Райт-Ковалёва Рита Яковлевна - Замок 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Чернушка автора, которого зовут Сигунов Петр Николаевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Чернушка в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Сигунов Петр Николаевич - Чернушка без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Чернушка = 85.82 KB

Сигунов Петр Николаевич - Чернушка => скачать бесплатно электронную книгу



Сигунов Петр Николаевич
Чернушка
Петр Николаевич СИГУНОВ
Чернушка
Повесть
Повесть Знакомит Читателей С Нелегким Трудом Геологов, Учит Любви К Природе.
________________________________________________________________
СОДЕРЖАНИЕ:
О. Чистовский. Об авторе этой книги
Памятный снимок
Мы летим в тайгу
"Идет-гудет Зеленый Шум..."
"В нашем полку прибыло"
Первый бросок в неведомое
Сон "младенца"
Бельчата
В няньках
И раз... и два...
Строгая воспитательница
И снова в путь
Рыжик
Обида Найды
Чернушка болеет
Целебная ягодка
Кедровые орехи
Беспокойная путешественница
"Принцесса на горошине"
С добрым утром!
Медвежья услуга
Забавные новости
Неразлучная игрушка и злая бестия
Полосатые гости
Тайна фотографии
Полыхание лета
Шалунья
В дождливую скуку
Таежный хлеб
Дерзкий хищник
В мертвой тайге
Окзирия
Ненавистный теремок
"Нет худа без добра"
Хищный грызун
Любовь к свободе
Конкурент Дурова
"Кто в тереме живет?"
Вездесущая хозяйка
С точки зрения Чернушки
Голос тоски
В зоопарке
Эпилог
________________________________________________________________
Однажды в книжном магазине я увидел книжку небольшого формата с интригующим названием "Танцующие иголочки". Имя и фамилию автора Петра Сигунова я раньше не встречал. Книга состояла из коротких рассказов и зарисовок о зверях, птицах, рыбах, цветах, травах и грибах. Чуть ли не на каждой страничке были смешные рисунки.
Тут же, стоя у прилавка, я начал читать эту занимательную книжку.
Короткое вступление начиналось с неожиданного вопроса: "Вы что думаете, писать умеют только люди?" И на поставленный перед читателем вопрос автор отвечал: "Пишут все: звери, птицы, рыбы. Но каждый пишет по-своему. Зайцы - лапами. Прыг-прыг - вот и буква, скок-скок - вон и вторая. И потянется, запетляет строчка по белой книге. Читай, коли умеешь. Здесь, под лиственницей, заяц лежал, там, в кустах, - закусывал прутьями ивы. А дальше росомаха закусывала зайцем.
Олени пишут копытами. Как сдвоенные лодочки плывут их следы по жестким волнам морозных сугробов. И вдруг перепутались, размазались, перехлестнулись замысловатыми линиями. Кто же стер оленьи буквы-лодочки? Да сами же писаки. Им захотелось есть и они начали копытить из-под снега ягель, взбивать рогами таинственные знаки.
Полярные песцы пишут не только лапами. По тому, какие строки начертят они своими пушистыми хвостами, остроглаз-охотник сразу же узнает, что делал зверь: выслеживал ли белых куропаток, или охотился за леммингами.
Пишут все, и каждый по-своему. Птицы - крыльями, ногами, клювом; нерпы - ластами и брюхом; рыбы - плавниками и головой.
Все живое на земле торопится написать о себе летопись. И я тоже хочу оставить частичку своей души в нескончаемом океане человеческих книг".
И автор, внимательно читая "летопись живой природы", умело "перевел" ее на общедоступный человеческий язык.
Так читатель узнает, что "танцующие иголочки" - это не что иное, как мальки-хариусенки, которые выпрыгивают из воды и ловят мошек.
"Их было такое множество, - поделился своими наблюдениями писатель, - казалось, они волшебным чудом сбежали сюда от всех швей мира. Беззвучно протыкали они розовую гладь воды, оставляя на ней еле заметные колечки, взлетали вверх, падали отвесно и снова взлетали, стремительные, порывистые. Я лег на камни и стал любоваться танцующими иголочками. Со снайперской меткостью хватали они мельчайшую, как точка, серенькую мошку и очень редко случалось, чтоб промазывали".
Героем другой небольшой новеллы под названием "Изумрудница" стала обычная зеленая ящерица, которая встречается повсюду довольно часто. О своем первом знакомстве с нею автор сообщил: "...на белой глыбе известняка лежала ящерица... необыкновенной красоты, словно вылезла из волшебной малахитовой шкатулки Бажова. Она была зеленая-презеленая. Как молодые всходы озимой пшеницы. Тонкие голубые жилки затейливо извивались на ее точеном панцире, будто просветы чистого неба среди майских березовых листьев. Под глазами яркими искорками светились красные крапинки... Каждый день я снова видел ее и открывал в ней неведомые красоты".
Так написать мог только человек, влюбленный в природу, зорко всматривающийся в окружающий его животный и растительный мир, в котором еще столько нераскрытых тайн и неразгаданных загадок.
В составе геологических экспедиций на протяжении многих полевых сезонов Петр Николаевич Сигунов искал полезные ископаемые в тундре Таймыра, в сибирской тайге, в диких горах Тувы и других районах нашей необъятной страны.
Но Петр Николаевич искал не только железную руду и кристаллы исландского шпата, но и встреч с редкими птицами и зверями. Он любовался чудесными горными пейзажами, неповторимыми рассветами и закатами, прислушивался к лесным шорохам, наслаждался трелями пернатых певцов, заглядывал в прозрачные реки и озера, где обитают таймени, хариусы и ленки. Его внимание привлекали растения, встречающиеся в тундре и тайге. Петр Николаевич интересовался решительно всем, что видел вокруг себя. И эта его неуемная страсть к познанию просто поражает. Кажется, ничего нет, на чем бы не задержал он свой зоркий, внимательный взгляд.
О самом важном, что удалось подглядеть, он обязательно записывал в свой походный дневник. Всегда был в действии и неразлучный спутник фотоаппарат. Так проходили дни за днями, месяц за месяцем в дальних странствиях. А возвращаясь из экспедиций на "зимние квартиры" в Ленинград, переполненный впечатлениями Петр Николаевич Сигунов в свободное от службы время писал увлекательные рассказы, очерки и повести.
Так буквально по горячим следам были написаны им чудесные книги: "Дороги начинаются с тропинки", "Сквозь пургу", "Ожерелья Джехангира", "Лесное счастье", "Зеленые звезды" и другие.
И вот перед юным читателем новая книга Петра Николаевича "Чернушка". Это повесть о белочке, которая является полноправным членом небольшого коллектива геологов, занятых исследованием одного из труднодоступных районов Красноярского края - бахтинской тайги.
Из повести читатель узнает о том, чем занимаются геологи-поисковики, и получит яркое представление об одном из интересных уголков сибирской тайги.
О л е г Ч и с т о в с к и й
Памятный снимок
Есть у меня редкостная, забавная фотография: на большом крутогорбом подосиновике сидит маленькая темная белочка. В передних лапах держит кусочек гриба, жиденький лохматый хвост прижала к пушистой круглой спине. Это - прихватка на память, картинка-незабудка из моей давнишней походной тетради, когда я был еще молодым, начинающим инженером.
Мы летим в тайгу
Оранжевая полярная "Аннушка" гулко взревела и, раскидывая веером пенистые брызги, помчалась по Нижней Тунгуске. Обогнув песчаную косу, остановилась, точно для передышки. Еще напористее зарокотал мотор. Стремительно рассекая алюминиевыми поплавками волны, гидросамолет ринулся против течения и, оторвавшись от воды, кругами, словно беркут, стал набирать высоту.
Внизу мутной желтой лентой тянулся располневший от весеннего разлива Енисей. Маленькие, будто игрушечные буксиры, попыхивая копотью, натруженно тянули к Игарке длинные караваны плотов золотистого леса. На холмистых берегах одиноко пестрели полосатые створные вехи.
Рядом со мной сидит рабочий отряда Сашка Волынов - невысокий юноша лет двадцати двух (может, и старше) - в коричневых остроконечных ботинках с надраенными бронзовыми пряжками; в узеньких голубовато-серебристых джинсах, обшитых множеством блестящих пуговиц, в желтой штапельной рубашке, на которой пестрели оранжевые обезьяны, фиолетовые павлины и синие попугаи. Длинные густые светло-русые волосы волнистыми прядями спадали на плечи. Над верхней губой виднелся белесый пушок усов.
Сашка жадно прильнул к иллюминатору. Он не покинул его даже в тот момент, когда гидросамолет резко накренился, готовый, казалось, вот-вот перевернуться под порывами ветра; и все мы испуганно прижались к полу, держась за привязанные к крючкам веревки! А бочонок с сухой картошкой запрыгал по нашим спинам.
Сашка смотрел, смотрел в круглое оконце и вдруг не выдержал:
- Ребята, глядите, какие там диковины!
Прораб геолог Курдюков, одетый в барашковый полушубок, процедил сквозь зубы:
- Ничего себе диковины нашел! Болотины ржавые его восхитили... Вот поползаешь, голубчик, по таким вонючим красотам на пузе, чтоб не засосало, - иные песенки запоешь... - Он поправил очки и чем-то стал напоминать взъерошенного филина.
Я не мог узнать своего помощника. В Ленинграде он был совсем иным. Там его круглое лицо всегда излучало добрую улыбку, и любой, даже самый вспыльчивый человек, мгновенно успокаивался, стоило только Курдюкову с ним заговорить. Голос у него был мягкий, бархатистый, а сам он походил на ласкового циркового медведя - широкоплечий, коренастый, большеголовый, в спортивном костюме.
Сашка снова прильнул к стеклу. Внизу серебрились сотни причудливых озер, обрамленных извилистыми валами красноватого мха. Деревья с высоты казались одинокими зелеными звездами. Они постепенно сгущались в созвездия.
- Ну-у, потянулась тоска сибирская, - пробурчал Курдюков.
Вероятно, дурное настроение прораба объяснялось тем, что он совсем не выносил воздушной качки.
Гидросамолет летел все дальше и дальше на восток. Уже давно скрылся из виду Енисей с прибрежными поселками, под крыльями лежало однообразное море зеленых, застывших волн. Мы летим час, летим второй. И ни одной охотничьей избушки, никакого признака человеческого существования. Все покрыто тайгой.
Неожиданно началась невероятнейшая болтанка. "Аннушка" то резко бросалась вниз, и тогда щемящей болью сдавливало сердце, то чуть ли (по крайней мере, казалось так) не опрокидывалась кверху поплавками. В ушах нудно звенело. Отяжелевшая, словно налитая расплавленным свинцом, голова кружилась, как после угара. К горлу подступал тошнотворный комок.
