Гари Ромен - На Килиманджаро все в порядке - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Камикадзе автора, которого зовут Орешкин Владимир. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Камикадзе в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Орешкин Владимир - Камикадзе без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Камикадзе = 80.68 KB

Орешкин Владимир - Камикадзе => скачать бесплатно электронную книгу



Орешкин Владимир
Камикадзе
ВЛАДИМИР ОРЕШКИН
КАМИКАДЗЕ
Мне позвонил Степанов, давний приятель с факультета, в двенадцать часов ночи. - Старик, - сказал он, - чертовски рад слышать... Как сам? - Порядок, - пробормотал я и в свою очередь спросил: - Ты когда-нибудь разводился? - Два раза. - У меня на этой неделе дебют. - Правильно, - обрадовался Степанов, - молодец. Они садятся на шею... Кто кого бросает? - Она меня. Последовал короткий одобрительный смешок, после которого полузабытый Степанов сказал: - Старик, ты похож на себя... Но хочу подсластить твою пилюлю... Дело вот в чем: тебе что-нибудь говорит фамилия Прохоров? Я покопался в памяти и ответил; - Нет. - А между тем это был способный журналист, трудяга. Отец двух детей. Месяц назад, как-то в обед, он вдруг ни с того ни с сего сиганул из окна. С двенадцатого этажа. - Спасибо, - сказал я, - мне уже легче. - Ты меня не так понял.,. Он работал в моем отделе. - Да, паршиво, - сказал я. Мимо не прошло, с какой небрежностью он бросил это: в моем отделе. - Ты меня опять не так понял... У нас освободилось место... Где ты сейчас? Процветаешь, наверное?.. Все равно. У нас тебе будет лучше. - Благодетель, - сказал я, не веря в собственное счастье. - Не ерничай... Завтра к одиннадцати приходи. Поболтаем на эту тему... Как у тебя со временем? Как со временем у безработного? Полный ажур. - Но... - сказал я осторожно, - ты же знаешь, я неудачник. Меня выпирают при первом же сокращении. По профнепригодности... Как сбивающего коллектив с общего ритма. - Ерунда, - легкомысленно сказал Степанов. - Должна же когда-нибудь фортуна повернуться к тебе нужным местом... И потом, сейчас мода на типов, постоянно попадающих в переделки, - Благодетель, - повторил я. - Но ты же знаешь, нет ничего хуже однокурсника-начальника. Как теперь тебя называть? - Ты что, я не понял, отказываешься? - Окстись, - перекрестился я, - как тебе такое могло померещиться!.. Едва я положил трубку, телефон затрезвонил снова. После непродолжительного молчания меня в высшей степени тактично попросили позвать Ларису Николаевну... Лариса Николаевна - моя жена. Бывшая. С этого понедельника. Я стучу в ее дверь и громко, с тем чтобы услышал ЭТОТ, бросаю: - Дорогая, тебя... Твой козел... Скажи ему, чтобы после десяти не звонил. Если он, конечно, воспитанный человек. Скрываюсь у себя в комнате и включаю телевизор. В душе детское злорадство - она еще покусает локти, когда узнает, что я нашел работу. Да еще какую! Она, расчетливая моя, порыдает ночью в подушку, орошая ее неправедными слезами... Еще пожалеет о девизе, придуманном для меня: НЕ ОТ МИРА СЕГО! Я знаю свой глобальный недостаток, который в конце концов окончательно доконал ее: я просто-напросто не умею учиться на собственных ошибках. Но мы дополняли друг друга: она выучилась на моих... Честь ей и хвала.
Мне не раз приходилось устраиваться на работу, и всегда при этом я ощущал себя несколько ниже ростом. У меня по этому поводу выработался определенный ритуал. Во-первых, я принимаю утром душ. Во-вторых, как следует бреюсь и минут пять чищу зубы. В-третьих, надеваю чистое белье и торчу перед зеркалом, рассматривая себя. Поскольку знаю: встречают по одежке. А потом уж смотрят в трудовую книжку. На этот раз все происходит, как в розовой сказке. Пропуск мне заказан, не нужно трезвонить по местному и битый час объяснять, кто я такой. В лифте я поднимаюсь на двенадцатый этаж. Степанов встречает меня на пороге с радушной улыбкой на устах. Он изменился за шесть лет. Раздался, подобрел, приобрел лоск и потерял юношескую угловатость. Обнял меня за плечи, повел в некую светлую комнату, где при виде нас с достоинством поднялась из-за стола девица. Вся в варенке, с пластмассовыми розовыми сережками. - Мой однокурсник, - представил он меня. - Владимир Филимонов, профессионал до мозга костей... Алисочка, наша краса и гордость. Я посмотрел на свое новое рабочее место, еще не веря до конца, что все так легко, элементарно уладилось. На полированном столе - телефон, какие-то пустые папки, перекидной календарь. Я его перелистал - листы девственно-чисты. Мне предстоит отныне заполнять их своими каракулями. - Прошу любить... - шутит Степанов. - Я чувствую, вы понравитесь друг другу... За публицистику я могу быть теперь спокоен. - Естественно, - сказала Алиса и взглянула на меня. - Я вижу, с вашей помощью мы поднимем тираж не меньше чем двое. Или втрое. Так что теперь в трубу не вылетим. Я не люблю девиц, которым жизнь благодаря папе с мамочкой кажется удивительным приключением со счастливым исходом. Ничем иным... Я не верю в манну небесную. Когда-то, может быть, верил, теперь - нет. Теперь меня изрядно пообкатало, пообтесало на крутых жизненных поворотах. И я теперь твердо знаю: за все нужно платить. Субботу и воскресенье я переезжал. Жена поделила имущество по-братски: МНЕ ДОСТАЛСЯ КОТ. То есть, книги с потертыми обложками, телевизор (у ненаглядного Андрюши цветной), диван и пишущая машинка. Мы немного повздорили из-за холодильника. Я захотел вдруг его отвоевать. Из принципа. Но у меня ничего не получилось... В воскресный вечер явился на новую квартиру, заглянул на кухню, где хозяйничала какая-то бабка. - Разрешите представиться, - расшаркался я,- ваш новый жилец, полное имя - Владимир. Между прочим, журналист! - Статейки пописываешь? - не обиделась бабка. - Не только, - многозначительно произнес я. Она намекала, что я далек от пролетариата. - Не только... Я и по столярному делу мастак. - У меня у шкафа дверца просела, - сказала бабка. - Поправить сможешь? - Пара пустяков... Как вас, извините, зовут? - Маргарита Адольфовна. - Маргарита Адольфовна, я мигом. Но не сегодня... Сегодня, вы, наверное, заметили, я отмечал новоселье. И я пошел в свою келью. Мое упакованное имущество было сложено посередине. Был я слегка нетрезв, так что едва хватило сил установить диван и грохнуться на него...
Новая жизнь начинается с понедельника. Только в понедельник может рождаться новая жизнь, когда утром просыпаешся и смотришь на часы. Хорошо, что стало модно приходить в присутственные места несколько помятым. Помятость и точность - мой новый девиз. Без одной минуты девять я появляюсь из лифта на двенадцатом этаже. Старший корреспондент иллюстрированного журнала "Полет", выходящего двадцать четыре раза в год, то есть два номера в месяц, тиражом в полтора миллиона экземпляров. Еще раз смотрю на часы. На них ровно девять утра, двадцать четвертое сентября тысяча девятьсот девяностого года. Ура. У меня появился шанс не умереть с голоду. По крайней мере, в ближайшее время. В коридоре - никого, это признак аристократизма... Слава Богу, в моей комнате возится уборщица. Отпадает проблема ключей. - День добрый, - говорю я. - Я Владимир Филимонов, новый сотрудник. - На Володино место? - спрашивает уборщица. Она в синем халате и в домашних войлочных тапочках на полных ногах. Я понимаю, о ком речь, киваю..., - Вот взяли, - развожу руками. - Свято место пусто не бывает... С чего это он? - Кто ж его знает. Нам не доложил.., Я как раз из отпуска вышла. Такую грязь развели... - И никакой записки не оставил? - Какая записка... Я хотела убраться, он заперся. Постучала - даже не ответил. Хотя там был. Я слышала: шебуршало что-то. - Может, лишнего принял? Знаете, померещился черт какой-нибудь? Кинулся от него - спасаться. - Да не пил он. Ни разу не замечала... У нас пустую посуду в шкафы прячут, так что про каждого могу сказать. Об ассортименте. Про него - нет. И не курил. Не то что его махрюта. - Кто? - Да Алиса эта. Садит одну за другой. Не девка - паровоз. Кого только родит? - Так ничего и не оставил на память? Я шутил, конечно, но так, мягко. Поскольку никогда не знаешь, что готовит тебе самому грядущий день. И потом, я восседал на его месте. Это накладывало какой-то незримый отпечаток. - Розочку на стул положил. Белую такую... Больше ничего. - Вольному воля, - сказал я, еще раз удивившись человеческим причудам. Располагаюсь на новом месте. Из сумки достаю кипятильник и любимую фаянсовую кружку. Она сопровождает меня по всем редакциям. Под бурление закипевшей воды звонит телефон. Одной рукой я тянусь к трубке, другой выдергиваю из розетки кипятильник. - Владимир? - спрашивает осторожный голос. - Да, - отвечаю я автоматически, соображая, кто бы это мог быть. - Думаю, вам интересно посмотреть... Завтра в тринадцать. На Кунцевском кладбище... Голос замолкает, одной рукой я продолжаю держать трубку, другой засыпаю в чашку щепотку заварки. Пауза затягивается, на том конце провода ждут. - Спасибо, - говорю я. - Но знаете... - Это Владимир? - перебивает голос. - Да, - повторяю я, - но... - Это журнал "Полет"? - Да, но... В трубке короткие гудки.
