не засадить свое маленькое поле полезным продуктом. Народным.
С этой позитивной мыслью я приблизился к дому своему. И остановился, как громом пораженный. Если бы на огородик шмякнулся НЛО или бы на грядки пересадили Эйфелеву морковку с парижанами и парижанками, я бы удивился куда меньше, чем тому, что увидел.
Я увидел возле крыльца бывшую жену. Асю! Как говорится нынче: «тетя Ася приехала! Чтобы её черти забрали вместе с её асбестово-блядской „Ассой!“»
С ней, б/у супругой, разумеется, мы расстались лет сто назад. По обоюдному согласию! Когда я сел к «Хозяину» за превышение своих служебных обязанностей.
Тогда у власти были слюнявые, чмокающие, кудрявые, преющие от страха «демократы», пытающихся доказать мировому сообществу, что со злом можно бороться добрым словом. А никак не радикальными методами. Согласен: возможно, я переусердствовал и забил в землю лишних десяток тварей, на руках которых, кстати, была кровь безвинных детей и женщин, но это ведь не повод отправлять исполнителя на лесоповал. Отправили, суки, и теперь при слове «демократия» моя рука тянется… понятно куда она тянется.
После чего я утерял веру, как во власть придержащую, которая готова предать в любую минуту, так и в женщин, которые… Но не будем бередить старые раны — будем жить настоящим.
Итак, моя бывшая жена Ася, а ныне супруга американского бизнесмена стоит в центре Росии и кормит импортной дрянью моего любимого пса. Черт знает что! Нет спасения от женских происков даже в этой глуши. Или мне все это мерещится. Неужели переусердствовал в работе со стихиями? И выдаю желаемое за действительность.
Что за чудное видение на моем весеннем подворье? Какая уважительная причина занесла ту, которая должна находиться на другом материке, в райских широтах Калифорнии, кажется? Ничего не понимаю!
Сконцентрировав все свое внимание и силу духа, коровинский «тигр», хряпнув калиткой, рявкнул:
— Фу, Педро! Скотина!..
Пес подавился заокеанским кормом; человек же улыбнулся ослепительно голливудской улыбкой:
— Здравствуй, Саша.
— Чем могу служить? — буркнул я.
— Ты все такой же!
— А ты изменилась. — И признал: — В лучшую сторону.
Что-что, а нужно быть объективным. Чтобы делать субъективные выводы. Бывшая гражданка бывшего СССР похорошела на заморских харчах: загар чужого солнца скрадывал морщины, говорила она с мягким, почти незаметным акцентом.
— Спасибо, — улыбнулась. — Не ждал-с?
— Да уж, — пожал плечами. — После столиц Европы и Америки да в нашу жопную дыру? Странно!
— Я как перелетная птичка — весной на родину потянуло.
— Ася, говори суть. Ты же меня знаешь, намеков не понимаю.
— От тебя пахнет, как, прости, от козла, — сморщила носик.
— Отвыкла в своих пластмассовых Штатах, — не обиделся я. — Там же люди не живут — мучаются.
— Саша, давай посидим, поокаем, — предложила, тоже не обидившись. Как взрослые люди. Как два бывших сердечных друга. Ты согласен?
— Согласен, — и плюхнулся на крыльцо.
Американская леди по-демократически села рядом с российским простаком, у которого голова пошла кругом от удушливого запаха духов! Пока я принюхивался, началось дамское повествование. Сказка-быль. О времени и о себе. История была занимательная, с хитрыми интригами, напоминающая детективное дурновое чтиво.
Суть истории заключалась в том, что жила-была девочка-принцесса, мечтающая о чудесной, счастливой жизни за морями-океанами. Мама принцессы всячески потакала этой мечте, отдав дочь в спецшколу для одаренных детей. Изучение иностранных языков и компьютерных систем.
Потом появился принц-рыцарь. К сожалению он, коровинский рыцарь, неожиданно оказался в страшном лесу, превратившись в банального дровосека. Пришлось по настоянию мамы принцессе ехать по срочным делам в Париж, где и втюрилась в заокеанского господина по имени Бобби, по фамилии Мудье, главу компьютерной фирмы. Любовь ударила, как молния, пронзив два сердца. На дипломатическом приеме. В любовном угаре было забыто все. Что может быть прекраснее сказки наяву.
— И что случилось? — не выдержал я. — Бобби отправили на рудники?
— Нет, хуже, — засмеялась Ася.
— Что может быть хуже?
И выясняется, что семейство Мудье было ограблено. Самым пошлым образом. В стране, где все законопослушны до идиотизма. И все бы ничего пожитки дело наживное. Да, был выкраден алмаз Шархан…
— Как? — удивился я.