Волынов, понуро согнувшись, страдальчески обнимал железный вьючный ящик.
Курдюков стонал, еле слышно произнося: "О, проклятье! Все внутренности наизнанку выворачивает..."
Не мучался только один Повеликин. Растянувшись в резиновой лодке, он всякий раз, как гидросамолет проваливался в воздушный "колодец", блаженно улыбался во сне и храпел. Боже мой, как он храпел! Даже шум мотора не мог заглушить его потрясающих звуков.
Повеликина, как и Сашку Волынова, я нанял на полевой сезон в Красноярске. Он пришел ко мне в гостиницу вечером, высокий, стройный. Под густыми седыми бровями прятались умные серые глаза.
- Николай Панкратович Повеликин, - бодро отрекомендовался незнакомец. - Бухгалтер по профессии и пенсионер по социальному положению. Так сказать, законно отдыхающий элемент в возрасте шестидесяти трех лет. - При этом старик горделиво расправил могучие, как у доброго молодца, плечи. - Заявляю с чистосердечной откровенностью, - продолжал он, любовно поглаживая седые усы и хитро улыбаясь, - на данном жизненном этапе меня устраивает только высокооплачиваемая должность, ибо я хочу поднакопить финансов для приобретения персональной дачи.
- Вы когда-нибудь бывали в тайге?
- А как же! Родился в таежном поселке и жил там, промышляя в свободное от работы время летней рыбалкой да зимней охотой. Только вот в последние десятилетия городским гражданином сделался, так что не сомневайтесь - таежник я доподлинный.
- Значит, с лошадьми умеете обращаться?
- Что за вопрос?! Не хуже, чем с арифмометром! Только позвольте навести справку: какая штатная должность у вас еще не занята?
- Нам нужен промывальщик шлихов.
- А что это за такая хитрая специальность?
- Рабочий по промывке речного песка.
- Согласен на ваше предложение! Зачисляйте! - И старик протянул мне широченную, как лопата, ладонь.
Я ответил пожатием, хотя, признаться по совести, в душе колебался: "зачислять" ли его, или дать решительную "отставку"?
Всю ночь я беспокойно ворочался на кровати. А вдруг Сашка Волынов, успевший сменить десятки специальностей и всюду увольнявшийся "по собственному желанию", лентяй, каких не видывал белый свет?
Нянчиться, приучать его к труду - таким перевоспитанием заниматься в тайге некогда. Да и бывшему бухгалтеру, любителю высоких окладов, тоже в экспедиции не место.
Впрочем, переживал я совсем напрасно, хотя прораб Курдюков был настроен против Повеликина, да и Сашку не очень-то одобрял, никто больше не откликнулся на наше заманчивое предложение - поехать в дикую бахтинскую тайгу. Красноярцы строили новые заводы, фабрики, воздвигали жилые кварталы. У всех была постоянная работа. Сезонные полевые работы с ленинградскими геологами их не прельщали.
Гидросамолет круто развернулся, тайга опрокинулась вниз деревьями, под крыльями засверкал белопенный перекат Бахты. Спугнув лебедей, гидросамолет приводнился в тихой заводи.
Командир подрулил к берегу и ловким взмахом бросил за крупный валун капроновый канат с железной кошкой на конце, подтянул гидросамолет вплотную к суше. Мы быстро выгрузили на берег продукты и походное снаряжение.
Гидросамолет вскоре взмыл над Бахтой, приветливо качнув крыльями.
Курдюков долго смотрел вслед удаляющейся оранжевой точке и, когда она затерялась в густых сиреневых облаках, вздохнул:
- Прощай, цивилизация! Четыре месяца будем торчать в проклятой глуши без кино, телевизоров, писем и газет...
- Зато будем составлять геологическую карту, искать месторождения! воскликнул Сашка.
- Неважно, чем будем заниматься, лишь бы шуршащих финансов побольше начисляли, - произнес Николай Панкратович.
"Идет - гудет Зеленый Шум..."
Итак, мы остались на берегу, среди груды мешков, свертков и ящиков, вчетвером: Курдюков, Повеликин, Волынов и я. Будем ставить палатки и ждать, когда сюда придет младший коллектор Евгений Сергеевич Рыжов высокий, худощавый, как жердь, мужчина лет тридцати, со скуластым хмурым лицом. Он отправился из Ленинграда в приенисейский колхоз, чтобы нанять опытного проводника, помощников и несколько лошадей для перевозки по тайге нашего походного снаряжения и продуктов.
Вокруг, куда ни бросишь взгляд, расстилались лесные дебри. Деревья вплотную подступали к отвесным лиловым ярам.
Вдоль русла извилистой шумливой реки стлались по гладкой разноцветной гальке серые ивушки, ободранные льдинами и камнями. Ивушки еще не опомнились от бурного весеннего разлива, но широкие зубчатые листья, выбившиеся из глянцевито-багряных почек, упрямо тянулись к небу. Между рогулинами их веток застряли темные илистые комья с жухлой травой, похожие на растрепанные грачиные гнезда.
Выше склонились уже иные ивы - светлые, серебристые. Листья у них длинные, узкие, как ножи, собраны вееристыми пучками. Сережки - точно недоспелые колосья пшеницы. Пройдет день-другой - зеленые колосья лопнут, выбросив шелковистую вату.
У самой бровки крутоярья, за скопищем прибрежных тальников, столпились черемуховые деревья, да так густо - ни протиснуться среди них, ни пролезть. Они украсились белыми звездчатыми гроздьями, как будто их осыпали чистым пушистым снегом, и разливали такое благоухание, что захотелось дышать глубокими затяжками.
По светлым сухим ложбинам разбрелась в одиночку ломкая жимолость с ровными лиловыми стволиками. Между ворсистыми овальными листьями ее появляются сначала крошечные, словно бусины, завязи-колобки с желтоватыми колокольчиками. Только успеют колокольчики выбросить коричневые тычинки, как завязи уже превратились в ягоды, похожие на кувшинчики шиповника.
В сумрачную влажную прохладу гремучих ключей спряталась черная смородина. Она тоже радостно выбросила к солнцу медовые грозди коротких бубенчиков.
А вот рябины с редкими яркими листьями-перезимками все еще никак не опомнятся от зябких метелей. Сморщенные седоватые лепестки цветов недоверчиво выглядывают из набухших кистей, словно боятся: а вдруг ударит мороз?
Там, где кончается берег, за поясом серебряной черемухи, вперемешку хороводились березы, осины, лиственницы, кедры, пихты, ели.
Березы - ровные, стройные и такие чистые, без темных пестрин, что так и хочется их погладить. Белостволье еще не покрылось буйной зеленой завесой, и потому лес просвечивается далеко-далеко, обнажая бурые скелеты сухостоя.
Вот пирамида ершистого кедрика с острой вершиной. Стоит кедренок горделиво, широко раскинув руки-ветви, словно хочет раздвинуть, прогнать непокорных, напористых соседей. Каждый его ус, жесткий, трехгранный, собран в пучок по пять штук.
Рядом с ним пушисто распускается лиственница. У нее такие пахучие, такие нежные иголочки, что непременно хочется остановиться и прижаться к ним щекой.
А вон змеисто ползет разлапистый пихтач, поблескивая росистыми омоложенными верховниками.
В стылом вечернем тумане синеют черноствольные ели-великаны. Они тоже сияют чистотой и свежестью, словно радуются, что избавились наконец от прилипчатой снежной тяжести.
На сухих пролысинах пригорков - голубоватый, кудрявый ягель, белые островки распускающейся брусники, мохнатые шапки багульника. И повсюду, куда ни кинь взгляд, призывно рдеют крупные темно-фиолетовые и малиновые бутоны марьиных кореньев - диких сибирских пионов.
Саша Волынов носился по влажным полянам пестрого разнотравья, как вырвавшийся из тесной зимней конюшни жеребенок.
Он нарвал охапку оранжевых махровых жарков и ярких марьиных кореньев.
- Какие чудесные анютины глазки! - восхищался Сашка, потрясая тяжелым букетом.
Курдюков расхохотался:
- Ничего себе Анюта! Форменная красавица, да и только! Один глаз красный, как у злой крольчихи (он имел в виду дикий пион), второй желтухой заболел (прораб-геолог так ехидно окрестил сибирскую купальницу - цветки жарки, похожие на оранжевые звездчатые шары с причудливо разными пятилапчатыми листьями).
Моя голова кружилась от хмельной смеси сладковатого запаха багульника, грибного аромата ягеля, смолистых паров лиственниц; от острого, благоухающего настоя черемухи, смороды, клейких листиков березы.
Я хорошо понимал взволнованность городского парня. Ведь Волынов увидел настоящую, не тронутую человеком тайгу впервые. Он был ошеломлен ее сияющим весенним нарядом, когда все вокруг цвело и ликовало, наливаясь живительными соками. Ну разве можно молчать, если каждую веточку, каждую травинку хочется назвать по имени?! Пусть неправильно, зато ласково, от всей души!
Отдохнув от полета, мы принялись за работу: перетаскали походные пожитки с валунно-галечниковой поймы на высокую террасу, чтоб не унесло при разливе реки; поставили шестиместную палатку. Земля еще не оттаяла, не прогрелась: от нее так и тянуло сыростью. Чтобы не простудиться, мы сделали в нашем парусиновом домике водонепроницаемый пол из березовых жердин, поверх которых толстым слоем положили душистые еловые ветки. На зеленую перину постелили теплые пушистые оленьи шкуры и накрыли их брезентом.
Сашка выполнял все мои поручения старательно. Толстый спальный мешок, сшитый из простеганной ваты, вызвал у него восторг:
- Вот это штука! Я дома сплю очень беспокойно, всегда одеяло с кровати сползает. А тут вертись сколько хочешь, не разденешься, не замерзнешь...
"В нашем полку прибыло"
Сашка по нескольку раз в день забирался со своим неразлучным биноклем на вершину высокого мохнатого кедра, одиноко стоящего вблизи реки, и смотрел, смотрел на безбрежное "зеленое море тайги". Перед ним дыбились острые хребты ельников, тонкошпилистые пирамиды пихт, расстилались округлые, волнистые холмы берез, осин. Капризная, своенравная Бахта то прижималась к высоким склонам, то привольно разливалась вширь, то, резко изогнувшись, пенилась перекатами и водопадами.
Однажды рано утром Сашка вдруг истошно закричал:
- Идут! - И проворно, точно белка, спустился с кедра.
- Кто идет? - всполошился Николай Панкратович.
- Кто? Кто? - забеспокоился Курдюков.
- А шут их знает?! - усмехнулся Волынов.