Ровно в десять летучка, к этому времени здесь, оказывается, все и собираются. Рядом с главным, по правую руку, - мой однокурсник Степанов. По всему видно: ОНИ ПОНИМАЮТ ДРУГ ДРУГА. Все главные редакторы чем-то похожи друг на друга. Все в очках. И этот, кажется, знаком, будто уже раза три, терзая меня неприязненным взглядом, заставлял писать заявления по собственному.. Степанов стучит карандашом но столу. Он имеет право это делать. По крайней мере, никто кроме меня, не удивляется такому авторитету. Всего набилось человек тридцать - коллектив. Большинство - моего возраста. - По агентурным данным, - громко говорит Степанов, и шум сразу же начинает стихать, - подписка проходит паршиво. Если так пойдет дальше, можем не набрать и миллиона. - Триста тысяч от силы, - бросает кто-то. - столько в стране библиотек. Легкий смешок. Наверное, это шутка... - Володя, - говорит Степанов в интимной беседе, когда мы, оставшись вдвоем у коридорного подоконника, достаем сигареты. - Я не буду тебе компостировать мозги, но мы на пороге рынка... Со всеми вытекающими... Расковывайся, выжимай из себя по капле раба. Под Ленинградом, говорят, летающая тарелка приземлялась. Это я так, к слову. Союз разваливается, Армения тоже решила стать самостоятельной. Реформа цен на носу. Того и гляди, еще какая-нибудь атомная станция взорвется. Ты чувствуешь, в какое время живем? Никогда такого не было. Только творить и творить!.. Нам нужны сенсации. Где угодно, какие угодно, но чтобы загремело на всю страну... Я помню, у тебя нюх на скандалы. - Был... Про заговоры КГБ можно? Шутка. И нарочитым тоном подчиненного. - Если есть факты, - смеется он. - Факты, факты, чтобы не сесть в лужу... В тебе всегда было такое-этакое, что не укладывалось в рамки. Я помню. Он помнит, ни за что бы не подумал. Я сам и то ни черта не помню. - Ты можешь, - внушает Степанов. - Поэтому я и разыскал тебя. Твори... В квартал - одна сенсация. Где хочешь, как хочешь, про кого хочешь... Идет? - Это задание? - деловитым тоном спрашиваю я. - Оно. Я уже готов молиться на него. Готов тут же бежать куда глаза глядят, лишь бы оправдать его доверие... Он погладил меня по головке, я сейчас зарыдаю от сентиментальности. Меня никто и никогда так не гладил. Я не знал, как это приятно.
По дороге к метро я вычислил: в журнале мне предстоит трудиться ровно три месяца, пока не потребуется глобальный результат. Про новую макаронную фабрику я по заданию еще смог бы изобразить, но сенсацию по заданию? Они, сенсации, как вдохновение. Они не для нищих, затюканных бытом и начальством корреспондентов. Я на секунду представил себя свободным, и тут же чуть ли не слюни потекли от гордости за нашу земную цивилизацию. Потом сопьюсь, решил я. Надо же что-то делать потом. Но какое-то задание у меня было. Сначала я не осознавал этого обстоятельства. Стоило некоторых усилий разобраться... Тянуло на Кунцевское кладбище. Вчерашний идиотский звонок не шел из головы. Конечно, это не мое дело. Но можно было вообразить, что я принимал у Прохорова некое наследство, которое отныне принадлежит мне. Словом, я себя недолго уговаривал. Была во вчерашнем звонке некая недосказанность. А я обожаю всевозможные загадки. В каждой из них что-то завораживающее. Самоубийце рекомендовали приехать на кладбище. Что там случится сегодня в тринадцать часов? Вернее, уже случилось: на моих часах уже четверть второго. Я предполагаю: каждый самоубийца-человек увлеченный Той проблемой, которая подведет его в конце концов к открытому окну. Вряд ли в свои дни он разменивался на мелочи. Тем более что все это сопровождается такой очаровательной таинственностью. Прохоров, если он смотрит на меня с небес, конечно, одобрит мой поступок. И потом, во мне всегда вызывают сочувствие люди, не доживающие до ста лет. В каждом из них что-то неординарное, к чему я инстинктивно тянулся, как к примеру. Какой-то, как сейчас принято говорить, прерванный полет. Полет куда денешься? Но большей частью не замеченный никем... Короче, хотя и с часовым опозданием, но меня повела интуиция. Как ни издевался я над ней, сначала в метро, а потом в автобусе, какая-то непонятная тяга была, и ничего с ней поделать было нельзя. На Кунцевском я бывал. Здесь хоронили начальников. Сегодня под мелким дождичком дорожки тихи и безлюдны. От ворот отъезжает похоронный автобус. Осенью, под заунывной капелью, мрамор памятников холоден и чист. И хотя кругом каменные истуканы, я, живой, остро чувствую тщету пребывания на земле. Брожу пустынными дорожками с полчаса, баюкая печаль. Какие же это светлые минуты... Я уже простил и свою жену, которую, как и ее хахаль, называю по-новому - Ларисой Николаевной, и самого хахаля, Андрюшу, с пролысиной до самого затылка. Пусть им будет хорошо. Любовь им и совет... Простил и редакторов, которые не чаяли, как избавиться от меня, простил и себя, беспутного, вечного неудачника. На обратном пути я заметил у свежей могилы рабочего с лопатой. - Закурим? - сказал я, доставая свои дефицитные "Родопи". Что поделать, так уж я устроен: мне уже не хватает человеческого общения. - Чем это ты занимаешься? - Рублю, - сказал могильщик, затягиваясь. - Цветы рублю. А то бабульки и алкаши собирают, потом продают у метро. - Однако... - сказал я неопределенно, хотя этот бизнес был мне известен. - Кого хоронили? Генерала? - Да нет, бедолагу одного, - махнул рукой. - Инженера какого-то. Из окна сиганул... - Как... из окна? Должно быть, вид у меня стал несколько озадаченный. - Да так, водитель ихний говорил: ни с того ни с сего. Взял четвертого дня и выпрыгнул... Его уж теперь не спросишь. - Это верно, - с усилием согласился я. - На работе? Дома? Могильщик пожал плечами и снова принялся за свою странную работу. - Говорят, розочку на стуле оставил. Никто не может понять зачем. Для какой красоты? Я уставился на табличку с фотографией. "Кравчук Валентин Анатольевич, было начертано на ней. - 1959-1990", Мне не нужно было записывать. Что-что, а на память жаловаться пока не приходилось. Хоть и плохоньким, но все-таки я был профессионалом в своем деле, Есть такой, неизвестный науке закон - парности случая. Есть еще много чего, друг Горацио, на свете, что недоступно нашим мудрецам.
Мне подложили почту, штук пятьдесят писем. Их предстоит осмыслить. На предмет мировой сенсации. Тем же самым занимается и Алисочка. Наши столы неудобно расположены, когда я поднимаю голову, все время вижу ее. Ей двадцать три, и все при ней. Держится она уверенно, все человеческие тайны перед ней - открытая книга. Она создана для эмансипации и грядущих товарно-денежных отношений. Замуж не собирается, семейное ярмо не для нее. Впрочем, она строга и со всеми на дружеской ноге. Не более. Я предполагаю: где-то за нашими стенами у нее любовник. Крепкий какой-нибудь мужичок... Но по телефону она со всеми обаятельно кокетничает, так что отличить, какой звонок для нее главный, не представляется возможным. - Я вся твоя... - мурлычет она в трубку. - Целую тебя во все места... Но это ничего не значит, это стиль общения. - Слушай, - говорю я, - не выходит у меня из головы мой предшественник. Сижу на его стуле, и такое чувство, будто я подложил ему такую свинью... Что хоть с ним случилось? - Владимир Федорович был человек скрытный и свою личную жизнь не афишировал... Я так думаю, семейные неурядицы.,. Скорее всего, жена изменяла. Естественно, по женской логике, все трагедии происходят на сексуальной почве. Других причин не существует... Алиса тянется к пачке и выуживает сигарету. Предпочитает она "Стюардессу", ее кислый дым скоро начнет мне чудиться в собственном доме. - Но ты хоть замечала что-нибудь? Он же должен был как-то готовиться, собираться с духом? - Ничего я не замечала, - говорит она, выпуская дым в мою сторону. - Но как вообще получилось? Ты вошла, подошла к окну и посмотрела? - Как?.. Меня вызвал главный, я сидела у него. Тут звонят снизу: не у вас ли человек выпал, в индийском свитере с разводами? Он один из всей редакции вытянул талон на свитер. Счастливчик... И погода испортилась, так что пришел в нем... Я побежала, ворвалась как мегера, а потом уже, как ты говоришь, подошла к окну и посмотрела. Голова закружилась, думала - выпаду сама. - А дверь не закрыта была? В смысле - на ключ? - Какой ключ, ты что?.. Мы и по вечерам-то забываем закрывать. - И никаких неприятностей? - Говорю же тебе: у него что-то дома... До тебя что, с первого раза никогда не доходит? Алиса с усилием затягивается и втыкает сигарету р пепельницу. Чем-то ей НЕ НРАВИТСЯ НАШ РАЗГОВОР. - Крепко, наверное, закладывал? - Закладывал, - зло соглашается она, - еще как... Тебе и не снилось. Кончим об этом. - А может быть, что другое? - спрашиваю я со значением. - В наркомании уличен не был, - коротко отвечает она. - Или СПИД? - спрашиваю я. - Порыв беспросветного отчаяния? Уже не Прохоров интересует меня - Алисочка, которая вне себя от непонятного раздражения достает очередную сигарету и смеется, но, впрочем, этак грустненько и ехидно. У нее тонкие поджатые губы, Я пробую представить ее в своей постели и не могу. Это что-что сверх моего богатого воображения. Она же- органически не умеет быть слабой. - Прохоров был обыкновенным... Каким ты будешь к сорока и какой я стану к тому времени... Слушай, как тебе? Колхоз "Тридцать лет без урожая" имени Вождя Нашей Революции в знак протеста против агрессии Ирака, вероломно оккупировавшего Кувейт, запахал сто гектаров картофельных полей... Все равно убирать некому, - Сама придумала? - Мысли после прочтения корреспонденций. - Запиши, а то забудешь... Но должна же быть причина, не может же человек просто так. - Может, - говорит она твердо. - Все может... Кто знает, вот ты возьмешь сейчас и сиганешь... Я-то здесь при чем? Это полностью его трудности... Милиции показания я уже давала... И давай об этим не будем. Если хочешь, чтобы мы сработались. Да, это аристократизм. ВЫСШЕЙ ПРОБЫ...
Степанов махнул мне приветливо: - Присаживайся. Вникаешь в курс дел?.. Представляешь, что придумали связисты? За информацию о ходе подписки требуют бабки. Ничего себе! Так что сидим в тумане. Его кабинет - такая же комната, как и у нас, только здесь один стол. Вместо второго - диван и еще пара кресел... У бывшего однокурсника трубка у уха, он набирает какой-то номер, там занято, он бьет по телефонным рычагам и набирает снова. - Слушай, - говорю я, - у тебя случайно нет домашнего телефона Прохорова? Он смотрит недоуменно на меня и, не прекращая своего занятия, спрашивает: - Зачем тебе? - Из лаборатории принесли его фотографии. Говорят, завалялись у них... Может, родным пригодятся? Мне они не нужны. Он думает, словно пытается отыскать подвох в моих словах. Я понимаю: Степанову не сладко было с этой историей. Она никак не укладывается в оптимистичность редакционной атмосферы. Моя сердобольная прыть, понятное дело, кажется ему излишней назойливостью... По его мнению, я расплываюсь мыслью по древу. Отвлекая себя от глобальной задачи. Но жизнь приучила его скрывать чувства. Он сосредоточенно роется среди бумаг, находит нужный листок, на нем - домашние телефоны сотрудников. - Бери. Может, потребуется еще кому вернуть фотографии... Но мой тебе совет: лучше бы ты туда не лез. Там у них, понимаешь, и без тебя тошно. Он с укоризной смотрит на меня, и я начинаю чувствовать себя виноватым. Мелким эгоистом, готовым ради того, чтобы вскипятить себе кружку чая, поджечь дом соседа. И я вспоминаю невзначай: Степанов теперь - мой начальник...
