Зубко В Н - Воспитание Щенка 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Якорей не бросать автора, которого зовут Соболев Анатолий Пантелеевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Якорей не бросать в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Соболев Анатолий Пантелеевич - Якорей не бросать без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Якорей не бросать = 306.79 KB

Соболев Анатолий Пантелеевич - Якорей не бросать => скачать бесплатно электронную книгу


*****
БАЛЛАДА О ЛУФАРЕ
Луфарь — мор. рыба отр. окунеобразных. Дл. до 115 см, весит до 15 кг. В тропич. и умеренных океанич. водах... Объект промысла.
Сов. анцикл. словарь
В прозрачных водах Южной Атлантики, наслаждаясь молодостью и силой, гулял на воле Луфарь. Длинный, с тугим, будто отлитым из серой стали, телом, с обтекаемым гладким лбом и мощным хвостом, с крепкой челюстью и зорким глазом — он был прекрасен. Он жил, охотился, играл, нежился в теплых океанских течениях, и ничто не омрачало его свободы.
Родные места были севернее экватора, и Луфарь не помнил их, не возвращался туда, его не настиг еще непреложный закон всего живого, который заставляет рыб в определенный срок двигаться на нерестилище, туда, где когда-то появились они на свет, где родители оставили их беззащитными икринками — заявкой на будущее, неясным призраком продолжения рода своего.
Еще мальком Луфарь попал с течением, омывающим жаркий континент, на юг. И здесь рос, набирал силу, красоту и опыт. Чтобы выжить, надо было избежать бесчисленного множества смертельных опасностей, надо было успеть вырасти (и как можно быстрее!)—тогда только защитишь себя силой или умением.
Судьба щадила его: он не замерз в холодные штормовые ночи и не иссох под беспощадным солнцем, когда икринкой малой несло по поверхности водного простора; его не склевали морские птицы, и, по счастью, он миновал смертоносное нефтяное поле, когда жил мальком в кишащем разными организмами планктоне; не угодил в пасть акуле, когда подрос; его не задушил в объятиях осьминог, когда Луфарь стал уже взрослой рыбой. Легионы собратьев погибли по разным причинам, при различных обстоятельствах, а он выиграл первый раунд, и в награду судьба дала ему возможность участвовать во втором. Он сам уже стал хищником, но опасность жизни в океане для него не уменьшилась. Он вступил в пору зрелости, и вот-вот могучий инстинкт продолжения рода должен был позвать его, и тогда Луфарь устремит свой полет в толще океана на север. И он не знал, выиграет ли второй раунд — успеет ли дать потомство, исполнить долг всего живого в подлунном мире.
А пока ему было хорошо и вольготно в прозрачных ласковых водах рядом с узкой щелью в камнях, где можно было укрыться от крупных хищников, таких, как акула. Других многочисленных обитателей этого зыбкого зеленого простора он или не боялся, или умел избегать.
На коралловом рифе, что волею судьбы достался ему на жительство, незамутненную воду пронизывали солнечные лучи, освещая многоцветный ковер коротких мхов, качающиеся рощи длинных ламинарий, заросли пушистых морских перьев, большие клумбы актиний, похожих на хризантемы разной окраски. Райский сад рифовой отмели посреди океана был густо заселен разными породами рыб, моллюсков, раков, иглокожих... Кого тут только не было!
Среди фиолетовых, красных, белых, оранжевых кораллов, что топорщились ветвистыми рогами, образуя густой каменный кустарник, в облюбованных местах жили мелкие рыбки-бабочки с плоскими телами: оранжевые — с тонкими коричневыми продольными полосами, черные — с желтыми поперечными лентами, красные — с голубыми дорожками наискось или еще какой-нибудь немыслимой расцветки. Похожие на радугу, они шмыгали в зарослях, а когда замирали на месте, то в пестроте водорослей и кораллов невозможно было их различить. Эта драчливая мелкота постоянно затевала между собой потасовки. Луфарь знал: значит, на территорию хозяина заплыл непрошеный гость и владелец в справедливом гневе защищает свой кормовой участок.
Рыбки-бабочки были очень вкусны, и Луфарь лакомился ими, но охота на них не всегда была удачной. Верткие, стремительные, они, едва почуяв опасность, мгновенно исчезали в пещерках или расщелинах рифа. И Луфарь, погнавшись за какой-нибудь рыбешкой, не мог протиснуться в узкий туннель, где скрылась добыча. С досадой покружив над этим убежищем, он плыл дальше в надежде на более счастливый случай.
Иногда в этот подводный рай заплывали дельфины, и тогда становилось шумно и весело. Они скользили над кораллами, играли, с фырканьем и свистом гоняясь друг за другом. Вода бурлила, шипела, вскипала сверкающими пузырьками, обволакивая тела дельфинов серебристо-голубым светом. Веселая ватага резвилась, радуясь своей силе, ловкости и приволью жизни.
Луфарь хотя и знал, что дельфины питаются анчоусом, камбалой, ставридой — то есть рыбой помельче, но, на всякий случай, был настороже: неизвестно, что взбредет в голову этим огромным по сравнению с ним животным.
Луфарь останавливался под защитой какого-нибудь кораллового выступа или заплывал в густую рощу ламинарий — береженого Нептун бережет! — и оттуда наблюдал за игрой шумной оравы.
А однажды он увидел, как в приповерхностных слоях воды играли черепаха и дельфин. В золотисто-голубой, пронизанной солнечными лучами воде купалось светлосерое с синеватым отливом могучее обтекаемое тело дельфина. Черепаха, закованная в твердый панцирь —темнее на спине и светлее на брюхе,— была тоже удивительно подвижна и умело владела своим неуклюже-грациозным телом. Дельфин, несмотря на свой большой вес и размеры, изящно и легко вился вокруг черепахи, мягко хватал ее улыбающимся треугольным ртом то за одну лапу, то за другую и осторожно тянул к себе, не спуская внимательного и дружелюбного взгляда черных блестящих глаз с партнера по игре. Черепаха выдергивала лапу из его рта, смешно отбивалась всеми четырьмя ногами-ластами и, вытягивая из панциря морщинистую шею, старалась в свою очередь дотянуться до дельфина, словно бы собираясь его укусить. Оба понимали, что никто из них не нанесет другому вреда, и игра доставляла им обоим удовольствие.
Дельфин то уходил светлой торпедой на глубину в зеленовато-коричневый туман, шлепнув черепаху широким хвостом, то стремительно взлетал вверх, пугая ее скоростью, но в последний миг тормозил и толкал носом в серый брюшной панцирь черепахи, толкал мягко и осторожно, но все же стараясь перевернуть ее на спину, что ему никак не удавалось; то вдруг сверкающей толстой свечой вылетал из воды, становился на хвост и, радостно фыркнув, с размаху падал на спину, поднимая фонтаны брызг, и тогда гул удара разносился в воде, пугая обитателей кораллового рифа.
Черепаха ныряла на глубину, вытянув шею и сильно огребаясь ногами-ластами,— круглое толстое тело на удивление легко пронзало воду. Дельфин, обнаружив ее исчезновение, бросался вдогонку.
Но на глубине, в мутном сумраке, им было неинтересно, и они вновь возвращались в золотисто-голубые воды, к свету, к солнцу, ни разу не обломав во время игры ни одной ветки коралла, не измяв и не оборвав ни одной водоросли.
Два счастливых существа совершенно разной породы играли в родной стихии, отлично понимая друг друга. Дети океана, полные силы и ловкости, доброжелательные и незлобивые, они радовались жизни и свободе.
Луфарь тоже радовался жизни. Он любил плавать над причудливо-ветвистыми разноцветными кораллами, скользить среди пурпурно-красных, зелено-синих или коричнево-бурых водорослей, выискивая добычу полегче.
Он плыл и видел под собою актинии — живые ловушки с тонкими щупальцами-жгутиками всевозможной окраски. Одна из них — желтая, с продольными коричневыми полосами по стволу и короткими светлыми лепестками-щупальцами— поселилась на большой витой раковине, в которой жил рак-отшельник — все тело его было упрятано в пустую раковину, из нее торчали только клешни да голова с парой длинных гибких усов-антенн, которые постоянно шевелились, будто вынюхивая что-то. На голове рака, на подвижных светлых стеблях, как маленькие перископы, торчали черные шарики глаз. И эти глаза-горошины зорко высматривали — нет ли опасности, не появится ли вблизи добыча?
Актиния, что приспособилась на раковине, была как сказочный цветок. Но Луфарь знал, что полупрозрачные лепестки ее обжигающе ядовиты, что мелкая рыбешка, попадая в них, тут же гибнет и этот смертоносный и такой безобидно-нежный с виду цветок только и ждет очередной жертвы. Актиния обеспечивала раку относительную безопасность, а он за это возил ее на себе.
Рак-отшельник почему-то испугался Луфаря, хотя лу-фари никогда не нападают на них, зная, что до мягкого, не покрытого панцирем тела, втиснутого в раковину, все равно не добраться, и поспешно втянул туловище еще глубже в прочную витую раковину.
Луфарь, не обращая внимания на рака, огляделся в поисках добычи и заметил неподалеку морские лилии. Тонкие, пушистые и длинные лепестки их, как яркие разноцветные перья, мягко шевелились в воде. В этом райском палисаднике могла быть пища для Луфаря, и он задержался здесь. И не зря.
В зарослях лилий паслась небольшая стайка рыбешек-ласточек, черно-коричневых, с серебристой голубизной по низу. Они беззаботно поедали молодые побеги водорослей. Луфарь кинулся на них. Стайка молниеносно брызнула в сторону, но двух зазевавшихся он все же заглотал одну за другой и этим только раздразнил аппетит.
Какое-то время он порыскал еще среди лилий, но рыбешки-ласточки не возвращались на свое пастбище, и ждать их было бесполезно.
Луфарь поплыл дальше.
Прекрасным местом по красоте и обилию рыб был этот коралловый риф, где вырос й жил Луфарь, где все было знакомо и привычно. Одиночество не тяготило его. Он знал, что неподалеку сбиваются в стаю его сородичи, чтобы двинуться в родные, еще неведомые северные воды на нерестилище, но пока не присоединялся к ним и вольготно обитал в прогретом солнечном мелководье.
На большие глубины, в холодный мрак Луфарь не опускался — там было неуютно и мало пищи для него. Па поверхности океана он тоже появлялся редко — в последнее время там несло отвратительной вонью и вода была ядовито-горькой, она разъедала глаза, залепляла чем-то жгучим жабры, и дышать становилось тяжело. Отпугивали шум и вибрация воды, вызывавшая боль в теле. Что-то с грохотом бурлило над головой, и порою Луфарь видел, как из белого вспененного водоворота вдруг выбрасывало ошметки рыб, случайно попавших под этот бешено крутящийся острый предмет. Наверху проходили темные и чуждые всему живому громады, за ними-то и тянулся этот губительный маслянистый след. И тогда Луфарь, как и все живое, оказавшееся вблизи, старался уйти подальше от дурно пахнущего черного чудовища, такого огромного и могучего, словно кит.