К нашей стоянке приближались оборванные люди. Они чуть ли не силком вели за собой упиравшихся лошадей с громадными вьюками. Впереди, широко откидывая длиннущие ноги, обмотанные портянками, шагал бородач. На правом боку его висела потертая кожаная сумка, из которой торчал полевой бинокль; на левом - длинный, словно кавалерийская сабля, "медвежий тесак". За спиной елозила по земле двустволка.
Я с трудом узнал в этом "надвое переломанном" путнике нашего коллектора Рыжова.
Ветер донес дребезжание баталов. Послышались раздраженные, понукающие окрики погонщиков. Вскоре из чащи прибрежных кустов вылез Евгений Сергеевич.
- Привет, - сказал он хриплым, простуженным голосом и радостно принялся всем пожимать руки.
- Какова была прогулочка? - спросил Курдюков.
- Прелестная, товарищ прораб! - сердито буркнул Рыжов. - Весьма доволен! Дайте что-нибудь поесть.
Скорчившись, то и дело хватаясь рукой за поясницу, он медленно побрел к костру. Бледное, ввалившееся лицо, покрытое черной щетинистой бородой; кровавые ссадины на ладонях; порванная одежда с белыми подтеками засохшего пота; проколотые галоши, то есть нижние половины от резиновых сапог; вместо суконных портянок какие-то парусиновые тряпки, туго намотанные на икры ног... - все указывало на то, что поход был трудным.
- Повремените с обедом немножко, - сказал я. - Сейчас Николай Панкратович все приготовит и чай скипятит. А сперва побрейтесь, помойтесь в баньке. Воды всем хватит - полную бочку нагрели. Только булыжников накалить для парилки не успели. Переоденьтесь, новенькая спецодежда на ваш рост имеется. Одним словом, освобождайтесь от походной грязюки. А все-таки интересно: где это вас так скособочило?
- Да ничего страшного! - страдальчески улыбнулся Рыжов. - Попалась нам речушка неширокая, а глубина - не дай боже. Как переправиться? Резиновую лодку еще раньше распороли о коряжину. Топор, как назло, потерялся - где-то вывалился из вьючной сумы. Плот связать не смогли, да и поблизости не было подходящих сухих лесин. Оставалось одно переплывать речушку, держась за гривы лошадей. Ну вот после такого купания мой радикулит и разбуянился. Он ведь у меня с большим полярным стажем. И характер у него капризный - никаким лекарствам не подчиняется. Так что выход один - терпи, пока терпится.
Рыжов с предосторожностями сел на чурбан, закурил самокрутку.
- А все-таки долго вы двигались. Почему так задержались? - спросил Курдюков.
- Не тайга, а сущие баррикады! - произнес в ответ Рыжов. - Всюду вывороченные бурей деревья. Вздутые от половодья речки. Снеговые проталины, а под ними - колодины, спутанный валежник. Да еще по утрам гололедица.
- Ну а с кадрами как? - продолжал допытываться прораб.
- Одного только удалось нанять.
- Где же он?
Из-за морды лошади выглянуло серьезное детское лицо: маленькое, с пухлыми щеками, задорно вздернутым носиком. Сложив сбрую горкой, низенький щупленький паренек подошел к нам.
- Здорово, робятки, - протяжно окая, произнес он тонким девчоночьим голоском. - Давайте познакомимся. Зовут Павликом, по фамилии Игнатьев.
С первого взгляда пареньку можно было дать двенадцать-тринадцать лет. Но я посмотрел на него пристальней, внимательней и увидел на лбу, на щеках, у переносицы частые густые морщинки. "Мальчишка" был явно человеком в летах. В чистых серых глазах его плясали, лучились смешинки.
- В какой цирковой труппе откопал ты этого лилипута? - улыбнулся Курдюков, когда конюх отвел развьюченных лошадей кормиться на луговую поляну.
- Вы над ним не смейтесь. Мужик он хороший, работящий и всегда веселый.
- Не мог посолидней человека найти! - возмутился Курдюков.
- Ишь ты, умник нашелся! - рассердился Рыжов. - Попробуй найди! Никто из степенных семейных мужиков поселка, как я ни агитировал, не захотел идти со мной в поисково-съемочную партию.
Отведя лошадей на пастбище, маленький конюх снова подошел к нам, улыбаясь, протянул Повеликину кисет, расшитый красными петушками.
- Закуривайте! Махорка крепкая, духовитая - сам робил! На травах луговых выдерживал, с цветами лесными томил.
- Спасибо! Предпочитаю папиросами забавляться, - ответил Николай Панкратович.
- Папиросы не то, горечь от них. Ну да не будем спорить: на вкус и цвет товарищей нет. А погодка установилась нынче редкостная для здешней весны, - продолжал Павел. - Ласковая, теплая. Солнышко так и припекает! Благодать! Того и жди, комарики-жигунцы из холодных болот воспрянут, чтоб отогреть ножки. Белый свет скоро затмят, твари неугомонные! У вас есть накомарники или какое-нибудь отпугивающее средство?
- Есть! - сказал Николай Панкратович.
- Хорошо, а то я на всякий случай тюль привез. Плотная - ни один крылатый нахал не протиснется. Сам вязал зимой из черных шелковых ниток. Дай, думаю, прихвачу, авось кому-нибудь понадобится. Без спасательной сетки сгинешь в тайге.
- Да-а, от гнуса в одной шапке не спасешься, - подтвердил Курдюков.
Конюх молча докурил самокрутку, вынул из голенища кривой охотничий нож.
- Пойду седла подлатаю. А то мы в такие чертоломы попали, что даже уздечки у некоторых коняг порвались, подпруги ременные лопнули. Ремонт капитальный надо произвести.
- Да-а... - мрачно ухмыльнулся Курдюков. - Такого работничка любой вьюк придавит...
Несколько дней мы корпели над пошивкой брезентовых вьючных сум. Наши лошади за это время заметно окрепли, и теперь можно было идти к первой стоянке, откуда мы решили приступить к составлению геологической карты.
И вдруг однажды, когда мы сидели у дымного костра, в прибрежных тальниковых кустах послышался шорох.
- Тише! - прошептал Павел. - Кажись, росомаха к нам пожаловала.
Сашка схватил карабин, щелкнул затвором и прыжками бросился к реке.
- Постой! - пытался остановить его конюх. - Не надо горячиться!
Но парень уже скрылся в кустах. Немного спустя он вернулся, сокрушенно махнул рукой:
- Смоталась.
- Зачем спугнул? Я же тебе толковал: подожди, не ерепенься - а ты не послушался старшего.
- Боже мой! Сколько учителей развелось! - Юноша принял горделивую позу. - Курдюков учит, Рыжов учит, Повеликин учит и ты тоже. Не слишком ли много для одного бедного ученика?
- Э, вон куда хватил?! - удивился Павел. - Нешто я назидания делать собираюсь? Добрый совет хочу дать. Ежели и впредь, Саша, ты будешь скакать по тайге как очумелый, все птицы разлетятся, все звери разбегутся от твоей прыти. Понял?
- Это уж не ваша печаль! Не впервые огнестрельное оружие в руках держу. Так что как-нибудь обойдусь без посторонних нравоучений.
- Ладно, леший с тобой, обходись. Пойду-ка лучше проверю, кто подглядывал за нами.
- Зачем попусту ноги мозолить? И так ясно - черная лохматая росомаха. Сам видел, как она бросилась в чащобу, - сквозь зубы процедил Волынов.
Павел молча скрылся в тальниковых зарослях. Долго он лазал и шебуршил по кустам, потом весело крикнул:
- Александр! Подь сюда для приемных экзаменов на таежника.
- Вот что, дорогой охотничек! - с ехидной ухмылкой начал он. - В повадках диких зверей и в следах ихних ты покедова ни шута не смыслишь.
- Почему? - обидчиво вспылил Волынов.
- Во-первых, потому, что росомахи ходят неуклюже и развалисто, наподобие годовалых медвежат. И следы у них, как у медвежат, - широкие, туповатые, будто обрубленные. Во-вторых, ступают они очень осторожно, воровато, словно хвоста собственного боятся. Поэтому отпечатки их лап мягкие, расплывчатые, а здесь, на песке, твердые, грузные, да и форма следов иная - не плоская, а круглая, больше на цветок похожая.
- Может, это полярный волк? - предположил Сашка.
- Нет, еще никто из старожилов не видывал пестрых волков с черной да белой мастью. А тут, посмотри внимательней под куст, в корявинах запутались клочки шерсти. Факт, выдрались из шкуры линючей собаки.
Волынов расхохотался:
- Ох, уморил! Откуда же в дикой тайге собаке взяться? Поселков поблизости нет, охотники и рыбаки тоже тут не промышляют.
- За нами кралась собака. Вот здесь она лежала, притаившись, и почему-то следила за нами. Давайте покличем ее. Собака нам очень пригодилась бы.
Павел выбрался из тальников и, причмокивая языком, начал манить:
- На-на-на!.. Ну, иди, дорогуша, иди смелее! Рыбкой вареной, лепешками свежими накормим. Сюда! Сюда, дорогуша! Сюда!..
В кустах кто-то закопошился.
- Иди, миленькая, не бойся! На-на-на!.. Сюда!.. - повторял Павел.
Из-под листьев недоверчиво высунулась белая остроносая морда с чутко настороженными торчками черных ушей.
- Да это же Найда! - воскликнул Павел.
Услышав свою кличку, собака наконец поборола нерешительность и пугливость, медленно, робко подошла к Павлу. Тот ласково потрепал ее по груди. Она взвизгнула, подпрыгнув, лизнула его лицо и бросилась ластиться ко всем полевикам, радостно помахивая круто загнутым кренделем хвоста. На шее у нее болтался обрывок веревки.
- Эх ты, трусишка! Еще чуточку - и застрелили бы тебя, Найдушенька, как зверя лесного! - приговаривал Павел, заботливо поглаживая ее худые, ребристые бока. - Прячешься, пужаешься, бедняжка, а вдруг не примут, вдруг прогонят к твоему злому лиходею. Не бойся, Найдушечка, мы тебя в обиду не дадим! Ишь ты, горемычная, совсем одичала! И ужасть как изголодалась.
Собака преданно смотрела в глаза Павлу.
Конюх рассказал, что у него была умная сибирская лайка, но ее случайно убил городской "охотник", приняв со страху за медведя. А Найда принадлежит односельчанину Силину Косорукому - хитрому, вороватому мужичишке, очень свирепому хапуге. Перед походом в тайгу Павел попросил у него отпустить собаку на лето к геологам, но Силин ни за что не согласился. Мало того, опасаясь, как бы она сама не удрала за караваном лошадей, он запер ее в дровяном сарае. И вот все-таки лайка сбежала от ненавистного хозяина, последовав за нашим караваном.
