Сэпир Ричард - Дестроер - 101. Война претендентов 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Рассказы о Данилке автора, которого зовут Соболев Анатолий Пантелеевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Рассказы о Данилке в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Соболев Анатолий Пантелеевич - Рассказы о Данилке без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Рассказы о Данилке = 119.72 KB

Соболев Анатолий Пантелеевич - Рассказы о Данилке => скачать бесплатно электронную книгу



Соболев Анатолий Пантелеевич
Рассказы о Данилке
Анатолий Пантелеевич СОБОЛЕВ
Рассказы о Данилке
________________________________________________________________
СОДЕРЖАНИЕ:
ПРЕКРАСНАЯ ПТИЦА СЕЛЕЗЕНЬ
ТАКОЙ ДЛИННЫЙ-ДЛИННЫЙ ДЕНЬ
ШОРОХИ
ЗИМНЕЙ ЯСНОЙ НОЧЬЮ
СИЗЫЙ
МАРТ, ПОСЛЕДНЯЯ ЛЫЖНЯ
КОЛОДЕЦ
ЗВЕНИТ В НОЧИ ЛУНА
ДИКИЙ ВЕПРЬ АРДЕНСКИЙ
"ГРЕНАДА, ГРЕНАДА, ГРЕНАДА МОЯ..."
ЯРОСЛАВНА
ШУРКА-ХЛЯСТИК
ВАН-ГОГ ИЗ ШЕСТОГО КЛАССА
ВОЕННЫЙ ХЛЕБ
________________________________________________________________
ПРЕКРАСНАЯ ПТИЦА СЕЛЕЗЕНЬ
Данилке было лет семь, когда отец впервые взял его на охоту. Засобирался мальчонка ни свет ни заря - дом еще спал, и в синих окнах брезжил рассвет.
- Спи, спи, - шепотом сказала мать, встав проверить опару на пирожки. - Куда в такую рань...
День-деньской бегал Данилка по селу, хвастал дружкам, что поедет на вечернюю зорьку, и все время его не покидало ожидание чего-то необыкновенного, большого и радостного, а к вечеру начали терзать сомнения: не раздумал ли отец? Данилка поминутно выбегал за калитку (уже обутый и одетый "по-охотничьи", уже давным-давно готовый в путь) и все взглядывал вдоль улицы: не покажется ли высокая фигура отца? Но отца все не было и не было.
Данилка совсем уж потерял надежду, когда вернулся отец с работы и позвал его на райисполкомовскую конюшню - запрягать Гнедка. Не было для мальчонки ничего отраднее, чем ходить на конюшню, где так приятно и крепко пахнет ременной сбруей, сеном, конским потом и дегтем, где в стойлах стоят лошади, хрумкают в яслях овес и глухо стучат копытами по настилу. По стенам пригона у деда Савостия развешаны пучки сушеных трав с терпким и душистым запахом. Конюх делает из них отвары и настои от разной лошадиной немочи.
Дед Савостий сидел на телеге без колес и, прижимая к впалой груди прохудившийся хомут, чинил его дратвой. Рядом, положив ему на плечо голову, стоял сивый от старости мерин Серко. Конюх что-то говорил, мерин, закрыв глаза, слушал и шевелил ушами.
- Дед, давай Гнедка! - окликнул конюха Данилкин отец.
- Аюшки! - отозвался дед Савостий и медленно поднялся с телеги. Хватился вот, а хомут-то дырявый, едять его мухи!
- Ходок смазал?
- Смазал. Колесо новое поставил.
Дед стар, худ, на корню иссох, волосы белы и легки, как ковыль, но веселый беззубый рот в сивой кудельке редкой бороденки улыбчив, и по-молодому светлые и чистые глаза живы и остры.
- Овсеца кинул ему. - Возле глаз деда сбежались добрые мелкие морщинки. - Чичас доедять их благородия, и запрягу.
Шаркая треснувшими от времени галошами, надетыми на шерстяной носок, пошел в пригон. По-стариковски пустые, замазанные дегтем холщовые портки его обвисли на острых кострицах.
Данилкин отец задумчиво посмотрел вслед конюху и перевел взгляд на мерина. Серко дремал, осев на заднюю ногу. Из отвислых, с седыми волосками губ его торчали измочаленные былки сена. Шея худая, огромная голова тянет книзу, на спине торчат мослы, а по ребрам, как по забору, можно провести палкой. Одёр. Но Данилка знал, что когда-то Серко был геройским конем и не имел цены, знал, что кавалерийская молодость отца, проведенная в гражданской войне, связана с этой лошадью.
Дед Савостий вывел из пригона приплясывающего Гнедка. Лоснящийся от сытости и молодой силы, жеребец ухватил по пути крупными желтыми зубами бревно коновязи и отодрал щепку.
- Балуй, балуй! - дребезжащим тенорком прикрикнул дед Савостий и стал заводить его в оглобли плетеного ходка.
Жеребец заартачился, вскинул красивую голову, и легкий маленький дед подвзлетел на узде, смешно дрыгая ногами.
- Я те, я те, скотинка безрогая! - грозил конюх, а сам конфузливо косил глазом на начальство.
Гнедко постриг ушами, норовисто топнул передней ногой и протяжно вздохнул, когда на шею ему накинули хомут. Расправляя по широкой, атласно блестевшей спине жеребца сбрую, дед Савостий горделиво сказал:
- Лошадь хлебная, холеная, как поповская...
Лаская взглядом красавца жеребца, Данилкин отец улыбнулся и снова посмотрел на старого мерина, безучастно дремавшего рядом. Конюх перехватил взгляд начальства, и в глазах его появилось просительное и жалкое выражение.
- Еще б послужил, я б подковал его.
- Куй не куй - на живодерню время приспело, - сказал Данилкин отец, и слова его прозвучали приговором.
Конюх покорно замолчал, тужась затянуть супонь. Данилкин отец отстранил старика и одним сильным движением затянул супонь. Дед Савостий потерянно стоял рядом, жалкая, извинительная улыбка присохла к его фиолетовым губам. Данилкин отец взглянул на старика, что-то хотел сказать, но, так ничего и не промолвив, хмуро разобрал вожжи.
- Залезай, - почему-то недовольно приказал он сыну, и Данилка с радостью, что наконец-то запрягание кончилось, проворно забрался в плетенный из ивовых прутьев ходок.
Когда выезжали со двора, на Гнедка с лаем и притворной яростью кинулись три собаки деда Савостия. Закипели возле морды, высоко подпрыгивая и крутясь в воздухе. Гнедко вскидывал голову, фыркал, бил копытом. Данилкин отец молча достал бичом рыжего кобеля, тот с визгом сиганул в сторону, отпрянули и другие. Данилка и отец оглянулись. Дед Савостий стоял возле мерина и глядел им вслед, прижимая лошадиную голову к своей бороденке. И мерин и конюх были так стары и сиротливы, что у Данилки защемило сердце, а отец вздохнул и огрел бичом Гнедка. Жеребец присел от возмущения и скосил назад злой глаз. Отец погрозил ему кнутовищем, и Гнедко, недовольно встряхивая гривой, нехотя взял рысью.
Данилка вертел головой, выглядывая дружков. Его так и подмывало погордиться перед ними. Как нарочно - ни одного, будто метлой улицу вымело. Когда не надо - торчат на каждом плетне, а когда надо - не доищешься.
У дома отец остановил. Мать вынесла на крыльцо отцовскую двустволку и Данилкину малопульку, поставила высокие болотные сапоги с голенищами выше колен, с ремешками, чтобы пристегивать к поясу.
Отец переобувался прямо на крыльце, а мать что-то недовольно говорила ему, поглядывая на Данилку. Мальчонку охватило беспокойство, он знал, что мать против поездки и - чего доброго! - еще уговорит отца не брать его с собой. Данилка заелозил на месте.
- На медведя, что ль, едем, - пробасил отец, притопывая сапогом, чтобы удостовериться, ладно ли вошла в него нога.
Данилка по лицу матери догадался, что она сдалась, и от сердца у него отлегло.
Отец сунул в передок клетку с подсадной уткой. Кряква, привыкшая к поездкам, что-то прошептала сама себе и улеглась, сунув нос под крыло и уставив на Данилку черную дробинку. Посмотрела с какой-то затаенной хитрецой и закрыла глазок. Уснула, видать. Этого Данилка понять не может: на охоту же едут!
Отец положил в ходок еще пару коричневых утиных чучел, ружья, патронташ. Ну и долго же он собирается!
Зорька, легавая собака, давно уже крутилась возле ходка, беспокойно поглядывая на хозяина. Отец посадил собаку в ходок. Счастливая Зорька лизнула Данилку прямо в губы. Он недовольно утерся. Зорька - незаменимая спутница отца на охоте. Пегая - черная с белым, с длинной шелковистой шерстью волнами. Шишка у нее на затылке большая. Отец говорит, что собак надо выбирать по висячим ушам и по шишке на голове. Если шишка на затылке - значит, умная собака. Данилка любит щупать этот бугорок у Зорьки, а потом щупает затылок у себя. У Данилки бугорка нет. Он даже стукался затылком о стену, чтобы шишка выросла. Постучит-постучит, пощупает - нет, нету. Обидно. У Зорьки есть, у него нету. Сказал об этом как-то отцу, тот засмеялся и ответил, что пусть Данилка не горюет: пока вырастет, набьет себе всяких шишек, такова жизнь.
И чего так долго собирается отец! У Данилки даже кожа зудит от нетерпения, он не может найти места на соломенной подстилке в ходке.
Но вот сел отец, разобрал вожжи, и только было тронулись, как на крыльцо выскочила мать с узелком.
- Пирожки, пирожки забыли!
Ну что за наказанье! Тут охота ждет, а она с пирожками! Кому они нужны!
Однако отец взял.
Наконец-то поехали! Данилка опять завертел головой: видят ли дружки, как едет он на охоту? Ни одного! Сквозь землю провалились, что ли! Наверно, торчат на свадьбе. На другом конце села гулянка у Васьки Губатого - старший брат женится. Если бы не на охоту, Данилка тоже бы убузовал туда.
Выехали за село. Распахнулись сырые поля, тут и там блестят апрельские лывы. Освобожденные от снега луга, покрытые прошлогодней жухлой травой, просматривались далеко-далеко, до самых Алтайских гор на окоеме. Земля не совсем еще очнулась от зимней спячки и задумчиво ждет хорошего тепла, чтобы буйно погнать соки травам, цветам, хлебу. Они едут рысцой по ухабистой раскисшей дороге. Гнедко бросает в ходок ошметья грязи, посверкивает полированной сталью стертых подков. Когда ходок сильно встряхивает, в передке недовольно крякает утка.
Свежий ветер с полей приятно холодит лицо, щекотливо забирается в рукава пальтишка, и от этого становится бодро и весело. Данилка бесконечно счастлив и во все глаза смотрит на родную степь, на дальние горы, на опускающееся неяркое солнце, на светлые колки голых еще берез и ждет не дождется, когда же наконец приедут они на место и будут бабахать из ружей. И сердце его сильно стучит от радостного ожидания.