Внизу, на дне, были звезды, прекрасные живые звезды! Оранжевые, нежно-голубые, темно-синие с белым крапом, бордовые с ярко-голубой сеткой поверху, встречались и сиреневые, и фиолетовые, и пурпурно-красные. Выше, где вода более прозрачна, располагались звезды светлой окраски, ниже — темной. Иногда все дно было так густо покрыто звездами, будто выложено самоцветами, и такими яркими, что казалось — они горят.
Луфарь не знал, да и знать не мог, что если звезду извлечь из воды, то поблекнет цвет, пожухнут краски и звезда, умирая, станет тускло-серой, невзрачной, потеряет свою яркую красоту. Об этом знает лишь человек — венец природы.
Но Луфарю было известно, что там, где много звезд, дно всегда чисто и вода прозрачна. Звезды — санитары океана. Едва погибнет рыба, моллюск или краб — любое существо в воде, как труп его тотчас облепят звезды, и через некоторое время дно будет чистым. Луфарь не ведал, конечно, что в последнее время звезды расплодились так потому, что им приходится бороться с загрязнением океана, но он знал другое: звезда — хищник и может напасть, и потому огромных звезд — величиной с него самого — он избегал.
В общем-то он был равнодушен ко всем звездам, гребешкам и актиниям, ко всем ползающим, прыгающим или неподвижно сидящим на месте морским существам, если они не были для него добычей. Луфарь питался ставридой, анчоусом, сардиной, не брезговал любой небольшой рыбешкой, мальками и рачками, в изобилии, как мошкара, плавающими в воде. Гонялся за летучими рыбками и в азарте охоты иногда выпрыгивал вслед за ними в душный, гибельно-жаркий, ослепляющий невыносимо ярким светом мир, в тот огромный, чуждый мир, где не было места для него. И Луфарь испуганно падал в родную стихию, забыв порою и о добыче.
Добывать пищу в приповерхностном слое было легче, особенно по утрам и вечерам, когда рыба поднималась со дна и толклась здесь, питаясь планктоном, и Луфарь с удовольствием поедал рыбью мелочь. Уходил он и глубже, в зеленовато-коричневый сумрак длинных и гибких водорослей, в буро-зеленые ленты морской капусты, где во множестве резвились стайки мелких серебристых рыб, вкусных и сытных; боком крались коричневые крабы, выискивая добычу; жили черные и фиолетовые ежи, все время оборонительно щетинившие короткие острые иголки, были они мелкие, но очень прожорливые, и там, где пройдут гуртом, не останется ни травинки — так чисто выщиплют; водились и желтые креветки — лакомая закуска Луфаря; обитали гребешки, порою сплошным ковром покрывая дно своими белыми, лиловыми и розовыми ребристыми и круглыми раковинами.
Луфарь не ведал, что люди вываривают эти раковины в кипятке и делают из них изящные безделушки для украшения своих жилищ.
Многое знал Луфарь из жизни океана, но почти ничего не знал о том, что происходит за его пределами, где нещадно палит солнце и нечем дышать. Там был совсем иной, пугающий своей непостижимостью мир, и границей между родной стихией и тем непонятным, чужим миром была поверхность воды, что мерцала вечно неспокойным серебристо-голубым светом и играла легкими бликами. Рябь этих бликов проносилась по отмели то яркими, то темными пятнами, и Луфарь порою гонялся за ними.
На этот раз едва Луфарь достиг глубины, как увидел акулу. Длинное, мощное, стального цвета тело ее бесшумно скользило над зелено-коричневыми водорослями. Холодно белело плоское ненасытное брюхо, и широкой щелью чернела на косо срезанном рыле страшная пасть. К брюху ее присосались две небольшие рыбы-прилипалы, питающиеся остатками добычи беспощадного владыки.
Акула отбрасывала зловещую тень, и эта длинная черная тень, будто огромная тяжесть, приминала все живое на дне; водоросли, казалось, гнутся под ней.
Все, кто мог, брызнули врассыпную.
Мимо Луфаря в панике пронеслась стайка шустрых мелких рыбок, длинными белыми молниями проскользнули две рыбины-сабли и исчезли в зарослях морской капусты, золотыми слитками упали на дно окуни. Гребешки с коротким испуганным щелчком захлопнули створки ребристых раковин, быстро вращаясь на месте, ввинтились в песок — исчезли с поверхности, будто век их тут не бывало. Камбала, которую и так-то едва можно заметить на грунте — она всегда окрашена под цвет дна,— судорожно трепыхнулась раз-другой-третий и тоже зарылась в песок. А звезды замерли в разных позах, кто плашмя, кто стоя на ногах-лучах. С бессильной угрозой подняв клешню и вытаращив глаза, застыл краб. Даже актинии с пугливой поспешностью собрали лепестки-щупальца в комок и свернулись в серые невзрачные кочки. Ни дать ни взять — круглые камни лежат.
Все живое насторожилось, оцепенело.
Луфарь кинулся в узкую расщелину между камнями, забыв, что там можно натолкнуться на осьминога или электрического ската, очень любящих такие укромные местечки; осьминоги даже сооружают себе дом из камней и, забравшись в него, терпеливо ждут добычу.
Едва Луфарь шмыгнул в темноту расщелины, как из-за каменного карниза скалы стремительно выбросились два грязно-голубых бородавчатых жгута и обвили ничего не подозревающую и медленно скользящую мимо акулу.
И взбурлила вода!
Акула, застигнутая врасплох, рванулась в сторону, но мощные щупальца уже намертво присосались к ней и только сильно натянулись. Акула пружинисто изогнулась и единым махом отхватила бритвенно-острыми зубами ближнее щупальце — оно задергалось коротким обрубком, и вода окрасилась темно-голубой кровью. Но вместо откушенного из темноты расщелины выплеснулся другой упругий жгут и туго охлестнул тело акулы. Хищница напряглась в могучем усилии, нанося страшные удары хвостом, но удары не достигали врага, укрытого в каменном гроте, лишь взбаламучивали воду. Резко изогнувшись, акула сумела отхватить еще одно щупальце, и оно, извиваясь бледно-голубой змеей, бессильно падало на дно. На смену обрезанному щупальцу из расщелины выбросились сразу два и намертво оплели акулу, мимоходом раздавив одну из рыб-прилипал.
Осьминог, держась за обломок скалы, медленно подтягивал добычу к себе.
Бурлила окрашенная голубой кровью вода, как под ураганными порывами ветра пригибались водоросли, поднимался со дна рыжий ил.
Шум битвы заполнял все вокруг.
Луфарь с ужасом наблюдал за поединком самых страшных существ в океане. И даже в узкой расщелине, где мог поместиться лишь он один, не чувствовал себя в безопасности.
Луфарь помнил, как однажды он на мгновенье почувствовал на своем теле губительную силу щупальца и, охваченный паническим ужасом, еле вырвался на волю и долго еще носил на боках следы страшных присосок. На его счастье, тот осьминог успел лишь коснуться его концом щупальца, да и был не таким большим, как этот.
Этот был гигант.
Смертельная схватка продолжалась. Акула была еще опасно сильна и сумела отсечь третье щупальце.
Осьминог ввел последний резерв — еще три щупальца. Но как только он перестал держаться за выступ скалы, акула могучим рывком выдернула его из грота.
Голова осьминога раздулась, и на ней резко выделялись выпуклые черные глаза под толстыми надбровными дугами, что бугрились двумя безобразными наростами.
Устрашая акулу, он выпустил вдруг темное облако «чернил», и на какое-то время оба скрылись в непроглядной мути.
Акула содрогалась в губительных тисках осьминога, пытаясь вырваться из плена, и, нанося удары хвостом куда попало, выхлестнула врагу глаз. Осьминог то наливался краснотою, пугая акулу, то в ярости белел, то вновь становился голубым. Огромные щупальца его то вспухали— это он нагнетал в них кровь, чтобы еще безжалостнее душить врага, и тогда кровь толчками выходила из обрубков; то щупальца мягко опадали — и бородавки на них выделялись безжизненной бледностью. Почувствовав эту слабость, акула в отчаянном усилии изогнулась и отсекла осьминогу еще одно щупальце, обрубок, теряя силу, упал на дно, но осьминог из последних сил неотвратимо сдавливал врага. И акула разевала страшную пасть уже не для того, чтобы отрезать еще одно щупальце, а задыхаясь и безгласно крича.
Сплетенные в смертельном объятии, они, продолжая бороться, медленно опустились на дно. Тяжестью своих тел они давили крабов, раковины, звезды, кораллы, мяли и истирали в пыль водоросли. В поднятой илистой мути то показывалось тело акулы, то голубели щупальца осьминога или большим шершавым бугром белела его голова.
Осьминог спеленал акулу и все туже сжимал в последнем усилии, душил ее оставшимися щупальцами, и черный большой глаз его (другой вытек) глядел в упор, внимательно наблюдая за агонией врага.
Акула судорожно дернулась раз-другой, ударила тяжелым хвостом и затихла. Из пасти ее вышло большое облако бурой крови и стало широко расплываться.
Осьминог продолжал держать врага в ослабевающих тисках, из коротких обрубков его, пульсируя, хлестали голубые ручьи. Щупальца, утратив мощь, безвольно отваливались от мертвого тела акулы, вяло шевелились, и хотя жила еще в них сила и еще страшны были они, но жизнь неостановимо вытекала. Безобразная голова чудовища опала. Мерк, затягивался серой мутью, терял живой блеск выпуклый огромный глаз. Осьминог исходил кровью, вялыми голубыми струйками вытекала из обруб* ков жизнь.
Побоище кончилось.
Над трупами беспокойно рыскала уцелевшая серая рыба-прилипала и пыталась присосаться к акуле, но, поняв наконец, что акула мертва, покинула ее в поисках нового хозяина-покровителя.
Что не поделили эти два чудовища, Луфарь не ведал, но он знал, что на запах крови вот-вот появятся новые акулы, чтобы разорвать погибшего сородича, и надо побыстрее убираться с места битвы, однако покинуть свое убежище не решался — даже мертвые враги устрашали.
Первой опомнилась камбала. Плоским коричневым диском пронеслась она над ковром измятой растительности, над раскрошенными во время сражения белыми кораллами, над уцелевшими звездами и скрылась в спасительном сумраке густых водорослей.