Первый бросок в неведомое
Невыносимо жарко, словно над каракумской пустыней, пекло таежное солнце. Стволы хвойных деревьев обливались смолистым потом. Он тягучими струйками полз по извилистым глубоким бороздам шелудивой коры, облекая вездесущих муравьев, любопытных жучков и глупых, нерасторопных гусениц. Бедные насекомые безуспешно пытались вырваться из вязкого плена, не понимая того, что, быть может, судьба уготовила им завидное, вечное сохранение, лишенное всесокрушающего тлена. В размашистых ветвях кедров и скорбно поникших грузных лапах пихт путались голубовато-розовые испарения.
Павлу я поручил пригнать к лагерю лошадей. Они уже хорошо отдохнули, даже растолстели от ячменя и овса.
До места, где мы наметили разбить первый лагерь, было километров двадцать. Нужно поторапливаться, чтобы сумерки не застигли в пути.
Все смотрели, как будет вьючить свою лошадь начальник. А я, признаться по совести, даже понятия не имел, с какой стороны подступиться к ней. Поэтому искоса поглядывал на Рыжова, стараясь во всем подражать ему. Однако бывалый полевик Евгений Сергеевич почему-то не торопился. Он исподлобья смотрел то на груду пузатых вьючных сум, то на конюха Павла, который безразлично сидел у тлеющего костра, то на Повеликина, с важной суетливостью бегающего среди табуна. По всему было видно, что "доподлинный таежник", заявивший мне в Красноярске, будто он умеет обращаться с лошадьми не хуже, чем с арифмометром, тоже, как и я, не знал, как нужно вьючить лошадей. Но старый хитрец-притворщик не хотел признаваться в своей беспомощности. Заметив, что я растерялся, он решил совсем доконать меня вежливыми, подковыристыми вопросами:
- Виктор Иванович, как вы советуете, с каких коней лучше начинать погрузочные операции: с кобыл или с жеребцов? Что сперва подкладывать под вьючные седла - чистую марлю, мягкую мешковину или сразу же войлок? Впрочем, он слишком толст, коряв, дерябанье спины может произвести. Как прикажете поступить с сухарями: рассортировать по разным вьюкам или же сосредоточить в одном?
Я отвечал Николаю Панкратовичу не очень-то внятно и убедительно, потому показная суета бухгалтера выглядела куда внушительнее, чем мои сбивчивые советы. Старик играючи, словно тяжелоатлет, ворочал увесистыми сумами; громыхал, как барабанщик, ведрами и кастрюлями; властно покрикивал на Сашку, который не пытался увиливать от работы, а просто не знал, что и как делать, но лошади, несмотря на шумливые хлопоты Повеликина, по-прежнему стояли без седел.
Рыжов гневно косился на меня, и на его худых бледных скулах вздувались тугие, багровые желваки.
- С такой мышиной возней мы до морковкиных именин не тронемся с места, - сердито сказал он.
- А что вы конкретно предлагаете? - спросил я умоляющим тоном, дипломатично признаваясь в своей беспомощности.
- Если не можете отличить уздечку от шлеи, дайте в мое распоряжение всех людей, и караван через полчаса будет готов...
Я был поражен такой бесцеремонностью и грубостью. Однако коллектор все же был прав, хотя мог бы сказать то же самое, но не при всех, а наедине, деликатно отозвав меня в сторону.
- Что ж, Евгений Сергеевич, действуйте и руководите. На вас вся надежда. А мы помогать будем, - ответил я.
- Прежде всего необходимо разделить весь груз на двенадцать равных частей, - сказал коллектор. - Пусть Николай Панкратович взвесит содержимое каждой сумы, чтоб не перекашивались они в походе. Я, к сожалению, не могу поднимать тяжести из-за этого проклятого радикулита.
Но несмотря на предупреждение, Рыжов рьяно принялся таскать сумы и вовсе не считался с тем, какой груз ему подвертывался. Побагровев от боли, он с кряхтением подкидывал тяжелые вьюки на железные перекладины седел и все успевал подмечать хмурыми, зоркими глазами.
- Эй, кто там сунул в соль немытые консервные банки? - закричал он вдруг.
- Я, - сознался Николай Панкратович.
- Оно и видно, что "я" - последняя буква в алфавите, - съязвил Рыжов. - Шевелить мозгами надо. Теперь соль керосином или дегтем вонять будет. Внимательнее ко всему относитесь, а не через пень-колоду! Для себя же стараетесь.
Бухгалтер ответил ему злым и в то же время виноватым взглядом.
Дело заспорилось. Евгений Сергеевич делал четкие, ясные распоряжения, бросал совершенно правильные замечания, но каким-то резким, раздраженным тоном.
Обливаясь потом от жаркого солнца и тяжелого груза, все дружно носили к лошадям переметные сумы. Не сговариваясь, разбившись попарно, мы туго затягивали вьюки ремнями и веревками. Животные, уже привыкшие к вольным гулянкам по лугам, стояли беспокойно, то и дело сбивая седла. Самодельные лоскутные сумы - эти "рахитичные огурчики" и "капустные кочаны", сшитые не очень прочными нитками, - лопались. Все чертыхались не хуже главного распорядителя-караванщика Рыжова.
Один лишь Курдюков стоял с невозмутимым философским спокойствием. Развернув топографическую карту, он глубокомысленно, уже в который раз, изучал трассу для каравана.
- Задумался, как профессор на кафедре, забывший собственную лекцию. И очки на нос напялил! - выпалил коллектор.
Все засмеялись, но прораб-геолог сделал вид, что это замечание к нему не относится. Ни один мускул не дрогнул на его круглом лице. Он по-прежнему продолжал шуршать картой, прикладывать к ней циркуль, как будто намечал самый главный рубеж для прорыва преград тайги.
- Вы что, каникулы себе устроили? - спросил я, удивленный столь необычным поведением своего помощника. В Ленинграде, когда мы готовились к экспедиции, у него, бывало, все кипело в руках - сам делал, без указаний и намеков.
Курдюков повертел картой, аккуратно сложил ее гармошкой, спрятал в полевую сумку, протер чистым носовым платком очки и улыбнулся с неизменным добродушием.
- Виктор, - прошептал он. - Можно поговорить откровенно?
- Ну что там у тебя?
- Нет, нет, только не здесь. Давай лучше отойдем подальше от этого психа, - он пренебрежительно кивнул на Рыжова.
Когда мы скрылись за деревьями, Курдюков панибратски начал:
- Виктор, я хочу тебя по-дружески предупредить - не либеральничай с временными рабочими и коллекторами. Начальнику отряда не обязательно возиться с грязными мешками, с вонючими седлами. На то подсобники наняты. Прикажи - и пусть выполняют. Каждый сверчок должен знать свой шесток. С первых шагов приучай людей к дисциплине и порядку. Их взяли, чтобы обслуживать нас, геологов, а не наоборот. Именно за это им платят деньги. Иначе эта бесцеремонная публика сразу же сядет на твою шею. Начальник есть начальник, а в тайге - тем более...
Я был ошеломлен рассуждениями своего ближайшего помощника. Еле сдерживаясь, чтобы не вспылить, я с подчеркнутой вежливостью поблагодарил:
- Большое спасибо, Анатолий Юрьевич, за товарищеские советы. Надеюсь, что теперь, после откровенной беседы, мне не придется персонально приглашать вас к работе, которую мы обязаны делать все вместе, невзирая на служебные ранги и высшее образование. А именно: вьючить лошадей, вести их при переходах, ставить палатки, заготовлять для костров дрова и так далее в том же духе...
- Это что, официальный приказ?
- Да, если хотите, устный приказ начальника геологического отряда.
- Не ожидал, Виктор Иванович, от вас такого пренебрежительного отношения ко мне.
Курдюков обиженно, понуро побрел к каравану и с подчеркнутым старанием стал помогать затягивать веревками груз на седлах.
- Давно бы так, - буркнул Рыжов.
Все стали работать бойчее. И все же простая вьючка лошадей продолжалась слишком долго - не меньше двух часов. Мешки с сухарями пришлось привязать поверх сум, а к ним еще приторачивать всякую посуду. Вьюки получились неуклюжими и громоздкими.
И вот наконец наш караван тронулся в путь. Впереди бежала Найда, задрав хвост дугой, навострив уши.
За широкой луговиной, покрытой огненно-оранжевыми бутонами сибирской купальницы (жарками), мы свернули на восток и пошли вдоль берега Тынепа. Перед нами потянулась чистая твердая "мостовая". Она была выложена пестрыми круглыми булыжниками, вдавленными в речной песок ледоходом, гладко отшлифованными и отполированными до блеска. Каменная "улица" вскоре сузилась, затемнела бурыми лужищами, заструилась тончайшими ручейками.
Моя лошадь вдруг поскользнулась и, потеряв равновесие, шлепнулась средь вязкой илистой тины. Беспомощно растянувшись она дрыгала ногами, обдавая всех ошметками грязи. Кое-как мы высвободили ее из липкого плена. Но едва прошли с полкилометра, как другая лошадь споткнулась о замаскированный булыжник и в кровь ободрала коленку. Павел замазал рану клейкой пихтовой живицей и перевязал бинтом.
- Однако половину груза нужно оставить на холмике, где поприметнее. Иначе всех лошадей покалечим, - предложил он.
Пока мы занимались перевьючкой, откуда-то, подобно черному урагану, налетели комары. И пошла, пошла катавасия...
Лошади исступленно замотали головами, вырывая из рук поводья, яростно захлестали хвостами, задрыгали копытами.
Разомлевшие от духоты, люди двигались точно сонные мухи. Дышать через кисею было слишком тяжело, непривычно. Не успевали мы навьючить одну лошадь, как остальные, стряхивая назойливых кровососов, сбивали седла.
С горем пополам успокоили взбунтовавшийся караван и пошли дальше по старой звериной тропинке. Она уперлась в узкий глубокий ручей с высокими крутыми берегами. Лошадь, которую вел Курдюков, поскользнулась и медленно стала сползать к обрыву. Прорабу следовало бы помочь животному, но он испугался, как бы его не утянуло, бросил повод. Лошадь, лишившись поддержки, кубарем скатилась в ручей.
- Тонет! Тонет! - завопил Курдюков, растерянно бегая по берегу.
Раздался всплеск... Прямо в одежде с ножом в руках в ручей кинулся Павел.
- Убьет!.. - закричал Николай Панкратович, увидев конюха среди мелькающих копыт. Он перерезал веревки, которыми были затянуты вьюки, и лошадь, освобожденная от тяжелой поклажи, кое-как выбралась на пологий откос.
- Что рты разинули?! - крикнул Павел. - Спасайте продукты! - И снова ринулся в воду. К нему на помощь бросились Рыжов и Сашка.