— Шархан. Имя такое тигра. Не очень хорошего. Из сказки Киплинга, пояснила. — А что такое?
— Нет, ничего, — отмахнулся. — Продолжай.
Подозрение пало на русских воришек, гастролеров. Наезжают, хватают и убывают на родину.
— Понятно, — вздохнул я. — И сколько этот «Шархан» тянет?
— Два миллиона. Долларов, разумеется. Подарок Боббика на свадьбу.
— Тянули по наводке, — сказал я, — алмаз-то, — уточнил.
— И что?
— Где-нибудь появлялась с ним? На презентациях, на вечеринках, в торпредстве, например?
— Было дело, — призналась. — Его выставляли однажды на русской вернисаже в Нью-Йорке.
— А зачем выставляла? — задал глупый вопрос. И поправился. — Впрочем, какая разница. Тщеславие, матушка, тебя погубит. Лучше скажи, чем могу помочь?
— Всем.
— То есть?
— Найди воришек, — улыбнулась. — Ты же умеешь это делать. «Шархан» здесь, в России, это точно.
— Ася, прости, — указал на огородик. — Картошку надо сажать.
— Не дури, Алекс. Найдешь, десять процентов твои. От двух миллионов.
— Прекрати, — поморщился. — Я уезжаю. В противоположную сторону от Европы и Америки, — солгал. — В Сибирь. В деловую командировку.
— Значит, не хочешь помочь?
— Не получается, извини. Сама видишь…
— Вижу, — усмехнулась, осмотрев двор, сараи, огород и отхожее место. Да, это не Санта-Барбара.
— Санта-Коровино, — развел я руками. — Мне хватит, — и поднялся на ноги. — Извини, и вправду надо сажать картофель. Наши маленькие национальные радости.
Дама Нового света тоже поднялась с досок крыльца, шумно вздохнула:
— Эх, Санек-Санек! А ты не торопись. Я тоже люблю картошку, но не до такой же степени!
— А куда нам торопиться, лапотникам?
— Не обижайся. Позвони, — подала квадратик визитки. — Я остановилась в «Национале». Буду ещё дня три.
Я взял скромную такую визитную карточку с номером телефона, написанным от руки.
Потом новая американка вытащила миниатюрный аппаратик, похожий на телефонный, и что-то буркнула в него. На экзотическом для меня языке. Я уж, грешным делом, решил, что сейчас из соседнего оврага полезут агрессивные ниндзя. Нет, из соседнего перелеска выполз белый лимузин «линкольн» с фирменным бумерангом на багажнике.
Елки зеленые! Брызги шампанского! Мать моя родина, могла ли ты даже в дурном сне представить, что по твоим разбитым, расхлябанным, ранневесенним дорогам будут елозить автомобильные лайнеры производства USA.
— Бай, — сказала светская леди.
— Ага, — ответил я.
Cмотрел, как бывшая русская девочка, превратившаяся в великосветскую американскую даму идет к калитке, как открывает её, как ныряет в западню лимузина…
Бай-бай, кроха, боюсь, что мы уже никогда не встретимся. Я разорвал визитку. На всякий случай. Чтобы не было соблазнов. И вместе с Педро отправился в погреб. За мешком рассадо-посадочного картофеля.
Через три дня случилось то, что должно было случиться. Что называется, накаркал полную пазуху неприятностей. Что же произошло?
В гости к сельскому укладчику картофеля наехали гости дорогие: Панин с Котэ-Кото и Лада с Маргаритой. Вроде как бы на шашлыки. Хотя я понимал, мотать за сто километров, чтобы заглотить кус непрожаренного мяса, удовольствие только для романтических натур, коими являлись девочки. Мальчики же просто так не приезжают в глухой угол Санта-Коровино.
Я оказался прав. Кото с девушками принялись готовить мясо, а мы с Николашей ушли за дровами для костра. В перелесок, где ни одна живая душа не могла услышать нашего разговора о проблемах текущего дня.
Проблем было много. У банкира и неутомимого коммерсанта с птичьей фамилией: Гусинец. Он решил выступить посредником между Правительством и некой скандинавской фирмой по переработке утильсырья. Фирма заинтересовалась новым стратегическим веществом, якобы изобретенным нашими секретными умельцами-химиками. Называется вещество «Красная ртуть», или КР-2020.
— Что за чертовщина? — удивился я. — У меня в школе «пять» было по химии. Кажется, такого казуса в природе нет?
— Если родине надо, значит, будет, — хмыкнул Панин.
С такой железобетонной логикой трудно было не согласиться, и тем не менее вопросы оставались:
— И где используют эту «Красную ртуть»?