Прохорову было за сорок. Снимали его в Моссовете, должно быть, он брал интервью у мэра Попова, потому что на некоторых снимках тот стоял рядом. С десяток фотографий, выполненных холодным редакционным профессионалом. Одну из них, сольную, я вытащил из пачки и оставил себе. Так вот он какой, Прохоров... Обыкновенное лицо человека, занятого работой. Никаких драм прочитать на нем я не смог... Его жена сразу, едва я вошел, пригласила меня на кухню и предложила чаю. Я не отказался. Мы заранее договорились о встрече, но она и не думала к ней готовиться, была в домашнем стареньком халате, без всяких признаков косметики на сером, измученном лице. В проходной комнате два мальчика-подростка сидели на диване, уставившись на магнитофон. Их развлекала Мадонна... Они посмотрели на меня, но без всякого интереса. Я огляделся. Обычная была квартира. Жилище рядовой советской семьи со средним достатком. - Вы меня простите, - начал я осторожно, - никак не могу понять... Жена Прохорова молча налила чай. Было ей лет под сорок, и по всему чувствовалось: она давно уже посвящает жизнь только детям. Какие там любовники! Большей чепухи, глядя на нее, и представить себе трудно. - Мальчишки хорошо учатся? - спросил я. - По-всякому, - сказала она. Было видно - она тяготится моим присутствием, ей даже где-то неприятно оно. Но она подчиняласв условностям, которые говорили - ЕГО НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ НУЖНО ТЕРПЕТЬ. - Владимир Федорович мастерил что-нибудь по дому? - спросил я. - Вы простите... - Что вы все время извиняетесь, - сказала Прохорова устало. Она понимала: я задаю идиотские вопросы, чтобы поддержать беседу. Ей, некрасивой толстеющей женщине, хватало своих проблем. Тысячу раз был прав Степанов, когда предупреждал меня, что тут и без меня тошно. - Ничего он не мастерил. Он марки собирал, до самого последнего дня... Я так и не допил чай. На фотографии она при мне даже не глянула. - Простите, - сказал я напоследок, - мне передали дела Владимира Федоровича... Не осталось ли у него дома каких-нибудь материалов? Если можно, конечно... Чтобы разобраться. - Да... - сказала она. - Меня спрашивали. Я тогда забыла. Возьмите, нам они не нужны. Она принесла старенькую папку без тесемок и протянула мне. Ожесточение проглянуло в этот момент в ее лице, словно протягивала мне змею, по праву принадлежащую мне. Я понимал одиночество этой женщины и постарался поскорее избавить ее от своего присутствия...
Дома я пью чай из другой кружки, домашней. И при помощи кипятка из чайника. К чаю-конфетка ириска. В папке Прохорова полно вырезок из газет, набросков, отпечатанных и подчеркнутых листов. У меня тоже есть похожая, я уложил ее на подоконник, там - кислые плоды моих высоких стремлений. Владимир Федорович работал над повестью или романом, трудно было понять, во всяком случае, это было что-то художественное. Про нелегкую долю газетчика. И вырезки свидетельствовали об этом. Из нашей и зарубежной прессы. О журналистских потерях, о смертях при выполнении долга. Лет этак за пять-шесть. Никому теперь не нужны эти переписанные по многу раз страницы. Ни жене. Ни детям. Ни мне. Ни от одного из них не веяло внутренней тревогой. Это была спокойная вечерняя работа человека, уставшего от ежедневой беготни. Нечто сродни собиранию марок. Про какую-то Сонечку, редакционную "Волгу" и председателя колхоза. Никакого отношения к бурлящей нашей повседневности. Перекладывал странички с внутренним облегчением. Пока не наткнулся на одну бумажку... Мне знакома привычка записывать телефоны и адреса на вырванных из блокнотов обрывках. Уж такая наша профессия, вся в телефонах и адресах. И можно было отложить ее в сторону, если бы не одно обстоятельство. Быстрым почерком на обрывке было выведено: "Кравчук В. А." А следом цифры: 424-67-32. Где-то я уже видел эту фамилию. Это "где-то" еще не стерлось в моей памяти. Вместо имени и отчества-инициалы... Так обычно выглядят данные людей, с которыми не предполагают общаться, но держать в поле зрения которых в какой-то степени необходимо. Передовиков каких-нибудь, чьи фамилии должны появиться в статье. В противном случае имя и отчество - на первом месте. Кравчук В. А. Это же... Точно! Его могилу я видел на Кунцевском кладбище. Валентин Анатольевич, 1959 года рождения... Бедолага, выпрыгнувший, как и Прохоров, из окна и тоже оставивший на стуле розочку. Теперь я знаю его телефон. Но он-то мне зачем, этот Кравчук?.. Он нужен был Прохорову. Только ему. Я не знал, что делать... Штор на окне у меня нет, я подошел к нему, решая философский вопрос: до каких пор со мной будет случаться всякая ерунда? Потом стал прислушиваться. У меня появилось предчувствие, что в коридоре вот-вот затрезвонит телефон. Наверно, бывшая жена сейчас набирает номер, желая перекинуться со мной парой слов. Просто так... У нее была привычка напоминать о себе в моменты, когда я переставал о ней думать, Но телефон молчал. Все-таки моя интуиция ни к черту.
С четвертого этажа лужи на улице отдавали свинцом, и не было на ней ни души. К ребятам я уже стал привыкать. Каждое утро, когда встречаю Степанова, он смотрит на меня с надеждой, вместо приветствия с придыханием спрашивает: - Ну? Я отрицательно качаю головой. - Телевизор смотришь? - Иногда. - В чем, думаешь, секрет Невзорова? Мужик ничего не боится... Был каскадером, пел в церковном хоре, еще что-то делал... Между прочим, всем нам не мешало бы внимательнее к нему присмотреться, кое-что перенять. Несмотря на наше с тобой высшее образование. - Что же? - интересуюсь я. Мне на самом деле интересно. - Вчера показывали расчлененку. Не видел?.. Молодая девица. Разрезана на куски и упакована в картонный ящик из-под мыла. Впечатляет?.. После такого не хочешь, а включишь телек на следующий день... Пик демократизма. - Ты думаешь? - сомневаюсь я. - Конечно, когда еще такое было? - Нормальному человеку захочется твердой руки, чтобы никогда больше такого не видеть. Очередного железного Феликса. - Черт с ним, - смеется Степанов, хлопая восторженно меня по плечу. Черт с ней, с железной рукой... Работали и будем работать. Мы профессионалы... Меняются обстоятельства, но мы-то с тобой остаемся? Не так ли? - Так, так, - охотно соглашаюсь я. До обеда я несколько раз набирал номер Кравчука. Никто к телефону не подходил. К четырем я все-таки на кого-то попал. - Здравствуйте, - сказал я. - Меня зовут Владимир, фамилия моя Филимонов, я... - Да, - ответил мне спокойный и чуть печальный женский голос, - вы знакомый Валентина. - Некоторым образом... - Мы ждем вас, - говорит печальный голос, - подъезжайте к шести. Дорогу не забыли? - Да как-то... - Запишите: Букшин переулок, дом 2, квартира 82... К шести часам, не забудьте. Мы будем вас ждать. Я даже не успел поблагодарить... Да и не за что. Это - Судьба. Я верю в нее, в злодейку. Я даже в некоторой степени фаталист. Потому что есть много, друг Горацио...
Букшин переулок оказался в центре Москвы, недалеко от метро "Цветной бульвар". Я засек по часам: идти от станции восемь минут. Версия у меня была простая, как правда: я позвонил - меня пригласили - я приехал. Вообще-то товарищ Кравчук прислал письмо в редакцию о проблемах выращивания садовых цветов, ну и захотелось встретиться, поговорить. А тут такая беда. Так что извините. У подъездов - многочисленные машины. Впритык. Попадались и иностранные марки, но с нашими номерами. Когда я вижу подобное роскошество, первое, что ощущаю, - сожаление о неиспытанной мной красивой жизни. А ее финал конечно же - Кунцевское кладбище... - Вы куда? Суровая женщина-страж приподнялась из-за стола. Как легко она почувствовала мою чуждость. Спросить бы ее, почему? У меня на лбу написано что-нибудь? Я пожал плечами, усмехнулся и назвал номер квартиры. - К кому? Пришлось назвать и фамилию. - Пожалуйста, - милостиво разрешили мне. Следом за мной к лифту подошла симпатичная девица, лет этак двадцати пяти. - Какой вам? - спросила она с еле заметным акцентом. С таким разговаривают эстонки, литовки или латышки, в общем, прибалты. - Не знаю, - ответил я. - Восемьдесят вторая квартира. - Это девятый этаж. Она нажала кнопку, двери закрылись, и мы поехали. - Мне сейчас нужно будет сойти за приличного человека, - сказал я. - Ну, такого, из этого дома... Понимаете?.. Как, не ударю в грязь лицом? Не взглянете на меня? И тут я заметил: она и без того не спускает с меня глаз. - Что-нибудь не в порядке? - спросил я. И нарочито суетливо стал проверять, все ли пуговицы на куртке у меня застегнуты. - Скажите, только честно, мне на самом деле нужно знать. - Я еду в ту же квартиру. - Да? - спросил я озадаченно. Она элементарно нащелкала мне по носу, получалось, что я на самом деле круглый дурак. Мы позвонили, нам тут же открыли. - Кирочка, - сказала пожилая женщина в темном под горло платье. В ее голосе - печаль и почтительность. Должно быть, родители этой Кирочки уважаемые люди. На меня тут же распространяется ее аура, по крайней мере, хозяйка забывает спросить: кто я и откуда? - Я ненадолго, тетя Варя, - говорит Кирочка. Она пытается сделать вид, что не знакома со мной. - Я поухаживаю, - галатно тянусь к я плащу Киры. - Проходите, - говорит та и идет по коридору. - Слушай, - прошу я, - не бросай меня. Ты же все про меня знаешь. - Все? - удивляется она. - Главное... Остальное - мелочи. Она молчит, я воспринимаю это, как знак согласия, Квартира начинается с холла, слева - громадное зеркало с тумбочками для мелочей. Напротив входной двери - стеклянная перегородка, наполовину сдвинутая. За ней - большая комната, с пальбой и фортепиано в углу. Там составлены буквой "Г" столы со снедью и бутылками. Я понимаю: девять дней... Уже есть друзья и близкие, я слышу из комнат их голоса. А комнат здесь, судя по всему, десятка два, не меньше. У меня в кармане