Вытащили все, да что толку! Ржаные сухари превратились в месиво. Куски твердого синеватого рафинада таяли на глазах. Не дойдя до помеченной на карте лужайки, мы вынуждены были остановиться на ночлег. Вскоре были натянуты на террасе шесть марлевых приземистых пологов. А дальше, за ее желтой обрывистой кромкой в беспорядке хороводились березы, кедры, ели, пихты, лиственницы.
- Ну, вы как хотите, а я полезу в свой белый "дворец", - улыбнулся Курдюков и в ожидании, пока Сашка приготовит ужин, блаженно растянулся поверх спального мешка. (С той поры все путешественники стали величать марлевые противокомариные пологи - "дворцами".)
За темной, непроницаемой стеной тайги как-то незаметно спряталось багровое солнце, предвещавшее тихий, жаркий день.
Пологие холмы неоглядного леса окутались прохладной фиолетовой мглой.
Поужинав перловой кашей с мясными консервами, выпив по кружке чаю с сахаром и черными сухарями, все, кроме Павла, который повел коней на пастбище, разбрелись по своим марлевым "дворцам".
Сон "младенца"
- Подъем! Хватит дрыхнуть! - закричал Павел и принялся барабанить кедровой колотушкой по медной дырявой кастрюле, которую Евгений Сергеевич специально подобрал в приенисейском поселке в качестве колокола.
Хоть я и мгновенно проснулся от дребезжащего звона, но вылезать из спального мешка не хотелось. Сонное оцепенение сковало все тело, уставшее от вчерашнего похода.
Рядом кряхтел Николай Панкратович:
- Ох, не хочется вставать, стары косточки ломать.
С трудом открыл распухшие от комариных укусов веки и долго не мог понять, где я, куда попал. Вспомнил про белый "дворец" и засмеялся.
"Дворец" сделался черным, будто его обсыпали землей.
Когда Павел перестал барабанить в кастрюлю, я услышал неумолкаемый гнусавый гул и догадался, наконец, что мое жилище сплошь облеплено кровососущими насекомыми. Торопливо надел накомарник и, осторожно приподняв краешек полога, пулей вылетел к жаркому костру, чтобы обмануть копошащихся тварей.
Над безмолвной синей тайгой золотисто-красными переливами полыхала туманистая, прохладная заря. Мы уселись под густыми, едкими клубами дыма и стали завтракать комковатыми макаронами.
- А где же Александр? - спохватился Николай Панкратович.
- Да все дрыхнет! - сказал Павел. - Вот лежебока несусветный! Уж я будил его - и за ноги дергал, и над ухом свистел, и елкой колючей по щекам водил, а он лишь посапывал, как младенец. Сейчас, говорит, встану!
Павел взял пустое ведро, загромыхал над Сашкиной колыбелью.
- Никакого ответа! Как будто язык во сне проглотил! - беспомощно развел он руками.
- А ты пусти ему божьих пчелок для веселья! - посоветовал Курдюков.
Павел бесцеремонно задрал марлевый полог. Возбужденные комары мгновенно уселись на румяном лице Сашки. Не раскрывая глаз, Волынов зашлепал губами, начал выделывать страшные гримасы, чтоб отпугнуть злых кровососов. Но поняв, что так с ними не справиться, закрылся подушкой.
- А ну вставай, маменькин сыночек! - свирепо крикнул Рыжов и толкнул сонулю толстой жердиной в бок. Толкнул, вероятно, больно, потому что Сашка выскочил из-под полога как ошпаренный, суетливо, по-боксерски замахал кулаками перед Евгением Сергеевичем.
- Ты что дерешься? - закричал взбешенный Волынов.
- Еще не так двину, если будешь лодыря корчить! - грозно пообещал Рыжов. - Это тебе не детский садик, чтобы капризы устраивать.
Бельчата
У лагеря щелкнули выстрелы. Из кедровых зарослей с восторженным криком "Ура! Убил!" выбежал Волынов. В одной руке он держал охотничье ружье, в другой - какого-то красно-бурого зверька. Сашка перепрыгнул через поваленную бурей лесину и очутился возле нас. Накомарник у него был сбит на затылок. На лбу выступили капельки пота. В глазах так и пылала радость.
- Понимаете, какая удивительная хитрушка! - возбужденно принялся рассказывать он. - Пульнул я в нее - она кубарем с вершины. Ну, думаю, готова. Но представляете себе, почти у самой земли за сук умудрилась зацепиться. Повисла на одной лапе, барахтается, вот-вот упадет, я даже брезентовую робу расстелил под ней, чтобы вовремя сцапать. Но не тут-то было! Поднатужилась, подтянулась и - шасть по дереву наверх. Как будто пропала! Пригляделся внимательней, вижу: средь веток затаилась голубушка. Я снова - бах! Она перевернулась в воздухе. Однако опять успела к стволу прижаться, за мной следит. Я - туда, я - сюда, верчусь вокруг кедра. Никак, плутовка этакая, не дает спокойно прицелиться, по стволу спиралями скользит, в густых иголках прячется. Ну, прямо замучила меня. Но все-таки улизнуть ей не удалось, - и улыбающийся Сашка гордо приподнял исковерканную пулями белку.
- Зачем убил беззащитную зверюшку? - набросился на него Павел.
- Как зачем?! - вспыхнул Волынов. - Очень интересно было - вот и убил. Все-таки в живую цель метил, а не в консервную банку. Понимать надо!..
Павел был так поражен рассуждениями Сашки, что, казалось, онемел. Плотно сжатые губы его мелко вздрагивали.
- Фашист ты форменный, - с ненавистью прошептал он, придя, наконец, в себя. - Таких, как ты, глупых, слепых охотников надо пускать в лес только со связанными руками, иначе всю живность истребят. Ну, раздвинь свои бесстыжие гляделки пошире да посмотри, что натворил! Посмотри получше, коли такой понятливый! Ведь детишки у нее остались, сосунки малые!..
Волынов сердито швырнул в кусты никому не нужную добычу: шкурка летом у белок плохая, мясо невкусное.
- Ох, и надоел же ты мне со своими моралями! - процедил он сквозь зубы.
Однако Павел не слышал этого. Он озабоченно расхаживал вдоль прибрежной опушки и вдруг, скинув сапоги, проворно полез на старую елку.
- Что ты там обнаружил? - спросил я.
Павел хмуро молчал, вероятно, все еще находился под впечатлением Сашкиного поступка.
- Что увидел? - допытывался я.
- Гайно, - раздраженно ответил конюх.
- Что?!
- Ну как это вам получше растолковать? Домик беличий - вот что. Надо спасать малышей, а то погибнут без матери.
Как я ни напрягал зрение, но ничего интересного не заметил.
"Где же он, этот домик? - думал-гадал я. - Неужели в дупле? Но ведь ствол крепкий, целехонький, без единой дятловой пробоины, без дырок".
Павел тем временем поднялся до густо сросшихся ветвей, похожих на кудлатого ежа, запустил руки в хвойные колючки и, крикнув с досадой: "Пусто!", бросил "ежа" на землю.
С первого взгляда гайно напоминало неуклюжий комок из сухих веточек и какой-то черной, блестящей травы. Но когда я присмотрелся, то не мог сдержать восторга перед строительным искусством маленького зверька. Вот ведь, оказывается, какая умелая мастерица эта обыкновенная сибирская белка! Сперва загнула вверх и связала вместе несколько тонких зеленых лап. Между ними беспорядочно раскидала корявые сухие ветки. Все это оплела черными смолистыми прядями бородатого лишая, который обычно длинными косами свешивается с хвойных деревьев. Внутри из того же гибкого, эластичного лишая свила округлое гнездо с прямым лазом и запасным выходом. Середину гнезда выстелила птичьими перьями, клоками шерсти. Получился теплый уютный домик.
Белочка ловко замаскировала от хищников свое жилище: прикрепила к нему верховинку ветки с пожухлыми еловыми шишками, привязала пучки лишая, да так привязала, что нити свешивались точно живые. Вокруг томилась на солнце бурая прошлогодняя трава, валялись пожухлые, оранжевые хвоинки, багрянился мох, но белка брала на постройку гнезда лишь тот материал, какой был под стать темной окраске древних елей.
- Ах, малышки! Поди ждут да никак не дождутся свою матушку с молочком. Куда же она их спрятала? - нахмурившись, рассуждал конюх, пристально осматривая деревья.
- Успокойся, Павлуша! - сказал я. - Вероятно, они уже выросли и разбежались по тайге. Ведь гайно-то пустым оказалось.
- Э-э, сразу видать, что вы не ахти какой охотник. Да разве у белки одно гайно? Иная непоседка штук пять про запас настроит. Надоест старое или блохи невмоготу одолеют, перетащит детишек своих, как кошка котят, в новое. Кстати, эвон смотрите на кривой кедр, там и второе гнездо желтеет. Кажись, из мха накручено.
В самом деле, у красноватого шелушистого ствола, между развилками суков еле заметно выделялся рыжий холмик, похожий на вырост древесины.
Павел прытко полез на кедр.
- Бельчата! - радостно закричал он.
Из рыжего холмика испуганно выскочили четыре маленьких зверька. Спасаясь от рук человека, они растерянно заскользили вниз по стволу, но, увидев меня, повисли на ветках, неумело держась слабыми лапками. Я вовремя подставил накомарник, и два сорвавшихся детеныша угодили прямо в него. Остальные упали в мох и, точно мышата, юркнули под плетеные, узловатые корни кедра. Найти их не удалось.
В няньках
Мы с интересом рассматривали пугливых малышей.
У одного, самого крупного бельчонка, была темная, дымчатая спинка с тонкими бурыми и желтыми крапинками, черная пупырчатая кнопка носа, черные, лоснящиеся чулочки, черные пальцы. Усы, тоже черные, длиннущие, топорщились, словно колючки ежика. А хвост, похожий на ершистую щетку, блестел ярче смолы. На лбу - коричневая звездочка. На куцых черных ушах по две красные кисточки. Только грудь и живот беленькие.
- Настоящая Чернушка! - улыбнулся Павел.
Так и назвали мы симпатичную, аккуратно причесанную и приглаженную белочку.
Второго зверька-карапузика окрестили Рыжиком, потому что он был весь рыжий, даже усы рыжие. Только глазенки влажно поблескивали. Скорей всего малышка прихворнул. Худенький, взъерошенный, без кисточек, шерсть на подбородке неряшливо слиплась - одним словом, замухрышка.
Бельчата, ослепленные ярким дневным светом, жмурились, тыкались влажными мордашками в ладони, жадно чмокали губами, видимо, проголодались.
Павел намазал палец теплым сгущенным молоком. Зверюшки заурчали: "ур... уу-рр... уу-ур...", но лизать не стали. И насильно с кормлением ничего не получалось - они крепко стискивали рты.
Что же делать? Была бы хоть у кого детская резиновая соска... Но кто предполагал перед отъездом в экспедицию, что придется нянчиться в тайге с грудными младенцами?