— А черт его знает, — пожал плечами Николай. — Всякое болтают: вроде это новое сухое реактивное топливо с невероятной энергоемкостью, а некоторые сомневаются, мол, кирпичный прах.
— А если эта «КР-двадцать-двадцать» и вправду туфта? — предположил я. — Как маскхалат для редкоземельных металлов? Или для плутония? Урана?
— Вот это все и надо выяснить, — сказал Панин. — Сам понимаешь, проблемы банкировского гуся — наши проблемы.
— То есть?
— Оформляем тебе вместе с Котэ командировочку…
— К-к-командировочку? — вдруг стал заикаться. — К-к-куда?
— В Сибирь-матушку, брат, — радостно ударил меня по плечу мой друг. Это под Красноярском. Есть там секретный городок в отрогах Саяно-Шушенских гор.
Я не верил собственным ушам. И от удивления открыл рот, позабыв его закрыть. Пока не хлопнулся лбом о встречную березу. Панин подивился моему состоянию, продолжив излагать план действий на ближайшую пятилетку. Я же, потирая шишку, дивился своему недавнему провидению.
По-моему, Всевышний издевается надо мной, рабом его воли, как хочет. Или это просто невероятное стечение обстоятельств?
Меж тем из повествования боевого товарища следовало, что нас с Котэ никто не ждет в секретном городке у горных подножий. Там ждут трех гонцов от банкира Гусинца, которые должны получить образцы КР-2020 и привезти их в столицу. Для популяризации нового вещества в народных массах.
— Николаша, а у тебя в школе по арифметике не двойка ли была? остановился среди берез. Так, на всякий случай.
— Твердая четверка.
— Тогда не понимаю счета. Твоего, — проговорил. — Я и Кото — это полтора. А кто третий?
— Умеешь считать, товарищ, — усмехнулся Панин. — Третий академик. Он как наш. В полном ауте. К этой жизни. А двоих мы нейтрализуем.
— Авантюра, — вздохнул я. — Матешко над схваткой, а мы — козлы отпущения?
— Алекс, ты профессионал или случайный?
Я не услышал вопроса. Не люблю отвечать на идиотские вопросы. И задал свой:
— А почему гражданин начальник уверен, что я в Сибирь поеду? У меня предложение имеется. Выгодное. Париж.
— Саша, — с укоризной проговорил Пан или Пропал, — не смеши. Там тебе развернуться негде. Тебе нужен простор, ширь наша болотная. Чтобы как жа-а-ахнуть! И чтобы все родное.
— Да, я патриот, — сказал я. — В хорошем смысле этого слова.
— Тогда о чем музыка?
— Что жизнь прекрасна. Но может быть ещё лучше.
— Все в твоих руках, братец.
— Рука руку моет, — вздохнул я. — И все-таки Матешко того… говнюк!
— Почему?
— Потому что загребает жар чужими руками. Нашими.
— У него служба такая. Уж простим его.
— Простим, — я вынужден был согласиться.
И мы медленно побрели вдоль дороги. Кажется, на этих самых кочках качался лимузин USA, хороший такой автомобильчик; надеюсь, после поездки в нашу экзотическую смородинскую глубинку у него лопнут рессоры. Ничего не имею против США, да нечего пугать наших отечественных буренок, у которых от чужого вторжения падают удои.
Я это к тому, что навстречу нам плелись несчастные коровы, вид коих мог вызвать только сердечное сострадание. За ними тащился пастушок, похожий на деда Емелю. Был молод, босоног и беспечен. Шлепал по холодным апрельским лужам, как ангелок.
— Ты чей? — полюбопытствовал я. — Чай, внучок деда Емели?
— Ну. А чего?
— Сам-то где?
— Хворает.
— Что такое?
— Да чего-то съел, — пожал плечами ангелок. — Голова болит, однако.
— Понятно, — сказал я. — Передай, что у Санька лекарство имеется.
— А Санек — это кто?
— Я.
— А-а-а, Космонавт! — воскликнул пастушок и щелкнул хворостиной. Куда, курва! Шас кишки на рога намотаю, сука еть`моя! — И кинулся за вредной буренкой, польстившейся на лапу придорожной ели, приняв её сослепу за пучок сена.
Мы с Паниным переглянулись: оказывается, я у народных масс прохожу под кликухой «Космонавт». Из-за лыжного гидрокостюма? Или бесконечных тренировок? Во всяком случае, это лучше, чем, скажем, «Санька Вырви Глаз».