фотография Прохорова. Я захватил ее на всякий случай, она настраивает на деловой лад. - Кира, - прошу я, - возьми меня под руку. - Зачем? - таинственным шепотом спрашивает она. - Так нужно, - шепчу я в ответ. - Объясню, но немного позже. Я все рассчитал. Все должно получиться. Если, конечно, не будет накладок... В гостиной я выбрал место за столом, так, чтобы смотреть за раздвинутую перегородку. Мне не видно зеркала, но до него не больше метра. И путь из туалета, кухни, ванной ведет к нему. В самый последний момент, когда все рассаживались, я вышел и поставил на тумбочку, прислонив к зеркалу, фотографию Прохорова... Каждый, кто будет проходить, - увидит. А я увижу, что он увидит. Народ разместился, позвякивает посудой. Здесь нас человек тридцать. - Кира, - наклоняюсь я к девушке, - а кем ты ему приходишься, Валентину Анатольевичу? - Так, родственница, - отвечает она. - Седьмая вода на киселе. Она отвечает, это удивительно. Незнакомому нахалу. Она доверяет мне... И поневоле в меня начинает вползать излишняя серьезность. Словно я уже должен ей что-то... Думаю о том, как бы мне не пропустить тех, кто будет входить и выходить. Вычеркиваю из списка трех женщин, в том числе тетю Варю, снующих из гостиной на кухню и назад. Видел, как они скользили взглядом по фотографии Прохорова, не подозревая об общей розочке, ни с того, ни с сего связавшей его с Валентином Анатольевичем. - Ты обещал объяснить мне кое-какие мелочи,- негромко говорит Кира, - без них я чувствую себя как-то неуютно. - Хорошо, хорошо... Понимаешь, я человек, который приезжает на поминки чужих людей... Совсем чужих... Читаю объявления в газете... Я его не знаю и не видел никогда... Ну, слабость у меня такая. Некоторым нравится ночевать в гробах, а мне - вот так. Но я проходимец безобидный. Боюсь только, что меня побьют, если ты кому-нибудь расскажешь. Она смотрит на меня, не зная, как реагировать на шутку. Но я серьезен... Ах, какие у нее глаза! Припечатали к месту. В них недоверие и вопрос. Грешно обманывать такие. - Зачем? - спрашивает она. Мужчина в светлом костюме встает и выходит. Не хватало двухстульев. Он появляется почти сразу же в коридоре, со стульями, замечает фотографию Прохорова, равнодушно этак, входит в гостиную и садится. Я вычеркиваю его из списка, он больше не интересует меня. - Тебя легко обманывать, - говорю я, извиняясь тем самым за свою ложь. Она обиделась. Вижу: я достоин ее обиды. Но она не выдаст меня. Это я тоже вижу. И даю себе слово больше не лгать. На фортепиано - портрет покойника. Рядом - рюмка и пустая тарелка. В рюмку наливают водку, в тарелку что-то кладут. Горе у всех одинаково. - Вообще-то мне неприятно сидеть рядом с тобой, - говорит Кира. Но я вижу - это наказание, которое она ПРИДУМАЛА ДЛЯ МЕНЯ. - Ты мне понравилась, - отвечаю я. Я серьезен. И теперь сам смотрю на нее. Мне нечего терять... Но я чувствую чужую беду. Мне тяжело оттого, что я должен быть здесь... Все перемешано в этом мире. Для того чтобы противостоять наваждению женских чар, нужно хоть раз жениться. И промучиться не меньше четырех лет. Это здорово отрезвляет. - У тебя прекрасный акцент. Ты где живешь? - спрашиваю я. Я выпил водки и сижу с рюмкой в руке. Какаято пара тихо говорит с тетей Варей. Я предполагаю, что они уже прощаются. - В Сан-Франциско, - отвечает Кира. Киваю послушно. - Там землетрясения... Не страшно? - Страшно здесь. - Язык учила по самоучителю? - Ага, - соглашается она. - Часто ты так... приезжаешь? - В первый раз... Но долго решался. Жалко его родителей. Я должен побыть здесь... Я тоже с пятьдесят девятого года. Рождения. Пара проходит мимо зеркала, скользит по фотографии равнодушными взглядами, я наблюдаю это - никакой реакции, Сумасшествие, что я оказался в этом доме. Здесь много людей и много слов о Валентине Анатольевиче Кравчуке. В нем нет никакой загадки: закончил авиационный, работал в научно-исследовательском институте, не успел обзавестись семьей и выпал однажды из окна... Все, кто пришел сюда, смирились с его смертью. Кроме, пожалуй, меня. Некую неотчетливую таинственность в происходящем улавливаю лишь я. Лишь я, я один... Это кажется гнусным, будто я приполз к хорошим людям, чтобы облить их грязью. - Хорошо быть обезьяной и лопать каждый день бананы. И ничего не знать, что впереди... У вас, говорят, их много? - Встречаются, - соглашается она. - Мне кажется, ты - мазохист. - Хорошо, - соглашаюсь я, уводя разговор от этой темы. - А чем занимаешься ты? - Я? - переспрашивает она. - Учусь в МГУ. - В аспирантуре? - Что-то в этом роде. Изучаю русскую литературу. - Зачем? - Хочу понять, существует ли великая славянская душа. Или это вымысел? - По книжкам? - удивляюсь я. - Душу можно искать только в живом человеке. Например, во мне... Я был бы рад, если бы ты принялась изучать меня. - Я подумаю, - ответила она. И мне показалось: она сказала это слишком уж серьезно. Так серьезно, что я снова почувствовал себя круглым дураком. Уже, наверное, человек десять посмотрели на Прохорова. И - ничего. Сумасшествие, что я прищел сюда и придумал себе эту забаву. И все-таки он возник! Этот среднего роста и моего возраста мужик вошел в холл и перед тем как повернуть в гостиную, посмотрел на себя в зеркало, потом - на фотографию. Словно кто-то двинул ему по сусалам: сплющилось лицо, застыло судорожной маской. Так продолжалось секунду или две, пока он не совладал с собой. - Тебе хочется верить, - сказала Кира. - Очень странно... Ты, наверное, неординарная личность... Он совладал с собой. Резко повернул голову, я не успел спрятаться - мы встретились с ним глазами. Какое изобилие на столе: от салатов пахнет крабами, водка холодна и прозрачна, соленые грйбочки скользки и сами просятся в рот, у маринованных помидоров кожица тонка, проминается под пальцами, ветчина свежа и истекает специфической слезой. - Вспомним Валентина, - говорю я, наливая полные рюмки. Рука не дрожит, это потому, что я ВНИМАТЕЛЬНО СЛЕЖУ ЗА НЕЙ. - Ты же не знаешь его. - Он мой одногодок. И должно быть, уже не совсем посторонний человек... Так что колокол звонит и по мне. Мы поднимаем рюмки. С каким наслаждением я выпиваю свою... Тот человек уже в гостиной, стоит, прислонившись к фортепиано, и, кажется, не смотрит на меня. Он в темном костюме, в рубашке без галстука, коротко острижен. Я расправляюсь с ветчиной, с помидорами я грибочками - отличная закуска. Закуска из закусок... - Добрый день. - День добрый, - говорю я, по возможности четко стараясь произнести слова. - Разрешите представиться. Николай, - Владимир. - говорю я. Я уже прожевал... Его здесь все анают. Его здесь все знают. ЕГО ЗДЕСЬ ВСЕ ЗНАЮТ. Я чуть ли не танцевать готов от радости. Чувствую свою силу... Я улыбаюсь невинно, вокруг идут задушенвые застольные разговоры, почему бы и нам не поговорить с Николаем. Тем более что и он, не только я, кажется мне, неординарный человек. - Простите, - извиняется он предельно вежливо, - мы с вами никогда не встречались, вот мне и стало интересно. Я был приятелем Валентина, хорошо знаю его окружение... А тут вы... Вот я и думаю: неужели у него были друзья, о которых я не слышал? В таком случае его друг-мой друг... Именно поэтому осмелился подойти. Он тоже улыбается, тактично и со значением. Можно подумать, мы готовимся стать закадычными приятелями. Как в детском саду: давай с тобой дружить? Вот здорово, давай, этого-то мне как раз не хватало. - К сожалению, - говорю я медленно и печально, - я не был знаком с Валентином Анатольевичем. В его доме я впервые. Кира полуобернулась к нам. Ее чем-то занимает наш разговор. - Простите, - так же вежливо говорит Николай, - не понял. - Я не имел чести быть знакомым с Валентином Анатольевичем, - несколько по-старомодному повторяю я свою мысль. - Я попал сюда случайно. Можно сказать, по стечению обстоятельств. - Если не секрет, - спрашивает Николай, - что же это за обстоятельства?.. Позвольте вас спросить. На лице нет улыбки, в голосе появляются отблески металла. Я ощущаю кожей его нетерпение. Вижу, как напрягаются под пиджаком тренированные мышцы. Смотрю на Киру, она рассматривает нас. Я размышляю несколько секунд, укладывая их в паузу, полную значения. - Я пришел сюда с девушкой. Позвольте ее представить. Кира. Он озадаченно смотрит на мою соседку. Кира смеется. Она делает это негромко и обаятельно. Она довольна произведенным впечатлением. Николай кивает девушке с тем же почтением на лице, с которым только что обращался ко мне. - Мы, кажется, знакомы? - Да, - с легким обворожительным акцентом соглашается она, - мы несколько раз встречались. Вопрос исчерпан, гусарский наскок не удался. Но я по-прежнему не прочь подружиться с Николаем. И кажется мне, что и он не против поближе познакомиться со мной. Но он тугодум. Проходит не меньше минуты, прежде чем возникает продолжение. - Послушайте, - говорит он простецки, обнимая спинки наших стульев... От добродушной улыбки кожа на его лбу морщится и немного назад подаются уши. Я понимаю: с таким парнем - в огонь и воду. Нигде не пропадешь. Ради приятеля он расшибется в лепешку. И у него единственное желание - чтобы все знали об этом. - У меня предложение. Не поехать ли нам куда-нибудь провести вечер. Вы не против? Я знаю отличное местечко, уверен, не пожалеете. Называется кафе "Орфей". Я-то уверен - не пожалею... Но у меня дела, нужно проводить домой девушку, еще кое-что нужно. Так что я с удовольствием, но только НЕ СЕГОДНЯ. Так что извини, поиши-ка себе другую компанию. - Я согласна, - радостно говорит Кира. Я делаю кислую мину. Я тоже не учился в театральном училище и буквально выдавливаю из себя: - Конечно. - Вот и отлично. Тогда в путь... Кстати, Володя, ты ничего не забывал в холле, у зеркала? Там лежит какая-тй фотография. - Фотография? - переспрашиваю я. - Нет, никакой фотографии