Отец покуривает папиросу, озабоченно оглядывает вспаханные поля. По коричневым, глянцево блестящим на солнце бороздам ходят важные, отливающие чернью грачи и выклевывают длинных красных червей. Порою отец останавливает лошадь, спрыгивает с ходка, берет комок земли, растирает его в ладонях, нюхает и долго ходит по пахоте, что-то высматривая. Грачи лениво подвзлетывают, уступая дорогу. А Данилка сгорает от нетерпения: ну когда же наконец будет охота?
- Поспела земля, сеять пора. "Красному партизану" уже можно и начинать, - говорит отец, залезая в ходок. - Вспахали неплохо. Это, брат, победа. - Он улыбается, но тут же становится озабоченным. - Как-то проведут они первый сев? То каждый для себя старался, а теперь сообща, колхозом.
- Пап, а когда стрелять будем? - нетерпеливо спрашивает Данилка.
- Мне бы твои заботы. Тут голова кругом идет: посевная начинается, а колхозы маломощные, тягла нету, кони заморенные.
- А мы скоро приедем на охоту?
- Скоро. - Отец улыбается в рыжеватые усы. - Не спеши. Видишь, солнце где еще...
Солнце действительно еще высоко, и Данилка думает, что могло бы оно быть и пониже, побыстрее садиться. Зорька шастает по пахоте, вспугивает грачей, но, видать, она их не считает за настоящую птицу и не обращает на них никакого внимания. Зорька давно уже выскулила у отца разрешение соскочить на землю и теперь то бежит рядом с ходком, то позади, то вдруг пересечет дорогу жеребцу, и Гнедко недовольно всхрапывает. Длинный лохматый хвост Зорьки уже отсырел и обвис сосульками. Отец краем глаза следит за собакой: вдруг вспугнет кого. На коленях он держит ружье. Но Зорька бежит спокойно и Только изредка шустрым порыском уходит в сторону, и отец тогда настораживается, но навстречу собаке на холмике вдруг встает столбиком суслик и, испуганно свистнув, скрывается в норке. Зорька возвращается, а на дальних пригорках торчат, как стручки, суслики и тревожно пересвистываются.
Гнедко покрылся потом - рассолоделая дорога не легка. Как только отец зазевается, так лошадь переходит с рыси на дробный шаг и косит глазом назад.
- Но-но! - Отец грозит бичом. - Ишь, варнак!
Гнедко недовольно трясет головой и опять переходит на рысь. Он припадает на правую переднюю, засекается. Отец хмурится, внимательно смотрит на ноги жеребца.
- Перековать надо, не видит, что ли, дед! - сердито говорит он и вдруг натягивает вожжи и почти шепотом останавливает Гнедка: - Тпру-у! Не спуская глаз с ложбинки и потихоньку соскальзывая с ходка, отец шепчет сыну: - Подержи вожжи.
Сухо щелкают взведенные курки двустволки. Отец идет к лыве, чуть приседая, упруго и осторожно. У Данилки на высоком вздохе замирает сердце. Он уже увидел, что какая-то пестрая птица неподвижно сидит на воде. Вроде селезень! Данилка боится дышать, ждет, когда отец вскинет ружье, ахнет и гулко раскатится по полям выстрел, а Зорька кинется в воду и принесет птицу.
От жуткого восторга у мальчишки по спине бегут знобкие мурашки. Но Зорька ведет себя как-то странно: шастает по сторонам, тычется носом в землю и никакого внимания на селезня. Отец вдруг громко плюется и идет обратно.
- Коряга, - говорит он. - Повернута так, что отсюда на селезня похожа. Березовая коряга.
С досадливым смешком залезает отец в ходок и берет у сына вожжи.
- А я думаю, чего это Зорька стойку не делает, - смущенно похохатывает он, и серые жесткие глаза его мягчеют. - Пошел! Но-о!
Подъезжают ближе. Данилка видит: и вправду коряга торчит из воды. Что же это такое? Только что был селезень, прекрасный селезень, которого подстрелил бы отец, а Данилка потом рассказал бы своим дружкам, и они полопались бы от зависти. И вот - просто коряга! Данилка готов зареветь с досады, у него щиплет в носу, он начинает шмыгать им.
- Ну, ну... - Отец ласково усмехается, поняв состояние сына. - Все еще впереди, как сказала одна бабка, прожив девяносто девять лет.
Ехали еще долго. Наконец приехали на место, вернее, не на место, а туда, где останется Гнедко и ходок. Это на пригорке, возле еще не опушенного листом березничка. Отец распряг коня, привязал его к ходку. Потом он забирает ружья, клетку с кряквой, Данилку сажает себе на плечи и долго идет по трясинистой почве, огибая болотце, идет к озеру, которое багряно и ярко блестит ниже земли. Добираются до шалашика-скрадка на берегу озера. Снимая сына с плеч, отец говорит довольно:
- А ты увесистый, парень. Я аж вспотел. Сейчас крякву посадим, чучела - и начнем.
Данилка с любопытством осматривается. Вот где они будут охотиться! Озеро большое, пылает закатом, вдали - светлее, легче, вблизи - гуще, синее. На том берегу - низкий горизонт, и кажется он далеким-далеким, на краю света. Резко пахнет большой водой и отопревшей землей.
Отец выпускает утку из клетки, привязывает ее веревочкой за лапку к колышку, а колышек вбивает в землю. Громко крякая, утка вперевалку устремляется в воду и плывет не оглядываясь, но, отплыв на длину веревочки и подергавшись, останавливается и начинает охорашиваться, чистить перья.
Отец посылает сына в скрадок. Данилка с удовольствием залезает туда и удивляется: в скрадке гораздо светлее, чем он думал. Скрадок - весь как решето. Сделан он из камыша и веток тальника; в щели во все стороны хорошо видно, но самого человека в нем не заметить ни с воздуха, ни с воды. Пахнет в скрадке прошлогодним прелым листом и камышом. К ним примешивается запах оружейного масла и пороха.
Отец, закрывая вход снаружи щитом из камыша и веток, говорит:
- Посиди тут, а я схожу на косу. Не стреляй на воде, а то подсадную подшибешь. Бей на лету.
Данилка согласно кивает, он счастлив, что вот будет сидеть в скрадке, как настоящий охотник.
Свистнув Зорьку, отец уходит.
Данилка остается один, и гордость распирает ему грудь. Мальчишки лопнут от зависти, когда он им расскажет про охоту, как он сидел в скрадке, как у него была малопулька и как он настрелял уток.
Он хорошо видит подсадную, она плавает мелкими кругами среди неподвижных чучел, и на сизо-багряной глади остаются светлые следы. Утка крякает, приподнимается на хвосте, хлопает крыльями. Данилка берет малопульку в руки и, высунув ствол в щель, целится в подсадную. Потом переводит малопульку на угасающее небо, представляя, что в вышине летит стая уток. Ружье оказалось тяжелым, на весу долго не удержать. Данилка опускает его и смотрит на подсадную утку. Она перестала крякать и что-то выискивает в воде своим плоским носом. Данилку сжигает нетерпение: когда же прилетят дикие утки? И что это за кряква такая - молчит как убитая!
В камышах зашелестело, кто-то вроде заворочался. Что-то булькает, потрескивает. Данилка вдруг замечает, что спустились сумерки. Солнце исчезло, свету еще много, но солнца уже нет. Все вокруг налилось мутной синью: и озеро, и небо, и камыши, и воздух. Все изменило свой цвет. Данилке делается одиноко, неуютно. И отца что-то долго нет. Снова потрескивает в камышах, и Данилка вздрагивает. А вдруг там... Что "вдруг", Данилка не знает, но все равно от этой мысли ему становится не по себе, сердце учащенно и испуганно бьется.
Возле самой воды сел кулик. Бегает по грязи на длинных тонких ножках, оставляя следы, как звездочки; сует в землю длинный тонкий носик, что-то ищет.
Громкое кряканье подсадной отвлекает Данилку от кулика. Он видит, как, со свистом рассекая воздух, несется к воде большая и сильная птица. С тяжелым шумом плюхается рядом с кряквой крупный и красивый селезень. Данилка замирает и во все глаза, забыв, что он охотник, восхищенно смотрит на великолепную нарядную птицу. Ах, какой селезень, какой раскрасавец! С гордой посадкой отливающей зеленью точеной головы, с яркими синими перьями на боках, с сильным обтекаемым туловищем, он четко выделяется на воде. Со страстным шепотом селезень плывет к подсадной, а Данилка наконец приходит в себя, и у него обрывается сердце от мысли, что может упустить добычу. Он хватает малопульку и, торопливо наведя ствол на птицу, нажимает курок. Раздается сухой щелчок. И в тот же миг селезень срывается с воды и, тяжело набирая высоту, роняя капли воды с крыльев, исчезает, провожаемый громким растерянным кряканьем подсадной. Осечка! Данилка чуть не ревет с досады. Он все еще смотрит на воду, на кричащую крякву, и ему просто не верится, что селезень, прекрасный большой селезень, исчез! Слезы накипают на глазах.
И вдруг Данилка опять слышит шелест тяжелого полета, он выглядывает из скрадка в надежде вновь увидеть красавца селезня, но видит в низком полете стаю гусей. Они летят над самым скрадком, летят так близко, что хорошо различимы их красные лапки, прижатые к грязным животам. Данилка торопливо целится в ближнего гуся, раздается оглушительный, как показалось Данилке, выстрел. Стая всполошно взмывает круто вверх и с металлически-звонким гоготаньем исчезает. Испуганно кричит подсадная и на подвзлете, чертя хвостом воду, шарахается в камыши. Гусей и след простыл, а сверху, плавно кружась, опускается белое перо. Обронил какой-то гусь! Неужели попал? Данилка обалдело крутит головой в надежде увидеть подбитого гуся и видит торопливо шагающего отца. За отцом бежит Зорька. Обогнав хозяина, она срывается с кочки в воду, подбегает к скрадку и торопливо нюхает землю, рыщет вокруг, замирает с поднятой передней лапой, устремив взгляд на озеро. Она ищет убитую птицу, она слышала выстрел.
- Чего стрелял? - запыхавшись, спрашивает отец.
Данилка взахлеб рассказывает, как летели гуси, как он поднял ружье ка-ак бабахнул! - и как перья полетели от гусей.
- Много было?
- У-у! - задыхается от восторга Данилка. - Не сосчитать! Тыща! Я раз-раз!
Отец понимающе улыбается и не перебивает сына: откуда "тыща", откуда "раз-раз", когда был один выстрел!
Зорька все еще рыщет.
- К ноге! - приказывает отец.
И Зорька, подбежав к скрадку, отряхивается. Брызги летят во все стороны.
- Пошла! - недовольно говорит отец и вытирает лицо. - Этого еще не хватает.
Он залезает в скрадок, Зорька тоже.
- Посидим. Сейчас лёт начнется. Я на косу тоже без пользы сходил. Бил влёт селезня, промазал.
Данилке становится легче: не один он мажет.
Догорает заря, сгущаются сумерки. На крик кряквы никто не прилетает. Сидят долго. Наконец отец с досадой говорит:
- Все, пропала охота. Давай домой собираться.