Что же касается занемогшего Емельича, то, кажется, я знаю причину его болезни. По окончании строительных работ я от чувств-с выдал трудолюбивой бригаде премию, после получения которой деды деморализовались на несколько секунд, а потом провалились сквозь землю. В тартарары праздника. А, как известно, после праздников наступает горькое похмелье.
Наш же праздник был впереди. И похмелье тоже.
Пришли мы вовремя. Кото пытался вырвать из пасти Педро кусок мяса. Оба рычали, как на олимпийских играх по перетягиванию каната. Девушки повизгивали, переживая скорее за животину, чем за человека разумного.
— Фу! — крикнул я.
Пес выполнил команду. Он был послушен, как солдат первого года службы — он разжал пасть, кобельсдох. И Кото-Котэ сел. Сел он, правда, неудачно. Но с куском мяса в руках. Но сел в небольшое корытце, где томился в уксусе шашлык. Все рассмеялись. Даже Педро, попердывающий от удовольствия. И принялись шутить по поводу филейной части неудачника. Словом, праздник начинался с веселой шутки.
Потом мы с Кото отправились в дом искать портки. Не трудно догадаться, для кого? Панин на четвереньках, похожий в такой позе на Педро, занялся костром. Девочки спасали мясо — нанизывали на шампуры.
Моему другу повезло: были найдены офицерские галифе времен первой оттепели имени Никиты Хрущева. Однако Котэ принялся вредничать, мол, они широки ему в коленях, он чувствует себя как пингвин в Африке. Я предупредил, что другой формы одежды нет и выбор у него богат: или в галифе или без.
— Вах! И это мой друг, который вдруг!.. — вскричал демагог. Поистине, друзья познаются в беде.
— И в галифе, Кот ты противный, — ответил я и ушел, чтобы не усугублять проблему с портками.
Иногда так и хочется натянуть их на некоторые привередливые головы. Потому что у многих верхняя часть тела, которой они едят, схожа с нижней частью, которой они думают.
…Дым костра тянулся над моим маленьким картофельным полем, окутывая его. Как говорится, дым Отечества — и сладок и приятен.
Пес затаился в тени сарая, со скорбью наблюдая за действиями людей. Те готовились испортить мясо на будущих рубиновых углях.
Я сел на крыльцо. Что может быть прекраснее чувства гармонии, возникающего от предвечерней сини небес, от деревьев, клубящихся, повторю, изумрудной дымкой, от обновленного сарая, от огорода, от скорбящего Педро, от костра и людей, хлопочущих возле него.
Что может быть прекраснее чувства вечной природы и вечного мира?
Я сентиментален, как русский турист на берегу Мертвого моря, это правда. Что делать, у каждого из нас свои маленькие слабости.
Неожиданно, подобно инородному телу, в этот гармоничный мир ворвался Котэ, воплем сообщая о своем лихом появлении. В галифе.
Пингвин в Африке выглядел куда привлекательнее, чем наш друг. Педро забрехал, мы дружно поприветствовали обновленного, как забор, Котэ словами о его чересчур привлекательном виде. Для местных доярок и телятниц, единственных ещё работающих в республике эмбриональной демократии. И трудятся лишь по причине того, что жалко скотину. Однако не будем о грустном. Нет такой демократии, которая бы прижилась у нас. Пережуем и эту, декоративную, как корова пережевывает траву-мураву.
— Вах! Что понимаете в мужской красоте! — возмущался Котэ, парусинил галифе. — Дэвушкам я нравлюсь! А?
Девочки смеялись и требовали поставить махолет на службу обществу. Кото отправился к костру гонять дым, а я — встречать дорогого и ожидаемого гостя.
Дед Емеля. Бедолага, вид у него был, как у кинутого в кювет рваного башмака. Или как у передавленного автогрузовиками пешехода. В чем дело?
— Так это… погуляли, — оправдывался старик, — на премию, чтоб ей!.. Грибочков, кажись, не тех куснули. Трюфлялями вроде прозываются.
— Ничего, Емельич, выдюжим, — сказал я. — Подлечимся у костерочка.
— Эт' точно, сына, клин клином вышибают.
Вот что делает с простым русским человеком капиталистический образ жизни. Хворает он от него. И телом, и душой. Травится заморскими трюфелями и прочими кормовыми, продержанными с полста лет подачками.
— Кото! Плесни Емельичу для бодрости духа, — попросил я. — Это дед Емеля, ударник частного строительства, — и показал рукой окрест. — Прошу любить и жаловать.
— А чего жалуете, батоно? — засуетился человек в галифе, прекратив ими отмахивать дым и раздувать пламя. — Нашей горькой? Или «Наполеону»?
— Нашу-нашу, братки, — уксусно сморщился старик. — От чужого того… несет, как куренка.