у меня не было. Это глупость моя... Очередная. Все глупость, все. Я не люблю врать, ненавижу. Тем более если меня легко можно схватить за руку. Выяснить, где я работаю, пустяк. Тем более редакционное удостоверение по-прежнему греет грудь. Но птица вылетела, лови... - Пошли? - Нужно попрощаться с тетей Варей, - кивает Кира. - И позвонить домой. - Да, да, конечно, - терпеливо соглашается Николай. Мой новый друг. - Все-таки, - говорит он. - Мне кажется, что это ты ее там оставил. Не хочешь взглянуть? - Давай, - довольно обреченно соглашаюсь я. Мы поднимаемся втроем и выходим... Я прекрасно знаю, что он имеет в виду, и готовлюсь к спектаклю. Мне нужно признаться, я чувствую, так будет правильно, только так я снова почувствую себя гордым человеком. Я совершил ошибку и должен исправить ее. И я исправлю... Это забытая мной фотография, мной. Моего товарища по работе. Которого я тоже не знал и не видел ни разу... Но тебе он знаком, как и Валентин Анатольевич. Ты знал и его. И может, был и его другом? Вряд ли после этого мы покатим с ним в увеселительное заведение. Тем более с девчонкой, которая здесь совершенно ни при чем. Пусть себе на здоровье прощается с тетей Варей. Я сделаю это. Чего бы мне это ни стоило. И приобрету больше, чем потеряю. На тумбочке, в том месте, где я прислонил Прохорова к зеркалу - пустое место... Ничего. Мы застываем, не в силах этого понять. Прошло не больше десяти минут, все было перед глазами, ни я, ни он не выходили в коридор, и никто вроде бы не подходил сюда, мы оба непроизвольно посматривали в ту сторону. - Так что ты хотел показать мне? - спрашиваю я еще не своим голосом. - Черт... - говорит он и ошарашенно смотрит на меня, будто бы это я показал ему фокус. Мне тоже интересно. Словно невзначай я поворачиваюсь и обозреваю гостиную, где поставлены буквой "Г" столы, где много отличной закуски и водки, где много незнакомых людей, пришедших разделить друг с другом общее горе. Никто не сверлит меня взглядом, никого из них не интересуют дешевые эффекты моего лица. Я стараюсь запомнить этих таких разных людей, собравшихся вместе. Мне бы зрительную память знаменитого Штирлица. Боюсь за себя. И не напрасно: такое количество народу! - Может, тебе показалось? - спрашиваю участливо я, поняв бесцельность своего занятая. - Нет, - отвечает он. - Но все равно, поехали веселиться! По его тону понимаю: НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО. Он еще надеется на что-то. И по-прежнему полон решимости выпить со мной на брудершафт. - Спускайтесь, - говорит Николай, - я подгоню машину. Киваю... Ни в чем не нужно теперь признаваться. На нет нет и суда. Подавая девушке плащ, я спросил: - Зачем тебе это надо? Выручать меня? Стою перед ней, засунув руки в карманы. Как тогда, часа два назад, у лифта. - Я же тебе понравилась, - говорит она со своим прелестным акцентом, который так ей идет... Если бы моя жена изъяснялась с такой очаровательной неправильностью, я бы, наверное, вспоминал о ней месяца на три дольше... И потом, получается, что все - против тебя... Вроде того, когда все нападают на одного. - Как это? - пытаюсь понять я. - Так... Я ведь тоже одна. Приехала издалека... Так что отлично донимаю, каково тебе здесь... И ты - странный... Мне нравятся странные люди... Мне иногда кажется, что в них-надежда. - Надежда на что? - Это по поводу души. Но может, мне кажется... Она смотрит на меня. Что-то манящее мерцает в ее взоре, и в то же время он строг. Умопомрачительное сочетание. Ее нельзя обмануть, невозможно. Немыслимо. - Понимаю, - горожу что-то я, - ностальгия... Хочу продолжить наши игру. Иначе меня потянет на откровенность. А она никому не нужна - ни ей, ни мне. Да и интуиция у меня ни к черту... От женских чар кружится голова. Так недолго выболтать все секреты иностранной шпионке. - Слушай, - бормочу я, - ты когда-нибудь укатишь в свой Сан-Франциско, завидую... У вас же там другой уровень жизни, и поминки усопших гораздо роскошнее. Вот бы побывать хоть разочек! - Не укачу, пока не решу одну загадку, - говорит она и смотрит на меня. - Какую же? - спрашиваю я. - Мне хотелось бы понять: чем русский дух отличается от всех остальных духов на Земле? Ну молодец, ну залепила... Всем молодцам молодец. Девчонка просто прелесть. - Давай, - соглашаюсь я, - отгадывай... Мне бы твои заботы. Мы переглядываемся и смеемся. Но это уже за дверью, у лифта. Который повезет нас вниз. У Николая новенький "Москвич". Мне нравится эта машина среднего класса. Она стоит у подъезда, задняя дверь у нее приоткрыта. А у меня в кармане богатство - отступные жены. Все свое ношу с собой. Выхожу на улицу с неизвестным мне доселе грузом на плечах, это возраст... Тридцать один год. Но вокруг, в смысле собственности, - пустота. Ничего не нажил. Ни квартиры в шикарном доме, ни тачки среднего класса, ни белых сапог на высоком каблуке, как у Киры. Но не это волнует. Лишь только возраст тревожит меня. Потому что пропадает желание по-жеребячьи взбрыкивать, когда вспоминаешь о нем. И хочется поменьше творить глупостей. С этого наблюдения над собой я и начну, наверное, свой гениальный очерк. Ловлю себя на том, что начинаю прокручивать в уме первую фразу: "Я ехал в неизвестность..." Или: "Жаль, в кармане у меня нет какого-нибудь револьвера..." Ничего не нравилось, но времени не оставалось придумать что-нибудь получше. Николай закуривает и протягивает нам сигареты. Это "Мальборо". - Валька был отличный парень, - говорит Николай, - жаль, ты его не знал. Он бы тебе понравился... Ты чем вообще-то занимаешься? - Жаль, - говорю я и отвечаю по порядку: - Работаю в журнале. Называется "Полет". Может, читал?.. Я журналист, вольный стрелок. А ты, Николай, чем промышляешь? - Тоже вольный стрелок, - смеется он. - Тренер в детско-юношеской спортивной школе. Подъехали к кафе. Оно в двухэтажном особняке, на первом этаже. Перед входом небольшая толпа. Мальчики и девочки, все моложе нас. Но не настолько, чтобы я почувствовал себя другим поколением. - Любимый кабак Валентина. Да и мой... Мы еще со школы облюбовали его. Вся наша компания. Я замечал: спортсменам, особенно бывшим, свойственна сентиментальность. Они развешивают на стенах медали и грамоты. В шкафах, где у других посуда, они хранят выигранные кубки. Но эта слабость их украшает. По крайней мере, ДЕЛАЕТ ПОНЯТНЕЕ. Николай провожает нас в скверик, к лавочке, скупо освещенной уличным фонарем. Под ногами шуршат листья. - Подождите пару минут. Я быстро... Пружинящей походкой он пересекает сквер и исчезает в боковой двери. Он свой человек в этом кабаке. Не врет... Мы снова остаемся вдвоем. Тут бы мне разразиться красноречием, но я принимаюсь молчать. Мне вдруг кажется диким, что я сижу в каком-то осеннем темном сквере на лавочке, а рядом со мной - красивая девушка. Бред. В ней что-то нездешнее. Я это заметил и раньше, но среди суеты никак не мог понять - что. Сейчас догадываюсь: в ней живет независимость. Не от меня - от всего мира. От всех людей, которые не созвучны ей. И мне тоскливо: почему ей, девчушке этой, доступно такое? Почему не мне? Наверное, мне больше досталось, об мою спину больше пообломали всяких дрынов, больше моей жизни пропало в бесцельной драке, больше я огрызался. Но досталось вот ей, не мне. - Тебе нравится на меня смотреть? - спрашивает Кира. - Слушай, - говорю я, решившись, - может быть, я отправлю тебя домой? Посажу на такси?.. А то уехала с незнакомыми мужиками, мало ли чего может случиться! - Что может случиться? - Мало ли... - повторяю я. - Никто не знает, где ты. Такая симпатичная. - Знают, я позвонила домой. Раньше двенадцати меня не ждут. - Зачем тебе это нужно? А вдруг со мной что-нибудь случится? - Что? - спросила она с детским любопытством.- С человеком, который приходит на чужие поминки? Которого вдруг приглашают культурно провести время? И который вдруг оказывается корреспондентом журнала? Вольным стрелком?.. Я нюхом чувствую какую-то цель. Ты мне не расскажешь о ней? - Да. Я тоже взялся за дурацкую работу: отгадать загадку души. Чьей-то... Только не знаю вот, кому она принадлежит. - Это все? - Конечно. - Тогда тем более я не оставлю тебя... Раз так интересно. - Ну, смотри, - сказал я. Прохожие - трое парней в расстегнутых куртках - взялись неизвестно откуда. Подошли и остановились рядом. - Земляк, - сказал один, - закурить не найдется? Второй как-то ловко втерся между мной и Кирой, лицом к ней. Третий повернулся к просвечивающей сквозь осенние деревья очереди в кафе. Я не успел опустить руку в карман за "Родопамн". Тот, кто нуждался в сигарете, резко ударил меня в живот. Что-то ойкнуло там, перехватило дыхание. Я не понимал, что случилось, была какая-то пауза, я сгибался и видел, как Кира медленно поворачивается и бежит по скверу. Бросая меня... Интересного человека, которого взялась не оставлять. Я успел подумать: все на свете так смешно устроено. Захотел опросить ребят, что им от меня нужно. Все казалосьэто какая-то бессмыслица. Но тут кто-то опустил кулак сверху, брызнули из глаз искры, сознание прервалось, последующее я воспринимал урывками, кадрами немого оборванного кино... Тело вдруг стало не моим, оно металось, подпрыгивало, то один, то другой парень методично припечатывал меня. Было не больно, я просто ничего не соображал, лишь думал: они могут так убить меня, если не остановятся. Я не хотел умирать. Несколько раз падал, сжимался, замечая перед собой белые модные кроссовки. Почему-то с желтыми шнурками. Никогда не забуду своего отрешенного удивления такой мелочью. Словно во мне в эти секунды обитал другой человек, не равнодушный к последним веяниям моды. Сознание с каждым ударом уплывало все дальше, все медленнее возвращаясь... И тут до моего слуха донеслись посторонние удары, не относящиеся ко мне. Меня сразу же оставили в покое. Я удачно упал на лавочку и приоткрыл глаза. Чудесная картина предстала нередо мной: между парнями метался, словно в танце, Николай. Мне стало окончательно понятно, что преподавал он своим подопечным. Его нога то поднималась выше головы, то он весь провисал в воздухе, то молотил руками. Я так понял: его противники были в растерянности. От бокового входа в кафе, где заканчивался скверик, бежало человек десять поваров в белых халатах и в колпаках. И у каждого в руках было что-то из кухонной утвари. - Пожалеешь, земляк, - услышал я знакомый уже голос, обращенный к Николаю. - Лезешь не в свое дело. Парни, как по команде, развернулись и большими скачками - мне даже показалось, что ноги их были на пружинах, - побежали к улице, там сбавили темп и исчезли где-то за поворотом. За ними никто не последовал. Я сидел со счастливой улыбкой на губах. И совсем не из-аа того, что меня переполняла радость от неожиданной подмоги. Совсем не из-за того.. - Как сам?! - спросил возбужденный Николай.