Павел вооружился иголками, нитками, охотничьим ножом, стал мастерить из клеенки всевозможные рожки, пустышки - и остроконечные, и продолговатые. Но бельчата все равно отказались есть.
- Больно они квеленькие, беспомощные, боюсь - не выживут без матери... - вздохнул Павел.
Волынов, чувствуя за собой вину, покраснел и, не сказав ни слова, вышел из палатки. Все тягостно молчали. Только слышалось жалобное, просящее: "ур-рр... уу-рр..."
Через некоторое время, словно спохватившись, Волынов радостно воскликнул:
- Павел! А Павел!
- Ну чего тебе? - сердито отозвался тот.
- У нас же пипетка есть в походной аптечке! Может, пригодится...
- Где она? Давай скорей!
Набрал Павел в пипетку разведенной подогретой сгущенки, насильно сунул Чернушке в рот мягкий резиновый конец - она пренебрежительно вытолкнула; сунул стеклянную трубочку - она, нехотя, как бы проверяя, проглотила сладкую каплю, облизалась, ласково заурчала и вдруг, смешно причмокивая, посапывая, жадно принялась сосать.
- Ну и потеха! - восторгался Николай Панкратович.
А Рыжик пить молоко не стал, не понравилась ему "стеклянная мама".
Только посадил Павел сонных бельчат в карман, откуда ни возьмись, налетела Найда. Она злобно зарычала, вцепилась зубами в куртку да так рванула, что лопнул по швам рукав. Никогда прежде в лагере собака не была такой дерзкой. Всю жизнь эту сибирскую лайку охотники-промысловики заставляли выискивать, выслеживать по первому, еще неглубокому снегу зверей. Она могла равнодушно смотреть только на убитых белок, а тут появились живые - и где? - в кармане у человека!
"Ай-ай!.. Ай-ай-ай!.." - возмущалась Найда, требуя на своем собачьем языке немедленной расправы с бельчатами.
А беззаботные, глупенькие малыши спокойно спали в кармане. Они не понимали еще, с какой опасной соседкой им придется жить.
И раз... и два...
Наутро мы поднялись, как обычно, с робкими первыми лучами солнца. Лишь Сашка не обратил внимания на призывный звон кастрюли, то есть на сигнал дневального. А когда мы стали будить его хором, он обозвал всех "полуночными ведьмами" и забился в самую глубину спального мешка, откуда его невозможно было вытащить.
Тогда я позвал Рыжова. Мы схватили мешок, влезли на валун, стоящий у глубокой заводи, и вытряхнули неженку прямо в ледяную воду. Волынов, не успев даже охнуть и дрыгнуть ногами, столбиком пошел ко дну. Все ждали, что, всплыв, Сашка обязательно начнет ругаться. А он замотал смешливо головой, фыркнул по-моржиному, причем струистые брызги полетели сразу изо рта и ноздрей, перемахнул саженками через весь Тынеп, нырнул раз пять селезнем и, повернув к нам, миролюбиво вылез на берег.
- Теперь непременно каждое утро буду купаться, - улыбнулся он. Надо закалять волю, чтобы стать мужественным.
После завтрака я велел Сашке собираться в маршрут.
- В настоящий геологический маршрут?! - Он встрепенулся. - Вот здорово!
Он вскинул на плечо ружье, набил карман патронами, сбоку повесил охотничий топорик, на грудь - бинокль, за голенище кирзового сапога сунул остро наточенный кинжал в чехле.
Рыжов и Курдюков, глядя на него, тихонько посмеивались.
- Готов, товарищ начальник! - Лицо Сашки горело в предвкушении необычных приключений - ведь первый в жизни маршрут!
- А накомарник где?
- Я специально оставил его. Решил привыкать к комарам.
- Ну хорошо, смотри, потом не скули.
Мы круто завернули в синюю пасмурь тайги. В одной руке я зажал пластмассовый компас, чтобы не потерять его и точно, в соответствии с картой, выбирать направление пути; в другой - геологический молоток с длинным березовым черенком для опоры, на котором были вырезаны через равные интервалы риски-отметины для всяких быстрых линейных замеров. Так медленно, тяжело без привычки брел я по холмистому залесенному склону. Сашка понуро плелся сзади.
Через редкие кружевные прогалины хвойных ветвей пробивались горячие лучи солнца; от буйного пышного мха, пропитанного до самых верховинок болотной влагой, тянуло грибным духом. Плотная кисея накомарника мешала дышать, раздраженно рябила перед глазами; темные унылые деревья делались от того еще мрачнее.
Приостанавливаясь поминутно и глядя на фосфорическую стрелку компаса, чтобы не сбиться со строго намеченного азимута, я терпеливо считал парами пройденные шаги: "И раз... и два... и три..." Мой помощник остервенело махал осиновым веником, разгоняя клубящихся кровососов, которые так и льнули к его открытому, безбородому лицу. Хоть и слишком занят он был бесполезной расправой с неотвязным гнусом, напоминая порой крутящуюся ветряную мельницу, все же беспрерывно умудрялся болтать, то и дело задавая разные вопросы. А мне обязательно нужно было знать, сколько километров мы прошли, чтобы в любой момент можно было нанести на карту отрезок пути и, завернув по-иному азимуту, бормотать заново: "И раз... и два... и сто..." Пара шагов - это примерно полтора или два метра, смотря по сложности рельефа: по заболоченности и другим бесчисленным преградам тайги.
Через каждые двести метров мы вырывали с помощью молотка под вывороченными корнями или на бестравной чистовине ямку, черпали алюминиевой ложкой сухую рыхлую почву и ссыпали в кальковый пакетик, на котором был написан номер.
Я растолковал Сашке, что это не просто обыкновенная земля, а так называемая металлометрическая проба. Ее обязательно следует записать в специальный журнал документации и строго "привязывать" место взятия к аэрофотоснимку. Нашему отряду предстоит набрать за полевой сезон со всей площади исхоженной тайги две с половиной тысячи таких, с беглого взгляда пустяковых проб. Но они, как и речные шлихи, которые предстояло промывать Николаю Панкратовичу, нужны для поисков полезных ископаемых.
Если, например, около поверхности прячется от глаз человеческих какое-нибудь богатое месторождение, то мелкий рыхлый грунт над ним песок или, скажем, глина - будет насыщен тем металлом, который заботливая природа накопила в невидимых рудных залежах. Сделав тончайшие спектральные анализы всех набранных проб и нанося итоговые результаты на сводную карту в виде всевозможных разноцветных кружочков, мы соединим однотонные, однозначные бусинки-проценты в замкнутые ожерелья. Они-то как раз в форме плавных, но причудливо-извилистых линий оконтурят участки тайги, где скрываются под корнями деревьев заколдованные клады.
Конечно, я объяснил начинающему геологу основную суть метода подобных, так называемых геохимических поисков полезных ископаемых слишком упрощенно и, вероятно, не очень-то доходчиво. Но для более полного, широкого познания этой сложной, интересной науки надо долго и кропотливо учиться не только по учебникам, но и по каменным летописям Земли. Мало того, надо хорошо разбираться и в бесчисленных горных породах, и во всевозможных минералах, и в многообразном, запутанном мире растений, потому что некоторые травы и кустарники любят или, наоборот, избегают скапливаться над месторождениями избранных руд. Они, как сказочный огненный цветок папоротника, сами указывают, где спрятан таинственный клад Плутона.
Однако слишком долго читать вступительную лекцию по металлометрии я не мог, потому что намеченный на карте путь довольно длинный, а времени мало - волей-неволей приходится побаиваться: а вдруг не успеем засветло вернуться в лагерь?
Итак, я иду сегодня в первый поисково-съемочный геологический маршрут нынешнего полевого сезона, жадно смотрю по сторонам, надеясь увидеть хоть какой-нибудь завалящий камень. Но вокруг лишь деревья, деревья да чавкающий, хлюпающий мох.
"И раз... и два... и три..." - устало, с тупым монотонным упрямством, чтобы не потерять цифру пройденного расстояния, повторяю про себя. От жары сохнут и трескаются губы, соленый пот застилает глаза, черная вуаль противно липнет к лицу. Не выдержав мучительного наваждения "комариной слепоты", задираю на шляпу матерчатую кисею, достаю из бокового кармана драгоценный флакончик живительного эликсира диметилфтолата, прозрачной маслянистой жидкости, намазываю шею, щеки, руки. Дышать теперь можно свободнее, всей грудью и смотреть на тайгу широко открытыми глазами, не боясь, что на тебя налетят осатаневшие комары.
Чахленькие, тощие химеры-тонкокрылки с остервенелой настырностью тыкаются в лицо и пугливо отскакивают, словно опаленные невидимым огнем. Эти пробные лобовые атаки продолжаются беспрерывно. Они тоже угнетают и раздражают, но к ним притерпеться можно. Сперва кажется, что таежный шутник Берендей бросает в тебя пригоршнями мокрое, липучее просо. С ужасом закрываешь глаза, чтобы не ослепнуть от сора, однако невольный страх вскоре пропадает. Такова уж натура человеческая - привыкаешь ко всем неожиданным испытаниям.
Уже полуденное солнце почти отвесно повисло над вершинами деревьев, расплавив косые синие тени, а мы еще не увидели ни одного обломка коренной горной породы.
Тягостно бродить геологу-поисковику по мрачному сырому лесу вхолостую, когда на его тропках-дорожках не встречаются ни торжественно-величавые пики скал, ни грозные заманчивые обрывы-опасники "стратиграфических разрезов", ни веселые пестрые стайки заветных каменных развалов. Идешь-идешь впустую, и нет-нет да и закопошится где-то внутри раздражительный дьявольский голосок: "Зачем топать дальше, натирать суконными портянками водянисто-кровавые мозоли на ногах, зарабатывать из-за удушливых резиновых сапог ноющие ревматические ломоты в суставах? Бессмысленно и глупо рассчитывать на какие-то необыкновенные открытия, если на крупномасштабных аэрофотоснимках рельефа ясно видно, что ничего интересного не ждет тебя, упрямого дурака, ничего, кроме скучной путаной мешанины деревьев. Береги свое драгоценное здоровье, поворачивай в лагерь! Там - ароматные пшеничные лепешки с густым грузинским чаем и вареным сахаром! Там постель с теплым меховым мешком!"
Остановишься в нерешительности, как будто передохнуть, а гулкий властный бас приказывает: "Ты - инженер-геолог. Разве ты имеешь право обманывать собственную душу? Ныть, скулить, проклинать комаров и чащобу? Тебя, кроме совести твоей, никто не проверит, а если и пройдут по твоим невидимым тропинкам братья по профессии, то не скоро, когда, возможно, ты уже будешь там, где успокоились предки. Но разве твоя совесть - не самый строгий судья? Ты можешь заблудиться, ошибиться, но чтобы специально обмануть самого себя - нет, нет и нет. Иначе - бросай в костер диплом, полученный с таким трудом в нелегком институте. Для составления геологической карты нужны только строгие факты, а не досужие вымыслы; зримые наблюдения, а не фантастическая спекуляция".