— Садитесь, дедушка, — предложила Лада.
— О, тута девицы-красавицы? Добре-добре…
Я понял, что процесс пошел. И мое присутствие пока не обязательно. Я переоделся в спортивный костюм и, когда появился перед праздным людом, то был встречен восторженными воплями.
— О Космонавт-Космонавт, — кричал Емельич. — Счастливого полету! Кажется, он уже частично вылечился. Его поддержал Котэ:
— Я — Земля! Я своих провожаю питомцев!
Петь ему в хоре имени Пятницкого. Его, моего друга, поддержал Панин:
— Все бортовые системы функционируют нормально. Даю отсчет: девять, восемь, семь…
И почему мой друг не работает в ЦУПе? Его поддержали девочки:
— … шесть, пять!.. Саша, мы с тобой!.. Маргоша, пиши репортаж! Ур-р-ра!.. Три, два, один! Старт!
О, только не девицы-красавицы на орбите. Их поддержал Педро:
— Гав-гав! Поехали!..
Я отмахнулся и покинул шумное, галдящее общество. Под овацию, ор и лай. Такому запуску позавидовал бы любой ныне здравствующий астронавт.
Я поступил совершенно правильно. Нет событий, способных мне помешать уйти на орбиту ушу. Разве что производственная командировка в знакомый край. Если выражаться высокопарно, дисциплина и трудолюбие — вот залог побед «тигра» в будущих схватках с прочим зверьем в человеческом обличье.
И поэтому мой бег был привычен, ровен и спокоен. То первое, полуобморочное утро кажется кошмарным сном. Воистину произошло чудесное воскресение из пепла. И теперь — ровный полет по асфальтированной орбите тропинки. «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы». Я чувствовал, как великолепно функционируют все мои бортовые системы. Так что можно улетать к звездам, где ждут тернии.
Вспаханное поле, мелькающее за деревьями и кустарниками, было похоже на панцирь гигантской черепахи. Может, и вправду земля держится на трех трудолюбивых земноводных? Или все-таки наш шарик — шарик в рулетке Всеобщего Мироздания? Вертится он до поры до времени по чьей-то прихоти, и мы на нем вместе с ним, самоуверенно считая себя властелинами миропорядка. А на самом деле — мелочь брюхатая, соринка космическая, эфирное недоразумение. Это я не про себя, это я про все человечество. М-да.
Тут я, оступившись, вернулся на грешную землю. Нет, философские витания не про твою светлую личность, Александр. Будь проще, боец, и народ встретит тебя здравицами, песнями и плясками на погосте Красной площади.
Однако, закончив десятикилометровый полет, я не торопился к законопослушному, праздношатающемуся люду. Меня ждала любимая, ободранная мною же сосна. На вытоптанной полянке. Какое счастье, что встречаются ещё на планете укромные уголки, где можно напрямую пообщаться с природой, матерью, повторю, нашей.
Я обнял корабельный ствол, нагретый за день, как всегда ощущая телом живительные его токи. Ветер гулял по макушкам деревьев, и моя сосна пела от напряжения скрипучим баском. Я подпевал ей. Мысленно. Задрав голову к темнеющему небу:
Когда-то
деревья пришли неизвестно откуда.
Когда-то деревья были такими, как мы.
Но отметим: они были крепче, счастливее, мудрее, влюбленней, быть может.
То были настоящие деревья с их белками, их птицами, жуками,
деревья праздничные, чуть навеселе, завоевавшие свободу сами.
…Мое возвращение на огород оказалось на удивление не замеченным. От меня отмахнулись, как от пришельца, мол, шляются тут всякие, мешают культурно отдыхать. Я был чужим на их празднике жизни. И у своей картофельной грядки.
Чертыхнувшись, удалился к колодцу для водных процедур. Хотя я прекрасно понимал друзей — теплый предмайский вечерок, тлеющий угольками костерок, уютно-домашний дымок, вкусный шашлычок, девичий смешок, собачий, нервный зевок да бедовый дедок!..
Зависть, дружок, зависть. Как хочется этих простых, мирских радостей: хряпнуть стаканище горькой, родной, кизяковой да закусить жареным барашком на ребрышке, да с малосольными трюфелями, да со сладким лучком-с! Е'ушу! Ничего нельзя. Кроме каши «Геркулес» и духовноподъемного состояния.
Сумерки медленно поднимались из коровинских глубин. Природа удалялась на кратковременный покой. В отличие от людей, для которых наступала самая что ни на есть романтическая пора откровений. У костра.