Они вылезают из скрадка. На западе светится полоска зари, а вокруг все потемнело, напиталось сумерками, изменило очертания. Стал выше и угрюмее камыш, холодно и темно блестит озеро, даже скрадок затаенно и враждебно молчит. Сильно наносит сырью и знобким холодом большой воды. Отец обвешивается ружьями, чучелами, клетку с кряквой берет в руки, присаживается на корточки:
- Залазь.
Хлюпая сапогами, направляется к месту, где оставлен Гнедко. Под Данилкой качается земля, он боится, что отец оступится и они полетят в черную топь. Собака серой расплывчатой тенью прыгает с кочки на кочку, промахивается, плюхается в воду, снова скачет. А отец идет уверенно, тяжело оседая в вязкую хлябь. Чувствуя под собой твердые и сильные плечи отца, Данилка успокаивается: с отцом не пропадешь, он надежная защита и опора.
Вдруг отец торопливо и в то же время осторожно приседает, опускает клетку с подсадной на кочку и шепотом говорит:
- Держись крепче.
Данилка, вцепившись в отцовские уши, замирает. Обострившимся зрением видит, как застыла в стойке Зорька. Отец вскидывает ружье. И в тот же миг с маленькой, блестевшей багряной сталью лужи тяжело взмывает птица. На потухающей полоске зари она кажется черной и непомерно большой. Гром и пламя выстрела оглушает и ослепляет Данилку, он чуть не падает с плеч отца. Отец делает несколько торопливых шагов и опускает Данилку на твердую землю.
- Испугался?
Данилка плохо соображает, в голове гудит, глаза совсем не видят. Его слегка подташнивает.
- Ну-ну, очухайся. - Отец смеется и треплет сына за плечо.
Данилка стал различать предметы и видит, как подбежала Зорька, держа в пасти птицу, крыло которой волочится по черной земле.
- Смотри какой! - говорит отец, и голос его преисполнен восторга и гордости. Осторожно высвободив из пасти Зорьки птицу, подает сыну.
Это селезень! Тот самый, который прилетал к крякве! У Данилки захватывает дух. Селезень тяжел, мокр, еще теплый, пахнет сырью и порохом. Одна дробинка прошила клюв и выбила глазок.
Данилке невыразимо жалко красавца селезня, перья которого еще по-живому светят в отблеске догоревшей зари, а глазок, подернутый мутью смерти, неотрывно смотрит на Данилку. К горлу подкатывает комок, и Данилка никак не может его проглотить. Отец замечает состояние сына, и виноватая нотка звучит в его голосе:
- Ну-ну, чего ты!
- Зачем? - с отчаянием в голосе спрашивает Данилка и всхлипывает. Зачем?
- Ну-ну... - повторяет отец. - Я думал, ты мужик, а ты...
- Я... я... я мужик, - заикаясь, выговаривает Данилка и заливается горькими слезами.
Отец молча закидывает за спину ружье, берет клетку с подсадной, и они идут к Гнедку, который высится невдалеке горой на фоне гаснущего света зари над низким горизонтом. Гнедко призывно ржет, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.
Отец молча запрягает лошадь, а Данилка стоит горький и несчастный, маленькое сердце его переполнено жалостью к погибшей птице. Отец бросает тушку селезня в ходок - она глухо стукается, и этот тупой удар снова отзывается в сердце Данилки болью и какой-то не имеющей оправдания виной его, Данилки, перед этой свободной, гордой и прекрасной птицей, которую они обманывали то подсадной, разжиревшей и ленивой кряквой, то дурацкими чучелами, то шалашиком-скрадком и, наконец, убили в тот момент, когда птица была уверена, что взлетает в небо, в простор.
Едут молча. Данилка отодвинулся от отца и старается к нему не прикасаться. Он не любит сейчас отца, убившего селезня. Отец тоже хмур. А Гнедко охотно несет их домой, чуя теплую конюшню и овес. И впереди, на темном фоне неба, выделяется еще более темный живой холм. Конь довольно всхрапывает, но Данилка все равно знает, что Гнедко злой и своенравный жеребец. Он всегда зло прижимает уши к голове и кусает лошадей на конюшне. У Данилки в сердце возникает неприязнь к этому красавцу жеребцу, и к Зорьке, которая неслышным серым пятном скользит рядом с ходком, и к уснувшей глупой крякве, ко всем злым-недобрым на свете. Он вдруг вспоминает деда Савостия и думает, что завтра, как настанет утро, он побежит к доброму конюху и пожалуется ему на всех. А еще они поведут старого мерина в кузницу подковать, и уж тогда никому - отцу тоже - не дадут угнать старую добрую лошадь на живодерню.
В сумраке бегут навстречу темные холмы, дуга, высоко вздернутая в небо, задевает за слабо светящуюся россыпь звезд. И непонятное чувство томит Данилку, наполняет сердце горечью и жалостью, будто потерял он что-то очень дорогое и невосполнимое.
Как он уснул, Данилка не помнит, только почувствовал сквозь сон, что ходок остановился и мать с отцом перешептываются.
- Говорила тебе, не надо брать.
- Просился же, - оправдывается отец.
- Просился! Мало ли что просился. Не для детей эти ваши охотничьи убийства.
- Ну, ты тоже скажешь - убийства, - не очень уверенно сопротивляется отец. - Подрастет, все в порядке будет. Охотником станет.
Отец ошибся. Данилка не стал охотником. Данилка вырос, ходил даже на охоту, но так ни разу и не выстрелил. Выбитый глазок селезня все время глядит ему в душу. Данилка не забыл, как остановилось у него в ладонях сердце вольной, обманутой птицы.
ТАКОЙ ДЛИННЫЙ-ДЛИННЫЙ ДЕНЬ
Вот и приспела макушка красного лета - июль! Совсем потеряли покой деревенские мальчишки, потому как в поле да в лесу накрыта скатерть-самобранка, приготовлен щедрый ягодный стол. Поплыли над землей сладкие запахи. Налилась солнцем крупная земляника, сама в лукошко просится. Слаще да душистее ягоды не сыскать. Хоть и неспоро собирать ее на пологих холмах, а под солнышком, в полдень да зной и совсем не легко, но все равно клади по ягодке - наберешь кузовок. Вот-вот и черемуха доспеет, набрякнет черной сладостью, а там малина пойдет, смородина, кислица, костяника... Чем только не одарит теплая ласковая земля! Успевай ладошки подставляй.
Спозаранку - еще и роса не обсохла, и солнышко только глаза протерло да приподнялось, спросонок поглядывая на землю и прикидывая, вздремнуть или уж и за работу приниматься - мальчишки шумной ватагой уходят за околицу, в степь, на волю вольную.
Раным-рано под окошком у Данилки раздается переливчатый свист. Данилка, бросив пить молоко, выскакивает на крыльцо, а вслед мать окликает:
- Погоди, непутевый! - И сует ему в руки берестяной туесок под ягоду. - Да хлебушка возьми, проголодаешься.
Вместе с горбушкой ржаного собственной выпечки хлеба дает зеленые перья лука и яичко, сваренное вкрутую. Неохотно, но берет Данилка, знает без еды мать не отпустит.
У крыльца Ромка и Андрейка переминаются с ноги на ногу, как застоялые кони, готовые с места взять крупной рысью.
- Осторожней там! - строго наказывает мать. - Ноги не порежь, да на глубину не лезь, не суйся куда попало!
- Ладно, - недовольно отмахивается Данилка.
Именно этим будет он заниматься день-деньской: лазить по деревьям, нырять в омут, бегать сломя голову по степи.
Вот отец, он понимает Данилку. Вон он дрова у сарая колет. Перестал махать топором, смотрит на сына и его дружков усмехаясь. Высокий, ладно скроенный и крепко сшитый отец поглаживает рыжеватый ус, и на лице его поблескивает пот - напластал целую поленницу. Отец завсегда так: еще солнышко не проклюнется - наколет дров и уйдет в райисполком до вечерней зари, или в район укатит на неделю. Редко видит его Данилка.
Мать продолжает что-то наказывать, но Данилка с дружками уже топает по улице, шлепая босыми ногами по остывшей за ночь мягкой пыли.
Село просыпается. Орут, выхваляясь друг перед дружкой, петухи, мычат коровы, блеют овцы. Хозяйки выгоняют своих буренок за ворота. Вдоль улицы неспешно, с достоинством вышагивает тетка Степанида, пастух. Она в сапогах, в тяжелом брезентовом дождевике, через плечо ременный плетеный бич - зависть всех мальчишек.
Длиннющий бич змеится в повлажневшей за ночь пыли, оставляет светлую вилюжку. Степанида умеет здорово щелкать им, сбивая стадо в кучу. Как выстрелы, оглушающе раздаются удары бича в воздухе, и коровы покорно слушаются.
Густо пахнет парным молоком и свежим навозом. Над трубами сизо и прозрачно дымится, тянет горьковатым душком кизяков.
Во дворах сдержанная суета. Люди собираются на покос, запрягают лошадей, покрикивают на них, позванивают литовками - их приторачивают к телегам, постукивают грабли, негромко перебраниваются мужики с бабами. Кто-то торопливо отбивает на обушке литовку, и крепкий круглый звук весело катится по селу.
Хозяева порадивее да порасторопнее уже выехали, это припозднившиеся собираются. Надо захватить росу на траве, пока не съело ее солнце. Всяк знает: первая коса не прогадывает, урвет сенца - в каждой копешке пуд меду.
Тонко, испуганно ржет гнедой жеребенок, отставший от матки, мечется по двору. С улицы призывно откликается кобыла, останавливается. И хозяин тоже ждет, когда подбежит несмышленыш. А жеребенок уже невесомо топочет по дороге к матери, взрывая неокрепшими копытцами облачки пыли.
- Ах ты, пострел! - шутливо замахивается на стригунка вожжами хозяин. Жеребенок испуганно отпрядывает в сторону, чернобородый мужик довольно смеется.
А на прясле висит и ревмя ревет замурзанный карапуз, которого не взяли на покос. Смотрит вдаль укатившей телеге, и горе его неутешно.
- Степанида, - ласково просит от калитки дробненькая старушка, - ты погляди, серебряная, за моей Нежданкой. Кабы опеть яловая не осталась. Бык-то будет, ай нет сёдни?
- Сельсовет дает. Племенника. - Степанида оглушительно "стреляет" бичом. - Куда-а, куда-а!
Рыжая комолая корова норовит повернуть назад во двор, видать, вкусным поила ее хозяйка, прежде чем выгнать.
- Уж погляди, будь ласкова, - заискивается старушка. - За мной не останется, Степанидушка.
- Эй, пастух! - кричит от другого двора баба с прямыми, как у мужика, плечами. - Чой-то вчерась моя Чернушка пришла, и все соски порезаны! В осоку, чо ль, залезла?
- В осоку, - басом отвечает пастух. - Она у тебя шалая, лезет куда попадя.
- А ты-то для чего приставлена! - воинственно повышает голос баба.
Пастух, не отвечая, резко щелкает бичом и кричит:
- Куда-а, куда-а!
Мальчишки топают за стадом, вдыхают милый сердцу запах проснувшейся жизни.
На краю села, возле своей завалюшки ждет их дед Савостий и ватага парнишек.