- Грамотные ребята, никого не зашиб... А хотел, черт возьми. Меня окружили повара и стали рассматривать, как музейный экспонат. Я улыбнулся им. - Живой, - сказали они. Естественно, а что со мной могло случиться? Естественно, я был жив. Даже более жив, чем когдалибо. Во мне рождалось столько жизни, что вышибить ее из меня невозможно было никакими кулаками. Если сказать честно, первые несколько минут я плохо соображал. Меня отвели в служебное помещение,. в какую-то раздевалку, где было много кафеля и шкафчиков. Там я посмотрел на себя в зеркало и умылся над раковиной, хотя у меня ничего не кровоточило. Просто ломало все тело. - Чего они хотели? - Закурить. - Ты не дал? - Собирался дать... - Странно... Грамотные ребята... И, извини, молотили тебя не сильно. Так, как мамаша детишек, - больше для острастки. - Ничего себе мамашки! - скрипел я. Но ко мне уже возвращалось чувство юмора. - Если бы вы не прибежали, они бы из меня душу вытрясли. - Если б так... - все еще сомневался Николай. Наверное, ему приходилось бывать во всяких переделках, и что-то из происшедшего не укладывалось в законы серьезных мужских разговоров. - Девчонку отпустили... Кто же так делает? Но - грамотные ребята. - Я сама убежала, - сказала Кира. Больше всего произошедшее подействовало на нее. Она стояла бледная, прижимая к груди сумку, которую вообще-то нужно носить через плечо. - Так бы и дали бы они тебе смыться!.. - А я думал сначала, что это твоя работа, - проговорил я. Они стояли, я сидел, прислонив затылок к холодной стене, и смотрел на них. Вернее, на Николая. Все-таки я оставался верен своей профессии и догадывался: в эти минуты, когда он пребывал в роли благородного спасителя, он не станет юлить. Он рассмеялся, простецки, как бесхитростные деревенские ребята: - Вообще-то я хотел с тобой поговорить. Выяснить кое-что... Но тебе и без того досталось... По поводу той фотографии, ты же знаешь, о чем я говорю? - Какой фотографии? - спросила Кира. - Нельзя же так надеваться над женщиной, Я второй раз слышу про эту фотографию. Ничего не могу понять. - И я не могу, - сказал Николай, но уже без смеха. Азарт совершенною подвига постепенно покидал его. - А ты? Я прикрыл глаза - все-таки мне порядочно досталось. Во рту собиралась тягучая слюна, живот болел и ныло в боку. В других местах боль была слабее, но была и разливалась по телу, я только сейчас почувствовал, как устал. - И я ничего не могу понять. - Я посмотрел на Николая, а потом на Киру. И подмигнул ей. Просто так, чтобы она не слишком переживала из-за меня. Чтобы прийти в себя, хватило минут пятнадцати, я расхрабрился, даже согласился продолжить вечер. Кабинеты для избранных находились на втором этаже. Из них выходили в общий зал небольшие балкончики, на которых при желании можно было постоять и поглазеть вниз. Там веселился народ. Половину зала занимали столики, вторая половина свободная для танцев площадка и небольшая эстрада. Должно быть, это раньше был кинотеатр, а до революции - дворянское собрание. Меня слегка мутило, и не хотелось ни пить, ни есть. Ничего не хотелось... Я подумал, что с нашего балкончика хорошо блевать. Когда переберешь и захочешь продолжения шикарной жизни. Внизу скакали и резвились парни с девчонками. Другое все-таки поколение. Раз я здесь, а они - там. - Испугалась? - спросил я Киру. - Да. - Это тебе не Сан-Франциско, - пошутил я. - Еще не пропало желание составлять мне компанию? - Не пропало ли оно у тебя? - спросила она. - Знаешь что, - сказал я, - ведь это ты меня спасла. - Это получилось случайно. Наверное, от страха. Но я рада, что так вышло. И тогда я ее поцеловал. При Николае... Я забыл, что он где-то рядом с нами. Она не вырывалась и не ударила меня сумкой по голове. Она восприняла это, как заслуженную награду. Наш товарищеский поцелуй... Но что-то он оказался слишком долог. Это произошло само собой, я, благодарный проходимец, лишь хотел прикоснуться к ней губами, ничего больше. Но что-то заставило меня сжать ее плечи и крепче притянуть к себе. Она тряхнула головой, разметав волосы, и посмотрела на меня. Она ничего не могла понять. - Давай поужинаем, что ли? - сказал я в растерянности. - После всего нужно как следует вмазать, успокоить нервишки, - сказал хозяин кабинета. - Да, - согласилась Кира. Николай совершенно не удивился тому, что произошло между нами... Меня тянуло на балкончик, посмотреть на народ. Я привык быть в его сердцевине. Поэтому при первой возможности я туда и вышел-к грохоту, бьющему по ушам. Внизу много курили, над столиками и разноцветной толпой стелился сиреневый дым. Вообще, там было весело, я бы с удовольствием расположился там. Но отсюда все было видно. По привычке я останавливал свой взгляд на дамочках. Но без прежнего удовольствия. Сегодня тянуло намечать их недостатки: эта слишком толста, та - худа, та - раскрашена... Недолго в общем-то смотрел. Пока не увидел Алису. Соседку по уютному редакционному кабинету. Поистине вечерок, полный неожиданностей! .. Алиса, сидела вполоборота ко мне. Столик сервирован на четверых, но в этот момент она была одна. Я сразу заметил, как нервно она курит, как напряжена внутренне. Словно не отдыхать пришла сюда. а выполнять очередное редакционное задание. К тому же важное, и к тому же не очень осуществимое, тo есть трудное. - Она занималась тем же делом, что и я недавно. Смотрела на вход. Смотрела... Это было очевидно, она не маскировалась. Смотрела со скукой и злостью одновременно. Я немного изучил ее. Когда у нее что-то не получалось, она выходила из себя. И начинала покусывать свои тонкие губы. - Хорошенькое местечко? - Николай подошел и встал рядом. - Отличное. - Мы с Валькой отсюда девок выбирали... Постоим, покурим, и уже знаем, кого снимать... Ты, серьезно, ничего не оставлял на тумбочке? - Ты же видел, - ответил я. - Значит, показалось. Извини, - хлопнул он меня по плечу. Я согнулся под его ладонью, словно ток прошел по телу. Он убрал руку и посмотрел сочувственно. - Никак не идет из головы: почему тебя те ребята отоварили? На случайность не похоже... Никто же не видел, что ты здесь. Ведь так? - Так, - сказал я. Меня и самого занимал этот вопрос. - Но отоварили грамотно... Может, ради смеха? - Может, - согласился я. - Но ты на всякий случай подумай: ному мог перейти дорогу?.. Они тебя жалели. Что ни говори. - Хорошо. Я подумаю... Мельком взглянул на Алисочку: она все так же курила, все так же смотрела на дверь и никуда не торопилась. Но теперь весь "состав" стола был на месте. Рядом расположились две зеленые девицы, лет по шестнадцати, и их парень, некий невзрачный блондин. За километр было видно: они к моей коллеге не имеют никакого отношения. Долго я не продержался, уж очень все болело.. Кира тоже посматривала на часы. Нам вызвали такси, мы попрощались с Николаем, и я щедро выложил на стол деньги. Он не удивился им и не сделал попытки отказаться. Я положил слишком много денег и сделал это намеренно - мне нужно было еще раз встретиться с Николаем. Сегодня я был не боец. Он оставил мне свой телефон спортивной школы, где он бывал до часу дня три раза в неделю. Мы даже обнялись на прощанье, причем он сделал это бережно, так что я даже не почувствовал его медвежьего прикосновения. - Отличный денек, - сказал я Кире, когда мы сели в такси. - Неплохой. - Мне почему-то кажется, что на этом ничего не заканчивается. - Что? - Все, - сказал я и замолчал. - Может, ты мне объяснишь что-нибудь из того, что случилось сегодня с тобой? - Давай завтра. - Значит, будет и завтра? Отлично... Ты не хочешь знать, куда мне позвонить? - Конечно, - сказал я и взглянул на нее. Последние часы я много смотрел на нее. Даже, наверное, слишком много. Кира открыла сумочку и стала там рыться. - У тебя нет ручки? - Откуда? Сапожник всегда без сапог. Она повернула сумочку к свету, поискала ручку на дне. И вдруг мне на колени упал ее паспорт. Я сразу догадался, что это паспорт... Но был он слишком толст для краснокожей книжицы. И совсем не красный. Я повернул его обложкой к себе. Его верхнюю часть занимал огромный герб, но не нашего государства. Я где-то видел его - то ли по "ящику", то ли в газетах, - этот герб. Я догадался, чей это герб. Но никак не мог поверить. - Так, значит, Сан-Франциско? - спросил я. - Я же говорила, - ответила Кира, забирая у меня из рук документ и возвращая его на место. Она все же отыскала ручку, вырвала из блокнота бумажку и записала цифры туда. - А чтобы у тебя был стимул позвонить, - сказала она, передавая мне ее, я хочу сказать, что, кажется, где-то встречала одного из парней, которые тебя били. - В Сан-Франциско? - спросил я. На этот раз в моем голосе не было и намека на иронию. Я был в высшей степени серьезен. Но она ничего не ответила. Потянулась, прикоснулась к щеке холодными губами и вышла из машины.