Я плескался у колодца и слушал пока весьма сдержанные на крепкое словцо анекдоты (эх, девицы-красавицы — девицы-красавицы).
Панин. Гражданин ждет электричку на платформе. Нет её и нет. Тут мимо дежурный проходит. Гражданин к нему, значит: когда будет-то? Электричка-то? А дежурный отвечает: а во-о-он, у поворота, собака машиниста бежит. Скоро, значит.
Все. Ха-ха! Хо-хо! Хи-хи!
Лада. Мальчик продавцу в магазине: четыре килограмма конфет и двести граммов картошки. Продавец: маленький, а ты ничего не напутал?
Все. Ха-ха! Хо-хи-ха! Ха-хи-хо!
Маргарита. Вернулся рецидивист в камеру. Печальный такой. А в руках письмо от родных. Его спрашивают: что случилось? Он отвечает: сынок, сукин сын, остался на второй год. В третьем классе. Какой позор для семьи!
Все. Хи-хо-ха! Ха-хо-хи! Хо-ха-хо!
Котэ. Алкаш на приеме у врача. Врач за голову схватился: больной, во всем виновата водка! Алкаш радуется: вах! Доктор, вы первый, кто сказал, что не я виноват… в этом, — громкий щелчок у костра, — деле!
Все. Ух-ха-хи-хо-ха-да-хи-хи!
Дед Емеля. Это самое… попка, птица эта попугай, матерится. Страшно. У хозяина пытают: чего это он так? По матери? Хозяин тож в полном удивлении: я ж, говорит, от этих слов-то отучивал. Скажу слово и отучиваю, мол, нельзя… употреблять!..
Все. Ох-хо-хо! Ха-ха-ха! Хрю-хрю-хрю! Гав-гав-гав!
Тут я не выдержал и, закончив водные процедуры, с обнаженным торсом, как древнегреческий воин, явился пред очи веселого коллектива. И рассказал свой анекдот. Без купюр.
Накануне реформы старик еврей пришел в синагогу посоветоваться с раввином, куда вложить деньги. И еврейская девушка тоже пришла посоветоваться: «У меня первая брачная ночь. Как мне ложиться спать — в рубашке или без?» Раввин отвечает: «В рубашке или без рубашки — муж тебя все равно выеп`ет. К вам это тоже относится», — сказал он старому еврею.
К моему удивлению, гробовое молчание встретило мою очень смешную маленькую притчу. Тишина была такая, что я услышал, как летит на околоземной орбите неисправный космический разведчик производства Китая. Летит и… издает звуки. Хотя, кажется, это давился ворованной костью Педро. Наконец Кото выдавил из себя возмущенную речь:
— Ну, ты, Алекс, того… — Поднялся на ноги. — Некультурно, блин, выражаешься.
— А чего? — отвечал я. — Правда жизни.
— А что такое наша жизнь! — воскликнул мой друг. — Наша жизнь есть ложь! — Он так патетически орал, что не замечал, куда направляется. И все остальные тоже были настроены на философский лад. Кроме меня. — Саша, мы тебя все любим, но ты не уважаешь коллектив! — И поэтому я видел, куда идет Котэ. Но промолчал. — Вот ты признайся: ты не уважаешь коллектив в нашем лице! Е'!.. — И несчастный, наступив на неосторожно брошенное в грядках корытце с уксусно-жировой мерзостью, шлепнулся (а точнее, екнув, езданулся естеством) в него. В это самое корытце. То есть вечер как начинался шуткой, той же шуткой и заканчивался.
Боже, как я хохотал. Мне казалось, что лопну от смеха. У меня глаза лезли из орбит. А слезы — слезы циркали во все стороны. Так-то, мои родные, не надо казаться лучше, чем есть на самом деле. Не надо лгать себе и окружающим тебя прекрасным и милым девушкам. Будь они студентками, будь они доярками, будь они депутатками, будь они шалашовками. Женщины нас рожают и знают о нас куда больше, чем мы, мужланы, сами о себе. Так что мой смех был понятен и закономерен.
Мои чувства и следственно-причинные связи были полностью проигнорированы обществом: девочки и пес кинулись выручать елозившего в галифе и в корытце Котэ-Кото; Панин и Емельич поднимали стаканы за здоровье оступившегося тамады. А что же я? Я был лишним на этом празднике жизни, повторюсь ещё раз. И поэтому плюнул на все и ушел. Спать. В сарай. На прошлогоднем сене. Завтра ожидался трудный день. Пасхальное воскресенье.
Я проснулся. Как всегда. С первым хрипастым петухом из соседнего огорода. Петю забыли вовремя сварить в супе с вермишелью, и теперь он каждое Божье утро горланил славу наступающему дню. И мне тоже.