- Явились, мазурики! Я думал - проспали, - встречает дружков беззубой улыбкой дед Савостий.
- Не-е, мы не проспим! - хвастается Андрейка. - Я еще со вторыми петухами просыпался. А как третьи заголосили, я - вот он! - на ногах!
- Ну, ты воструш известный. - Дед Савостий, усмехаясь, чешет кудельную сивую бородку. - Значица, пошли теперя.
За околицей дорога их со стадом разминулась. Степанида погнала коров вправо на пастбище, а мальчишки с дедом Савостием свернули влево, за увал, подались в места излюбленные, заветные, в места тайные, где ягоды насыпано - ступить негде, где растет она рясная да сладкая.
Их обогнала подвода с косцами, и бородатый, с проседью, лысый мужик, попридержав коня, кричит:
- Все с мелюзгой хороводишься? Свихнулся с ума-то!
- Жисти учу, - с достоинством отвечает дед Савостий.
- Мало тебя самого жисть учила, голодранец! - Мужик, зло огрев коня кнутом, укатывает. - Старый хрен! - донеслось из пыли.
Дед понимающе смотрит вслед мужику и говорит:
- Злобствует Авдеич. И то подумать - сколь земли отобрали! Первым богатеем был, а теперь кто? Лютость в ём кипит.
Мальчишки знают, что мужик этот - кулак. Недавно отобрали у кулаков землю, и сельские большевики строят новую жизнь, колхозы организуют, а кулаки грозят всех большевиков к ногтю свести. Разломилось село надвое. Бедные и богатые друг против друга стенкой встали.
Сразу же за деревянным мостом через речку на окраине села увидели они коршуна. Вкогтился он в большой серый камень, спокойно глядит жесткими холодными глазами на ребят. Не спеша расправив огромные крылья, тяжело и неохотно поднимается над землей. Редко взмахивая метровыми крылами, стал набирать кругами высоту. И там, в поднебесной выси, тугое, отливающее коричневым глянцем тело птицы вдруг вспыхивает в лучах восходящего солнца.
- Цыплят всех потаскает, коль повадится, - озабоченно говорит дед Савостий, приложив ладошку козырьком к глазам и наблюдая за коршуном. Стрельнуть бы его.
Мальчишки с завистью глядят на вольную сильную птицу. Эх, полететь бы! Подняться над землей и посмотреть на нее, как с аэроплана!
Вышла ватага из села, перевалила увал, теперь - беги, куда хочешь, смотри, куда глянется. Перед далью и высоким небом замирает сердце, восторг распирает грудь, наверно, такое чувство у летящей птицы, у коршуна вон того, что кружит в поднебесье.
Идут, свистят мальчишки, в перегонки запузыривают - вольной жизнью живут. Дед Савостий употел с ними тягаться, вытирает глянцевитый лоб, легкие, как пух волосинки на голове примокли, - а не отстает. Дед легкий на ногу, усохший, росточком с парнишку, но жилистый.
Идут мимо созревающих полей. Ячмень выстрелил длинные усы, переливает в седой дымке росы, как холодный шелк. Невдалеке белеет гречиха. Пчелы летят за взятком на цвет. Золотое поле горчицы горьковато пахнет. Тугими валами ходит порыжелая рожь, густая, как лисья шерсть, отливает на буграх металлическим тусклым блеском. Ромашки и васильки вдоль дороги в ядреной росе блестят, серебрятся. Хмурое спросонья небо в вышине подсинено, а в самой маковке голубизна пробивается, незамутненно-чистая, холодноватая, ознобно радостная. Подрумяненные невидимым еще солнцем легкие облака неторопко плывут над землей. Сонный воздух чист и прохладен, но не знобок - теплая ночь была, летняя. А в лощинах еще дремлют пласты сизого легкого тумана.
Не успели оглянуться, как в места ягодные пришагали. Дед травами занялся, а мальчишки ягоду собирать кинулись. Натокались на поляну, где красно от земляники. Захолонуло сердце от радости. Аукаются, перекликаются:
- У меня хоть горстями греби!
- А у меня - ух!
- Я уже туесок набрал! - врет, как всегда, Андрейка и к себе зовет. Он всегда на весь лес орет и со всеми поделиться хочет. Ромка же молчит, втихомолку собирает, а Данилка то откликнется, то тоже промолчит. Кто попроще да поглупее, горло дерут, а кто посмекалистей, примолкли, чтоб к ним не прибежали и не обобрали ягоду. Уж и руки красны от соку и колени промокли, а в лукошках не прибывает, потому как одну ягодку в туесок, а другую в рот. Одну - в туесок, одну - в рот, а то и две иль три.
Наконец утолили ягодный голод и уже не торопясь и деловито стали набирать в туески. Главное, чтоб донышко закрыть. А как закроешь донце ягодой, так дело на лад пойдет.
Собирают мальчишки ягоду, а сами к свисточку деда Савостия прислушиваются. Он сидит себе на пенечке на опушке леса, свистульки ладит да посвистывает, чтоб ребятишки далеко не разбредались и не заблудились. Он как наседка со своим выводком.
В кустах обильная роса. Штаны мокры по колено, руки мокры, ноги захолодели. Тонко пахнет земляникой. И приторно-сладко наносит дурнопьяном отцветающих волчьих ягод.
С восходом солнца на мальчишек накинулись комары. Андрейка выскочил из кустов, яростно чешется:
- У-у, гады, съели совсем!
Рыжая голова его блестит на солнце, как медный начищенный котелок. Увидев туесок Данилки, дивится:
- Столь набрал!
- Ага, - с гордостью отвечает Данилка.
Андрейка хлопает себя по лбу и, не убив комара, опять ринулся в мокрые кусты, к пням, за большой и мягкой земляникой.
На полянах, на солнцепеке, земляника помельче и поподжаристей, а у пней, в густой высокой траве - ядреное, бледнее и мягче.
Ромка, приметив, что дружки у пней обитают, тоже ломится в кусты. Там хоть и мокро, а собирать интересней. Пень обошел - горсть набрал. Сверху ее и не видно в траве, а присядешь - сразу несколько штук в глаза лезут. Вот, и вот, и вон еще две под листочком. В росной траве так и светятся малиновые огоньки. Оглянешься - ба-а-тюшки светы! Да сколь ее тут! На жилу натокались - теперь брать не перебрать.
Веселое солнышко играючи выкатило из-за леса, набрало полную, силу, припекать стало. Даль сиреневая, с фиолетовым отливом, подернулась дымкой - туман опадает. Будет вёдро. Птицы поют, день славят. Что-то не поладили с утра воробьи - гам, переполох в кустах.
А комары совсем осатанели, лезут в нос, в уши, в рот и жгут нестерпимо. Мальчишки только успевают отмахиваться да ойкать. Андрейка, который меньше брал ягоду, а больше бегал от пацана к пацану, чтобы удостовериться, у кого сколько в туеске, забывшись, шарахнул лукошком с ягодой себе по плечу, все рассыпал, а комара не убил. Чуть не ревет с досады, выискивает просыпанную землянику в густой траве.
Ромка яростно отмахивается от комаров, а сам хохочет над Андрейкой. Тот в драку кинулся. Сцепились, волтузят друг дружку. Данилка еле разнял. Андрейка ревет и все пытается кинуться на Ромку - шибко обидно ему, что весь труд пропал, всю ягоду растерял: в драке и пововсе лукошко опрокинули. Сжалились дружки над ним, отсыпали из своих туесков, утешился Андрейка, сопит. Ромка опять в кустах исчез, спешит первым набрать туесок. Он во всем хочет быть первым, этот бес Ромка. Белая голова только мелькает в кустах.
А Данилка бросил собирать ягоду, присел на корточки и наблюдает жизнь в траве. Чего тут только нет! Едва пошевелится, как серо-зеленым дождем сыплются кузнечики, звонкий стрекот стоит кругом. Прямо перед собой видит Данилка большого зеленого кузнечика, потянулся к нему рукой, хочет схватить. Кузнечик стрекотал самозабвенно, но вдруг смолк и, оттолкнувшись длинными ногами, делает прыжок перед носом Данилки. Исчезает в траве, будто и не было его вовсе. Данилка прислушивается, и кажется ему, что в траве таинственно шепчутся кузнечики, затаились и ждут, когда он уйдет.
А вот пчела ползет по цветку, деловито гудит, срывается и тяжело перелетает на другой цветок. А вон бабочка пролетела, а вот жук копошится. Данилка вдруг обнаруживает под ногами муравьиную тропу. По ней деловито встречь друг дружке снуют муравьи. И кто что тащит: кто былинку вдесятеро больше себя, кто хвоинку, кто дохлую муху. Данилка помогает им прутиком.
Забыл про ягоду Данилка, смотрит в траву, наблюдает за жизнью муравьев, жуков, кузнечиков и мотыльков. Как они тут не заблудятся? Ведь эта высокая трава для них лес дремучий, непроходимый.
- Муравьи народ умный, - раздается вдруг над головой.
Возле Данилки стоит дед Савостий, в руках его пучки трав и цветы.
- Поди, и мы сверху-то муравьями кажемся, - говорит дед. - Тоже суетимся, друг дружке горло грызем, он, бог-то, смотрит на нас, дивуется.
- Бога нету, - заявляет Данилка. - Папка говорит, никакого бога нету.
- Для тебя с отцом, знамо дело, нету, а для меня есть.
Данилка насупился, молчит. Он точно знает, что никакого бога нет, раз папка сказал - нету, значит - нету.
- Кто вот ету красоту придумал? - Дед широким жестом обводит вокруг. Данилка не знает, кто все это придумал. - А-а, вот то-то! Тут каку голову надо иметь на плечах! Шибко умную, чтоб все это придумать.
- Данилка! - доносится крик Ромки. - Иди сюда!
Дед Савостий и Данилка идут на зов. Дед говорит:
- Жисть смотреть шибко антересно, завлекательней жисти на земле ничего нету.
На опушке кружком сидят мальчишки, хвастают - кто больше набрал. Данилке нечем погордиться. Мальчишки потихоньку потягивают ягоду из своих туесков.
- Я горстями могу ись! - кричит Андрейка. - Ведро зараз могу съись.
- Лопнешь, - сомневается губатый Ромка.
- Спорим! - орет Андрейка и чуть в драку не лезет. - Давай - и твой, и свой туесок съем.
Он всегда так: орет, рукава засучать начинает.
Спорить никто с ним не хочет. Андрейка и кадушку слопает, не моргнет, и животом маяться не будет. Живот у него железные гвозди переварит.
Смекнув, что надуть никого не удастся, Андрейка принимается за свой туесок.
- А я все съись могу, и мамка мне не указ, - хвастает он и с отчаянной бедовостью запускает руку в ягоду, горстью ссыпает ее в рот, с преувеличенным наслаждением жует. Пацаны наваливаются на ягоду. У Данилки собирается слюна во рту, и он тоже запускает руку в туесок, утешая себя мыслью, что в туеске не убудет, и он еще доберет до верху. Какое еще время! Во-он солнышко-то где, над маковкой. До вечера целый день еще.