И снова хрипло бормочу: "И раз... и два... и три..."
Чем выше мы поднимаемся, тем плотнее смыкается чащоба. Иногда приходится ползти буквально на четвереньках, меряя расстояние коленями или, случалось, даже ползком.
Из кустов то и дело неуклюже взлетают зажиревшие линялые глухари; по траве серенькими колобками скачут шустрые рябчата, вытянув смешные, как будто облезлые, шеи; волшебниками-невидимками растворяются в пестроте таежной подстилки тетеревятки-хамелеоны.
Сашкино лицо сплошь покрылось мелкой красной сыпью, веки вздулись, подобно маслянистым сдобным кренделям, от въедливых хоботков насекомых.
Все свое усердие парень направил на истребление кровожадных врагов. Он гневно хлестал их нудно гудящие рои еловыми ветками, однако черные крылатые полчища получали неисчислимое подкрепление из каждой затхлой болотины, из каждой теплой, заплесневшей мочажины. Бедняга рычал, стонал, скрежетал зубами, но ни разу не пожаловался, мужественно перенося адские пытки. Если б он посмотрел в зеркальце горного компаса, он бы отшатнулся от кроваво-багряной маски из раздавленных комаров.
Деликатно, скрыв жалостливое сострадание, я протянул "бесстрашному" воину заветный спасательный флакончик диметилфтолата.
- Нет, не соблазняйте! - ответил "железный" Александр.
- Хватай скорей, мажься погуще, пока все соки из лица не высосали!
- Отстаньте, говорю! - огрызнулся Волынов.
- Не валяй дурака! Эти дьяволы так закалят тебя, что на всю жизнь психопатом сделаешься. Коли не хочешь мазаться добровольно, приказываю официально. Рабочий-маршрутник в полевой экспедиции обязан подчиняться геологу, как в бою солдат командиру.
- Ну, если приказываете... - Сашка с нескрываемой радостью плеснул на ладонь густую жидкость, щедро, точно умывался, провел по вздутым щекам и болезненно сморщился: - Ой, как щиплет! Похлеще горчичников!
Он запрыгал на одной ноге, зачихал, будто в ноздри ему набили нюхательного табаку. Из глаз градом покатились крупные слезы. Но, в конце концов, успокоился, и мы пошли дальше.
Мшистые деревья перед нами расступились, открывая широкую солнечную поляну. Сердце мое заколотилось от волнения, язык перестал бормотать дурацкие неотвязные цифры, а ноги сами, не подчиняясь холодному рассудку, несли меня вперед. О, какое счастье! Вот оно, долгожданное коренное обнажение! И не какие-нибудь там бессмысленные, хаотичные развалы каменных глыб, обработанные морозными ветрами, а целехонькая, высоченная скала, темно-бурая, густо облепленная лохматыми, раковистыми ошметками седых и черносажистых лишайников.
Волынов помчался за мной с неменьшей скоростью и прытью, чем гонялся за порхающими линялыми глухарями.
Увидев, как я расхаживаю вокруг дряхлого пирамидального столба останца изверженной породы, как пристально, придирчиво осматриваю его со всех сторон, он уставился на меня внимательным, недоуменно испытующим взглядом. Он явно порывался что-то спросить, покусывая губы от неодолимого любопытства, но не решался, а терпеливо наблюдал, что же я буду делать дальше.
А я прикинул шагами примерные размеры коренного выхода, определил компасом азимуты простирания и падения всех ровноскалистых и корявых, извилистых трещин, записал результаты в геологический дневник. Потом грозно поднял свое главное оружие - долговязый, похожий на стариковский костыль, увесистый стальной молоток - и принялся колотить по скале. Звенящие, дробные звуки далеко-далеко возвестили диких таежных обитателей о вторжении в их непуганые владения беспокойного искателя подземных сокровищ.
Удивленный, ничего не понимающий Сашка только успевал складывать в матерчатые мешочки образцы с мудреными этикетками.
- И какая же ценная руда содержится в этой скале? - спросил он, разглядывая осколок.
- Никакой! Она абсолютно пуста...
- А я подумал, что вы месторождение нашли, - произнес Волынов разочарованно.
- Если бы, Саша, месторождения полезных ископаемых попадались на каждом шагу, как грибы в осеннем лесу, то геологам нечего было бы делать. Незачем было бы им составлять всевозможные мудреные карты, например тектонические, литологические, фациальные, палеогеографические, металлогенические, прогнозные и прочие-прочие, а также хитрые схемы, разрезы, колонки, диаграммы и многое-многое другое, что в конечном итоге предназначено для выявления промышленных залежей.
Я взглянул на его огорченное лицо и рассмеялся:
- Да ты не расстраивайся. Наша находка еще как пригодится другим исследователям.
В лагерь мы вернулись, когда тайга окуталась бледными, сиреневыми сумерками. Немного нам удалось узнать за весь день - только то, что вершина пологого холма состоит из габбро-долеритов темно-серой кристаллической породы. Мы нарисовали на топографической карте лишь одно, да и то еле заметное, синее пятнышко, означающее выход изверженных образований. И больше ничего! И никто в мире, кроме нас двоих, не знает, как может измучить здоровых, сильных, молодых мужчин это крохотное пятнышко!
За ужином я поймал себя на том, что черпаю ложкой гороховую кашу под команду: "И раз... и два..." Я обратил также внимание на то, что Сашка уже не разглядывал, как прежде, есть ли в мире вареные комары. Он уплетал подгоревшую размазню за обе щеки. И чай пил с такой жадностью, словно в кружке плавали не ошпаренные сибирские кровососы, а благоухающие лепестки болгарских роз. А закрыв глаза, он, вероятно, снова увидел подушки мха, таежные цветы и травы в пятнах солнечного света, и губы его чуть заметно шевелились, словно отсчитывая во сне: "И раз... и два... и три..."
Строгая воспитательница
На второй день и Рыжик стал пить из медицинской пипетки сладкое сгущенное молоко.
Павел очень радовался, когда зверьки с удовольствием ели и при этом нежно урчали, словно их кормила мать.
Насытившись, малышки норовили поскорее запрятаться в карман или юркнуть за пазуху. Они были еще совсем крохотные, боялись дневного света, особенно солнечных лучей, и знали только одно - спать да есть. Павел сажал их в большую меховую рукавицу.
Ночью бельчата будили нас переливчатым ворчанием, похожим на тихое мурлыканье сытых, разомлевших от материнской ласки котят. Они не могли допустить, чтоб в рукавице у них сделалось сыро. Если же мы не очень торопились вытащить их из мягкого "домика", начинали громко, отрывисто пищать, словно цыплята, потерявшие наседку-квохтушку.
- Ишь ты! Маленькие, а тоже понимающее соображение имеют! - умилялся Николай Панкратович.
...От охотников я слышал, будто белка приучает своих детишек к чистоплотности с первых дней рождения. Сначала, когда они еще квеленькие, беспомощные, сама вытаскивает их на улицу, затем заставляет их проситься, а как только подрастут, якобы применяет к непослушникам и грязнулям строгие меры наказания.
Мне тоже кое-что загадочное, интересное удалось подсмотреть из жизни этих забавных, игривых обитателей сибирской тайги.
Однажды белка вывела из бурого мшистого гнезда, которое лежало на развилистом суку толстого кедра, своих малышек на прогулку. Погода была добрая: тихая, теплая, солнечная.
Четыре кудлатеньких корноухих зверька восторженно гонялись друг за другом, шаловливо прятались под длинноусыми пучками растопыренной хвои, кувыркались, как веселые цирковые акробаты. То и дело какой-нибудь проказник норовил поймать за хвост мамашу или, забавляясь, теребил кисточки на ее ушах.
Озабоченная, деловито-строгая бельчиха терпеливо выносила все назойливые шалости бойких сорванцов. Но когда какой-нибудь слишком резвый малыш убегал далеко от родного домика-ворошка, белка сердито верещала: "цвирь-цвирь-цвирь..." Если упрямый непослушник долго не возвращался, она подскакивала к нему и загоняла в гнездо. При этом звонко свистела: "цик... цик... цик..." - видимо, бранилась.
Чаще всего цокотуха просто бесцеремонно схватывала разыгравшегося бельчонка зубами за шиворот и, словно кошка котенка, волокла прочь от "запретной зоны".
Время от времени белка срывала еще незрелую, липко-смолистую кедровую шишку, по очереди оделяла детишек мягкими белыми орешками.
Как-то незаметно подкралась темная косматая туча. Полил крупный сильный дождь. Веселая семейка поспешно спряталась в свое гнездо-гайно.
Я собрался покинуть наблюдательный пункт, но снова появилась та же попрыгушка-цокотушка. В лапах у нее отчаянно барахтался, пытаясь вырваться, корноухий рыженький пискун. Она равнодушно бросила малыша на сырые ветви, под проливной дождь. Бросила, а сама спряталась в круглый домик вблизи ствола, под плотным навесом хвоистых ветвей. Бельчонок вопил под холодным душем так, будто его за хвост дергали. Изгнанник намеревался залезть в теплое сухое гнездо, но сердитая мамаша почему-то не пускала. Малыш сиротливо притулился к мшистому ворошку и жалостливо пищал - то ли стонал от обиды, то ли плакал: "уу-оо... уу-оо..."
Когда взошло солнце, цокотуха подскочила к мокрому дрожащему ребятенку, которого она, вероятно, за что-то наказала, и ласково стала слизывать с его короткой жиденькой шерстки дождевые капли.
Белка летней бахтинской тайги - олицетворение резвости и миловидности. Мордочка - с круглым бархатистым носиком и пышными усами. Глаза как бы прищуренные, овально-продолговатые, темные-темные, с синеватым оттенком. Уши куцые, почти совсем без кисточек-мохнатушек (они вырастают в полную силу лишь к осени). Каждый волосок на "лице" густо-серый с рыжими и желтыми кончиками. Спина черная с красноватым отливом. Брюшко и подгрудок - беленькие, а бока и прижимные стороны лапок - светло-бурые. Смоляной хвост лоснится на солнце, как антрацит, лишь верховинка коричневая. Под острыми когтистыми пальцами - круглые, потрескавшиеся, точно кора, мягкие подушки.
Не скрою, люблю я этих забавных веселых зверьков, очень люблю. И всегда с печальным сожалением смотрю на женщин, которые кичливо щеголяют в модных беличьих шубках.