Спал спокойно, без нервных сновидений. Так спят младенцы в утробе матери и космонавты на орбитальных станциях. Сквозь сон помню веселое брожение дорогих моих гостей. Кажется, они пели народные песни? Надеюсь, боевые други работоспособны после столь душевного праздника у костра. И после шашлыка.
Я выбрался из сарая. Туман клоками висел на кустах, точно вата. Сравнение банальное, но верное. Черный круг кострища и мятое оцинкованное корытце среди грядок напоминали о бурных вчерашних событиях. Странные звуки раздавались со стороны веранды, будто кто-то пытался одновременно дуть в пионерский горн, медную трубу и бить в барабан. Что за утренний оркестр? Я полюбопытствовал и увидел на веранде картину, способную выбить слезу из романтической натуры. В углу на старых одеждах дрыхла славная троица: Панин, Котэ и примкнувший к ним дед Емеля. Это они выдавали фальшивые рулады. Надеюсь, этот ужасный храп не мешал отдыхать в горнице красным девицам?
Эх, разбудить бы всех и дружною гурьбой отправиться на сельхозработы! Чтобы жизнь народа была понятнее. А Емельич пусть спит и видит сны. Вместе с Педро. Они аборигены и жизнь понимают правильно. А вот мои боевые друзья… Нельзя. Нельзя ломать гармонию природы дикими, безобразными воплями.
Я вышел со двора на проселочную дорогу. Остановился у кювета, выпустил туда теплую, бесцветную струйку. Из себя. В этом нехитром процессе тоже имеется своя прелесть и гармоничная законченность. Как говорится, вечный круговорот воды в природе.
Туман стелился в низине, и когда я побежал, то было впечатление, что бегу по облакам. Бегу по облакам и работаю:
Для нападения и уклонения нужна острота взора.
Необходимо быстро перемещаться вправо и влево.
Успех атаки зависит от уклонения и обманного пасса
Из нереального проистекает реальное.
К чему карабкаться на горные кручи,
Если можно проскользнуть через ущелье.
Не бойся яростной схватки и помни:
Малым можно победить великое…
После часового пробега с элементами боевого рукопашного боя я плюхнулся в хладные воды родной Коровки. Благодаря определенным упражнениям я научился в совершенстве действовать в водной стихии. Во всяком случае, чувствовал я себя, как рыба. И мог лечь на дно. Минуты на три. А то и на пять. Если ещё месячишко потренироваться. Нет предела совершенству духа и тела.
Хочу сказать лишь одно: я не лепил из себя сверхчеловека. Это удел бездарных тупоумных сочинителей и сочинительниц, похожих на дешевых привокзальных минетчиц. Пишут они все не душой, а иным известным местом, на котором сидят. Они испражняются и размножаются со скоростью диффузий. Их ничто не может остановить. Они с усердием гонят многокилометровую туфту о суперменах, о бешеных коммандос, о чересчур прозорливых любительницах вязать интриги и свитера, о приговоренных к смерти и о прочей хушуши.
Знаю, легковерный народец любит сказки, мифы и байки. Однако не до такой же степени — степени всеобщего идиотизма. Как авторов с их крепко мудаковатыми героями, так и читателей. Надеюсь, я понят правильно теми, кто не принадлежит к вышеупомянутым категориям и слоям населения.
Впрочем, не будем отвлекаться. Да и какие могут быть сверхличности в цивилизованном обществе, где на первом месте — жор, на втором — наоборот и на третьем — остальные радости и грехи сладкой жизни. Что касается меня, то я только жалкий пигмей, пытающийся привести свое биологическое состояние в более-менее работоспособное.
Чтобы достичь «слияния со Вселенной», нужны десятилетия самоотверженного труда. Понятно, что для меня это невозможно. Я — огрызок своего болеющего общества. И с этим надо считаться.
По возвращении обнаружил все то же положение вещей. Столичные гости бессовестно дрыхли. Каждый на своем месте. Правда, дед Емеля сидел на крыльце, смолил цигарку и о чем-то думал. Рядом с ним распластался пес, обожравшийся шашлыка.
— Христос воскресе, — сказал я им.
— А-а-а, это… ну, да!.. Воистину воскресе, — поднялся старик. Дай-ка, родненький, я тебя облобызаю!
Мы совершили эту процедуру человеколюбия и братания, и у меня возникло впечатление, что я угодил в смертельное газовое облако, как солдат в первую мировую.
Бр-р-р! Наш крепкий, российский дух перешибет любую иноземную науку. Когда я пришел в себя после газовой атаки, то предложил любвеобильному дедку опохмелиться.