Разомкнулись створки ребристой раковины гребешка, и показались крохотные, тонкие, будто реснички, щупальца, а между ними множество изумрудных точек-глаз, взблескивающих, как мелкие осколки зеленого стекла. И глаза эти замерли, оценивая обстановку. Почуяв, что опасность миновала, гребешок резко захлопнул створки, вытолкнул сильную струю воды из раковины и реактивным толчком продвинулся подальше от мертвой акулы и затихшего, будто уснувшего, осьминога. Раз за разом, прыжками гребешок продвинулся выше по отмели, ближе к солнечным лучам, где в золотисто-зеленом мареве было много мелкой пищи, в то же время выбирая место, где нет звезд — они страшны ему больше осьминога. Наконец, выбрав удобное и безопасное место, гребешок растворил раковину и стал процеживать сквозь ресницы воду, выбирая из илистой взвеси съедобные крошки.
Проплыла, сверкнув червонным золотом, стая окуней.
Уцелевшие звезды, как по команде, медленно двинулись со всех сторон к погибшим чудовищам. Луфарь знал, что пройдет несколько дней и от мертвых врагов ничего не останется, даже скелета акулы — он будет раздроблен и съеден звездами.
Все успокоилось над местом битвы, и каждый занялся своим делом.
Луфарь наконец решился покинуть свое убежище и, проплывая мимо расщелины, где недавно еще таилось чудовище, вдруг обнаружил там множество осьминожьих яиц, гроздьями висевших на потолке грота. И в каждом таком студенисто-прозрачном шарике уже чернел крохотный осьминожек. И только теперь Луфарь понял, что это была самка осьминога, она охраняла свое беспомощное потомство и, видимо решив, что акула хочет напасть на ее гнездо, первой бросилась в атаку.
Битва началась из-за ошибки, и в ней погибли оба врага.
И теперь-то уж все потомство осьминога будет съедено, уничтожено другими хищниками.
Луфарь покинул место смертельного поединка и, уже успокоившись, плыл в приповерхностном слое воды, выискивая себе добычу.
Иногда из коричневого грунтового ила, из зеленого мшистого покрова дна вдруг вырывались светлые воздушные пузырьки, распугивая рыбью мелочь, и устремлялись вверх. Луфарь гнался за пузырьками, ловил ртом и... ничего не ощущал. Это была странная добыча, и он давно уже понял, что ею не насытишься, но всякий раз не мог удержаться и гнался за веселыми, легко взлетающими прозрачными шариками.
Здесь, на отмели, в зыбком зеленоватом мареве, все было знакомым, привычным, дышалось легко и свободно. Однако все время надо было быть настороже. Не таким уж безопасным местом был этот многоцветный коралловый риф. Здесь каждый пожирал другого, и надо было не зевать, если хочешь выжить, и красотами любоваться было недосуг.
Большую опасность, например, представляли ядовитые медузы. Маленькие, прозрачно-невесомые, они были намного меньше Луфаря, но он знал, что их прикосновение парализует, и умел отличать их от других пород медуз по черному крестику на куполе. Инстинкт самосохранения подавал сигнал тревоги, как только Луфарь замечал этот крестик на студенистом и таком безобидном и даже нежном с виду голубоватом куполе. Медуза или безвольно-мягко колыхалась вместе с течением, или, резко сокращая купол, пронзала воду, и тогда щупальца ее свивались тонкими бледными спиралями, и надо было побыстрее уступать ей дорогу. Луфарь никогда не задерживался на ее пути.
И на этот раз он увидел, что медуза держит в щупальцах двух маленьких рыбешек, уже парализованных, уже обреченных. Луфарь знал, что медуза неторопливо заглотает их и рыбешки будут видны сквозь прозрачно-студенистое тело ее.
Но как бы ни было здесь порою трудно, какие бы опасности ни подстерегали Луфаря, это был его мир, и иного он не знал. Ему было хорошо среди привычных обитателей, в постоянном поиске пищи, в неусыпной настороженности и неутраченном чувстве свободы.
Луфарь жил в родной стихии, охотился и, не думая про опасность, нежился в теплых струях, ласкающих его молодое, налитое силой тело. И лучшей доли, чем была у него, он не желал.
Шли дни, сменялись ночи, текло время.
Порою какое-то смутное беспокойство овладевало им и куда-то звало. Тогда Луфарю хотелось устремиться на север в неведомые воды и гнать, гнать туда днем и ночью, пронизывая толщу океана, ощущая радость жизни и томительно-сладостный зов в молодом и сильном теле.
Но не пришел еще срок, еще не позвал всевластный инстинкт на встречу с Ней, которую он никогда не видел, и Луфарь продолжал обитать в облюбованном месте, набирая силу и зрелость, необходимые для продолжения рода.
Луфарь не знал, да и знать не мог, что в это время далеко-далеко на севере из балтийского порта вышел траулер, с которым он неизбежно должен встретиться.
Так было уготовано судьбой.
НАЧАЛО ОБЫЧНОГО РЕЙСА
— Курс?
— Курс триста шесть!
— Право два.
— Есть право два!
— Два, сказал, не десять! — в голосе капитана звучит металл.— Одерживай!
— Есть одерживать!
Траулер тащит вправо. Не учел инерции многотонной громады, резко повернул руль и теперь не могу удержать судно на заданном курсе. Чтоб тебя!..
— Курс? — снова раздается из темноты.
— Курс триста четырнадцать!
— Лево шесть! — голос капитана накаляется,
— Есть лево шесть!
Теперь судно, как норовистая лошадь, закусив удила, прет влево. На подсвеченной картушке компаса стрелка показывает не триста восемь, как велит капитан, а уже триста один, и «Катунь» продолжает медленно, но верно катиться на левый борт.
— По чистому полю гарцуешь?! — взрывается капитан.— Здесь банки кругом. Не рыскать!
— Есть не рыскать!
И рад бы не шарахаться из стороны в сторону, да не получается. Нет еще чувства слитности с траулером, мы с ним еще не составляем единого целого, когда судно легко и послушно подчиняется малейшему движению рук руле-вого, как умная лошадь хорошему наезднику. Вроде бы чуть-чуть и подворачиваю штурвал, а картушка компаса пдруг несется вскачь, крутится больше, чем надо, и я с перепугу верчу штурвал в обратную сторону, чтобы удержать траулер на заданном курсе, и еще больше сбиваюсь С курса. Главное сейчас — почувствовать судно, его норов, предугадать его стремление, и тогда дело в шляпе, тогда траулер будет слушаться как миленький.
— Курс?
— Триста семь!
— Так держать.
— Есть так держать!
— Влево не ходить,— строго предупреждает капитан.
— Есть влево не ходить!
По спине течет ручеек. Всего полчаса стою на руле, а от напряжения и безуспешного старания удержать судно на заданном курсе взмок. Окаянная «Катунь»! То влево се несет, то вправо тащит. А по сторонам мель на мели. Идем узким фарватером.
Глухая ночь. Студеный ветер врывается в открытое лобовое окно, возле которого сидит на откидном стульчике капитан в полушубке с поднятым воротником и в надвинутой на глаза фуражке.
Сырой, с брызгами «норд» гуляет по затемненной рулевой рубке, пронизывает насквозь, а мне жарко. От неподвижного стояния у рулевого пульта закаменели мускулы ног. Чувствую, сейчас сведет судорогой. Этого еще мне не хватает!..
— Курс?
Вздрагиваю, гляжу на картушку компаса и холодею. На руле триста два градуса вместо трехсот семи! А приказано влево не ходить. Сейчас что-то будет!
— На курсе, спрашиваю! — хриплый капитанский голос подстегивает меня.
— На курсе триста два,— безнадежно лепечу я почему-то сразу пересохшим ртом.
— Отстранить от руля! — жестко приказывает капитан.
— Есть отстранить от руля! — громко и четко повторяет команду вахтенный штурман.
Мог бы уж так и не стараться. Голосовые связки демонстрирует, что ли! И чего они тут все громкоголосые такие!
— Гордеич, уйди,— тихо и извинительно шепчет он
мне.
Отступаю в сторону, штурман становится на руль.
— Курс?
— Триста семь, Арсентий Иванович!
— Возьми право три,— уже спокойно говорит капитан, но голос еще вздрагивает. (Довел я его, однако!) — Влево не ходи. Течением сносит.
— Есть влево не ходить! На курсе триста десять! — четко докладывает вахтенный штурман, и уже по одной интонации ясно, что на курсе именно триста десять градусов и ни секундой меньше, ни минутой больше.
Стою рядом с вахтенным и смотрю, как почти неуловимым движением рук подворачивает он штурвал и удерживает судно строго на заданном курсе. Легко у него получается, щеголевато даже. Будто играет. Мне бы так!
По судовой роли он — второй помощник капитана. Лыс, молод, слегка заикается. Зовут Филиппом Николаевичем или просто Николаичем. На море своя форма обращения. Всех, кто годами или должностью старше, зовут по отчеству. Кроме капитана, конечно. Его полностью — и по имени и по отчеству. Капитан у нас Арсентий Иванович Носач. Грозный и вспыльчивый морской волк. Он уже много часов подряд не покидает места у откры-того лобового окна рулевой рубки, напряженно всматривается в темноту ночи и хриплым голосом бросает отрывистые команды, с выполнением которых я не справился.
А еще раньше ему не потрафил второй рулевой, мой напарник по вахте Серега Лагутин. Капитан его тоже турнул. Серега не расслышал команды. Капитан то грозно рыкает, то невнятно бурчит под нос. Тут держи ушки на макушке. Серега «зевнул» — и в результате стоит рядом со мною, сопит, переживает свою оплошность. А меня это, признаться, утешает. Все же Лагутин опытный матрос, не единожды за свою рыбацкую жизнь стаивал на руле. Не то что я, зеленый, вторую вахту всего и вышел-то на руль. Зеленый по стажу, по годам-то я в два раза старше своего напарника.
Постоянных рулевых на траулере нет, стоит на руле кому прикажут. А на промысле, когда «идет большая рыба», когда дорога каждая пара рук, тогда на руле чаще всего никто не стоит — вахтенные штурманы сами управляются или же капитан крутит-вертит, а все остальные вкалывают на шкерке, в рыбцехе, на палубе. Но по правилам судовождения все матросы должны уметь стоять на руле. Среди них есть и асы. Вот за таким и посылает капитан.
— Лагутин, разбуди Царькова. Скажи, капитан зо
вет. Па один час.
Серега сбегает по трапу вниз, в жилые палубы, где спят матросы, а Носач говорит, неизвестно к кому адресуясь:
— Сейчас самый паршивый участок начнется.
Много лет водит он здесь корабли и знает эти места
назубок.
В рубку поднимается разбуженный Царьков. Им оказывается тот самый матрос, с которым три дня назад шел я вечером с «Катуни». Пока шагали по затихшему порту, выпытывал я у него о рыбацкой жизни, а он отмалчивался или отвечал односложно «да», «нет», «нормально». А у самой проходной заявил: «Врете вы все о нас, когда книжки пишете». Стало ясно, что мое инкогнито на судне раскрыто. «Почему обязательно врем?» — обиделся я. «В книжках все мы у вас бичи».— «Так уж и во всех книгах!»— встал я на защиту собратьев по перу. «Сочинять-то легче, чем в моря ходить»,— сказал напоследок Царьков, вскакивая на ходу в рейсовый автобус, уже за воротами порта.
Он мне тогда не понравился. «Посмотрим в морях, что ты за птица»,— подумал я три дня назад.
А теперь вот стою с ним рядом и вижу, как легко и уверенно ведет он траулер точно по курсу, хотя румбы капитан меняет ежеминутно. Знал Носач, кого поднять на вахту.
В рубке темно, только слабо светятся приборы: матово горят зеленые, красные, желтые кнопки на пульте. Подсвеченное отраженным светом компаса, недвижно висит в темноте круглое, сосредоточенное и слегка припухшее со сна лицо Царькова. У лобового окна, подняв воротник полушубка, темным бугром горбатится капитан. Николаич то припадет к локатору, то бежит в штурманскую глянуть на карту или в лоцию, то возле капитана торчит, напряженно всматриваясь вперед, и они о чем-то вполголоса переговариваются.
Мелко дрожит под ногами корпус судна. Там, внизу, мощно и ровно работают лошадки, загнанные в цилиндры двигателей. Не одна тысяча лошадок, не один табун трудится там. В машинном отделении, конечно, тепло, светло и мухи не кусают. А тут «норд» вольготно гуляет по рубке, и хотя мы одеты в толстые рыбацкие свитера, в телогрейки, в ватные стеганые штаны, все равно продувает насквозь. Ветерок с Северного полюса. А за бортом тяжело чернеет, отражая огни, студеная вода. Бр-р-р1
Справа залитый электрическим светом берег Швеции, где один город сливается с другим, подтверждая, что Европа густо заселена. Слева, прямо из воды, возникает Копенгаген. Идем совсем рядом. Разноцветные неоновые вывески и рекламы, на окраине видны очерченные пунктирами красных и синих огней взлетные дорожки огромного аэропорта. Говорят, самый крупный в Европе. Но самолетов не видно, ни взлетающих, ни садящихся. Нелетная погода. Черное небо заволокло хмарью.
Целый час ползем вдоль морского порта. Кораблей в нем набито «под завязку». Странное ощущение — Дания все же рядом! Земля принца Гамлета. Где-то в этих местах замок Эльсинор, где-то тут бродила тень убитого короля, здесь страдал Гамлет...
Дания! В детстве любил капли датского короля. Теперь уж и не помню, от какой хворости их прописывали. Помню, что служили они деревенским мальчишкам вместо сладостей, и я всегда сожалел, что мать так скупо на-капывает их в ложку. В далекой сибирской деревне не ведал я тогда ни о Дании, ни о Гамлете, ни о Шекспире. А вот о Летучем голландце слыхивал. И сейчас почему-то все время кажется — вот-вот появится корабль-призрак, таинственно-жуткая мечта детства. Голландия ведь тоже тут близко. По нашим сибирским просторам, где в один степной район свободно уместятся две-три европейских страны вроде Бельгии или той же Дании,— совсем рядышком.
Петр Первый был здесь тайно, под чужим именем, отсюда, по сути дела, начался флот российский. С мечтой о создании отечественного флота и посетил эти места великий государь, дабы выучиться у иноземных корабелов строить суда, постичь тайны парусного дела, овладеть азами морской науки. Отсюда царь, что «на троне вечный был работник», звал в Россию корабельных дел мастеров и бородатых шкиперов, отсюда прилетел свежий морской ветер в прорубленное Петром окно в Европу и выдул из матушки-Руси застоялый дух боярства...
И Летучий голландец, и Петр Великий — «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»... Сейчас двадцатый век, современность, НТР, ревущие буи, мигающие маяки, неоновые рекламы портовых городов, разно-цветные ходовые огни кораблей.
— Полюбопытствуй,— предлагает Николаич заглянуть в локатор. По голосу слышу, что ему неудобно за капитана, выгнавшего меня с руля.
Сую нос в резиновый тубус локатора и на маленьком темпом экране, как в телевизоре, вижу светящиеся извилистые линии берегов — шведского и датского, а между ними в узкой горловине россыпь крохотных продолговатых серебряных бляшек. Красиво как!
— Что это?
— Корабли,— уныло поясняет Николаич. Он совсем не в восторге от такого зрелища.
Боже мой! И через всю эту толпу должны мы продраться, никому не вмазав в бок и не своротив скулу! Уступая дорогу, останавливаясь или, наоборот, прорываясь вперед, угадывая маневр идущего навстречу судна, мы обязаны еще и помнить, что места тут богаты мелями, течениями и фарватер извилист и сложен. Вот уж где глаз да глаз! Сейчас малейшая оплошность капитана или рулевого — и... При такой толчее на фарватере Носач не только обязан был отстранить меня от руля, он должен был в шею вытолкать меня из рубки, поганой метлой гнать, чтоб и духу моего тут не было! Сейчас судно надо вести по струнке, ни на миллиметр вбок от указанного курса, а я шарахал траулер из стороны в сторону, как гонщик свой мотоцикл по пересеченной местности.
Отрываю взгляд от локатора, смотрю в окно — там хаос разноцветных огней. Одни мигают, другие гаснут, третьи вспыхивают, четвертые ползут наперерез, пятые вычерчивают какие-то дуги...
— Чего он крутится?—тревожно спрашивает Николаич.
Впереди нас «танцует» какое-то судно. Мы идем в кильватер.
— Куда прет! —раздается сердитый голос капитана.— Здесь же банка справа. Стоп машина!
«Дед» — старший механик Сергей Неродов — останавливает машину. (Капитан вызвал и его к пульту управления машиной, пока идем этой узкостью.)
В рубке напряженное молчание. Все неотрывно наблюдают за «танцором». Куда он сделает следующее «па»?
— Сносит,— с досадой говорит Носач.— Течение как на Ангаре. Самый малый вперед!
— Есть самый малый! — повторяет команду «дед».
— На руле, право десять!
— Есть право десять,— негромко отвечает Царьков.
— Чего мямлишь под нос! — повышает голос капитан.— Громче повторять команду!
Подхлестнутый окриком Царьков даже выпрямляется над картушкой компаса, и лицо его уходит в темноту.
— Есть право десять! — по-военному четко и громко повторяет он.
— Курс?
— Курс триста двадцать!
— Лево три!
— Есть лево три!
И посыпалось, как из лукошка: «лево», «право», «так держать», «стоп машина», «малый вперед»...
Крутим-вертим «Катунь», повторяем те же «па», что делает впереди идущее судно. Ну и фарватер! Не соскучишься!..
Но ничто не вечно под луной, тем более когда ее не видно. Кончились и наши «пляски», а Царьков отстоял свой час.
— Гордеич, на руль! — приказывает Носач.
— Курс триста двенадцать, вахту сдал!—громко докладывает Царьков в спину капитана.
— Курс триста двенадцать, вахту принял! — так же громко, но не так бодро говорю я.
Ну, держись теперь, Гордеич! Или попрет он тебя опять с треском, или потом, на берегу, небрежно покуривая сигаретку и развалившись в кресле, обронишь будто ненароком: «Однажды ночью вел я корабль Зундом...» Все будут с восхищением внимать тебе, бывалому моряку, женщины будут ахать, а ты с обветренным мужественным лицом морского волка, избороздившего океаны, будешь снисходительно принимать «шум толпы и крик восторга»...
— Курс? — возвращает меня к действительности железный голос капитана.
— Курс триста двенадцать! — охолодев, докладываю я. Гляжу и не верю своим глазам: действительно, черная стрелка на картушке компаса показывает ровнехонько триста двенадцать градусов. Фу-у, пронесло!
— Так держать.
— Есть так держать! — охотно, даже подобострастно соглашаюсь я. Был бы хвост, вильнул.
До того берега, Гордеич, когда ты будешь в кругу друзей безбожно «травить» про моря и океаны, еще далеко-далеко, целых шесть месяцев, полный рейс, «от гудка до гудка». А пока не зевай, гляди в оба. Рулевой не имеет права отвлекаться на разговоры, на споры, на мечты.
Я весь внимание. У нас с «Катунью» единоборство. Вот картушка гирокомпаса чуть заметно дрогнула и, думая, что я «зеваю», поползла вправо. Э-э, нет! Сейчас я тебя верну на место, голубушка! Подворачиваю штурвал вправо. Картушка замерла, поняв, что попалась. А я уже отвожу штурвал в прежнее положение. Сейчас будем одерживать. Картушка неохотно возвращается на старое место, и на курсе снова триста двенадцать. Вот так, «Катунь»! А ты думала как? Ага, опять пытаешься уйти с курса. Картушка едва заметно, будто на цыпочках мимо спящего, поползла влево. Не-ет, номер не пройдет. Подворачиваю штурвал влево. Замерла, поняла, что опять «застукали», и нехотя пятится назад. Главное — уловить тот момент, когда судно начинает незаметно, тайком поворачивать, главное — почувствовать норов судна. Ага, вот опять потянуло влево. Ну и ну! Тут держи ухо востро. Подворачиваю штурвал в ту же сторону, картушка на миг затаилась и снова возвращается на свои триста двенадцать градусов.
Так и стою наготове, ловлю момент, когда дрогнет картушка и предательски, на носочках, двинется в сторону, а я ей тут же пресекаю путь. Кручу штурвал то влево, то вправо, то еще правее, то прямо руля, то чуть лево... Лево-право, право-лево... Круть-верть, верть-круть...
Глаза устали от напряжения, спина стала влажной, шея покрылась испариной. Вот тебе и легкая работенка! С берега-то все просто.
— Лагутин,— слышу голос капитана,— сбегай к докторше, пусть от зуба что-нибудь даст.
Ну, нарочно не придумать! Такой фарватер — да еще и зуб! Тут зарычишь. А я-то думал: капитанскую власть показывает.
— Терпенья нету,— сквозь зубы цедит Носач и проситу Николаича: —Дай закурить.
Остаток вахты проходит без осложнений, в том смысле, что меня больше с руля не прогоняли.
Без пяти минут четыре в рубку поднимается смена. Вахта старпома Валентина Валентиновича — Тин Тины-ча, как зовем мы его.
Приятно все же услышать за спиной сопение сменщика и его тихий вопрос: «Ну как? Все нормально?» Обра-дованно киваю — нормально, мол. «Все нормально, старик, все в порядке». Сейчас я эту каторгу сдам, сброшу кандалы. А ты, дорогой, стой.
В четыре ноль-ноль на мое место у штурвала встает Андрей Ивонтьев, матрос первого класса, отличный рулевой, светловолосый паренек спортивного вида. Именно он и учил меня вчера премудростям управления судном.
— Курс триста четыре, вахту сдал! — с облегчением докладываю я.
В голосе даже петушиная нотка, от радости.
— Курс триста четыре, вахту принял! — докладывает Андрей Ивонтьев и сразу же весь внимание. Я для него перестал существовать, он уже взял пеленг на капитана, и теперь из внешнего мира пробиться к нему могут только команды. Вот это класс! Учись — ллойдовский.
Почувствовав раскрепощение, я сразу ощутил, как но- ют мускулы плеч и шеи, ноги дрожат. Если уж я устал, то каково капитану!
Уйти сразу вниз, в свою каюту, как-то неудобно, подумают еще — обрадовался, побежал. И я торчу в рубке, хотя теперь здесь хозяйничает другая вахта. Мы свою «собачью» отстояли. Еще вот немножко пооколачиваюсь тут и пойду завалюсь спать. Там, внизу, ждет меня теплая каюта, чистая постель и книжка. Поблаженствую перед сном, понежусь...
— Пойдем ко мне, позавтракаем,— вдруг предлагает капитан. Наконец-то он решил отдохнуть — старпом заступил на вахту, можно и доверить судно.
После затемненной рубки в капитанской каюте слепит глаза свет тяжелых плафонов. Приятно сесть на диван, обтянутый чистым холстяным чехлом, расслабиться и умиротворенно и бездумно глядеть на ореховую отделку переборок, на медные сверкающие ручки дверей, на цветную фотографию «Катуни» в рамке, на большой барометр и аксиометр — «доносчик», как его называют моряки, по которому видно, как там, наверху, в рубке меняют курс.
Пришел Николаич. Оказывается, он пошуровал на камбузе и раздобыл белый хлеб, масло, варенные вкрутую яйца. Пока Носач кромсает колбасу на большие куски, а Николаич расторопно, без претензий на изысканность сервирует стол, я, слегка обалделый после вахты, блаженно впитываю приятное тепло каюты и чувствую, как начинает наплывать на меня сонная истома. От сознания, что не надо подниматься в рубку, не надо напряженно стоять на руле и мерзнуть на пронизывающем ветру, тихая радость заполняет сердце, и я улыбаюсь, думая, как мало все же надо человеку для счастья.
— Как зуб, Арсентий Иванович? — спрашивает Николаич, с завидным аппетитом уминая колбасу.
Я тоже не отстаю от него, рву зубами краковскую, аппетит волчий, никогда у меня такого не бывало. Что значит морской воздух! Если так пойдет — поднаберусь силенок.
— Как в море — так начинает. Как по заказу,— отвечает Носач, жует он осторожно, морщится. Говорит, что однажды пришлось ему самому себе рвать зуб.
— Самому себе? — не верю я.
— А что делать! — поднимает плечи Арсентий Иванович.— Фельдшерица молоденькая была, руки трясутся. Потянула — сил не хватает. Старпому говорю: «Давай ты». А он: «Боюсь, говорит, никогда не рвал. Глаз подбить могу, а зуб рвать — уволь». Пришлось самому. Хлопнул коньячку для храбрости — выдрал зуб. И ни в одном глазу.
— К базе надо было подойти,— мудро говорю я.
— Э-э, дорогой,— снисходительно улыбается капитан и как неразумному дитяти поясняет: — Это сейчас можно. А тогда ничего не было, самих баз не было. Вышел в море, взял рыбку и — к берегу на разгрузку. Вот когда писателям надо было выходить в моря — насмотрелись бы на жизнь рыбацкую.
Носач морщится, трогает рукой щеку и продолжает рассказ о том, какой в первые годы после войны на рыболовном флоте был сброд. Особенно в Калининграде, куда со всех концов страны потекли любители длинного рубля. Местных кадров не было, да и не могло быть. Город поднимали из руин, приезжие только начинали обживаться, для всех все было в новинку — и эта земля, и эти красно-черепичные крыши домов, и эта дождливая балтийская погодка, и этот совсем бедный судами рыболовный флот.
— Вышел я первый раз третьим помощником, на сээртэшке. Стою на руле, идем каналом, без лоцмана конечно. Не было их тогда. Никого в рубке, я и за вахтенного штурмана, и за рулевого, и за капитана, и за лоцмана. Остальные все по кубрикам лежат. И капитан тоже. Полканала прошел — капитан в рубку влез, спрашивает: «Ты кто?» — «Ваш третий помощник»,— отвечаю. Постоял кэп, прислонился лбом к стеклу, вздремнул, опять спрашивает: «Ты кто?» — «Ваш третий помощник»,— отвечаю. «А где бичи?» — «Спят бичи»,— отвечаю. «Мерзавцы!— возмутился капитан.— На рею бы их вздернуть— да в море понадобятся». И рукой в окно показывает. А я возьми и брякни: «Это канал еще». Посмотрел он на меня, будто впервые увидел, и опять спрашивает: «Ты кто?» — «Ваш третий помощник».—«А раз третий — то не перечь. Капитан сказал — море, значит, море. Право руля!» — «Здесь банка,— говорю ему.— Сядем».— «Ты кто?» — «Ваш третий».— «Раз третий — выполняй приказ капитана. Право руля!» Повернул. Сели. Сутки нас стаскивали. Бичи проснулись, работали как звери. Во-от, дорогой.
Носач морщится, хватается за щеку.
— Черт, и анальгин не помогает, выдрать надо. Щека у него заметно припухла.
— Сейчас что! — продолжает капитан.— Сейчас условия шикарные. Вон какие каюты! На двоих. А тогда вся команда в одном кубрике теснилась, дышать нечем. Сейчас баня, белье меняют каждые десять дней. А тогда ничего этого не было. И ни эхолотов, ни локаторов, даже радио порою не было. С пустого места начинался калининградский флот. А сейчас что!
Арсентий Иванович замолкает, осторожно жует ломтик колбасы, и вдруг задумчиво-грустная улыбка трогает его резко очерченные жесткие губы. Взгляд светло-голубых глаз, обычно суровых, с холодноватым блеском, становится мягким и теплым.
— А все же хорошее было время! Тяжелое, а хорошее. Веселое. Молодость! Бывало, придем с моря — и на танцы. До утра пляшешь. Там я и Анну свою заловил...
Капитан вспоминает, а я совсем размяк, блаженствую. Смотрю на Носача и думаю, что нос у него под стать фамилии. Какому-то предку его метко влепили прозвище, превратившееся потом в фамилию. И нос, и фамилия передаются теперь из поколения в поколение, не меняясь.
За двое суток, что мы в море, Носач осунулся, морщины прорубились глубже, нос стал еще заметнее. Но странное дело, без этого носа мне трудно теперь представить капитана, и не был бы Носач красив без него. А он красив, капитан, красив мужественной и именно какой-то капитанской красотой. И сразу видно, что обладает он твердым характером, привык командовать, привык ответственность брать на свои плечи.
— Ну что, дорогой, будешь теперь знать, как узкостью идти?—усмехается капитан, будто прочитав мои мысли.
Не успеваю ответить, как вдруг над головой тревожно загудел ревун. Носач шасть из каюты! Николаич — следом, я за ними, в рубку.
Мама моя! Туман пал. Этого еще нам не хватало!
Капитан приказывает поставить тифон на автомат. «Катунь» ревет каждую минуту. А мы, высунув головы в окна, слушаем сигналы встречных судов и глядим во все глаза. Слева в непроглядном тумане орут сразу не то три, не то четыре судна, справа — два. Голоса сливаются. Попробуй разберись, где они, эти корабли, куда идут, какой курс брать нам! Гудки низкие, тревожные, бьют по нервам. Капитан не отрывается от локатора. Ползем самым малым ходом, на ощупь. В рубке напряженная тишина.
По правилам судовождения в такой туман, когда не видно ни зги, обязаны мы стоять на месте и орать, не подпуская никого к себе. Но ведь на промысел надо! Дорог каждый час.
— Право три! — приказывает Носач.
— Есть право три!—четко повторяет Андрей Ивон-тьев.
— Может, остановиться? — слышу неуверенный голос Тин Тиныча.
— Да-а?! — иронически произносит капитан. И даже мне становится ясной неуместность предложения старпома.
Тин Тиныч больше голоса не подает. За двое суток я уже заметил, что старпом при капитане стушевывается, становится незаметным, неслышным. Он как бы лишний в рубке. Видимо понимая это, старается стать еще незаметнее и только смущенно и извинительно улыбается тихой улыбкой, когда возникает какой-нибудь вопрос на вахте. Я уже знаю, что Тин Тиныч был капитаном. А теперь старпом. Почему?
...Мощный низкий гудок все ближе, ближе, сразу чувствуется, что большое судно идет нам навстречу или наперерез. И капитан и штурман смотрят влево. Смотрю и я. В туманной предрассветной хмари замечаю слабое оранжевое пятно, которое все больше и больше расплывается.
— Судно слева, встречным курсом! — докладывает Андрей Ивонтьев, он сдал штурвал напарнику и теперь вместе с ним вглядывается в туман.
— Поздно спохватился,— бросает ему капитан, не отрываясь от бинокля.— Он бы нас уже пропорол, если б шел наперерез.
Оранжевое пя?но наливается краснотою, и я наконец понимаю, что это левый ходовой огонь. Теперь различаю и черный корпус судна. Идет огромный транспорт. Совсем рядом. Я еще глазею на него, а остальные уже потеряли к нему всякий интерес, вновь напрягли слух и зрение, стараясь разобраться — что впереди. А там, в тумане, стоит сплошной рев. Будто два враждующих стада зубров встретились и ревут во всю мочь, кто кого перекричит.
Капитан, старпом и Николаич то высовываются в окно, прислушиваясь, то прилипают к локатору.
— Справа идет,—говорит Носач.— Стоп машина!
Тин Тиныч останавливает машину. Прямо перед нашим носом проплывает размытое оранжевое пятно. Я даже не пойму — большой это корабль или маленький. Не видно. Знаю только, что мы обязаны уступить ему дорогу, поскольку идет он справа. Вот если бы он шел слева, то он уступил бы нам дорогу. Здесь тоже правила уличного, вернее, морского движения...
Час уже ползем в промозглом тумане, всматриваясь и вслушиваясь. Ну и конечно, по закону подлости у нас отказывает и второй локатор. Первый барахлил еще с порта.
— А ну давайте его сюда! — приказывает капитан. Андрей Ивонтьев, громыхая сапогами по трапу, бежит вниз кого-то будить. Я еще не знаю — кого. Через несколько минут в рубке появляется наш специалист по локаторам, молодой, рыхлый, с заспанным лицом. Выжидательно уставившись в спину капитана, деликатно кашляет.
— Хорошо спать? — спрашивает Носач, не оборачиваясь.
Алексей Алексеевич, или, как мы зовем его, Сей Сеич, дипломатично молчит.
— Тепло? — спрашивает капитан, оборачиваясь от открытого лобового окна, в которое дует пронизывающий ветер, и свет приборов освещает его хмурое серое лицо.— Спать можно тогда, дорогой, когда локаторы работают!
Мы присутствуем при экзекуции. Капитан вызвал Сей Сеича «на ковер». Вот теперь я вижу настоящий капитанский гнев, слышу великолепную русскую речь. Она настолько образна, настолько сочна и густо насыщена эпитетами, что на бумаге, конечно, потеряет всю перво-зданность и незачем даже пытаться воспроизвести ее. Слушая капитана, понимаю, что являюсь жалким дилетантом в этой обширной области родного языка.
Сей Сеич вздыхает, сопит, возится у локатора, что-то там подкручивает, куда-то тычет отверткой и молчит, как в рот воды набрал. Впрочем, что тут скажешь.
За бортом в туманной мгле по-прежнему стоит рев. Того и гляди, впорет кто тебе в борт, а то ненароком и сам вмажешь кому-нибудь. Тут глаз да глаз, слух да слух! И все же мы хоть и медленно, хоть и на ощупь, но ползем своим курсом. Я уже начинаю различать голоса кораблей и даже приблизительно угадываю, где они.
Еще несколько судов промаячили по бортам и разминулись с нами.
А потом как отрезало. И туман еще гуще.
— Стоп машина!—приказывает капитан. Наш гудок автоматически ревет через определенные промежутки, а капитан без роздыха поносит Сей Сеича. Тот покорно слушает и ковыряется в локаторе.
Шесть часов утра. Глаза режет, будто песку насыпано в них.
Все! Иду спать.
В маленькой теплой и хорошо освещенной каюте на двоих, где койки, или, как их называют моряки, «ящики», в два яруса, ложусь на свою нижнюю и... не могу заснуть. Думал, после вахты, после всех треволнений усну мертвым сном. Ан нет, ни в одном глазу.
А в рубке остался капитан. Он будет там, пока не рассеется туман. Двое суток уже, как он не спит. Сейчас вахта старпома, мог бы и доверить. Такое впечатление, что капитан больше ценит второго помощника, а не старпома. Может быть, мне только кажется? Ладно, поживем — увидим.
«Катунь» покачивается на волне и периодически ревет. Там, наверху, ледяной ветер, мгла, люди напряженно вглядываются в туман, а я блаженствую в тепле, в чистой постели, над головой горит маленький плафончик для чтения. Красота! Только вот уснуть что-то не могу.
Вспомнилось: три дня назад ехал на автобусе в порт и размышлял о том, как резко иной раз может жизнь изменить направление. Думал ли я всего месяц назад, что уйду на полгода в плавание к берегам Африки!
Я размышлял о превратностях судьбы, а впереди меня парень с длинными, до плеч золотыми волосами держал на руках дворняжку — чистенькую, черно-белую,— нежно прижимал ее к себе и спал, всхрапывая. По одежде сразу можно было определить, что это матрос, а так как автобус шел только до порта, то ясно было, что моряк возвращался на судно. Матросы в городе выделяются своим загаром среди зимы (пришли откуда-нибудь с экватора, из Дакара или с Кубы или еще и подальше где-нибудь промышляли), яркими куртками, пыжиковыми шапками и заграничными нейлоновыми пальто. Всегда с распахнутой душой, щедрые, ходят они шумными группками, курят дорогие сигареты или диковинные трубки. Ну, и бороды у них, конечно, шкиперские.
Дворняга поскуливала, таращила глазенки в окно. Заприметив собачонку на улице, тявкала, матрос просыпался, говорил строго:
— Тихо, Чиф!
И опять дремал, уткнув нос в шерсть своего друга.
В проходной порта мы оба предстали перед молоденьким розовощеким милиционером. И оттого, что был он розовощек, чист и молод, он хмурил белесые девичьи бровки и напускал на детское лицо значительность и озабоченность,
— Спиртное есть? — спросил он меня, пронзив чемодан взглядом детектива.
— Нет.
Спиртного действительно не было. Милиционер поверил и не стал потрошить чемодан.
— А вы что? — спросил он матроса.
— Тихо,— ответил тот, по-моему продолжая еще дремать на ходу.
— Я вам дам «тихо»! — построжал милиционер.— Что это?
— Судовой Чиф,— проснулся матрос.— Представитель млекопитающихся.
Чиф смотрел на грозного стража порядка и приветливо вилял хвостом.
— Не заискивайся,—упрекнул его хозяин.—Веди
себя достойно.
Милиционер улыбнулся песику и смилостивился:
— Ладно, идите, представители млекопитающихся. Еще раз увижу в таком виде, отберу пропуск.
— Фортиссимо,— сказал на это матрос.
— Что-что? — насторожился милиционер.
— Я говорю: сильно сказано,— пояснил моряк.—-Чрезвычайно сильно.
Милиционер вспыхнул, как красна девица, но тут же подавил гнев и твердо сказал:
— В порту ведите себя достойно.
— Тихо! — Матрос спустил заскулившую дворнягу на землю. Песик нетерпеливо засеменил к первому же столбику.
— Андрюша! Жив, земеля! — вдруг широко раскрыл объятия встречный пижон в шикарной куртке с молниями вдоль и поперек. На всех местах молнии. Я такой еще не видывал.
— Вася! — окончательно проснулся мой попутчик.— Сколько лет, сколько зим!
Они сплели шкиперские бороды в долгом прочувствованном поцелуе.
— Откуда притопал? — отдышавшись, спросил Андрей.
— Из Дакара,— ответил Вася.— Ремонтироваться будем. А ты?
— Я с Гаваны. Как жизнь?
— О'кэй!— улыбнулся Вася.— План рванули на сто восемнадцать процентов. Ребята замолотили — грех обижаться.
— Чего гребли?
— Все, что попадало... А ты женился, нет? На Люське собирался.
— А ну ее!.. Вот моя жена. Друг человека.
«Друг человека» деловито омывал столбик, на всякий случай подперев его короткой ножкой.
Вася закурил, угостил Андрея, ловко выбив щелчком пальца сигарету из яркой иностранной пачки.
— Смотрю я на тебя, Андрюша,— с любовью и гордостью сказал он,— и не узнаю голодного паренька, которого подобрали мы на вокзале четыре года назад.
— «Дела давно минувших дней...» — задумчиво улыбнулся Андрей.
— А ведь это я тебя сделал рыбаком, Андрей Ивон-тьев! — патетически сказал пижон.— Помнишь, как паспорт моряка потерял?
Они засмеялись...
Усну я сегодня, нет? «Катунь» стоит на месте, волны бьют в борт. Ревет тифон. В каюту глухо доносятся гудки судов, затерявшихся в тумане. Сколько их здесь!
Три дня назад прибыл я собственной персоной на «Катунь» с предписанием отдела кадров. У трапа меня встретил вахтенный — крепкий, рыжий, доброжелательно улыбающийся матрос.
— Капитан у себя?
— Капитана нет, старпом на судне,— подтянувшись, ответил он четко и вежливо полюбопытствовал: — Вы — первый?
— Чего — первый? — не понял я.
— Вы — первый помощник?
Вон, оказывается, что! Он принял меня за первого помощника капитана, то бишь за комиссара.
— Нет, я матрос.
Вахтенный с недоверием оглядел меня, но, видимо что-то прикинув в уме, обрадованно хлопнул по плечу:
— Тогда сменишь меня у трапа. Я уж сутки стою.
У меня екнуло сердце. Такая перспектива не улыбалась. Черт его знает, какие обязанности вахтенного у трапа!
Шла погрузка. К борту подъезжали грузовые машины с тралами, с барабанами толстого троса, с какими-то ящиками, с продуктами в мешках и коробках. На палубе работали несколько матросов. Судно было сплошь завалено мешками с картошкой, кочанами капусты, тяжелыми железными плитами (потом я узнал, что это — «доски» для трала). Всюду картонная тара под рыбу, которую нам еще предстояло поймать, связки полиэтиленовых белых мешочков, пустотелые пластмассовые шары — кух-тыли —и куча тралов разной расцветки. Ругались матросы с шоферами, над головой предупреждающе звонил портальный кран, опуская на палубу связку сосновых досок, по трапу двое парней вносили на судно тюки со спецодеждой — телогрейки, ватные штаны, сапоги. И всем этим распоряжался, как мне показалось, вахтенный у трапа. Может, кто-то и другой командовал, но я никого больше не видел.
Вечером должны были уйти в рейс. Это мне сказали в отделе кадров, когда вручали предписание. Правда, бывалые моряки заверяли, что в понедельник ни за какие коврижки не отойдем от причала. Ни один капитан не согласится на это. Будет тянуть волынку, находить всякие причины: то груз взят не полностью, то воды нет на борту, то документы не подписаны; будет тянуть, пока не дотянет до вторника. Хоть две минуты после «ноля», но чтоб вторник был, ибо существует испокон веков моряцкое суеверие — в понедельник в море не выходи, рейс будет худой.
Я в это верил и не верил. Но уже знал, что отход «Ка-туни» несколько раз откладывался. И все же бесконечно отодвигать его нельзя. Судя по тому, как лихорадочно загружалось судно,— должны отойти. Я притащил с собой тяжелый чемодан с барахлом. Пока донес его от проходной до судна, стоящего, как нарочно, в конце порта, у самого дальнего причала, упрел. Но самое обидное — все, что я напихал в чемодан, не пригодилось потом в рейсе.
«Катунь» производит впечатление. Траулер пришел после ремонта из Штральзунда как с иголочки — выкрашен, надраен, блестит. У судна красивые современные обводы, легкость и экономность линий, своей строгостью и стремительностью напоминает военный корабль. На борту этого красавца мне предстоит проплавать шесть месяцев.
Пока я соображал, что же ответить вахтенному насчет подмены его у трапа, он вдруг заорал во всю луженую глотку:
— У тебя что — глаза на затылке!
Я опешил. Не сразу сообразил, что это не мне. Крановщик, поднимая тяжелую катушку с тросом, шаркнул ею по светло-серому нарядному борту и оставил грязный мазутный след. Всю красоту испортил. Эх!
— Где начпрод, где шеф-повар? — крикнул кто-то грозным голосом сверху («Наверное, боцман»,— подумал я и не ошибся).— Чего они продукты не уберут!
Машинист крана снайперским ударом сбил ящик с верхушки большого вороха всякого инвентаря, и капустные кочаны вольготно и весело раскатились по палубе.
— Эй-эй! — закричал, появляясь в дверях, румяный парень в белой короткой куртке нараспашку и в поварском колпаке.— Чего ты делаешь!
— На вальс приглашает, не видишь,— пояснил боцман. Он сидел в шлюпке и сматывал в бухту тонкий капроновый конец.
А крановщик уже прицеливался к мешкам с картошкой, и барабан с тросом угрожающе качался над палубой, описывая широкие амплитуды. Кок юркнул обратно в дверь, захлопнув ее за собой. Матросы, пригибаясь и втянув головы в плечи, шмыгнули за укрытия. Мы с вахтенным дружно присели.
— Сейчас подмайнает и шарахнет,— обнадежил вахтенный. Нарисовал, так сказать, яркую картинку неделекого будущего.
На этот раз машинист снес мешок с картошкой, и она шрапнелью брызнула по палубе.
— Маладэц, кацо! — раздался насмешливый голос с грузинским акцентом.— Красыво бьешь. Варашиловский стрэлок!
Я поднял голову и увидел на шлюпочной палубе моло-дого лысого грузина в яркой цветной рубашке и в шлепанцах. Он стоял, облокотясь на леер, и с интересом наблюдал, как машинист крана, распоясавшись, держит всех в страхе.
— Чэго мелачишься с картошкой! Бэй сразу по рубке,
по стеклам!
Крановщик внял совету, и катушка с тросом, набрав амплитуду, понеслась на грузина.
— Какой паслушный, вай, вай! — крикнул грузин и припустил в рубку, потеряв шлепанец.
Под шумок и я постарался унести ноги. За спиной что-то трещало. Видать, крановщик вошел в раж и крушил на палубе все подряд.
— Скажи там старпому, Мартов смену просит!—крик-* нул мне вслед вахтенный.
— Скажу,— пообещал я и пошел искать начальство, что оказалось сделать не так-то просто в незнакомом лабиринте коридоров и этажей.
Навстречу попался парень, я спросил у него, где каюта старшего помощника.
— Да вот же, прямо перед тобой,— он ткнул пальцем в дверь, окрашенную белой краской.— Видишь, написано «ВК» — высший комсостав. Стучи.
Я постучал раз, постучал два, вежливо. Потом постучал сильнее и все время видел боковым зрением этого парня, он стоял в конце коридора и чего-то ждал.
— Да входи! — крикнул он мне.— Чего стесняешься.
Я открыл дверь.
Передо мною был гальюн. Буквы «ВК» на двери означали — ватерклозет. Услыхал за спиной удаляющийся жизнерадостный хохот. Веселый парень мне попался. Тут надо держать ушки на макушке, подумал я и вспомнил свою давнюю матросскую службу с ее заповедью: не разевай варежку! Моряки любят подначить, хлебом не корми. Ладно, подумал я о веселом парне, попадешься ты мне еще, рассчитаюсь я с тобой горяченькими угольками.
Долго еще плутал я по коридорам, пока нашел каюту с надписью «Старший помощник».
Невысокого роста, белокурый Тин Тиныч (имя я узнал, конечно, позднее — Валентин Валентинович) окинул взглядом мой новый костюм и спросил не очень любезно:
— Что вам?
Видимо, он принял меня за кого-то другого. Я предъявил предписание из отдела кадров базы, в котором было сказано, что такой-то направляется матросом на РТМ «Катунь». Прочитав это, старпом обрадовался мне, как родному брату:
— Ну наконец-то еще один! А то хоть вой — некому работать. Чего они там в кадрах волынку тянут? — спросил меня строго.— Сегодня отход, а еще и половины команды нету.
— Мартов у трапа просит смену,— ляпнул я.
— Вот ключи от каюты, кладите вещи и — вахтенным к трапу!
Я трухнул по-настоящему. Леший тянул меня за язык! Уж никак не ожидал, что вот так сразу за дело. Думал, дадут осмотреться, привыкнуть, прежде чем запрягут. Лихорадочно стал искать спасения, промямлил:
— Понимаете, мне очерк надо успеть сдать. Пока не отошли.
— У меня нет должности журналиста,— отрезал пути отступления старпом.— Верно, Эдик?
Маленький паренек, смуглый, с густыми бровями (потом я узнал, что это рефмеханик), неопределенно улыбнулся. Видимо, из природной деликатности: и старпому хотел потрафить, и меня не обидеть.
— На вахту! — неумолимо закончил нашу дружескую и теплую встречу старпом.
Спас меня капитан. Он появился за спиной у меня, как ангел-хранитель.
— Ладно, с завтрашнего дня назначишь его,— сказал он Тин Тинычу.— У тебя там внизу гулянка идет, женщин на судне больше, чем матросов. Наведи-ка порядок.
Капитан был хмур.
Я поспешил улетучиться. За спиной недовольный голос Носача бухал в переборки каюты:
— Как у тебя с документацией? Судовая роль заполнена? Сколько матросов еще не прибыло? Старший трал-мастер появился, нет?
В жилой палубе, где, говоря дореволюционным языком, живут нижние чины, нашел я номер своей каюты. Открыл ее и остановился в дверях, так сказать, на пороге новой жизни. В этой каюте — один шаг шириной и три длиною — мне предстояло прожить шесть месяцев. Теперь это мой родной дом. Каюта, между прочим, хорошая. Светлая, с умывальником, с зеркалом над ним, с двухъ-ярусной койкой, с красным диванчиком, со столиком, покрытым светлым пластиком, как и стены каюты, с кондиционной установкой для охлаждения или подогрева воздуха и даже с идиллической картинкой над столиком. С чемоданом в руке перешагнул высокий порог. Выглянул в иллюминатор, перед глазами порт. У борта судна разгружались машины с промвооружением, звенел кран, ругался вахтенный у трапа.
Странно все же. Погрузкой занималось человек пять-шесть, и я думал, что на судне больше никого нет, а тут за переборками с обеих сторон слышны песни, хохот, звон гитары. Пока шел по коридору, встретил нескольких девушек с парнями. Лица красные, распаренные. Провожающие, что ли?
Я сидел на холодном и скользком диванчике и слушал топот на палубе — она как раз у меня над головой. Вот потащили волоком цепь, прямо по мозгам. Пробухали шаги. В водолазных галошах на свинцовой подметке, что ли, он прошел? Веселенькое дело! Шесть месяцев вот так будет!
По коридору прошла шумная компания, кто-то хвастливо говорил:
— С Носачом в прогаре не будем. Он Атлантику как свой огород знает.
— Молотить заставит — спина просыхать не будет,— отозвался другой голос.
— Не дрейфь,— сказал первый.— Зато на пай тыщи две с половиной. Уродоваться, так знать за что.
— Носач всегда дает матросу заработать,— вставил третий.— Он на экономические показатели жмет. Верняк.
Взвизгнула девица, раздался звонкий звук пощечины и обиженный голос:
—- Ты чего, недотрога! Я же ухожу.— Голос набирал высоту и злость.— Ты тут... на танцульки бегать будешь, а я там уродоваться! Тебе только боны!
— Хватит, старик, не рви себе душу,— сочувственно сказал кто-то, и компания завернула за угол коридора.
Слышимость здесь, конечно, отличная, как в милых
сердцу блочных малометражных квартирах. В доказательство этой мысли в соседней каюте кто-то запел под гитару, запел будто у меня над ухом: «Рыбак уходит на путину, и чайки плачут за кормой...»
«Как же так?—подумал я.— На погрузке матросов раз-два и обчелся, а тут каждая каюта гуляет».
Взял фотоаппарат и пошел на палубу запечатлеть погрузку. Раз уж рейс начался, надо все зафиксировать на пленку.
И первый, кого увидел, выйдя на палубу, был Чиф! Песик деловито обнюхивал замороженные туши баранов, сваленные друг на друга.
— Чей Кабысдох? — яростно шипел кок и вопросительно уставился на меня. Я покачал головой.
— Чиф его имя,— с достоинством сказал мой знакомый Андрей Ивонтьев, появляясь в дверях надстройки.
— По мне хоть кэп! — выкатил глаза кок.— Убери его к черту! Сейчас санитарный досмотр начнется!
— Усек,— серьезно кивнул Андрей и свистнул песику.— Чиф, смоемся. Досмотр.
На палубе разительная перемена. Никакого крика и никакой прохладцы. Работающих тоже стало больше. Все четко, все слаженно. Что такое? А-а, капитан у трапа. В полной парадной форме. С медалью Героя Социалистического Труда. Эффектен. Сразу видать — настоящий капитан. Матросы деловито и проворно бегают по палубе. Капусту и картошку уже подобрали. Мешки, бочки, ящики исчезают где-то в чреве судна. Все это там, в прови-зионке, складывается на долгое хранение.
Я исщелкал всю катушку, радуясь, что погрузка у меня «в кармане». (Потом, когда проявил пленку, она оказалась испорченной — передержка. Это я умею.)
— Послушай...те,— обратился ко мне молодой мужчина с аккуратным пробором в волнистых, тщательно уложенных волосах, будто он только что вышел из парикмахерской.— Не поможете мне принести карты?
В картографическом отделе порта нам выдали большую кипу штурманских карт и с десяток толстых книг — лоций. Нас трое. По пути за картами штурман (это был третий помощник капитана, Гена) прихватил себе в помощь еще одного матроса. Паренек шел вразвалочку, как ходят старые мариманы, снисходительно-скучающим взглядом посматривал на суда у причалов. Вид у него бывалого матроса, которому наскучили все эти отходы, приходы, штормы и штили. На меня он поглядывал, как боцман на салажонка. А в картографическом отделе сразу сел на стул и со скучающим видом стал ждать, пока штурман разберется с каргами.
— Северное море где? — спросил штурман Гена, внимательно сверяя карты со списком.
— Внизу.— Пожилая и усталая женщина показала пальцем под стопку карт.
— А Ла-Манш?
—Смотрите как следует,— недовольно хмурилась женщина.— Все на месте.
— Побережье Африки есть?
— Есть, есть. Вот оно, побережье Африки,— показала на карты женщина.— Все по списку, молодой человек.
Северное море, Па-де-Кале, Дуврские меловые скалы, Ла-Манш, Гавр, Брест... Мы пойдем теми местами, где жили и боролись герои книг, которыми я зачитывался на крыше сарая на маленькой далекой сибирской станции, мечтал вместе с ними путешествовать, сражаться на шпагах, скакать на быстроногих арабских скакунах, плыть по бурному морю... Вот и сбываются мечты детства.
Будем проходить мимо Франции, где когда-то, еще в шестнадцатом году, был мой отец — царский солдат, воевавший на стороне французов против немцев...
— Лоции Балтийского моря? — продолжал штурман
Гена.
— И лоции все на месте. Что вы на самом деле! — совсем уж потеряла терпение пожилая женщина. Я никак не мог понять, что ее сердит.
— Работа уже окончена, а вы пришли. Еще бы позднее заявились.
А-а, вот оно что, оказывается!
Она посмотрела на круглые корабельные часы, висящие на стене.
— И каждый день вот так,— ворчала она.— Торопятся, кричат, а все равно отходят через неделю.
— Сегодня отойдем,— заверил штурман Гена.
— Еще послезавтра прибежишь, что-нибудь забудешь.
— Молод, горяч,— сказала вошедшая женщина. Она была молода, красива вызывающей броской красотой, что достигается косметикой и немалыми усилиями при уходе за своим лицом. Она ласковооценивающе окинула штурмана Гену медлительным взглядом. На губах ее таилась неопределенная улыбка.
Штурман Гена враз ожил, засветился, тоже оценивающе оглядел молодую женщину, и такая же неопределенная улыбка коснулась его губ. Они сделали стойку друг на друга, почувствовав единство взглядов. Сошлись родственные души.
— Еще прибежит,— сказала пожилая женщина молодой, надевая пальто и давая этим понять, что нам пора уходить, что рабочий день в картографическом отделе окончен.
— Неплохо бы, неплохо,— произнес штурман Гена, не отводя глаз от молодой красавицы.
Мы свернули карты в рулоны, связали бечевками, взвалили на плечи. Рулоны оказались тяжелыми и скользкими. Пока дотащили до траулера, упрели. По пути штурман Гена дважды спросил бывалого матроса:
— Отойдем или нет сегодня, Дворцов?
— У нее муж рыбмастером ходит,— сказал в ответ бывалый матрос.— Сейчас на Кубе.
— М-м,— промычал штурман Гена и со вкусом пожевал полными спелыми губами...
Никак не могу уснуть.
«Катунь» кричит, и гудок этот тосклив и тревожен. И меня охватывает беспокойное чувство, такое знакомое в последнее время, так часто настигающее меня в самых неожиданных местах: в кино, в поезде, на собрании и особенно ночью, в одиночестве. Чувство неудовлетворенности. Может быть, оно и погнало в море? Чего-то стало не хватать. Видимо, жизненного накала, какой-то обжигающей струи, постепенно увяз в трясине благополучия, в мелочах жизни, в нелепой и ненужной суете. Начал просыпаться ночами с тревожным ощущением ограниченности отпущенного судьбой времени, с обнаженной ясностью понимая, что годы прошли и ничего не сделано. «Не закрывай трусливо глаза, Гордеич,— осталось не так уж и много. Лучшие годы разбазарены». Спешить, спешить, чтобы хоть что-то успеть сделать!
Бессонными ночами чувствовал, что уходит талант. Да и было-то его отпущено самую малость, самую кроху, и тот — как песок сквозь пальцы. Да и не талант это вовсе, а лишь некие литературные способности.
«И даль свободного романа я сквозь магический кристалл» совсем еще не различаю. Да и будет ли роман? Почему обязательно роман. А если просто записки рулевого?
И все же какой леший несет меня за тридевять земель, за «море-океан» не на день, не на неделю — на полгода? И не созерцателем, а простым матросом. Эксперимент? Утверждение личности? Что я — десятиклассник! Роман» тика простительна молодым. Не поздновато ли в моем возрасте?
Но странное дело, как только окончательно созрело решение пойти в море матросом, именно простым матросом, так ощутил я какое-то раскрепощение. Как только ступил на палубу, так отодвинулись все земные заботы и всякие недоделанные дела. Вдруг почувствовал себя, как в молодые годы, матросом, за которого думает начальство. Оно знает, куда послать, что заставить делать. Мое дело теперь — выполнять...
«Катунь» покачивается, ревет. Двигатели молчат. Сто-им. Значит, туман еще не рассеялся и капитан в рубке. Неуютно сейчас там. Ветер в открытое лобовое окно. Бр-р! Усну я сегодня, нет?
И вдруг вспоминаю, как меня застраховали перед отходом в рейс. Не успел я еще и оглядеться в каюте, как без стука решительно вошли две женщины.
— Член экипажа?—почему-то строго спросила энергичная полная дама в рыжем заграничном парике.
Несколько растерянно, потому как еще не привык считать себя членом экипажа, я все же ответил утвердительно.
— Застрахован?
— От чего?
— От всего.— Полная дама многозначительно изломила густую и по-мужски широкую бровь.
— В море первый раз? — спросила женщина помоложе, с натуральными волосами.
Я пояснил дамам, что последний раз был в море двадцать два года назад.
— Перебор,— заключила дама в парике, видать любительница карт, и разложила на столике бумаги. У меня возникло ощущение, что каюта теперь не моя и мое присутствие здесь возможно только с разрешения этих женщин. Весьма энергичные дамочки.
— Итак, на три тыщи рэ! — безапелляционно заявила дама в парике.— Заполняю.
Я попытался было выяснить и об этих «трех тыщах рэ», и о страховке вообще.
— Вы знаете, что такое море? — с вызовом спросила дама в парике и строго посмотрела на меня. Взгляд у нее пистолетный, не всякий выдержит.— Это шторм (загнула палец), это ураган (загнула другой, с золотым кольцом), это волны (загнула третий, с перстнем). Вышел на палубу — и тебя уже нет (загнула еще один палец, опять с кольцом). Что скажет жена? (Загнула последний, и перед моим носом оказался довольно крупный кулачок и, видимо, крепенький.) Ну?!
Я посмотрел на этот милый кулачок с золотым кастетом из колец и перстней и подумал: «Бьет. Мужа бьет». И сдался.
Они мигом оформили документ, и моя драгоценная жизнь была надежно застрахована. Теперь нам не страшен серый волк и волны, которые только и ждут, когда я появлюсь на палубе.
Обворожительно улыбаясь, дамочка помоложе вручила мне на память листок с годовым календариком на одной стороне и с белоснежным лайнером на другой. Видимо, это тоже входило в заботу о человеке.
Все же дорого я стою. Три тыщи рэ! Шутка ли! Запоздало пытаюсь объяснить, что я, так сказать, не совсем настоящий матрос, я всего на один рейс, и, возможно, стою гораздо дешевле.
— Понимаем, понимаем,— перебила дама в парике.— Из надзора. Все равно страховаться надо.
То за комиссара меня принимают, то за работника рыбнадзора. Почему-то внешний вид мой никак не тянет на матроса. Когда энергичные дамочки удалились, я посмотрелся в зеркало над умывальником, пытаясь понять, отчего все же меня никак не хотят признать за рядового матроса траулера «Катунь»? Наверное, из-за седины. К моим годам рядовыми матросами никто не плавает. Все уже достигают каких-то чинов. А я чего достиг? Эй, парень, ты чего-нибудь достиг в этой жизни? Молчишь.
Зато не молчала судовая радиотрансляция. Второй штурман ругался с портом, с какой-то девицей.
— Когда воду дадите? — спрашивал он.
— После «Карла Линнея»,— отвечала диспетчер.
— Это еще почему? Он сутки брать будет, а нам сегодня отходить.
— Перетягивайтесь на двадцать четвертый причал,— посоветовала диспетчер.
— Да вы что! — отчаянно вскричал второй штурман.— У нас на причал промвооружение отгружено, куда мы от него пойдем!
— Значит, без воды будете. Говорят вам—двадцать четвертый! — повысила голос девица.
Судовая радиотрансляция не отключена, и все разговоры, которые ведутся из рулевой рубки, слышны по всему траулеру.
Начал убирать каюту. Соседа моего еще нет, и кто поселится — неизвестно. В каюте хлама от прежних жильцов — горы. Видать, жили мотористы: в шкафах промасленная ветошь, под койкой тоже, оттуда же вытащил я огромные рыбацкие бахилы — резиновые сапоги по пояс. Поразмыслив и смекнув, что они мне могут пригодиться в море, засунул на прежнее место. Мусору нагреб целый ворох. Задумался — куда его деть? Выглянул в иллюминатор, прямо под ним—причал. Нет, сюда нельзя. Выйдем в море — выброшу. Море, оно все вытерпит.
По трансляции по-прежнему шла перебранка. Теперь слышался грузинский акцент. Это помощник капитана по производству, технолог, разговаривал с отделом кадров и спрашивал, где рыбмастера, кто именно назначен на судно и почему их до сих пор нет.
— Паслушай, дарагая, милая, красавица, зачэм мне Калюшкин, зачэм Иванов? Ты мне дай хароших мастэров. Мне работники нужны, красавица, ра-бот-ни-ки!
— Уговорили,— согласилась женщина с молодым голосом.— Только с вас раковина, самая красивая. Вы на Кубу идете?
— Нэт, в Цэнтральную Васточную Атлантику.
_ А-а,— разочарованно протянула женщина.— Там раковины плохие.
— Будэт, дарагая, тэбе раковина. Будэт самая кра-сывая, пэрламутровая,— заверял грузин.— Считай, уже стоит на тваем пианине. У тебя пианина есть, дарагая?
Почему-то с берега всегда отвечали женщины. Такое впечатление, что отделы кадров и снабжения в руках прекрасной половины человечества.
После грузина по трансляции раздался хриплый и решительный голос капитана, он разговаривал с отделом кадров:
— Вы кого мне дали! Мне старший тралмастер нужен, а не гуляка. Отходить пора, а он где-то на свадьбе гуляет!
— Арсентий Иванович,— отвечал «берег» опять женским голосом, но голос на этот раз был тих, нетороплив. Чувствовалось, что говорит умудренная годами пожилая женщина.— Он тралмастер хороший, работящий. Есть, конечно, за ним слабость.
— Мне эта слабость боком выйдет,— ворчал Носач.—
Мне тралы новые нужны, а он набрал старья. И глаз не кажет. Давайте другого.
— Ваш первый помощник хлопотал за него, Арсентий Иванович. Вот мы и дали Соловьева.
— С этим соловьем запоешь в море.
— Сами же просили.
— Да не просил я его у вас! — взорвался капитан.
— Арсентий Иванович,— умиротворяюще отвечал «берег».— Ну ваш Шевчук просил. Он же судовую роль заполняет. Ну нет у нас никого. Все в отпуске или в море. Берите Соловьева, Арсентий Иванович.
Потом по радиотелефону с картографическим отделом порта говорил штурман и просил карту промыслового района, что ему недодали. Ему тоже отвечала женщина с молодым певучим голосом:
— Найдем карту. Будем рады вас видеть. Сегодня в рейс или нет?
— Может, уйдем, может, нет,— ворковал штурман.— Не хотелось бы с вами вот так, на расстоянии, прощаться.
— Приходите, ждем,— зазывно говорил «берег». «Интересно все же,—думал я,—уйдем мы сегодня или
нет? Еще ни одно судно, как утверждают моряки, не ушло вовремя. И мы уже третий день не можем принять швартовы. Накануне назначали последний срок:

Соболев Анатолий Пантелеевич - Якорей не бросать => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Якорей не бросать автора Соболев Анатолий Пантелеевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Якорей не бросать своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Соболев Анатолий Пантелеевич - Якорей не бросать.
Ключевые слова страницы: Якорей не бросать; Соболев Анатолий Пантелеевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Портрет