Едят горстями мальчишки, будто воду пьют, и всяк свою ягоду нахваливает. Забивают рот пахучей сладостью, давят ягоду языком, сок так и брызжет в нёбо, похрустывают недозревшей, ощущая зеленый привкус. Земляника рдяная, плотная, весомая, с россыпью мелких желтых семян, облепивших поверхность ягоды, и ворсинки короткие и тоненькие на них торчат.
В лукошках быстро убывает. Вот и донышко показалось. Мальчишки - эх, была не была! - доедают остатки.
Наелись, пить захотели.
Жар полдневный раскалился. Зной томит.
В укромном месте позванивает ключик. Трава вокруг влажная, ярко-зеленая, солнцем не обожженная.
Дед Савостий пьет из ладоней, зачерпывая светлую струю. Мальчишки кто ртом хватает, кто через дудку тянет.
- Скусней водицы этой нету на свете, - улыбается дед. - Скусней всяких напитков-наедков сладких.
Пьет он долго, с наслаждением, крякает, утирает усы и бороду и опять пьет. Глаза его радостно светятся. Он озирает добрым взглядом мальчишек, окоем, струящийся знойным маревом, поспевающие поля, и лицо его светло и благостно.
Мальчишки пьют до ломоты в зубах. А потом разваливаются в тенечке под калиной.
Высоко-высоко в небе, возле самого солнышка, заливается жаворонок. Струится марево над степью, далеко на окоеме висят прозрачные голубые горы. Данилка там не бывал ни разу.
Отец все обещает взять с собой: как только разделается с колхозами, так поедут в горы. Данилка с нетерпением ждет того дня, но отец занят работой и никак не может выкроить время на поездку.
По дороге вяло тянется подвода. На телеге, по-бабьи вытянув ноги вперед и закутав от жары голову платком, сидит девчонка. Опрокинувшись навзничь, спит старик. За телегой, будто привязанная, у заднего колеса бредет собака. Мальчишки провожают глазами телегу и завидуют: едут куда-то люди! Далеко куда-то, может быть, за моря-океаны, в счастливые страны! Что там, за синь-морями? Свет велик и удивителен! Вот бы посмотреть все!
- Эй, дед, чеку потерял! - кричит вдруг Ромка.
Старик вскидывается, ошалело глядит на колесо. Мальчишки хохочут. Дед грозит кнутом:
- Арестанты, язви вас!
Хлестнул лошадь, укатил.
Неожиданно раздается заполошный птичий гвалт. На опушке леса появляется слепо летящая сова, а за ней стая воробьев, синиц и еще каких-то разъяренных пичужек.
Сова незряче налетает на сучья, шарахается в сторону, бьется о стволы, наконец судорожно цепляется за ветку. Хлопая огромными желтыми лешачьими глазами, вертит головой.
- Бей ее! - орет Ромка и швыряет в сову палкой.
- Бей! - азартно подхватывают мальчишки.
- Стойте, мазурики! - прикрикивает дед Савостий. - За что бить-то! Что она вам изделала?
Мальчишки не знают, что им сделала сова.
- Вот то-то! - укоризненно говорит дед. - Содом подняли, а чего и зачем - не знаете.
Дед Савостий кивает на колготящихся птиц.
- Они сами разберутся. Это ихняя свара.
Воробьи да синицы тем временем загнали сову обратно в лес, и шум стих.
- Она птенцов из гнезд таскает! - упрямится Ромка.
- Она больше мышей-полевок жрет, - поясняет дед. - Значица, человеку помогает, потому как мыши весь урожай свести могут, ежели расплодятся. А ежели она каких пташек ловит, то, значица, землю от заразы очищает. Выходит, опеть человеку помогает. Господь бог, он каждой твари свое предназначение дал. А как же! Все продумал, все рассчитал. А человек, он сдуру-то полезную тварь сгубить могет.
Сидит дед на пенечке, рассказывает мальчишкам, как на земле все разумно, все одной цепочкой связано, потому думать надо, прежде чем замахиваться хоть на сову, хоть на муравья, хоть на волка иль на червяка распоследнего. Внимают мальчишки дедовой науке, откладываются рядком в голове его слова, и уже другим глазом смотрят на землю, на живность разную ее.
- Куда-а, куда-а! - вдруг слышат мальчишки и видят, как Степанида бежит за коровами, а стадо чешет врассыпную, с ревом, задрав хвосты.
Завзыкивали коровы. В полдень, в изнурительную жару, стервенеют большие серые оводы, донимают и скот, и людей. Бегут коровы от злых укусов, забиваются в чащу, в прохладу, вламываются в кустарник - и тогда не выгнать их оттуда.
Мык, рев, крик стоит в воздухе.
- Куда-а, куда-а! - истошно кричит Степанида и, бухая сапожищами, стреляет бичом.
- Перерезай, перерезай! - дает команду дед и трусцой бросается наперерез стаду.
Мальчишки рады стараться. Выломив наспех хворостины, с гиканьем устремляются на помощь пастуху.
Всем миром еле сбивают разбежавшееся стадо в гурт, и Степанида гонит его к речке на водопой. Коровы забредают по брюхо в воду, стоят, вздрагивают шкурой, бьют хвостами, едва заслышат: "Вз-з-з! Вз-з-з!" И уже готовы ринуться из речки и нестись сломя голову по жаркой степи.
Мальчишки крутят головами, ищут: где же оводы? И вдруг обнаруживают, что это Андрейка гудит, здорово подделывается под овода.
- Ах ты, варнак! - кричит Степанида. - Вот я тебя бичом, каторжанец!
Степанида разошлась не на шутку. И впрямь собирается вытянуть Андрейку бичом. Андрейка струхнул, прячется за спины дружков.
- Веди банду отсель! - приказывает Степанида деду Савостию. Обормоты!
Подались ребята купаться. На озеро, где вода синяя да холодная, где растут белые лилии и желтые кувшинки.
Идут мимо покосов.
Жарко струится над землей горячий воздух. Небо белесое, выгорело на жгучем солнце. Зной давит степь. Нечем дышать.
Косари обливаются потом. Лица обгорели, спины коричневые, блестят, будто гусиным салом смазаны. Стрекочет сенокосилка, звенят литовки, докашивают люди прогон. Сено сохнет на глазах и пахнет горячим медом.
Тяжка работа в зной. Тяжел сенокос.
А на озере тишина и прохлада. Мальчишки с разгону вломились в воду, подняли брызги, вопят от радости, гоняются друг за дружкой. Несказанное блаженство - в зной ухнуть в прохладную воду, почувствовать, как остывает тело, нырнуть в глубину и плыть, раскрыв глаза, в голубоватой размытой мглистости!
Плывет, плывет Данилка, будто в сказке какой. Диво дивное предстает пред глазами - таинственный и жутковатый подводный мир. Гибко колышутся длинные коричневые стебли лилий и кувшинок, густым частоколом стоит зеленый камыш, мягко стелется по дну какой-то бархатистый подвижный мох. И чудится Данилке, что вот сейчас появятся из подводной чащи русалки, и пугливо холодеет сердце. Распустят косы русалки и хоровод затеят, как в песне, где говорится про стрекоз, про добра молодца, которого взяли русалки к себе в подводные чертоги и не отдают невесте.
Плывет Данилка под водой, пока не сопрет в груди. Выскочит в жаркий звонкий мир, отдышится, наберет воздуху и опять уйдет в сказочное царство, в таинственную голубую глухоту. Вот бы рыбой стать, щукой, к примеру, или налимом! Гуляй себе по озерам да рекам!
Мотают длинными пегими бородами водоросли, будто лешаки подводные. Блескучие пузырьки летят стайкой вверх, пугают. Кажется - дышит кто-то в немой чаще, затаился, высматривает, когда Данилка спиной повернется, чтобы схватить его за ноги, уволочь с собою. Обмирает сердце от такой мысли, и Данилка стремглав бросается наверх, на волю, к ребятам. А самому все кажется, что вот-вот кто-то схватит его за ноги. Данилка выныривает в знакомый шумный мир мальчишек. Они колотят руками по воде, в "салки" играют.
Только успел отдышаться Данилка, как заблажил во все свое луженое горло Андрейка. Перепугал всех до смерти.
Повыскакивали мальчишки на берег.
- Чой-то ты? - испуганным шепотом спрашивает дед Савостий.
- Лешак за ноги схватил, - Андрейка таращит глаза, едва переводит дух.
Мальчишки с опаской смотрят на тихую воду. Данилка тоже. Знать, и впрямь кто-то водится тут!
- Поди, лилии ноги-то опутали? - предполагает дед Савостий.
- Вниз тянул. - Андрейка все еще не может отдышаться. - Склизкий.
- Значица, лилии, - совсем уверовался дед. - А ты блажишь.
Мальчишки хохочут, у них отлегло от сердца. Ромка кричит: - Сам ты лешак!
И ухает с разгону в воду. Плывет за лилиями. Бес Ромка не хочет показать, что он тоже трухнул, когда завопил Андрейка. И теперь плывет, храбрость выказывает, он везде первым хочет быть. Мальчишки смотрят, ждут - случится что с Ромкой иль нет. Нет, ничего с бесом Ромкой не случилось. Нарвал лилий целую охапку, вытащил на берег, победно оглядел всех. Нежным сырым запахом потянуло от лилий. Обрывает Ромка белые, будто восковые лепестки, выковыривает из середки цветка мучную мякоть, блаженно прижмурив глаза, лопает.
- Скусно!
Данилка тоже пробует. Мучная мякоть под желтой сердцевиной пахнет сыростью и медовым ароматом.
- Мамка сёдни шанешки пекла, - произносит Андрейка. - Надобно было полную запазушку набрать.
Ребятишки давно уже смолотили запасы, которые им насильно сунули дома, и теперь жалкуют, что не взяли побольше.
Дед макает горбушку в родник, шамкает беззубыми деснами, улыбается, потчует ребятишек чем богат. Но разве на всех хватит! И его запасы быстро истаяли.
- Я как вырасту, так одни пряники ись буду, - заявляет мечтательно Андрейка.
- Это кем же ты станешь, чтоб каждый день пряники ись? - спрашивает дед Савостий.
- Сельпом заведовать стану. Конфетки и пряники всегда под рукой.
- Ишь ты! - дивится дед. - Кумекаешь, где теплее. А ты, Ромка, тоже в продавцы подашься?
- Я летчиком буду. На ероплане летать стану.
- Гм, - хмыкает дед. - А ты, Данилка, тоже, поди, в летчики стремишься иль в учителя?
- Не-е, я трактористом хочу.
- Во! - одобрительно кивает дед. - Ето дело знатное. А то все в летчики да приказчики подадутся, кто же землю пахать станет, хлеб ростить! Без хлебушка и летчик на ероплане не взлетит, и приказчику пряников не будет.
Данилка помирает по трактору. Когда по селу катит трактор, Данилка бежит за ним до самой околицы, вдыхая запах отработанного горючего, любуется на чумазого тракториста с большими защитными очками на фуражке. А когда удается прокатиться на тряском крыле большого, с шипами, заднего колеса - то Данилка бывает на седьмом небе. Он хочет носить такие же большие очки на фуражке, и чтоб от него так же пахло мазутом, и чтоб лицо было в пыли и в масляном налете, и чтоб зубы сверкали, как у тракториста. Все пацаны будут бегать за ним, когда он по селу на полном газу протарахтит.