И снова в путь
Как ни хорошо нам жилось в лагере "Дунькин сюрприз", настало время покинуть песчаную желтую поляну, усыпанную поблекшими жарками. Мы залили водой костер, распихали по вьюкам закопченную посуду, скатали марлевые полога.
Вместо порванных брезентовых сум Павел сплел из тальниковых прутьев удобные корзины.
Злополучный поход научил меня многому. Нет, я уже больше не буду сносить, хоть и справедливые, но слишком грубые реплики Рыжова; смущенно опускать глаза под хитреньким сочувственным взглядом Николая Панкратовича; как школьник, выслушивать "дружеские" поучения Курдюкова. Я не буду больше метаться по лагерю в поисках затерявшихся вещей. Надоели мне эти вечные споры, препирательства. Все! Добрые товарищеские отношения в походе хороши, но твердая хозяйская рука лучше.
Я решил за каждым человеком закрепить на весь полевой сезон по лошади вместе с вьюками.
- Давно бы так! Нечего, как с малютками, нянчиться, - поддержал меня Рыжов.
Курдюков дипломатично промолчал. И хотя он по-прежнему добродушно, прямо-таки лучезарно улыбался, но в его мягком, угодливом взгляде нет-нет да и проскакивали отблески замаскированного негодования, чувствовалось, что прораб-геолог явно недоволен и даже оскорблен моим решением. Еще бы! Он, имеющий высшее университетское образование, аспирант геоморфологической кафедры, то есть будущий кандидат наук, и вот те на: его приравняли к лошадиному "командиру" Павлу, который едва кончил начальную школу.
Глядя, как я поднимаю тяжелые вьюки, помогая то Рыжову, то Николаю Панкратовичу, Курдюков презрительно отвернулся. Подковыристая ухмылка так и змеилась сквозь его неизменную добродушную улыбку.
"Черт с ним! - думал я. - Пускай ехидничает себе в утешение. В геологическом отряде все равны и все обязаны трудиться одинаково. Почему я должен стоять и смотреть, как надрывается Павел? Чем он хуже меня, Курдюкова, Рыжова?"
В то время, когда распределяли лошадей, Сашка возился у реки с резиновой лодкой: выжимал из нее воздух, сворачивал тугим катком и укладывал в брезентовый чехол. Когда он вернулся, весь "гужевой транспорт" был разобран, свободной осталась лишь одна кобыла Дунька.
Сашка возмущенно заявил, что он согласен на любую кличку, согласен даже вести сразу двух меринов, только избавьте его от этой "брыкливой шалавы". Но меняться с ним конями никто не захотел.
Наконец после долгих перевьючек наш караван тронулся.
Впереди, подняв баранкой черно-белый хвост, зигзагами бежит Найда, тщательно обнюхивает подозрительные, по ее мнению, камни; водит чутким носом среди деревьев, тревожно прядет острыми, настороженно оттопыренными ушами, пристально вглядывается в голубовато-зеленую, сумрачную даль. Она как-то вся преобразилась, подобралась, точно понимала, что перед ней большая ответственность - своевременно предупреждать отряд о коварных замыслах зверей.
За лайкой неторопливо шагаю я, прокладывая дорогу каравану, внимательно смотрю, нет ли крутых склонов, затаенных опасных рытвин-промоин, баррикадных нагромождений буревальных лесин, цепкого валежника, корневывертов, топких болотин, коварных ручьев... Да мало ли может встретиться на неведомом пути неожиданных преград! А задерживаться нам нельзя.
В одной руке у меня стальной молоток, чтоб при случае не пройти мимо встреченной породы; в другой - хрупкий бамбуковый спиннинг, который рискованно было привязывать к вьюкам. На правом боку - полевая сумка с топографическими картами, геологическими дневниками и всякими производственными журналами, на левом боку - непромокаемый клеенчатый планшет с ломкими аэрофотоснимками таежного рельефа Эти документы ни в коем случае нельзя терять... Но самая необычная, самая деликатная ноша спрятана за пазухой - меховая рукавица с Чернушкой и Рыжиком.
Павел сказал, что бельчат лучше и безопаснее нести мне, а он, как наиболее опытный, привычный к лошадям, поведет сразу двух "тяжеловозов". Конюх попросил, чтоб я шел как можно осторожнее - "не дай бог, спотыкнуться и раздавить малюток". Он бесцеремонно сунул мне в боковой карман пиджака стеклянный пузырь с молоком и пипетку в картонном футляре, строго-настрого предупредив, чтобы кормил зверьков ровно через каждые два часа. Так я получил должность главной походной нянечки.
Идем. У всех за поясами кинжалы, охотничьи ножи, топоры и топорики. Лиц не видно: все в черных масках, то есть в накомарниках. И одеты одинаково: в болотных резиновых сапогах, синих штанах и зеленых куртках.
Процессия движется молча, только побренькивает во вьюках посуда.
Погода испортилась. Подул шквалистый ветер, тайга заскрипела, застонала, зашумела. Средь мутно посиневшего неба бесновато закружились черные лохматые тучи. Комары так и льнули ко всему живому, словно спешили напиться кровью перед неминуемой погибелью. Закат был дурной, зловеще багровый. Мы спешно принялись ставить палатку. Едва успели накрыть брезентом вьючные сумы, начался ливень.
Рыжик
Наши воспитанники заметно повзрослели. Все очень полюбили зверюшек и с нетерпением ждали, когда они начнут играть.
Николай Панкратович частенько выпрашивал у Павла пипетку, чтобы покормить малышей. Лицо старика светилось восторгом, как будто он нянчился с родными внучатами. И хмурый, молчаливый Рыжов, глядя на бухгалтера, на крохотные пальцы бельчонка, обнимающего стеклянную "бутылочку", тоже добрел, улыбался.
От вкусной сгущенки наши малышки крепли довольно быстро, особенно худющий Рыжик. Он сделался просто неузнаваемым: на ушах появились красивые черные кисточки, хвост ощетинился густым пухом и, как положено взрослым поскакушкам, изгибался дугой. Потолстел бедный заморыш, стал колобкастым, пышный воротничок под бородой отрастил.
Но когда отряд прибыл в новый лагерь, обычно бодрый Рыжик проснулся вялым, отказался пить молоко. Мы никак не могли понять, что же с ним творится.
Вдруг бельчонок судорожно встрепенулся на ладони Павла, задергался, свернулся клубком и быстро принялся царапать острыми коготками себя бока, спину, шею. Глаза у него то расширялись, то превращались в узкие косые щелки. Он застонал и громко, без умолку, стал кричать: "уу-уо... уу-уу-оо... уу-оо..." А ночью завопил еще громче.
В ответ больному малышу тоскливо подвывала Найда, скулила, обиженная тем, что с той поры, как в лагере появились бельчата, ее бесцеремонно стали гнать из-под пологов. Гнать, будто самую захудалую дворняжку. О, как бы она расправилась с ненавистным пискуном, если бы только позволили!
Никто не мог заснуть от беспрерывных, протяжных звуков Рыжика и злобного завывания Найды.
- Ну, развели тут детские ясли. Ночной балаган устроили вместо нормального человеческого отдыха, - заворчал Курдюков.
- Да заткнись ты! - оборвал прораба-геолога Евгений Сергеевич.
А Рыжик исступленно вертелся волчком, усиленно скреб лапками головку, точно пытался освободиться от острой боли. Кружился и жалостливо, тягуче стонал: "уу-уо... у-уо-оо..."
- Такой крохотный, а так плачет, - удивился Сашка.
- Что же, по-твоему, выходит, все звери и птицы, что камни бесчувственные?! - взорвался Павел. - Бей их! Пали в них и дробью и пулями! Забавляйся своей меткостью! Они ведь бессловесные твари. Кто их поймет? Кому они могут пожаловаться?
Сашка с головой зарылся в меховой мешок. Он притворился спящим, но ветки долго хрустели под его боками.
- Павлуша, достань, пожалуйста, аптечку. Может, какое-нибудь лекарство там найдется, - попросил Повеликин. - Матушка моя сибирская! Сердце кровью обливается от мучительных уканий бедного малыша...
- Да я уже, дядя Коля, все пилюли перебрал - ничего подходящего нету. Аспирин толченый совал в рот - не помогло: то коченеет, то жаром пышет. Валерьяновые капли тоже лил под язычок - все равно не успокоился.
- А ты, Павлуша, стрептоцида или пенициллина посыпь ему в ноздри. Не исключена возможность, что он схватил воспаление легких.
- Ну что вы, дядя Коля! Тогда бы Рыжик хрипел и кашлял. А он все чешется. Крапивница-жгучка или короста лиходейная на него навалилась ума не приложу. Вот напасть какая...
Павел согревал Рыжика дыханием, держал его у костра, прикладывал холодные компрессы, мазал мордашку каким-то травным снадобьем - ничто не спасло бельчонка. Он так и умер, обхватив голову лапками. (Видно, во всем было виновато сгущенное молоко, лишенное витаминов.)
Эта ночь была муторной, тягостной. Мои помощники не выспались, но, как всегда, покинули уютные, бескомарные "дворцы" чуть свет.
Сашка вылез из теплого мешка добровольно, без посторонней "помощи". Он сделал зарядку, искупался.
После завтрака я всем дал поручения: Николай Панкратович должен прошлихтовать соседние речушки, Павел - дежурить в лагере, а мы попарно (Курдюков с Рыжовым и я с Волыновым) идти в очередные таежные маршруты составлять геологическую карту, собирать металлометрические пробы.
Я шел и думал о Павле. Вот ведь человек! Вчера, поднимая из трясины толстобрюхого мерина-лентяя, он уморился так, что даже рубашка прилипла от пота к телу. Поставив палатку, мы скорей забрались от взбесившихся комаров под защитные пологи. Павел же, как только стих ливень, погнал коней в ночное, потом примостился у костра, стал пришивать к седлам новые ремешки. Удалось ли ему хоть чуточку поспать? Вряд ли.
И сегодня я проснулся от жалобных, надрывных вскрикиваний. Смотрю, а Павел сидит у горящей свечи с Рыжиком в руках и баюкает, нянчит его, словно ребенка. Не знаю, когда же он приготовил завтрак? Однако едва заструился восток желтыми волнами, раздался знакомый дребезжащий звон кастрюли. Павел не только напек отличных румяных блинов, но и успел высушить резиновые сапоги, а у кого они оказались продырявленными, заклеил их, да так мастерски, что и в ателье не смогли бы сделать лучше. Он сменил всем огрубевшие, как черепаховый панцирь, стельки на теплые, мягкие, которые вырезал из войлока.

Сигунов Петр Николаевич - Чернушка => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Чернушка автора Сигунов Петр Николаевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Чернушка своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Сигунов Петр Николаевич - Чернушка.
Ключевые слова страницы: Чернушка; Сигунов Петр Николаевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Дачный разъезд