Степанов меня не узнал. Или сделал вид... Он всплеснул руками, взял меня за руку и подвел к окну. - Вчера на тебе этого не было, - изумленно сказал он. Всю ночь ставил свинцовые примочки. Фонарь под глазом светился так себе. Бывают экземпляры и получше. К утру он оформился окончательно, и, если бы не чувство долга, я бы с удовольствием остался дома. - Что-то наклевывается? - спросил он с надеждой. Радостной и тревожной одновременно. Как я его понимал! - Может быть, может быть, - сказал я неопределенно. Степанов взглянул на меня восхищенно, на творение собственных рук. - Зачем явился? Думаешь, ты здесь нужен? Протирать задницей стул? Для этого существую я. Иди, подлечись, займись еще примочками. Если это ради дела, мы тебе выпишем материальную помощь, на издержки... Только твори. - Нравится? - спросил я. - Не то слово... Может, поведаешь что-нибудь? - Рано, рано, - стал отнекиваться я. - Еще не время. - Я рад, рад, - говорил он, выпроваживая меня из двери своего кабинета. Но чтобы всесоюзного: масштаба. Чтобы прогремело по всему небосклону. Чувство долга привело меня в свою комнату, где уже сидела Алисочка, внимательнейшим образом изучая хитрую газетку "Коммерсантъ". Она подняла на меня глаза, так же небрежно оформленные, как и всегда, и сказала: - Поздравляю, дорогой... Асфальтовая болезнь - прекрасна. - Ты это серьезно?.. Про дорогого? - В некоторой степени. - В тебе столько достоинств, - сказал я. - Ты удивительное создание. - К чему это? - спросила она. - Не провести ли нам как-нибудь вместе вечерок? В интимной обстановке? - На прошлой неделе мне то же самое предлагал один из наших с тобой сослуживцев. Я ему сказала, что он будет пятым... Значит, ты шестой. - Что - шестой? - не понял я. - Шестой, которого я послала туда же, куда и всех пятерых. Она, видите ли, давала мне от ворот поворот. Ставила на место. Она думала, я всерьез... Но в таких мелочах журналисту нужно разбираться. Когда что-то всерьез, а когда понарошку. - Между тем, - сказал я, - мне знакомо одно расчудесное местечко. Называется кафе "Орфей". Нам бы там с тобой было хорошо. - Да что ты говоришь! - воскликнула она. Но без всякого энтузиазма. - Ты меня обманула, - сказал я печально. - Зачем? - Я? - Ты сказала, что Прохоров пил. Он на самом деле грамма в рот не брал. - Я сказала? - удивилась она. - Что-то не помню. НЕ помнила! Такую мелочь, случайные слова, которые и на десять-то минут запоминать излишне. НЕ УДИВИЛАСЬ ВОПРОСУ. Не удивилась моей проницательности. И тому, что я ни с того ни с сего снова завел разговор на эту тему. Словно бы ожидала его. Но не была готова. Она достала сигареты и чиркнула спичкой. До меня докатился сладковато-тошнотворный дым "Стюардессы". Сейчас он показался особенно противным. Она покусывала губы и держала в наманикюренных пальцах у рта эту гнусную сигаретку. - Ты что-то знаешь, - сказал я, разглядывая ее. Она затянулась пару раз и ответила: - О чем ты? - К моему приходу хорошо подготовились. Очистили стол, даже заменили перекидной календарь. К чему бы это? - Ты не рад? - Алиса... - сказал я и помолчал, собираясь с мыслями. - Мне сказали, что после того как Прохоров выбросился из окна, на его стуле напли белую розу. Удивительная предусмотрительность для самоубийства. Тебе не кажется? - Не кажется, - сказала она, тыча сигаретой в пепельницу. - Мы, Володенька, уже имели однажды с тобой беседу на эту тему... С тех пор ничего не изменилось... Мне начинает казаться, что ты маньяк. - Тогда послушай меня... Правильно ведь говорят: одна голова хорошо, а две - лучше. Мне кажется, ты одна не справишься со всем этим. Не потянешь... Может, тебе нужен помощник? Чтобы советоваться,. чтобы не наломать как-нибудь дров?.. Ты извини, что я опять. Я в последний раз об этом. - Хорошо, что в последний раз, - сказала она. - Я не понимаю, о чем ты говоришь... Это все, чем могу посочувствовать тебе, дорогой... Запомни раз и навсегда. Я ничего не знаю... И знать не хочу... Тебе вступило что-то в голову. Но последнюю фразу она произнесла лениво и словно бы по обязанности. Она здорово недоиграла. Я позавидовал ее упорству и с неким жалостливым чувством посочувствовал ему. Наш увядший диалог прервал телефонный звонок. - Владимир? - спросили в трубке. - Да, - ответил я. Интонации голоса и он сам локазались мне знакомыми. Даже очень. Я уже имел честь однажды слышать его. - Владимир, - продолжал голос, - хочу вас предупредить... - Послушайте, - сказал я нагло. - Чтобы не было недоразумений... Вам, наверное, нужен не я, а... Я знал, кого имею в виду, и голос на другом конце провода - тоже. - Вы, вы... Вы ведь Владимир Филимонов? - Ну, допустим... - У вас работает девушка, вы знаете, о ком я говорю... Так поберегите ее. Не дай Бог, с ней случится что-нибудь. - Что, если не секрет? - Да разное, знаете ли, может быть. Чего только в наше время с людьми не случается. От излишнего любопытства. - Меня это тоже касается? - быстро спросил я. - Вас? - удивился он.- Пока не знаю... Мне нужно немного присмотреться к вам. - Хорошо... У меня предложение. Что если нам встретиться?.. Посидеть, выпить, закусить... Поболтать кое о чем. А? - Я встречался как-то с вашим предшественником. Но у вашего брата журналиста, к сожалению, язык без костей... За это, видимо, и поплатился. Следом посыпались короткие гудки. У него была манера уходить по-английски, не прощаясь... Я сидел и смотрел на Алису, дотрагиваясь время от времни до ушибленной ноги. Там был эдоровеняыл синяк. Даже с кровоподтеком. Наверное, все-таки мне запузырили разок ботинком. Меня вчера хорошо предупредили, вежливо и тактично. Другому счастливчику этого бы за глаза хватило, чтобы уяснить, что сия тернистая тропинка не ведет к личному благополучию. Я последовал совету Степанова и покинул рабочее место. Тем более что больше в редакции меня ничего не держало. На улице зашел в первый же телефон-автомат и позвонил Николаю. Его позвали. Не прошло и минуты, как он подошел. В трубке я различал воздушные хлопки смертельных ударов и азартные выкрики. - Поболтаем? - сказал я. - Если хочешь, - ответил тренер. - Подъезжай. Я как раз через полчаса заканчиваю... Из-за подбитой ноги меня так и тянет слегка прихрамывать. Выхожу из метро "Измайловская" и с удовольствием шкандыбаю один: сегодня я, как кинозвезда, приковывал к себе всеобщее внимание. Из-за своего фонаря. Николая я нахожу легко - он сам идет мне навстречу. Мы молча протягиваем друг другу руки. Немного кружится голова: то ли от свежего воздуха и тишины, то ли от того, что мне ее вчера немного повредили. - Извини, - говорит Николай, - я честный мужик и хочу с тобой поступить честно. ..Вступление не из традиционных. Но бывают и более оригинальные. Мне приходилось встречать всякие... Но это не та нота, на которой мы вчера-расстались. - Если бы не ты, синяков на мне было бы больше, - услужливо поддакиваю я. - Не в этом дело,-качает головой Николай.- Я тебя не знаю. Что мне, больше всех нужно? - Вчера ты испытывал ко мне любопытство. - Я честный мужик, - опять говорит он. - Давай расстанемся по-хорошему. Я догадываюсь: за то время, что мы не видели друг друга, что-то произошло. Обидно. Признаться, я надеялся на его помощь. - Хорошо, я исчезну... Но только ты ответишь на пару моих вопросов? Последний раз. - Надеюсь, не для печати? - шутит он. Но глаза прикованы к моей сумке. Он хотел бы обличить меня в коварстве. Так ему легче оправдать наше безвременное расставание. Должен же он найти зацепку, прибегнуть к благороднейшему из мотивов: сам дурак, сам дурак... Я на миг отвлекаюсь: вот подлинно русская черта! Надо бы сказать о ней Кире, если у нас возникнет филологический разговор. Заодно упомянуть о ней в своем очерке. Этак небрежно, профессионально, словно каждый день мне приходится делать подобные открытия. Стряхиваю сумку с плеча, ставлю на капот "Москвича" и раскрываю. Там газета "Известия", сломанный зонтик и кепка - на случай резкого похолодания. - Звукозаписывающей аппаратуры нет, - говорю я миролюбиво. - Вопрос первый: почему ты вчера обратил на меня внимание? - Из-за фотографии... Ты знаешь, о какой фотографии я говорю? - Да, - киваю я. - Я так и думал. Он уличил меня во лжи, ему стало легче... Я заметил, как отпустило его напряжение. Он никого отныне, с этой секунды, не бросал в беде, он просто уходил в сторону от темной истории, храня незапятнанной свою светлую совесть бывшего спортсмена. Теперь-то он сможет спать спокойно... Я тоже искупил этот грех, насчет совести, но немного раньше. Из дверей высыпает ворох ребят в спортивных шапочках, Им хорошо, они веселы и непосредственны. В них не скрыто никаких хитростей и коварств. В них все понятно. Николай оживает, в его глазах чуть ли не любовь. - До свидания, Николай Петрович! До свидания! - Привет! - машет он им рукой. И оборачивается ко мне: - Понимаешь, я встретил этого типа в "Орфее". Два раза. Еще когда Валька был жив... Он, собственно, приходил к нему. Ему от него что-то нужно было. И после каждой встречи Валька был сам не свой, Места себе не находил.. На девок и то не смотрел - И все? - Не все... Мы же из одной компании, с детства. С одного двора... У каждого свои дела, понятно, но в свободное время раскрепоститься как следует - вместе. Я же знал его, как облупленного... Он этого типа боялся. Может, тот припирал к стенке, не знаю. Я предложил Вальке потрясти его чуток. Поймать в тихом месте и отоварить как следует, чтобы не лез, куда не следует... - И что Валентин? - Послал меня... Я так думаю - зря... Это из-за него он выпрыгнул из окна. - Выпрыгнул из окна? - переспросил я и посмотрел изумленно на Николая. - Из-за него. Это он довел Вальку до самоубийства... Я после похорон ходил сам не свой. Мне бы только найти этого подонка. Я бы с ним поговорил. - Теперь не хочется? - спросил я. - Могу подсказать адресок. Если ты спросишь. Николай замер на полуслове. Мгновение назад его лицо дышало праведным гневом, благородством, горечью от неотомщенной утраты, и вдруг кто-то невидимый разом стер все эти чудесные эмоции. - Теперь?.. - Он помолчал, приходя в себя. - Теперь... Тебя еще что-нибудь интересует? Он демонстративно взглянул на часы, давая понять: аудиенция заканчивается. - Фотография пропала. Такая жалость... Как думаешь, кто мог ее умыкнуть? Собственно, об этом я и собирался поговорить. - Ума не приложу... Думай сам, если тебе интересно. - Хорошо. Ты многих знаешь из тех, кто там был?, - Почти всех. - Чем занимался Валентин? - Как чем?-посмотрел он на меня хитро - Работал инженером. Кабинетный деятель. - Я про другое. - Про другое и спроси у других. Все? Опять стена. Он, конечно, мог бы мне и намекнуть. Теперь-то это дело прошлое, и ему бы труда не составило. НО ОТТУДА ШЛО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Выходит, вчера была еще какая-то вторая серия. Но без мордобоя. До этого дело не дошло. - Ты сказал вчера, что со мной говорили грамотные ребята. - Сказал. Наш разговор начинал его раздражать. Наверное, он пришел к выводу, что отступные заплачены сполна. - И били меня жалеючи? - Обошлись, как с агнцом... Можно сказать, делали массаж, а не стучали... Почему - сам знаешь. Лучше меня. - Последнее... Как Кира? Тут пришла его очередь изумляться. Он посмотрел на меня, как смотрят на придурков. И сделал это с удовольствием. То был его маленький реванш. - Твоя девка. - Я про другое. Какое отношение она имеет к Валентину? - Так... Дальняя родственница. Прикатила месяца три назад из Америки. Вроде учится где-то или работает - тебе лучше знать. - Прощай, - сказал я. - Извини, если что не так, - бросил он с явным облегчением. - Я в чужие дела не суюсь. - Особенно если за это грозят отодрать за уши. Николай улыбнулся как-то криво, принимая пилюлю, и протянул руку. Это понравилось мне, он умел проигрывать. Качество, которым обладают настоящие спортсмены. - Пойми, - сказал он, - у меня жена, ребенок... В общем-то все на мази. Трудные времена переживу... Зачем мне лишние приключения на свою задницу?