Уж он бы всех мальчишек катал, не жалко.
- Кудай-то они! - слышит Данилка тревожный голос деда Савостия.
По дороге вдали пылит отряд конников. Идут крупной рысью.
- Никак опеть чего стряслось! - Дед приложил руку козырьком к глазам и пытается разглядеть людей. - Ну-ка, мазурики, у вас глаза вострые. Наши ето ай нет?
Ромка говорит:
- Наши! Вон начальник милиции! А впереди Данилкин отец.
Данилка уже и сам видит, что впереди отряда скачет его отец.
- Кудай-то они? - снова спрашивает дед, и на лице его тревога.
Тревожно в этом солнечном мире. По ночам стреляют. По ночам же раздается приглушенный плач и скрипят колеса - увозят на подводах куда-то раскулаченных. По ночам горят амбары с хлебом. Отец Данилки, как заезженный конь, опал боками. Как ночь, так на выселку кулаков идет. Мать не смыкает глаз до утра, все ждет отца, боится, как бы беды не стряслось. Вздрагивает от каждого стука на улице, от каждого шороха. Ходит от окна к окну, вглядывается в ночную темь.
- Никак опеть кулаки бунтуют? - с беспокойством смотрит дед на удаляющихся конников.
Мальчишки знают: недавно было кулацкое восстание в соседнем селе. В ту ночь все большевики, комсомольцы и милиционеры спешно ускакали туда. Два дня не был дома Данилкин отец, а когда вернулся, обросший рыжеватой щетиной, с провалившимися глазами и с перебинтованной головой, сказал: "Теперь ухо востро держи! Того гляди, опять полыхнет".
Ускакал отряд конников, мальчишки спорят - куда ускакал. Кто говорит - в Катунское село, кто - в Солонешное. Дед молчит, хмурится.
А над степью по-прежнему беззаботно заливаются жаворонки да кружит коршун, высматривая добычу.
Мальчишки собирают ягоду, аукаются, спешат наполнить туески, чтобы домой явиться с гостинцем. Данилке еще и нечаянная грибная радость подвалила. На брел он на маслят. Круговинкой оцепили они солнечную полянку, блестят в траве масляными коричневыми шляпками. И не червивые. Данилка быстренько их в туесок. И тут же вдоль тропинки на россыпь лисичек напал. Крепенькие, желтые, прятались они в листочках да былинках. Данилка и их к маслятам отправил. И уж совсем повезло - наткнулся на подберезовик. Стоял он, лихо сдвинув набок широкую шляпку.
- Везучий ты, - сказал дед Савостий, когда Данилка похвастался добычей. - В етом месте грибов-то мало бывает. За ними дальше идтить надо, за Козье болото. Там их попозднее невпроворот будет.
Подумал, поправился:
- Поди, и не будет нонешний год. Засушливый год-то. За все лето и трех дождей не перепало. Сена вон тоже плохие. Кабы на зиму без корму не остаться.
И опять купались мальчишки, опять собирали ягоду, и к вечеру, протопав несколько верст, усталые, пришли на увал перед селом своим.
Был тот предвечерний час, когда затихает земля. Уже притушилось солнце, уже потянуло первой прохладой от речки, уже смолкают одна за одной птицы и летят к гнездам; перестал кружить над степью коршун, улетел куда-то ночевать, устали лошади на работе, приморились люди на полях.
Затихают умиротворенные поля, не колыхнет листок, не шевельнется травинка, ни ветерка, ни вздоха - тишь предвечерняя. Лиловые теплые холмы полнятся задумчивостью и покоем. Окоемные дали заволакивает дымкой степного заката, размываются, исчезают с глаз дальние горы.
Мальчишки притомились за день-деньской, сидят теперь на увале, смотрят на свое село. Большое, привольно раскинулось оно по берегам неширокой речушки, расползлось засаженными разной овощью огородами. С одного краю окольцевал село невысокий увал, на котором сидят сейчас мальчишки, с другой стороны - светлый молодой березник, с третьей - озеро подступило, а с последней - степь необъятная.
Туда, в степь, почуяв свободу, и потянулись избы, толкутся вдоль речки, извилисто уходящей в дальние просторы.
Отсюда, с увала, хорошо видать окрест, и село как на ладони, в любой двор заглядывай, в любой огород смотри, где большие желтые звезды тыквы да сиреневой блеклой россыпью цветет картошка.
- Васятка! - доносится женский голос - Сынок, иди ужинать.
Сын - ни гугу.
- Кому говорю! - теряет терпение мать.
Мальчишка ни мур-мур.
- Васька, вот я тебе! Приди токо, я тебя прутом поглажу, окаянный!
Васька, наверное, вон с теми пацанами в лапту играет. Может, и слышит мать, да идти не хочет от развеселой компании.
А подзатыльник он всегда успеет получить, так что не к спеху.
А вон мальчишки уже погнали в ночное лошадей. Несутся с гиканьем, с криком. Ухари-наездники.
Красота!
Всю ночь у костра сидеть будут, страшные сказки рассказывать.
Данилка завидует им, думает о том, что поскорей бы подрасти, чтобы тоже гонять в ночное лошадей.
С увала стадо спускается, растекается по дворам, усыхает, как речка в жару. Степанида шествует спокойно - теперь коровы никуда не побегут, разгоняй нарочно - не разгонишь. Мычат буренки, оповещают хозяек, что пришли с молоком, чтобы сольцы им дали полакомиться да пойла густого за заслуги. Позванивают боталами на шее. Перекликаются хозяйки у ворот, зазывают ласково своих кормилиц, звякают подойниками, спешат доить.
Блеют овцы, где-то осатанело лает собака, ругается мужик на лошадь.
Дед Савостий курит, глядит на родное село. Он сейчас тоже тих, умиротворен и благостен.
- Вот и день прошел, - с грустинкой вздыхает он своим мыслям. - Слава богу, хороший. Завтра за Козье болото пойдем, грибов поглядим. Пойдете ай нет?
Оглядывает притаившихся мальчишек.
- Пойдем! - хором отвечают пацаны.
Завтра ни свет ни заря опять зальются они в степь, на волю вольную.
Во дворе Данилку встречает густой сиропный запах земляники. Мать варит варенье. На кирпичной времянке стоит начищенный медный тазик, полный отборной земляники. Оказывается, мать сама ходила с соседками по ягоду и принесла ведро.
- Ешь, потом помогать будешь, - говорит мать.
Данилка садится за стол, врытый во дворе на лето. Мать насыпает белую глубокую тарелку земляники и заливает ее холодным, из погреба, молоком. Ягода сначала притонула, а потом всплыла и краснеет в молоке, пуская по нему подсиненные разводы и соря мелкими желтыми семенами.
Ах, и вкусна же эта еда со свежей горбушкой хлеба! Целый день ел ягоду Данилка, но сейчас опять уплетает из тарелки, а сам взахлеб рассказывает, где был и что видел. Мать слушает вполуха, хлопочет - и варенье варит, и муку просеивает через сито, чтобы поставить опару на завтра, на пироги с луком и яйцами. Утречком Данилка наестся их, парочку за пазуху спрячет и запузырит с дружками в степь, в раздолье.
Нахлебался Данилка молока с ягодой, в животе потяжелело.
- Теперь перебирай, - говорит мать и сыплет на стол ягоду из ведра. Позеленее ешь, а хорошие в миску бросай, на варенье.
Перебирает Данилка, а самого в сон клонит, и, как нарочно, спелые ягоды в рот попадают, а зеленые в миску.
- Не наелся, что ль, за день-то! - сердится мать.
- Да они все такие, - пытается отбояриться Данилка, будто он не виноват, что в миске не красно, а буро.
- А то я не знаю, какие собирала! - повышает голос мать. - Давай снова перебирай!
- Мам, пенок дашь?
- Работай, работай, пенки потом. Ишь, пенок ему!
Данилке кружит голову густо-сладкий запах варенья, а может, сон туманит. Перебирает Данилка ягоду и видит, как в тазике на времянке вспухают розовые воздушные пенки. Все больше и больше их, растут как на дрожжах. Данилка радуется, он страсть как любит пенки. Объеденье!
Слипаются веки, будто медом намазаны. Данилка еще видит, как плавает в остатках молока в тарелке лесной паучок, карабкается по гладкой поверхности и опять срывается. Данилка успевает подумать о том, что надо вытащить паучка, но тут же летит в яму, и сладкая истома охватывает его.
Сморило. Заснул прямо за столом.
Во сне видит он земляничную поляну. Пахнет ягодой и медом.
Пенки уже поспели, мать наснимала их целую тарелку, но Данилка спит. И снится ему степное раздолье, рдяная земляника и теплая трава.
ШОРОХИ
Это было время, когда Данилка просыпался от шепота, от каких-то неясных стуков за стеной и осторожных шагов.
- Спи, спи, - поправляя одеяло, тихо говорила мать.
Но Данилка не засыпал, тревожно вслушиваясь в шорохи глухой ночи. Дом был большой, пятистенный. В нем, после того как хозяина-кулака сослали в Нарым, сделали две квартиры. Здесь поселились директор школы и Данилка с отцом, матерью и пятнадцатилетним Колей, младшим братом матери. Горницы квартир сообщались, дверь не заколотили, и Данилкина мать и тетя Лена, жена директора, все время ходили друг к другу. Ну, а о ребятишках и говорить нечего: Данилка и две директорские девчонки считали обе квартиры одной. Отцы редко бывали дома: они ездили по деревням, проводили собрания и агитировали крестьян вступать в колхозы.
В ту ночь Данилка проснулся в тревожном предчувствии чего-то недоброго. Мать отвела его к тете Лене, подсадила на печку к девчонкам. Настя, ровесница и одноклассница Данилки, не спала. Четырехлетняя Томка посапывала, разметав руки. Тетя Лена накрыла ребят одеялом и велела спать. Но Данилка с Настей затаив дыхание прислушивались к шорохам за стеной. Данилкина мать, тетя Лена и Коля на цыпочках ходили по дому, чтобы не скрипели половицы, и осторожно выглядывали из-за занавесок на улицу. В окна бил синевато-серебристой полосой лунный свет, высвечивая комнату холодной бледностью. На крашеном полу лежал яркий отблеск, и на нем четко и зловеще вырисовывались черные кресты оконных рам.
Данилка со страхом глядел на эти кресты: они напоминали ему темный, оббитый непогодой, покосившийся крест при дороге на Бийск, на том месте, где когда-то лихие люди убили купца.
- Господи! - услышал он горячий, полный отчаяния шепот тети Лены. - И чо мы ставни-то не закрыли сегодня! Как на грех...
Она стояла у косяка окна, выходящего на улицу. Рядом с ней стоял Коля и держал в руках маленький охотничий топорик, с которым Данилкин отец ходил на охоту.
На чердаке явственно послышались тяжелые шаги.
- Трубу начнут разбирать, - прошептала тетя Лена, и Данилка представил, как разберут трубу, влезут в дом бандиты и всех поубивают.
Его затрясло. Рядом хныкала Настя. Данилкина мать подошла к ним, тихо сказала:
- Не бойтесь, это дом оседает, вот и кажется, что кто-то ходит.
- А ты почему не спишь? - спросил Данилка.
- Не спится что-то, - вполголоса ответила мать и поправила на ребятах одеяло. - Спите, спите, а то уж утро скоро.
Шаги на чердаке прекратились. Зато во дворе раздался приглушенный визг Зорьки. Ее почему-то не слышно было все время, и это удивляло всех. Собака вела себя спокойно, значит, все в порядке, иначе она лаяла бы. И вдруг этот приглушенный визг. Потом мыкнула корова.
- Ой! - Тетя Лена сжала у горла руки. - Неужели?..
И опять тихо.
Но вот кто-то потрогал наружную дверь, потянул, легонько потряс. Тетя Лена и Данилкина мать кинулись к двери, быстро приставили ухват поперек косяков и притянули его полотенцем к ручке. Это в помощь большому железному крюку, на который была заперта дверь.
Потом опять послышались шаги на потолке. Тетя Лена посмотрела на улицу и тоскливым шепотом сказала:
- Ни души, как на грех! Хоть бы кто-нибудь прошел-проехал.
- Самая глухая пора, - тихо подала голос Данилкина мать. - Как раз для них...
Данилка представил "их" бородатыми, со страшными цыганскими глазищами и с топорами в руках, по которым течет кровь. Однажды он видел, как чужой дядька зарубил петуха у соседей, и тот петух скакал без головы, а с топора капала кровь, и сам дядька смеялся белозубой красной пастью в черной курчавой бороде. Он был курчав - кольцо в кольцо, - с блестящей серьгой в твердом, по-волчьи остром ухе. Увидев Данилку, он завращал синеватыми белками страшных глазищ и ухнул: "Ух ты, я тебя!" Данилка тогда обмер со страху и еле ноги унес. С тех пор "они" кажутся ему именно такими, как тот жуткий дядька.
От тяжелого удара в дверь все вздрогнули.
- Коля, беги! - сдавленным шепотом простонала Данилкина мать. Откроем окно, выскакивай и беги в милицию.
Женщины бесшумно и быстро распахнули окно на улицу, и Коля выпрыгнул. В ожидании чего-то страшного, что должно было произойти с Колей, у Данилки остановилось сердце. Женщины молниеносно захлопнули окно и прижались по сторонам у косяков. Послышался топот возле дома, грянул выстрел.
- Ой! - Данилкина мать схватилась рукой за сердце и бессильно опустилась на табуретку. - Неужели Николая?..
Представив себе, как, обливаясь кровью, падает Коля, Данилка забился в истерике. Он еще помнил, как мать навалилась на него и, жарко дыша и целуя, успокаивала, говорила какие-то слова и все гладила и гладила по голове...
Очнулся он утром.
Сияло солнце, золотой сноп лучей бил в окно. Над Данилкой стоял целехонький Коля и рядом мать. Увидев их, он вспомнил ночь и заплакал.
- Чего уж теперь-то... - сказала мать. - Все живы-здоровы, и папка сегодня приедет.
Когда Данилка вышел во двор, то увидел толпу и двух милиционеров. Тетя Лена плакала, утирая слезы фартуком, и все спрашивала:
- Чо теперь делать-то? Чо делать-то?
Рядом, уцепившись ручонками в ее юбку, хныкала Томка. Настя молчала, хмурила брови. Она взглянула на Данилку черными глазами и печально сказала:
- У нас Пеструшку зарезали.
У раскрытых дверей пригона, вытянув шею и далеко откинув голову, лежала корова. Поперек черной шеи ее будто был брошен красный лоскут. Данилка не сразу понял, что у коровы располосована шея и из нее натекла лужа крови.
- Ах, изверги, изверги! - вздыхал дед Савостий. - Надо фелшара, чтобы досмотрел - отравлено мясо аль нет. Ежели не отравлено - продать можно, а шкуру на заготовку сдать.
- Да ребят же кормить надо, молоко-то свое было, а теперь чо? говорила тетя Лена и заливалась слезами под сочувственные вздохи соседок.
- Оно, конечно, так, - соглашался дед Савостий и опять за свое: Хорошо бы, не отравлено, продать можно, а то совсем пропащее дело зарывать.
Женщины вздыхали, горестно смотрели то на корову, то на хозяйку, а солнце весело всходило, и ему не было никакого дела до того, что творится на земле.
Данилка увидел, как Коля с лопатой прошел за пригон, все молча проводили его взглядом. Все уже знали, что ночью Коля бегал в милицию и что за углом дома нос к носу столкнулся с бандитом и тот от неожиданности выстрелил в землю из обреза, а когда прибыли милиционеры, бандитов и след простыл.
- Собаку и то не пожалели, - прошамкал дед Савостий. - Как бешеные волки вызверились.
"Собаку? Какую собаку?" - подумал Данилка и вдруг похолодел от недоброго предчувствия.
Он кинулся за Колей. За амбаром, вытянувшись и неловко подогнув ноги, лежала Зорька.
- Они ее повесили, - сказал Коля и начал ожесточенно копать яму.
Данилка смотрел на мертвую собаку, и слезы сжимали ему горло.
- Вот тащили. - Коля показал след на земле.
Данилка представил, как, чуя смерть, упиралась Зорька и как тащили ее и ругались "они". Повесили собаку на конце бревна верхнего венца пригона. На бревне все еще болталась обрезанная веревка. Это Коля отсек ее. Данилка не выдержал и заплакал. Коля прижал его к себе.
- Тут плачем не поможешь, тут по-другому надо.
Голос его зазвенел, и рука крепко, до боли, сжала Данилкино плечо.
- А почему она их не кусала? - спросил сквозь слезы Данилка.
- В толк не возьму, - раздумчиво сказал Коля. - Наверное, петлю издаля накинули.
Он вдруг оттолкнул от себя Данилку и догадливо прищурил глаза.
- А ведь это, поди, Митька сделал, Первухин. Он ловкач петли издали кидать. Ей-богу, он! - И чем дальше говорил Коля, тем больше в голосе его звучала уверенность. - Ну погоди, мы тебя выведем на чистую воду! погрозил он в тот конец села, где жил Митька, кулацкий сын.
Зорьку закопали, и Коля ушел. Данилка остался один. Он сидел и смотрел на свежий холмик, под которым лежала теперь Зорька, и вдруг вспомнил, как года четыре назад, когда он был совсем еще маленьким (теперь, перейдя во второй класс, Данилка считал себя взрослым), вышел он утром на крыльцо и не поверил своим глазам. Перед ним сидела Зорька, которую он не видел несколько дней, а возле нее копошились щенята! Зорька в знак приветствия постучала по земле хвостом, умильно поглядывая на кусок пшеничного хлеба с маслом в Данилкиной руке. Сидела она царственно, а малыши ползали возле ее ног и не обращали никакого внимания на Данилку. У Данилки глаза разбежались: он не знал, на которого из них смотреть. Два щенка были как Зорька - пестрые, белое с черным; один - весь черный, а лапки белые, будто в вязаных носках; а еще один - весь белый с черными ушами. Зорька улыбалась и постукивала хвостом. Щенок, у которого были черные уши, вдруг чихнул, тонко и смешно, чихнул так, что не удержался на лапках и шлепнулся на животик. Данилка засмеялся. А Зорька мела хвостом по земле, поднимая легкую пыль. Данилка отдал кусок хлеба с маслом собаке. Зорька, вытянув шею, не вставая с места, осторожно взяла кусок, постучала хвостом в знак благодарности и начала есть, слизав сначала масло. Щенки тыкались носом в кусок, пробовали его сосать. Зорька снисходительно и терпеливо ждала, когда ее несмышленыши отстанут от хлеба. Когда щенята отступили, Зорька легла на живот и, зажав кусок передними лапами, съела его до крошки. А щенята вдруг заторкали ее в бок, повалили и, поскуливая, стали жадно сосать. Данилка сел на корточки и следил за ними. А Зорька лежала на боку и смотрела то на Данилку, то на щенят, и в глазах ее были ласка и довольство. На крыльце появилась бабушка, Данилка закричал в восторге:
- Бабушка, бабушка, у Зорьки щенки!
Бабушка всплеснула руками, засуетилась:
- Ах, раскрасавица, ах ты моя матушка, вывела на свет своих деток-то! Сейчас, сейчас, касаточка, я тебя покормлю!..
Бабушка вынесла кусок мяса с костью и дала Зорьке.
- Ешь, моя голубка, ешь, набирайся сил, а то они тебя всю высосут, эти разбойники. Ах, какие красавцы!
Зорька ела, поглядывая на бабушку, на Данилку и на свое непоседливое потомство.
Зорька была красивой собакой, серая, с белыми и черными пятнами, с вислыми черными ушами, со светлыми бровями и черным, всегда влажным носом. Длинная волнистая и шелковистая шерсть покрывала ее, и Данилка любил выбирать из нее застрявшие репьи. Она была на редкость чистоплотна. Мать Данилки, которая не терпела никаких собак, Зорьку пускала даже в чистую горницу.
Какое прекрасное было тогда утро! Какой подарок преподнесла всем Зорька! А теперь она лежит под свежим холмиком желтой глины. Горько-горько на сердце у Данилки, и он никак не может понять: зачем убили Зорьку?
ЗИМНЕЙ ЯСНОЙ НОЧЬЮ
Звонкая лунная ночь распахнула морозную, синим огнем сверкающую степь. В темном небе стыла яркая остекленевшая луна. Широкая заснеженная равнина, сияя ее отраженным светом, терялась где-то вдали, в мглистой бледности горизонта.
Гнедко охотно нес кошевку по накатанному зимнику, и мерзлая дорога гудела под копытами.
- Отойди, срежу-у! - озорно кричал отец и свистел по-разбойному. Они возвращались от бабки.
Гнедко стриг ушами, прислушиваясь к голосу хозяина. Данилка, закутанный в собачий тулуп с подоткнутыми полами, весело вертел головой, смотрел, как стелется под копыта гулкая дорога, как взблескивают голубым огнем снежинки на сугробах, как работает лоснящаяся ляжка Гнедка с черным расплывчатым тавром, как рядом, не отставая, бесшумно скользит короткая тень кошевки, и чувствовал себя хорошо и удобно.
Бабка оставляла их, сокрушалась:
- Студено на дворе-то! Переночевали бы, куда спешить? Мальчонка ить!
Данилке скоро десять, а бабка все еще считает его маленьким. Такие разговоры не по душе ему.
- Опять же по деревням неспокойно, - упрашивала бабка, а сама хлопотала над внуком, укутывая его шарфом и подтыкая под ноги в нагретых валенках полы тулупа.
- Живы будем - не помрем! - весело пообещал отец и, завалившись в кошевку, гикнул на коня. Молодой, сильный жеребец, настоявшийся на морозе, с места взял рысью.
Когда выскочили за околицу, ударил в лицо ветер, и у Данилки от восторга перехватило дух. Отец же простуженным голосом запел:
Соловьем залетным юность пролетела...
Здорово, покачиваясь в кошевке, лететь в лунную ночь, вдыхать морозный запах тулупа, настывшего сена, крепкого конского пота, слушать, как скрипит под полозьями зернистый снег, как свободно, радостно фыркает конь, слушать, как с приятной хрипотцой в голосе поет отец, и чувствовать его, тяжелого и сильного, рядом. Данилка рад, что едет с отцом: ему так редко это выпадает. Отец вечно занят работой, мотается по району: то кулаков раскулачивает, то посевная у него, то уборочная, то едет в Новосибирск на партийную конференцию. Появляется дома усталый, с запавшими щеками, мать говорит: "Пожалел бы хоть себя, сгоришь на работе". - "Не время жалеть, - отвечает отец. - Ни себя, ни других. Сейчас вопрос решается - уцелеет Советская власть иль не уцелеет. А ты о жалости..."
Отец неделями не бывает дома и, когда видит Данилку, удивляется: "Гляди-ка, подрос! Так и вымахаешь - не замечу. Как учеба?" Узнав, что сын получил очередной билет ударника, который выдавался каждую четверть лучшим ученикам, довольно улыбается в рыжеватые усы и говорит: "Ты грызи науку. Советской власти грамотные люди нужны. Мы вот вам унавозим землю, посеем как умеем. Может, что и не так, ума, может, не хватает, но сеем с чистой совестью. А урожай вам снимать, новому поколению, образованному".
Отец очень жалеет, что не пришлось ему поучиться в школе. В страшной нужде жил он при царе, пас хозяйских коров, батрачил на кулаков, а как гражданская война грянула, так в партизаны ушел, с Колчаком воевал. Был командиром. Там и большевиком стал. А у бабки, от которой только что уехали, встретился однажды он со своим старшим братом Иваном, что у Колчака служил. Бабка не дала им тогда постреляться, но потом, в бою, когда партизаны вышибали колчаковцев из села, встретились они. Рубанулись насмерть. У отца отметина на плече с тех пор. После боя он похоронил своего брата. И до сих пор каждую весну ходит к нему на могилку: то оградку покрасит, то холмик подправит. Обелиск со звездой поставил, на удивленные вопросы отвечает: "Если б жив остался, Советскую власть принял бы". Данилка слышал, как однажды мать сказала отцу: "Чего ты сердце надрываешь? Если б не ты его, он бы тебя". - "Росли ведь вместе, - ответил отец, - вместе нищету мыкали. Не то маюсь, что в бою убил, а то, что не сберег его для новой жизни, не раскрыл глаза, когда у матери встренулись. Заморочили ему голову, вот и стал за белых воевать. А что ему белые! Он же всю жизнь хребтину ломал на хозяев, им же богатства умножал. Теперь-то задним умом мы все умны, а тогда попробуй разберись: куда податься, за кого воевать, да еще такому темному парню, как Иван. По гроб не прощу себе, что не раскрыл я ему глаза, не растолковал..."
Данилка вдруг заметил, как справа вдоль дороги катит белый круглый ком. Сначала он не понял, что это такое, потом разобрал - заяц-беляк. Зайчишка то садился и настороженно поднимал длинные уши и стриг ими, как ножницами, то срывался и, подкидывая куцый зад, катил дальше.
- Заяц! - в восторге заорал Данилка. - Заяц!
- Где? - весело отозвался отец.
- Вон, вон! - Сын тыкал рукой в сторону беляка.
- Ату его! - громко закричал отец и пронзительно, как Соловей-разбойник, свистнул.
Заяц сделал высокий прыжок и полетел под горку через голову, поднимая за собой снежную искрящуюся пыль.
- Держи его, держи! - кричал отец и хохотал. - Ну нагнали страху косому! Теперь верст десять отмахает без передышки.
Восторг охватил Данилку оттого, что он первым увидел косого, и от озорного свиста отца, и от ровного бега Гнедка, и от этой прекрасной морозной ночи.
А мороз давил, и, казалось, все вокруг звенело от стылого лунного света. Ночь достигла своей высшей силы и красоты.
- Гляди, месяц рукавицы надел, - сказал отец.
Данилка посмотрел на небо: вокруг луны был размытый ореол в три кольца, и они, налитые яростью, дымились. За кольцами далеко мерцали звезды.
- Пап, а почему звезды мигают?
- Спать хотят, а чтоб не уснуть - моргают. Ты хочешь спать?
- Не-е...
- Как захочешь, так поморгай, - засмеялся отец.
- А ты хочешь?
- Я?! - удивился отец. - Не-ет! Разве можно спать в такую пору! Гляди, какая красота!
Отец повел кнутовищем вокруг. Гнедко принял этот жест на свой счет и понес еще быстрее. Отец опять запел:
Соловьем залетным юность пролетела...
Он любил эту песню. Данилка слушал отца, смотрел в горящее исступленным светом круглое лицо луны, на ее дымные кольца-рукавицы, и на душе было радостно и легко.
Он любил и этот начищенный до блеска диск луны, и эту глухую степь, убегающую мерными валами во мглу ночи, и храп Гнедка, и скрип полозьев.
Фыркал Гнедко, из ноздрей его валил пар, поблескивала сбруя, и все так же равномерно и сильно работала его ляжка, закуржавевшая морозным инеем, и в глаза неслась волнистая снежная зыбь.
Когда отец остановил коня и вылез из кошевки, чтобы подтянуть ослабшую подпругу, Данилка ясно услышал тишину. Свет, красота и сила ночи ощутились еще явственнее, обступили еще ближе, и мальчишка замер, чувствуя что-то вечное и великое в природе, замер перед необъятным миром, частицей которого он был, и в душе его возникло то чувство понимания величия и бесконечности вселенной, которое возникает у человека в редкие минуты прозрения.
Заскрипели отцовские шаги, он тяжело опустился рядом и спросил, глядя, как, расставив задние ноги, шумно делает свое дело Гнедко:
- Ты не хочешь?
- Не-е... - ответил сын.
Закончив, Гнедко, не дожидаясь понукания, тронул с места. Отец пошевелил вожжами, и конь перешел на рысь.
И снова сугробы побежали навстречу, плотнее стал бить воздух в лицо, и снова Данилка ощутил радость быстрой езды. Данилка смотрел на луну и видел какие-то темные пятна на ней, казавшиеся материками, какие бывают на карте полушарий.
- Пап, а почему на луне не живут?
- А чего там делать! Разве там такую красоту найдешь, как на земле? Погляди - это ль не красота!
Данилка опять посмотрел вокруг и опять согласился с отцом, что такой красоты нигде не сыщешь.
Въехали в лес, который давно поджидал их, затаенно и молча темнея зубчатой грядой и этим зарождая в сердце мальчика какую-то непонятную тревогу.
Густой осинник тускло светил стволами. Данилка с радостной жутью косил глазом в таинственные, темные дебри, ожидая за каждым деревом горящие волчьи глаза. Потом пошел ельник, уснувший под пластами снега, и в нем было еще сумрачнее - луна плохо пробивалась сквозь высокие деревья, и Данилку еще больше охватила робость, и он плотнее прижался к отцу. Гнедко бежал, чутко прядая ушами и тревожно косясь на темноту лесной чащобы; только отец сидел как ни в чем не бывало и спокойно курил цигарку, пуская приятный махорочный дым.
Когда вынырнули из леса, Данилка облегченно вздохнул. Гнедко тоже побежал веселее. Внизу, в лощине, затемнели бугры приземистых домов, занесенных по самые крыши снегом. Это было село, о котором отец всегда говорил с ненавистью: "Осиное гнездо". Кулацкое, богатое село. Оно лежало на полпути от бабушки к дому.
Кошевка заскользила вниз под извоз, раскатилась на ухабе и ударила со всего маху правым полозом в выбоину. Данилка чуть не вылетел из кошевки. Отец чертыхнулся, сани вкатили в глухой переулок. И тут правая оглобля отлетела, кошевку развернуло поперек дороги.
- Тпру-у-у! - Отец натянул вожжи и соскочил с кошевки.
Гнедко остановился, тяжело поводя боками. Отец осмотрел оглоблю, с досадой сказал:
- Завертка лопнула. Вот черт! И хозяева поуснули все.
В деревне стояла тишина, даже собаки не брехали, попрятались от мороза. Светило два-три окошка.
- Посиди, - сказал отец, - я схожу.
Отец пошел к ближайшей избе, долго стучал, наконец ему открыли.
Вернулся отец, ругаясь:
- Кулачье! Веревки на завертку жалко.
Отец начал колдовать над лопнувшей заверткой, развязывать зубами заледенелые узлы. Он долго возился с нею, отогревая время от времени дыханием закоченевшие пальцы. У Данилки стало пощипывать нос, он плотнее закутался в тулуп и терпеливо ждал.
- Все. Готово, - наконец сказал отец, поднимаясь. - Доедем как-нибудь.
Данилка выглянул из тулупа и вдруг увидел, как по ярко освещенной лунным светом улице, пластаясь над самой дорогой, летит стая собак. Мальчишка похолодел, хотел крикнуть и не успел. Свора навалилась на отца. Он отпрянул от кошевки. Огромные, как телки, кобели молча рвали отцу тулуп. Он, хрипло бранясь, отбивался ногами и неуклюже крутился на месте. Гнедко всхрапнул, шарахнулся в сторону и увяз в сугробе. Кошевка соскочила с торного места и легла боком в снег на обочине. Данилка чудом удержался. Он с ужасом глядел, как здоровенный кобель повис на отце. И тут он заметил, что у ворот ближнего дома стоят два мужика. Данилка не понимал, почему они не помогают отцу, который все отходил и отходил от кошевки. Только много позже Данилка понял, почему отец отходил: он отвлекал разъяренных псов от сына.
Возле ближнего дома он что-то схватил, и тут же послышался предсмертный визг: отец железной лопатой отбивался от собак. Один пес уже скулил и полз с перебитой хребтиной, за ним тянулась темная вилюшка. Отец размозжил голову второму псу. Собаки, рыча, стали откатываться. Теперь наступал отец, а стая, огрызаясь, отходила. Когда на дороге остались два неподвижных кобеля, а третий, жалобно скуля, полз с перебитым хребтом, раздался угрожающий голос:
- Ты чего животину гробишь, а? Ктой-то тебе дал такую праву?
И тут отец сбросил с себя располосованный на ленты тулуп, выхватил из кармана галифе наган и хрипло крикнул:
- А ну подходи, контра!
И только теперь Данилка увидел, что с конца улицы, с тыла, надвигается несколько мужиков и в руках одного что-то блестит.
Увидев в руках отца наган, мужики шарахнулись назад.
- Вот она, Совецка власть, чуть чо - стращать, наган в зубы тыкать! крикнул кто-то старческим, надтреснутым тенорком.
- Вас стрелять, гадов, надо, а не стращать! - прохрипел отец. - А ну подходи, у кого пупок крепче завязан!

Соболев Анатолий Пантелеевич - Рассказы о Данилке => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Рассказы о Данилке автора Соболев Анатолий Пантелеевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Рассказы о Данилке своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Соболев Анатолий Пантелеевич - Рассказы о Данилке.
Ключевые слова страницы: Рассказы о Данилке; Соболев Анатолий Пантелеевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Прекрасная Джоан