— А чего? Где? — удивился он. — Мы ж вчерась подчистую. Во гульнули. Объедки в салфетке!
— Кто ищет, тот всегда найдет, — вспомнил я пионерский завет, и мы отправились в поход на задворки хозяйства. Там, в ржавой бочке с дождевой водой, на дне хранились две пивные банки емкостью по 0,33. Мечта для страждущей, опаленной праздником души.
Сняв куртку, я пошарил рукой в бочкотаре и выудил необходимый для хворого организма продукт.
— Свят-свят, — только и проговорил Емельич, получая награду натурой. Награда нашла скромного героя за его мужество жить, как он хочет. — Сынок, да я ж для тебя… — Пытался открыть банку. — Как эту… хреновину?.. За эту хреновинку, что ли?
Я помог ему открыть заморскую хреновину, дернув за удобную хреновинку. Пышная пена вырвалась на волю, заливая дедка. Тот матюгнулся на неё и заглотил слабоалкогольный раствор.
— Тьфу! На мыле вроде?..
— Вот про мыло наш разговор и будет, — сказал я.
— Чегось? — не понял старик.
— Баньку надобно возвести, Емельич, — объяснил я. — Как, не слабо?
— Где?
— Тут вот, — потоптался я на месте.
— Баньку? — Осмотрелся. — Можно и баньку. — Скороговоркой проговорил: — С легким паром, с молодым жаром. Пар костей не ломит, а простуду вон гонит! С тела лебедь-с, а с души сухарек…
— Вот именно, — только и вымолвил я. Вот что значит живое народное творчество. Или это действие импортного хмеля?
— Без баньки наш мужик вроде как без оглобли, — иносказательно подвел итог мой собеседник, вскрывая вторую пивную емкость. — Не, без баньки нельзя.
И мы, две высокие договаривающиеся стороны, порешили, что Емельич со своими старшими внуками и Шамилем через недельку сдают под ключ банно-прачечный комбинат на огороде и только после этого идет оплата работы и строительных материалов. Чтобы греха не было пропить баньку на корню. Я подивился такому мужественному и мудрому решению и понял, что мы все ещё живем. Нет силы, способной переломить наш патриархальный хребет. Как говорится, хмельна брага — из великого врага, да квас с малины от мудрой старицы Акулины.
Когда мы с дедком вернулись на веранду, то обнаружили позитивные изменения: Панин и Котэ просыпались с мукой в веждах. Заметив в руках дедка банку с лечебным пойлом, оба заметно оживились. Особенно волосатый Кото, который, вскочив в семейных трусах, принялся кружить вокруг Емельича, как обезьяна вокруг бананового дерева.
Я сказал им все, что я думаю о них, праздных, и напомнил о скором отъезде. Неужели на свежем воздухе долг перед родиной благополучно забыт? Друзья схватились за головы: только без вычурной патетики, и так тошно. Я понял, слова бессильны, и намекнул, что лекарство от всех болезней находится в светлой горнице, где красны девицы. Бутыль с табуретным самогоном ждет героев. Намек был настолько тонок, что Котэ тут же догадался; завопив благим матом, ударил в стену. Головой. (Шутка.) Девицы-красавицы завизжали в ответ. Перепуганный пес залаял. Емельич перекрестился. А я удалился. Что делать «тигру» среди племени примитивных приматов? Это я ещё выразился с большим уважением к роду человеческому. В лице моих друзей.
Богомольные старушки тянулись по тропинке к местному кладбищу. Казалось, они гуськом направляются к небу. Небо было чистым и пасхальным.
Я же возвращался после посещения могилы отца и матери. Могила оказалась ухоженной чьими-то добрыми руками; я недолго постоял у креста и деревянной пирамидки и ушел. Примерный, богобоязненный сын? Отнюдь. Никогда им не был. Просто иногда возникает душевная потребность встречи с родными людьми. Пусть звучит мистически, однако тот, кто способен понимать, меня поймет. Пусть это будет один человек из миллиона. Но человек.
Я последний раз оглянулся на кладбищенское взгорье. Богомольные старушки по-прежнему уходили в небо — синее, как пасхальное яйцо. Помню, в детстве я купал яйца в синьке, а мама у печи готовила куличи. И эта веселая, вкусная на запахи хозяйственная кутерьма, казалось, будет повторяться из года в год.

Валяев Сергей - Трупоукладчик => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Трупоукладчик автора Валяев Сергей дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Трупоукладчик своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Валяев Сергей - Трупоукладчик.
Ключевые слова страницы: Трупоукладчик; Валяев Сергей, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Веер Миров - 01. Веер Миров