...Филер из меня получался нидудышний. Я знал: зайти погреться в кабак я не мог, Алиса вовсю глазела на вход, не пропускала никого, выслеживая одного ей известного типа. С достойный лучшего применения упорством. Хорошо хоть, что не шел дождь или снег... Но все равно меня угнетала неподвижность а бесцельность моего занятия. Все, о чем нужно подумагь, я передумал уже, все глупости, которые можно было сотворить, сотворил. Мне бы, дураку, бежать к телефону, хватать машину, мчаться, выглядывая аоереди милое лицо, а не торчать здесь из-за причуд сумасшедшей дуры. Я постепенно уговорил себя, что с ней ничего не случится... А если и случится - ничего страшного. Кто она такая, что натворила? Сидит в кабаке и кого-то поджидает. Это ли криминал, за которым следует что-то неприятное?.. Я стал смотреть на часы. И рейил: как только часовая стрелка остановится на восьми тридцати, я встаю и трогаюсь с места. Было десять минут девятого, и, нужно сказать, оставшиеся двадцать я изрядно промучился. Пересмотрел мелочь, отобрал три двухкопеечные монеты, еще раз повторил в уме ее телефон... Она, должно быть, остановилась не в посольстве, и не в гостинице, и не в общежитии. Где-то в гостях, у знатных американцев. Где ей хорошо и удобно исследовать таинственные глубины русской души. Стрелка тащилась по-черепашьи, и, если бы я не дал себе слова, я давно бы сорвался. Наконец... незримый будильник прозвенел, и меня словно пружиной подбросило с лавочки. И вовремя. От кафе в мою сторону шла занятная парочка, я чуть было не пропустил ее, так она была незаметна и естественна на широкой дорожке, ведущей к улице. Он был в плаще и без головного убора, в свете уличных фонарей плащ казался серым. Ботинки белые, волосы темные. Под плащом шарфа не было, эту ненужную деталь я разглядел. Роста он был моего - выше Алисы на голову. Она держала его под руку, и не видно было, чтобы он тащил ее насильно. Но шла строго. Это и понятно: дождалась наконец-то. Стало противно, что мои благие намерения рухнули, как карточный домик. Я даже сплюнул с досады за загубленный прекрасный вечер. Но, кроме всего прочего, мне необходимо было взглянуть поближе на его ноги. Вдруг я увижу знакомые мне желтые шнурочки?.. Они подошли к тротуару и остановились. Словно на автобусной остановке. И точно: не прошло и минуты, как подкатила черная "Волга", но не последней модели, на которой ездят начальники, не дослужившиеся до "Чайки", - более ранней. Остановилась перед ними, водительская дверь открылась, и тут, под ярким фонарным светом, я узнал наконец-то в кавалере своего вчерашнего знакомого, попросившего у меня сигарету, а потом от души приласкавшего. Желтое мелькнуло-таки на его обуви! Он не обмолвился с водителем ни словом, открыл, как и подобает, вежливо перед Алисой дверцу, потом прикрыл, когда она исчезла внутри, и, насколько я заметил, опять не спросил у водителя о цене, об этой мерзкой таксе, которая в Москве подскакивает почти каждый день... Я, кажется, начинал волноваться. Уж больно ловко улизнули они от меня. А я так хотел все знать, мне казалось, что приятель мой вчерашний вовсе не тот мужик, по которому Алька давненько уже сохла. Я не стал дожидаться, когда их машина исчезнет, оставив меня с носом, рванул по скверу. Выбежал на улицу в тот самый момент, когда черная "Волга" резво тронулась с места. Выскочил на дорогу, приближались какие-то подфарники. За ними - ничего, пусто. Последний шанс. Пришлось поднять руку и растопырить ноги. Трасса подфарников пролегла как раз через меня. В последний момент, когда хотел уже отскакивать, такси заскрипело тормозами. Машина уперлась в мой живот горячим капотом. - Ты что, дурак?! - высунулся водитель. Видно было, никуда он меня не повезет. И остановился, чтобы высказать все, что думает обо мне. - Слушай, друг... - Козел, - сказал он мне. - Мастер... - Дундук. - Приятель, я... - Шизоид. - У тебя баба когда-нибудь была?! - взорвался я. - Ты что, девственник?! Он несколько ошалел и замолчал. Не теряя времени, я кинулся к дверям и плюхнулся на заднее сиденье. Одновременно я шарил в нагрудном кармане пиджака. Вытащил руку с зажатыми в ней деньгами моей бывшей жены. - Стольник, - сказал я и покрутил перед ним купюрами. - Трогай... Вон за той "Волгой"... Бабу увозят, трогай! Дважды повторять не пришлось, прессинг оказался что надо. Сквозь стекла машины жизнь кажется другой. Более возвышенной и достойной человека. Любые цвета через стекло - Ярче. Небо - ближе, земля благороднее. Люди там, за тонкой прозрачной преградой, отделены от тебя не только ею, но и чем-то иным - скоростью, недоступной им. Идущая впереди уверенно и безбоязненно "Волга" кажется забавной игрушкой, не имеющей никакого отношения к окружающей действительности. А я - это совсем не я, нечто другое, легчайшее и не привязанное ничем к нашей грешной земле. - Не уйдет? - спрашиваю я. Мне положено волноваться и спрашивать, положено о чем-то говорить с водителем. - Не должен, - отвечает он хмуро. ..Он недоволен бесцеремонностью, с которой я остановил его, но уже начинает остывать. Виной этому не моя трагическая любовь - деньги, Мы выскакиваем на Садовое, катим по нему до Таганки, потом "Волга" замирает на повороте, мигая левыми огнями. - А если они будут всю ночь кататься? - спрашивает водитель. - Плачу! - восклицаю я. Именно этот ответ он желает от меня услышать, яркая самобытная личность, отгороженная безучастностью к чужим эмоциям, Я когда-нибудь вспомню его в своем очерке. Наступит то время. "Волга" чешет по улице, еще раз сворачивает, на этот раз направо. Догадываюсь: цель близка. - Подальше, подальше, держи дистанцию,- умоляю я шефа: машин здесь раз-два и обчелся. Он не отвечает, но послушно начинает притормаживать. "Волга" вдруг озаряется красным, сворачивает к темной стене домов и словно проваливается куда-то во мpaк. Мы медленно подъезжаем. - Там тупик, - показывает мне шеф: на еле заметный знак. Я протягиваю деньги. - Пока, - говорю я. - Спасибо, что привез. Тяну изо всех сил паузу, потом перевожу дух и выхожу. Хлопаю дверью, словно отталкиваю от себя спасательный круг... Переулок. В глубине его - глухой забор. Перед забором - застывшая машина. Из нее уже все вышли. Но стоят, разговаривают о чем-то. Я, прижавщись к стене, выглядываю. Еле различаю их тени. Если бы не подфарники, не увидел бы ничего... Зато не видно и меня. До них - метров сто. Ничего не слышно. Все дома в переулке - трехэтажном, кирпичном, дореволюционном - зияют черными окнами. Никого. Здесь так легко остаться навсегда. Никто никогда не узнает, где ты, куда уехал, в какую командировку, над каким материалом там работаешь... Тени исчезают: или дверь, или щель в заборе... Я решительно вступаю на темный выщербленный асфальт. Слегка покачиваясь. Никого нет. Дохожу до машины, мотор ее тихонько урчит, подфарники роняют белесый свет. Никого. Нет и двери поблизости. Зато там, где забор вплотную подступает к стене, самая широкая доска висит чуть криво. А это значит: внизу гвоздя нет. Я подхожу и трогаю ее. Она ползет под усилием, освобождая проход. За ним бочки, груды кирпичей, арматура, железки. Огромный, этажей в пять, старинный дом. С толстыми, должно быть, не меньше чем в метр, стенами, за которыми ничего не услышишь. Если мне суждено будет выбраться отсюда живым, я назову родимый мой очерк "В когтях у мафии"... Банально, но похоже, что я попал именно к ней. Там, впереди, за полуоткрытой дверью, лампочка. Покрытая пылью, она светит тускло. Вступаю на запретную территорию. Шарю по темной земле, нахожу подходящую железку. Я не уверен, что у меня хватит решимости ударить ею человека, но она придает мне уверенности. Иду не спотыкаясь - дорожка до дверей вычищена. Уже не трушу, но готов при первой же опасности дать стрекача. Лишь бы успеть добежать до телефана -и связаться с миром... То есть позвонить в милицию - 02, 02. 02, схватиться за соломинку. У двери останавливаюсь и заглядываю в коридор. Вверху лампочка не горит, зато другая светит внизу, на лестнице, ведущей в подвал. В глубине нижней лестницы возникают движение и голоса. Отскакиваю от двери и приседаю в темноте за какой-то бочкой. Слышу, как подходят они к двери. От них исходит упругая волна чужой воли. Касается меня, заставляет напрячься. - ...куда? - Нужно доложить. Он не любит, когда надолго пропадаешь. - Вернешься?.. Удовольствие получить? - Устал, как собака... Поеду спать... Ты... Я дожидаюсь, когда стукнет доска в заборе, проскакиваю в дом. Проникаю в него, словно тень. Останавливаюсь... Прислушиваюсь. Ничего не слышу, кроме собственного дыхания. Перегибаюсь через перила, заглядываю вниз. Там еще лампочки - путь открыт. И тишина... Железка в руке. Рубикон перейден. Так похоже на ловушку. Так похоже! В этот момент восьмым или десятым чувством ощущаю: сейчас сзади откроется дверь... Кидаюсь наверх, задержав дыхание, переступая через четыре стуненьки. Едва скрываюсь на площадке, как дверь скрипит. Дрожу, прислонившись к стене. Я вспотел, на кончике носа крупная капля пота, боюсь смахнуть ее.

Орешкин Владимир - Камикадзе => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Камикадзе автора Орешкин Владимир дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Камикадзе своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Орешкин Владимир - Камикадзе.
Ключевые слова страницы: Камикадзе; Орешкин Владимир, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн