Кулаковский Алексей Николаевич - Горел огонек 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Андрушка Петер

Избранное общество


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Избранное общество автора, которого зовут Андрушка Петер. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Избранное общество в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Андрушка Петер - Избранное общество без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Избранное общество = 205.2 KB

Андрушка Петер - Избранное общество => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
««Современный чехословацкий детектив», сборник»: Радуга; Москва; 1990
ISBN 5-05-2558-3
Аннотация
В настоящий сборник включены произведения, в детективном жанре рассматривающие существенные стороны жизни чехословацкого общества. В повести в «Избранное общество» словацкий автор Петер Андрушка рассказывает о социально опасном типе людей, стремящихся жить «в свое удовольствие» любой ценой.
Петер Андрушка
Избранное общество
1. Юлия вышла замуж прежде, чем его повысили по службе
Юлия нравилась ему с той поры, как он начал замечать девушек, но, увы, – так уж часто бывает – никакого интереса к нему не проявляла. Ее привлекали парни с гонором, спесивые, как их отцы. Якуб Калас не был сыном крестьянина, его отец работал в городе, на фабрике, и Якубу даже казалось странным, почему, собственно, они живут в деревне. Но потом он понял, что отец и мать ни на что не променяли бы свой крошечный, тщательно ухоженный дворик с гусями и курами, свой огород с плодородной землей, ну и, конечно же, свой просторный дом у самой дороги. Якуб, пока был маленьким, играл с мальчишками из крестьянских дворов – тех, кто не крестьянствовал, можно было пересчитать по пальцам, в селе жили всего четыре настоящих пролетарских семьи, несколько ремесленников, да на верхнем и нижнем концах подстерегали клиентов два корчмаря и еще двое – в центре. Большинство населения составляли крепкие, зажиточные крестьяне, гордые и заносчивые, были и селяне победней, поскромней, но и те ходили по деревне, задрав нос. Эту привычку они сохранили и во времена, когда лошадей вытеснили первые тракторы, а никому не нужные теперь хлысты только для виду торчали за голенищами. Якуб играл с крестьянскими детишками, за кусок сыра или краюху хлеба с солью помогал разбрасывать на полях навоз, поить лошадей из деревянного желоба, который стоял во дворе самой большой корчмы возле колодца с журавлем; он научился выдаивать молоко из коровьих сосков прямо в рот и удирать со всех ног, чтобы не поймала и не надавала затрещин обозленная хозяйка. Потом игры кончились. Мальчишки подросли, у них появились свои заботы, а Якуб Калас стал ходить с отцом в город. Юлия ему нравилась, однако он ей не навязывался. Раз-другой сделал попытку сойтись покороче, скрасить доверительными нотками случайные встречи, завести взамен обычного зубоскальства, пустой болтовни, неуверенного юношеского вздора серьезную беседу, которая могла бы заинтересовать девушку. Но Юлия только морщила нос, надувала губки и ухмылялась. Словом, не принимала его всерьез. И Якуб отступил. Не то чтобы сдался, всего лишь отступил. Пожалуй, даже и не отступил, ведь ни о каких отношениях между ними еще не было и речи, просто перестал ее замечать. Тот клочок памяти, тот беспокойный уголок, который вновь и вновь напоминал о себе, бередя душу, так что печаль выливалась, словно вино из откупоренного сосуда, время быстро заносило новыми переживаниями, сглаживало, выравнивало.
Юлия вышла замуж прежде, чем его повысили по службе. Он желал ей счастья, но и за себя был рад. Сами знаете, как это бывает. Можно заречься, отказаться от всех воспоминаний, но пока девушка свободна, пока не замужем, она притягивает твой взгляд, будит беспокойные мысли, манит и дразнит. Ведь не может же здоровый мужчина начисто потерять интерес к женскому полу, а Якуб Калас был здоровым, нормальным парнем. «Удалец в милицейской форме», как ласково называла его мать.
Юлия вышла замуж удачно. Якуба ее супружеская жизнь не интересовала. Он сознательно избегал мыслей о пригожей девушке, и это ему удавалось. Удалец в милицейской форме выполнял то одно, то другое задание… Времена после войны были сложные, а он относился к своей службе со всей серьезностью.
2. Как сердито она посмотрела на Якуба Каласа, когда тот переступил порог ее дома
Только в последнее время, вновь поселившись в родном селе, Якуб Калас кое-что услышал о Юлии.
Родители Каласа умерли, дом три года, а то и дольше, простоял пустой, пришлось заняться ремонтом: укрепить стропила, поменять черепицу, поправить фронтон, переложить дымоход, установить телевизионную антенну, оштукатурить стены, перестроить сарай, выкрасить оконные рамы и двери, заменить прогнившие доски в заборе и застеклить веранду, чтобы порывы ветра не доносили снег и дождь до самых дверей кухни. Работы было по горло, она требовала и времени, и сил, а потому доходившие до него случайные слухи, которых не избежать, живя среди людей, не возбуждали в нем любопытства. Да и какой интерес – а тем более волнение – могла пробудить старая, давно забытая и к тому же безответная любовь, когда тебе пошел шестой десяток? Воспоминания приятны, порой они греют душу, но зачем придавать им значение? Зачем воскрешать то, что так и не сбылось? Воспоминания существуют, потому что без них не обойдешься, но в этом и весь их смысл. Ни в чем ином. Так думал Якуб Калас. Пожалуй, именно потому он и оставил в памяти для Юлии совсем крошечное, незначительное местечко. А возможно – и не верил уже, что она когда-то ему нравилась. Охотнее он вспоминал годы, связанные с работой в милиции. Он придерживался взгляда, что на службе узнаешь много нового. А служил он на совесть и был зорким наблюдателем. Как-никак человек, работающий в милиции, обязан иметь острый глаз. Какие только лица не хранила его память! Взять, к примеру, доктора Карницкого. Якуб Калас годами не терял к нему интереса, сослуживцы насмешничали и подтрунивали: «И что вы нашли в этом чокнутом адвокате?» Как было им объяснить, что Якуба занимали не только своеобразные теории Карницкого о правосудии, но и его обычные суждения о жизни? «Это человек, живущий в моем участке, и я должен к нему присмотреться. Если бы его засадили в сумасшедший дом, мне было бы спокойнее…» Так оправдывал Якуб Калас свой интерес к адвокату, но сам-то был доволен, что старый юрист живет в его участке. С этим законником не соскучишься: сядешь с ним болтать, и час-другой служебного времени пробежит незаметно… А вот Юлия… Добрых двадцать лет он почти ничего о ней не слышал. Не стал бы забивать ею голову и теперь, и во сне бы ему не вспомнилось, что где-то здесь, поблизости, живет Юлия, если бы не приключилась с ней беда. Ребята из угрозыска быстро закрыли дело, по мнению Каласа, даже слишком быстро, но вмешиваться в их работу он, конечно, не мог, это были опытные профессионалы, ловкие парни, настоящие доки, а он – и в их глазах – всего только рядовой участковый. Наверное, потому и косились на него исподлобья, когда он ошивался вокруг них. На первых порах присутствие Каласа их нервировало, но потом их начальник, дружески улыбнувшись ему, постарался все обратить в шутку: «Дядюшка старшина, коли вам что-то в этом деле не по душе, можете спокойно закончить его сами». Они посмеивались над Каласом, как в свое время сослуживцы из-за его интереса к доктору Карницкому, тем не менее он сказал себе: «И попытаюсь, голубчики!» У всего на свете есть своя подоплека, своя оборотная сторона, а история, происшедшая с мужем Юлии, уже с первого взгляда казалась абсолютно ясной. Но ведь и в той истории, на которую несколько лет назад обратил его внимание доктор Карницкий, тоже на первый взгляд все было ясно. Тогда старшина не смог доказать, что совершено преступление, во всяком случае – что это было подсудное дело, но моральную вину он доказал. Много времени утекло, пока это ему удалось. Когда потом о его «самодеятельности» прослышал начальник окружного отделения, он в шутку прозвал Каласа «околоточным психологом», но в конце концов все-таки вынужден был признать его правоту. Не всякое зло – преступление, не всякое зло противоречит закону, но всякое противоречит человечности. А раз так, Якуб Калас просто не выносил, когда люди чинили зло друг другу, пренебрегали чужими горестями и блюли только собственные интересы.
Бедная Юлия! Как сердито она посмотрела на Якуба Каласа, когда тот переступил порог ее дома!
3. Жертва насилия! Не слишком ли смелое утверждение?
– Прости, Юлия, – обратился Якуб Калас к женщине в черном, – я тут проходил мимо, дай, думаю, загляну, поговорю…
Юлия молча указала ему на табурет у стола. Якуб сел. В этот пасмурный день он чувствовал себя неважно, да к тому же не знал, правильно ли поступил, постучавшись в этот дом. Не положено приходить к вдове, не выждав и недели после похорон; правда, когда он внимательней присмотрелся к невысокой, приземистой женщине, ему не показалось, что ее так уж одолевает печаль. В ее взгляде и жестах – когда она предложила табурет – Якуб Калас прочел скорее враждебность. Другого бы подобный прием, возможно, задел. Но Калас привык и не к такому. Возможно, под воздействием кинофильмов или из-за того, что милицейская форма воспринимается как символ власти, люди к милиции в большинстве своем относятся по меньшей мере сдержанно. В минуты опасности ищут у милиции защиты и помощи, а в иное время отпускают шуточки, выказывают пренебрежение и даже оскорбляют. Якуб хорошо это знал и уже привык.
– Я был на похоронах, Юлия, – начал Калас, когда женщина отсела подальше, к плите. Видно было: Юлия ждет, что он еще скажет, наверняка озадачена его появлением. – Там я к тебе не подошел, – продолжал он, намеренно заводя речь издалека, – слишком много народу толклось около тебя. Стали бы шушукаться: чего ради тут крутится страж закона, что ему от нее надо? Я и решил, что приду попозже, когда выдастся более подходящая минута.
– И теперь эта минута настала? – с открытой неприязнью спросила женщина.
– Хочу выразить тебе искренние соболезнования и напомнить, что ежели будешь нуждаться в помощи, так учти, друзья еще не перевелись.
– Справлюсь как-нибудь и сама, – все так же неприветливо отрезала хозяйка.
Голос у нее прерывался. Очевидно, ей уже осточертели все эти соболезнующие; понятно, отчего она нервничает. Так объяснял себе ее недовольство Якуб Калас, и это объяснение вполне его устраивало. Однако от участкового не ускользнуло, что больше всего Юлию злит любопытство односельчан, ведь многие подстерегали ее, чтобы поглазеть, как она переносит свежее вдовство. Калас допек ее больше всех. Тоже любопытство заело, да еще застал ее врасплох: ей бы и во сне не привиделось, что именно он, единственный из всех старых знакомых, свернет к ней во двор!
Не в пользу Каласа говорило и то, что он из милиции. Любопытство она бы ему еще простила, как прощала многим другим. Но он был из «мильтонов», и это ее раздражало. После смерти мужа она доходила до бешенства при виде постоянно что-то вынюхивающей, вшивающейся у ее дома милиции, хотя, по правде говоря, сама же ее и вызвала. Милиционеры уверяли Юлию, что все это в порядке вещей и причин для беспокойства нет, но сомнения закрались в ее душу. И бередили все сильнее. Каласу хватило одного взгляда, чтобы понять: за ее нервным состоянием стоят и другие, более глубокие причины. Пока он еще не пытался разгадать какие. Поначалу в истории с Бене Крчем сама Юлия менее всего интересовала Каласа. Давно не интересовала она его и как женщина. Зато он подметил, что события той дождливой ночи глубоко врезались ей в память, осели на самое дно, постепенно захватывая все больше места и лишая ее уверенности в себе. Минутами женщине и впрямь казалось, что она сойдет с ума. Как не выдать глазами ужас? Как держаться естественно, когда при любом неосторожном упоминании о случившейся беде сердце готово выпрыгнуть из груди? Следователи выпытывали, не было ли у ее мужа врагов, ссорился ли он с соседями, тянули из нее жилы, выспрашивая о том, чего сама она не знала. Юлия не могла толком ответить ни на один из их вопросов.
Уже несколько дней, как ее оставили в покое. Она сидела дома. Утром сбегает в магазин, купит самое необходимое – и прямиком домой. Односельчане, как ни разбирало их любопытство, считали ее замкнутость естественной. Кто после такого несчастья вел бы себя иначе! А ведь Юлии было тяжелее, чем любому другому на ее месте, – вокруг нее не крутились дети. Одна она осталась. В доме, повсюду – одна… Выходить на задний двор вообще не хотелось. Юлия даже точно не помнит, как все это было, когда она натолкнулась на распростертое тело мужа, о чем подумала, увидев его лежащим под забором; теперь бы она, пожалуй, и место точно не указала. Весь двор словно горел у нее под ногами и жег пятки, на какой бы клочок земли она ни ступила. Хуже всего, что она не в состоянии разобраться, что ее больше гнетет: жалость или роящиеся в голове упреки. Ведь если бы мы этот проклятый двор покрыли бетоном, ничего бы не случилось, да только Беньямин – и бетонирование… Где уж ему! За такую работу он бы ни за что на свете не взялся, а кого-нибудь нанять – денег жалел. Вот какой он был, при деньгах, а скареда! Но все равно умирать не имел права, нет, не имел! А Калас… Зачем он явился? Чтобы приставать с расспросами? Раздуть в ней огонек сжигающих душу сомнений? И страха? И неуверенности? И укоров совести? Или он забежал просто так, переброситься словцом? Выразить соболезнование? Чего можно ожидать от такого человека, как Якуб Калас? Ведь она ничего о нем не знает, кроме того, что он был участковым. Не слишком большая шишка на этом свете, где каждый метит куда повыше. По службе он прийти не мог, это ясно. Кое-кто из деревенских даже посмеивался над ним: «Поглядите на него, был фигура, милицейский, а стал диабетик на пенсии!» «Отъелся, – с ненавистью подумала Юлия, – еще и болезнь сумел себе выбрать, чтобы жрать что повкуснее! А мой-то вот подох, как паршивый пес! Пил, пиявка ненасытная, пока это зелье его не доконало».
– Мне нечем тебя угостить, – холодно произнесла она. – Пока был жив Беньямин, сам успевал все выпить, а нынче…
– Да я скоро пойду, – успокоил ее Калас. – Я, собственно, зашел, только чтобы сказать: коли тебе потребуется помощь… А уж потом, когда-нибудь попозже, я бы с удовольствием с тобой потолковал.
– О чем нам толковать? – Юлия Крчева опустила голову: даже смотреть на этого человека ей было неприятно.
– Да о том же, что с любым другим. Всегда найдется о чем потолковать.
– Не хочу я разговаривать, – отрезала Юлия. – Ничего не хочу! Порой даже и жить на свете! Заботы так и сыплются на мою голову! Хватит с меня и этих забот, а в разговорах я не нуждаюсь.
– У всех у нас какие-нибудь горести, – пытался утешить ее Якуб. – У одного их больше, у другого меньше.
– Со своими я справлюсь сама, – не приняла его сочувствия Юлия. – Всю жизнь промаялась с пьянчужкой, справлюсь и теперь!
– Если я хорошо тебя понял, мне больше не стоит приходить, – сказал Якуб Калас и испытующе поглядел на нее.
– Так оно будет лучше.
– Гм, боишься пересудов, – как бы про себя заметил Калас. – Я тебя понимаю, Юлия, у соседей злые языки. Скажут: только мужа схоронила, а уже кавалера завела… Этого, Юлия, не бойся. Ухаживать за тобой я не собираюсь.
– Меня не интересует, кто что скажет, – не слишком уверенно возразила она.
– Значит, хоть в чем-то мы с тобой одного мнения. Надеюсь, ты не станешь возражать, если я загляну еще разок. Видишь ли, Юлия, мне необходимо еще зайти. По поводу твоего мужа.
Она удивленно посмотрела на него. А он нарочно ничего больше не сказал. Пускай ее гложет любопытство. Пускай задумается.
– Всего хорошего, Юлия, – попрощался Якуб и направился к двери.
– Постой. Что ты имел в виду, когда сказал «по поводу твоего мужа»? – поспешно спросила она.
Остановившись, Якуб Калас обронил через плечо:
– Мне сложно объяснить, Юлия. Я уже не служу в милиции и потому, сама понимаешь, пришел бы только с твоего согласия. В любой момент ты безо всяких можешь меня прогнать… И все же хотелось бы навестить тебя еще разок. Мне надо выяснить кое-что, касающееся смерти Беньямина.
– Это еще зачем? – нервно спросила Юлия. Ее нервозность была подлинной, непритворной, но Якуб не был уверен, что это добрый знак. В конце концов, что для него лучше – если она о чем-то знает и пытается утаить или если не знает ничего и считает смерть мужа просто несчастной случайностью? – Почему именно ты – и «по поводу смерти» Бене?
Якуб Калас пожал плечами. Этот вопрос задавал себе и он, но ответы приходили в голову самые несуразные. И впрямь, почему именно ему не дают покоя обстоятельства смерти Беньямина?
– Пожалуй, лишь потому, Юлия, – попытался он найти разумный ответ, – что я работал в милиции и теперь…
Просто у меня есть свободное время, а что-то мне подсказывает, что с этой смертью дело нечисто.
– Не болтай чепуху! – накинулась на него Юлия Крчева. – Совсем рехнулся, как ты можешь говорить такое! Тебе место в сумасшедшем доме!
Якуб Калас улыбнулся. Это была горькая улыбка, которой пытаются защититься, когда чувствуют несправедливость обвинений.
– Может, ты и права, Юлия, – возразил он спокойно, стараясь не выдать горечи, однако чутье подсказывало ему, что он «взял след» и надо по нему идти. – Все очень сложно. Я тоже порой думаю, а вдруг это лишь мое воображение, вдруг дело обстоит совсем не так, как я предполагаю. У меня ведь есть кое-какой опыт, и он мне велит прежде семь раз отмерить, а потом уж резать.
– Дело твое, только я не желаю в это встревать.
– Согласен, Юлия, тебе нужен покой. Сейчас тебя нельзя тревожить. Хотя бы пока ты не свыкнешься с горем. Но мне и вправду нужна твоя помощь. Понимаешь, Юлия, мне без тебя не обойтись. В интересах дела.
– В интересах дела! – Калас заметил, что эти слова ей особенно не по нраву, беспокоят ее и злят. – Лучше уходи отсюда, Якуб. Уходи! Мне пора кормить кур.
– Как знаешь, Юлия, – сказал он, решив на этом кончить. Но напоследок, словно по наитию, добавил: – А то давай расскажу, как представляю себе смерть твоего мужа…
– Смерть моего мужа? Еще чего! Иди уж, иди, глаза б мои никого не видели!
Юлия Крчева старалась говорить решительно, твердо, однако по ее голосу чувствовалось, что она вот-вот расплачется. И она в самом деле расплакалась.
– Успокойся, Юлия, – сказал он уже на пороге, послушавшись своего внутреннего голоса, – тем, что закроешь глаза на правду, ты ничего не изменишь. Поверь мне, я за свою жизнь всякого навидался, меня ничем не удивишь. Многое теперь для меня потеряло смысл. Но правда… она по-прежнему важна. И я хочу выяснить правду о смерти твоего мужа.
– В милиции твои дружки покажут тебе протоколы, – сказала Юлия Крчева уже немного спокойнее. Еще минута – и, пожалуй, она снова предложит незваному гостю табурет. Но он знал, что больше не стоит присаживаться. Упомянув о смерти ее мужа, он исключил возможность доверительных отношений. Ведь он нагнал на Юлию страх, тревогу, посеял в ее душе опасения. Только еще одно он ей скажет, поделится своей догадкой, пускай задумается, это ее начисто выбьет из колеи, заставит выложить все, если, конечно, она что-нибудь знает. Но ответ он выслушает уже в следующий раз. Сегодня же ограничится несколькими словами:
– Я был в милиции и видел протоколы, точнее – протокол осмотра трупа. Не думай, мои бывшие сослуживцы не так уж сговорчивы. Наверняка зубоскалили по моему адресу. Смеялись, мол, я сую нос в завершенные дела, но я-то считаю, что дело Бене вовсе не завершено. Я не криминалист и никогда им не был, я обыкновенный участковый, к следствию имел отношение лишь от случая к случаю… В жизни я немногого добился, ты тоже можешь так думать, но сейчас я почти уверен: твой муж…
– Что мой муж?! – Женщина посмотрела на него с ненавистью, и он понял, что, по всей вероятности, перегнул палку. – Почему ты не оставишь меня в покое? Зачем тревожишь сон мертвого? Радуйся, что вышел на пенсию, и не отравляй людям жизнь!
– Я-то что, Юлия… – Якуб наконец переступил порог. – Сейчас уйду, чтобы ты не подумала, будто я, не дай бог, навязываюсь. Хочу только, чтобы ты знала мое мнение… и наверняка не только мое,… Бене стал жертвой насилия.
Калас не спеша вышел, притворив за собой дверь. Эффектно, будто один из тех прославленных сыщиков, каких он видел в кино или о которых читал в книжках. Жертва насилия! Не слишком ли смело сказано? Ведь пока у него нет никаких доказательств, и кто знает, будут ли они потом? В голове полно вопросов; занятый своими мыслями участковый даже не почувствовал пристального взгляда стоявшей у окна Юлии, который провожал его, пока он не скрылся за углом.
4. Она бесследно исчезла, точно сквозь землю провалилась
Якуб Калас размешал в ведре цементный раствор, подготовил кирпичи, приставил к чердачной двери стремянку. Собирался использовать этот пригожий прохладный денек с редкими облачками в небе для ремонта трубы, выходящей на крышу над горницей. Вынес на двор строительный материал и принялся за дело. Все шло как По маслу, он даже начинал гордиться, что у него так здорово получается. Кабы ему захотелось подхалтурить Подручным каменщика, он спокойно мог бы зашибать Крон по двадцать-тридцать в час. «На что-нибудь я еще сгожусь», – утешал он себя, хотя от усталости ломило все тело. Справившись с работой, Калас умылся и решил сходить в корчму на кружечку пива. Его тянуло к людям. На инвалидной пенсии он еще меньше года, стал постепенно привыкать к одиночеству, к жизни без спешки, к тому, что во всем должен полагаться только на себя, но с тех пор, как он узнал о несчастье, случившемся с Бене Крчем, в его душе поселилось беспокойство. Всегда он немного завидовал самоуверенным, внешне невозмутимым и беспечным криминалистам, умевшим говорить о самом страшном преступлении как о прошлогоднем снеге. А его выводила из себя даже самая скромная потасовка в корчме. Не зря за ним утвердилась репутация жесткого человека. Городские подонки предпочитали залезть в свои норы и не высовываться, пока не дознавались, что он дома и собирается отоспаться – наверстать упущенное за долгие часы ночного дежурства. Пожалуй, именно из-за своей дотошности он и не дотянул до более высокого чина, хотя возможностей было предостаточно. «Сверчок ты мой запечный», – говаривала жена, пока они жили вместе. Калас любил жену, можно даже сказать – боготворил, она была для него единственным светом в окошке, ему нравилось, что о его недостатках она говорит с юмором. Отчего не согласиться, если он и правда честный работяга, сверчок запечный. Но, с другой стороны, многие вещи он подмечал прежде других. Вот и теперь: хоть Беньямин Крч был известный алкаш, а все-таки не мог Калас избавиться от подозрений, что умер он не своей смертью.
В корчму Калас так и не зашел. Предпочел как следует поужинать, потом сделал себе вечернюю инъекцию инсулина, ободрал кролика, залил тушку маринадом, шкурку начерно очистил от остатков сала и натянул на проволочную распорку, подмел двор, подбросил кроликам сена, нарвал для них и молодого клевера.
Вернувшись в горницу, Калас закутался в одеяло. включил телевизор. Затапливать не хотелось. Он убедил себя, что выдержит часок-другой у экрана и без веселого потрескиванья в печке. Только эта печь и напоминала о родителях. Все вещи он вынес в сарай и сжигал одну за другой. Лишь доски от шкафов и кровати использовал при постройке крольчатника. Печка помнила еще времена его младенчества. Она хорошо сохранилась: старики топили ее одними дровами. Даже заново белить не пришлось. Достаточно было с вечера хорошенько протопить – и печь надежно удерживала тепло до утра.
Когда позднее Якуб Калас вспоминал этот вечер, он не мог с уверенностью сказать – то ли передача оказалась неинтересной, то ли мысли о Беньямине Крче отвлекли его от серебристого четырехугольника. Во всяком случае, он выключил телевизор, лег и стал раздумывать. Мысленно сортировал и раскладывал по полочкам сведения, которые после смерти Крча в виде сплетен и всяческих погадок распространились по селу. Кое-что он успел дочерпнуть и в милиции. Лейтенант Врана, начальник следственного отдела, не пришел в восторг, узнав, что бывший участковый лезет в его огород. Но в конце концов сжалился над Каласом, показал ему протокол осмотра трупа, однако о том, что эта трагедия могла иметь и насильственный пролог, не обмолвился ни словом, не упомянул даже, продолжается ли следствие. Он держался так, точно хотел сказать: решайте сами, дядюшка Калас, как расценивать этот случай, я ввел вас в курс событий, картина вам ясна. Потом Якуб Калас упрекал себя: надо было сделать выписки, не пришлось бы теперь полагаться на одну память. Он не сомневался, что причина смерти Бене – вовсе не какое-нибудь случайное стечение обстоятельств и не только изрядное количество спиртного, но доказательств не имел, и это его злило. Как раз это его и злило.
Якуб сбросил перину, встал и сварил кофе. Бросил в чашку сахарина. Сладкая мерзость! Закурил сигарету и нетерпеливо, точно речь шла о чем-то неотложном, вновь попытался восстановить, как все было.
Если уж на то пошло, знает он немало, вполне достаточно, чтобы утверждать: в тот вечер произошли вещи необъяснимые, независимо от того, есть тут связь со смертью Крча или нет. О них-то он и думал, их-то и пытался понять. Легко рисовалась такая картина: в Братиславе на вокзал перед самым отходом поезда врывается запыхавшаяся парочка, слышен свисток к отправлению, со смехом и визгом молодые люди влетают в вагон и ищут свободное купе. Мысли об этой молодой и наверняка легкомысленной парочке даже подняли ему настроение. Неважно, что Якуб не знал ни ЕЕ, ни ЕГО. В милиции он выяснил хотя бы то, что молодой человек показал при допросе: они собирались провести ночь в полное свое Удовольствие. Когда на улице дождь, нет лучше места, чем постель. А парень явно был по этой части, что называется, не промах. Но совпадало ли это и с ЕЕ планами? Кто знает! Она бесследно исчезла, точно сквозь землю провалилась. Известно было лишь, что вместе с парнем она доехала до села, пообещала, что приведет его к себе домой и уложит в постель, согретую ее молодым стройным телом. Прежде чем девушка остановилась перед домом Беньямина Крча (в самом деле, почему именно перед его домом?), они допили бутылку албанского коньяка. Потом красавица погладила кавалера по щеке, по мокрым волосам и сказала (если, конечно, тот не сочиняет):
– Обожди, воробышек, сперва я выясню обстановку.
Парень кивнул, и девушка вбежала во двор. Вбежала – и не вернулась. Сильный дождь, пронизывающий, холодный; молодой человек до костей промок, да и терпение его было на исходе. Поняв, что ждет слишком долго, он решил войти – пускай родители его симпатичной знакомой думают о нем, что хотят. В конце концов, он приехал не к ним. А если что – скажет, чтобы катились колбаской. В чем они могут его упрекнуть? Какую дочь воспитали, такого кавалера она и подцепила. Набравшись смелости и придя к выводу, что имеет право на решительные действия (ведь тут уже пахнет подвохом!), он ринулся в дом. Но на кухне обнаружил только пьяного Беньямина Крча и его пораженную вторжением незнакомца жену.
– Ну, уважаемые, где Алиса? – спросил молодой человек.
– Алиса? Какая Алиса? – удивился Беньямин Крч. уставившись на него бессмысленным пьяным взглядом, почесал пятерней в затылке и повернулся к жене. – У нас есть какая-нибудь Алиса? Почему ты не сказала, мамочка, что у нас гости?
У стоявшего на пороге парня явно начали пошаливать нервы.
– Послушайте, папаша, оставьте ваши идиотские шуточки, – набросился он на пьяного.
Его слова, грубые, вызывающие, нахальные, разозлили Беньямина Крча. Голова у него была тяжелая, веки сонно слипались, но долг хозяина дома требовал принять меры. Он набычился, сердито засопел, обеими руками оперся о стол:
– О каких шуточках ты говоришь, сопляк?
– Не заводитесь, папаша, – зло повысил голос незваный гость. – Я пришел к Алисе. Она позвала меня! А вы закройте лучше пасть, не то я распишу вам витраж по первое число!
– Витраж! Ха, витраж! – Беньямин Крч весело отмахнулся, точно хотел сказать: не на такого напал, детка. меня иностранными словечками не проймешь! – Значит, витраж мой распишешь! Ну так слушай, что скажу тебе я: убирайся-ка отсюда, пока я не встал. Проваливай, не то сделаю из тебя отбивную – родная мать не узнает! Или садись и прикуси язык. Видишь, я здесь с женой один Жена, подай-ка этому трепачу стакан! А вообще ничего не имел бы против, кабы тут оказалась еще и твоя Алиса' Мамочка, ты не знаешь, куда подевалась его Алиса? Не знаешь? Ну вот, паренек, сам видишь: она не знает!
– Не изгиляйтесь, папаша! На меня ваше кино не действует. Алиса вошла в этот двор.
В ту минуту казалось, что молодой человек мог бы договориться с Крчем и по-хорошему, но Беньямин не принимал его всерьез – только насмешничал да вышучивал.
– Так говоришь – вошла? Очень может быть, в мой двор имеет право войти кто угодно, собаки я не держу. Однако двор – это еще, парень, не дом, а в дом никто не входил. Неужто я бы не заметил? Мамочка, я что – вздремнул? Нет, не дремал! Где тут подремлешь, когда ты мылила мне холку! Держала обвинительную речь, а я готовился к покаянию. Ты, малый, этого еще не знаешь. Бабы больше всего зверствуют, когда вернешься домой под градусом. А моя супружница в такую пору сущее исчадие ада. Не хочет меня понять! Не разбирается в жизни! Сидит дома, как клуша, и ждет, когда я вернусь, чтобы намылить мне холку. Да еще, малый, без шампуня! Ведь она меня ненавидит. Ей-ей, ненавидит! Вот ты… ненавидел кого-нибудь? Черта с два ты ненавидел, сопляк! Ты еще ноль без палочки… Молчи, вижу, что ты птенец желторотый. Присаживайся к столу, хоть узнаешь, что такое мужская компания. Выпьем! Эй, жена, найди-ка еще стакан! В этом доме стакана днем с огнем не сыщешь. Хозяюшка припрятала. Давай, давай, жена, ищи! Пусть наш дружок упьется в доску заодно со мной! С него же вода течет, точно он в штаны напустил. Да плюнь ты на все, дружок, бывает и хуже, куда хуже… Видал я и не таких субчиков. Фрайера хоть куда, а подсаживались и пили.
– Чихал я на ваше питье! – отвечал, скрипнув зубами, молодой человек. Его трясло от холода и злости. – Алиса мне сказала, чтобы я обождал, мол, позовет меня, когда узнает, как там дома…
– Ну и жди свою Алису, – расхохотался Беньямин Крч.
– Вы что, не понимаете: я хочу говорить с Алисой! Не собираюсь вам угрожать, но никто еще не околпачивал меня, как эта ваша Алиса! Если надеетесь, что вам удастся ее спрятать, то глубоко ошибаетесь! Со мной не шутите, не то пожалеете! Понятно? Терпеть не могу потаскух!
– Ладно, сопляк. Кончай разоряться, – вмешалась Юлия, поняв, что разговор заходит слишком далеко.
Она встала из-за стола и шагнула к двери. Решительно ее распахнув, рявкнула:
– А ну, катись отсюда!
Ее поведение застало парня врасплох. Он бы, может, и послушался и выбежал в дождливый вечерний сумрак, да злость оказалась сильнее, злость и невыносимое ощущение, что тебя надули, выставили на посмешище, как идиота.
– Спокойно, мамаша! Я пришел к вам как к порядочным людям. Но вам, видно, невдомек, что такое приличия. Сами такие же, как ваша доченька! Заманить человека, а потом – удрать! Вы ее спрятали – что ж, я ее найду, не думайте, все равно найду! С дороги! – Парень бросился к двери в горницу, нащупал выключатель. – Все равно, перепелочка-журавушка, я тебя отыщу, – сипел он, распахивая дверцы шкафов, расшвыривая вещи. Опрокинул стол, отпихнул ногой кресло, чуть не разбил экран новехонького цветного телевизора, плюнул на раскаленную плиту, словом, разбушевался не на шутку…
– Обалдел, что ли? Совсем рехнулся, дубина ты стоеросовая! – кричала Юлия Крчева. Парень ее не замечал. Его обуяла пьяная страсть к разрушению. В конце концов на него набросился хозяин дома. Он кое-как пришел в себя, неожиданный оборот проветрил ему мозги, а испуг и удивление заставили встряхнуться. Это вам не драка в корчме! Не смотреть же равнодушно, как пришелец крушит его обстановку. Он попытался вытолкать парня из горницы. Не тут-то было. Тот схватил табурет, поднял его высоко над головой, сбив при этом люстру: «Еще шаг, папаша, и я размолочу ваш музыкальный комбайн, а потом и ряшку, понятно?» – Приемник был дорогой, не самой лучшей марки, но все равно стоил кучу денег. При мысли, что этот подонок одним махом может его уничтожить, Беньямин Крч начисто отрезвел. Выбежал из горницы и через кухню метнулся во двор. Юлия попыталась его задержать:
– Ты куда, осел безмозглый, хочешь оставить меня с этим психом?
– Тебе надо тут побыть, – испуганным, жалким голосом простонал Беньямин Крч. – Не оставляй его в доме одного. Я приведу подмогу. Надо кого-нибудь найти! Разве с этаким сладишь?
Парень выкамаривал минут десять, возможно – дольше, но вряд ли кто в такой момент думает о времени. Отвел душу и сразу же остыл.
– Простите, мамаша, – сказал он уже в дверях. – Может, я и ошибся. – И поспешно вышел. Ночь поглотила его, а дождь смыл следы с поверхности земли.
Через минуту Юлия Крчева, немного опомнившись, выбежала во двор и кликнула мужа. Никто не отозвался. «Ну не трус ли? – про себя бранила она Беньямина. – Спрятался, как заяц в норе, как крыса, а еще говорит: позову подмогу! Знаю, как ты позовешь! Видать, у самого полные штаны, паскуда! О господи, почему мне суждено было выйти замуж за такого слабака! Ведь меня тут могли убить, могли обокрасть или дом поджечь, а муженек как ни в чем не бывало пристроился где-нибудь в свинарнике!»
Она вернулась домой, окинула взглядом разгромленную горницу. «Словно после татарского нашествия!» – вспомнилось что-то из давних уроков истории. Груда стекла и фарфора, сломанный табурет, кринки с отбитой глазурью, разбросанная одежда. Разве это уберешь? Не позвонить ли в милицию? Страх отступил, осталась, правда, злость, но голова работала трезво. Что за мразь, врывается в чужой дом – подай ему Алису! – и выкидывает этакие кренделя! Какое разорение! Кто мне за все заплатит, кто возместит убытки?! А чего стоит Бене, ничтожество, да и только! Я всегда говорила, что он никчема! Нализаться – это пожалуйста, но больше от него ничего не жди! Разве на такого мужика можно положиться? Забился в какую-нибудь щель и притаился как мышь.
Потом вспомнила, что собиралась позвонить в милицию. Набросила на плечи дождевик и выбежала из дому. Даже двери не заперла. Хуже все равно ничего не случится. Что может быть хуже?
У соседей, живших выше по улице, еще не спали.
Приход Юлии не обрадовал хозяев. «Ох уж эта баба! – покосился на нее сосед, оторвавшись от телевизора, – и ночью не даст покою! Ей бы только с утра до вечера трещать, по телефону, а мы за нее плати… Но тут до него долетело слово „милиция“, он навострил уши – даже злость прошла: что этой женщине нужно от милиции в такой поздний час? Сосед в стоптанных шлепанцах шастал по кухне, а Юлия Крчева прямо-таки прилипла к телефонной трубке.
– Дайте нам свой адрес, – сказал дежурный, когда Юлия вкратце объяснила, что произошло, – мы вам позвоним, проверим, не розыгрыш ли это, а уж тогда приедем…
У Юлии чуть не выпала трубка из рук.
– Что еще за розыгрыш? Вы слышали, что он сказал? Я – и вдруг розыгрыш! Мне все в доме перевернули вверх дном, а они – розыгрыш! Тут не знаешь, на каком ты свете, а они вот как! Где же тут справедливость?!
Вскоре раздался звонок.
– Все в порядке, – сказали из милиции, – посылаем к вам патруль. А того типа… как-нибудь задержите…
– Легко сказать – задержите! – причитала Юлия. – Откуда мне знать, где он сейчас, куда побежал?
– Узнаю нашу милицию! – поддержал ее сосед. – Люди добрые, поймайте нам преступника, а наручники мы уж и сами наденем! Вот чего бы они хотели!
Не прошло и четверти часа, как перед домом Юлии Крчевой остановилась милицейская машина. Двое парней в форме нехотя вылезли на дождь. История о незнакомце, разгромившем дом и ничего не укравшем, казалась им притянутой за уши. «Скорее всего, какая-нибудь семейная ссора, – решили они по дороге, – хозяйка – паникерша, небось сама во всем виновата, а теперь не знает, как выкрутиться… Вечно так: легавые, легавые… но чуть что – сразу звонят в милицию! Да тут еще проклятый холодный дождь…»
Войдя на кухню, милицейские на мгновение остолбенели.
– Вот это да, – ахнул один из них. – Красивая работка! Отличная! Мамаша, мы должны составить протокол. Дом и обстановка застрахованы? Хоть это в порядке! Ваш незнакомец здорово тут потрудился, наделал вам убытку на несколько тысяч.
Милиционер подозревал, что хозяйка присочинила про нападение – или как еще его назвать? – чтобы избавиться от старой рухляди и получить денежки по страховке, но высказать такое предположение вслух не посмел, а потому сказал:
– Не вешайте голову, мамаша. Госстрах о вас позаботится. А мы займемся делом. Снимем отпечатки пальцев. Вы ни до чего не дотрагивались? Дотрагивались? Очень жаль, это усложнит нашу работу. Но если тот негодяй не был в перчатках, надеюсь, кое-какие следы мы обнаружим. Ну что ж, коллега, начнем, а вы, мамаша, тем временем попытайтесь припомнить, как выглядел ваш гость.
У Юлии Крчевой поминутно темнело в глазах. Чем отчетливее она уясняла себе положение дел, тем тяжелее становилось у нее на душе. А молодой милиционер был разговорчив, ни на минуту не закрывал рта, требовал от нее постоянной сосредоточенности. Помнит ли она, как выглядел «гость»? Помнит, что промок он до нитки, а возможно, и подвыпил, вот и все – скажи она больше, это уже были бы домыслы. А ей не хотелось сочинять, да и вообще думать, уж поскорей бы милиционеры убрались. Если бы ей не нужна была бумага для страхкассы, она бы даже пожалела, что их вызвала, да разве бросишь столько добра на ветер, без возмещения ущерба?
– Вы одна тут, мамаша? – спросил милиционер.
– Одна как перст, мужа нет дома, – отвечала Юлия Крчева. – Пошел за подмогой, паскуда, когда этот хлыщ тут безобразничал, и до сих пор не вернулся, пьяная образина, опять где-нибудь валяется, вот какие вы, мужчины, бессовестные, одна морока с вами!
Молодой милиционер сделал строгое лицо, подозрительно посмотрел на Юлию Крчеву:
. – Говорите, пошел за подмогой и до сих пор не вернулся?
– То-то и оно, что не вернулся. Говорю, как есть.
– Пьяный был?
– В стельку.
Милиционера разговор начал интересовать. А возможно, он задавал вопросы, чтобы скрыть свою беспомощность, авось за что-нибудь наконец уцепится.
– А вам это не кажется странным?
– Нет! – отрезала Юлия. – Когда мужик нажрется, как сапожник, всего можно ожидать.
– Значит, ваш муж был пьян.
– Я же сказала – был! Как съездит в этот треклятый окружной центр, непременно там налижется. Сущая свинья!
– Словом, вам с ним одно мученье.
– Еще бы не мученье! Разве это мужчина? Никакой радости от него не видишь…
– Выходит, так, – размышлял вслух методой милиционер. – Не хватает сразу двоих. Возьмем отпечатки пальцев и составим протокол. Не помешает звякнуть шефу.
– Звякните, – согласился его напарник, возясь с отпечатками пальцев.
Шеф никакого интереса не проявил. Еще и рассердился.
– Пьяного мужа найдете в корчме, если там еще не закрыто, – кричал он в трубку, – а второго, этого парня, коли он не из их села, ищите на станции, на автобусной остановке, в корчме – где-нибудь да отыщете! Не может такой лоб провалиться сквозь землю! А коли ошивается у какой-нибудь крали, застукаем его утром!
О девице, из-за которой, собственно, и загорелся весь сыр-бор, они забыли. Якуб Калас сразу это отметил, и собственная сообразительность польстила его самолюбию. Проницательный ум в таком деле ничем не заменишь. Проницательный ум и хороший нюх. ОНА осталась в тени, а ведь, пожалуй, именно разговор с ней мог бы кое-что прояснить. Два милиционера, составлявшие протокол, о ней даже не спросили. Якуб Калас серьезно ставил это им в вину. Дело, безусловно, развивалось так, что о ней могли и забыть, их занимали другие обстоятельства, немало пришлось повозиться и с описью испорченного имущества, с поисками следов, которые вывели бы их на неизвестного хулигана, однако Якуб Калас упрямо возвращался к мысли, что нельзя было не поинтересоваться и женщиной, ради которой в этот медвежий угол приехал городской щеголь из самой Братиславы. Ради обыкновенной гусыни он бы такой путь не отмахал! Правда, нельзя не похвалить ребят за отличное описание того, каким они застали дом, – словно из жалости к Юлии Крчевой постарались, чтобы она получила по страховке как можно больше. Якуб легко мог себе представить, как они потели над этой бумагой, даже не подозревая, что самое страшное скрывает не дом с покалеченной мебелью, а размытый дождем двор. Возможно, какое-то шестое чувство или зачатки профессионального опыта нашептали им позднее, что перед поисками в селе не худо бы осмотреть все вокруг дома. Юлии Крчевой уже не терпелось выставить милицейских, но те вошли в раж: коли уж мы здесь, осмотрим все, как положено. Слонялись вокруг дома, по двору. Сходить с бетонированной дорожки не хотелось, но неожиданно луч карманного фонарика выхватил какую-то. можно сказать, не совсем привычную для деревенского двора кучу близ забора, отделявшего участок от соседнего. Милиционеры присмотрелись – и по их спинам пробежал холодок. Забыв про грязь, они бросились к тому месту…
Позвони они снова шефу, тот обрушил бы на них поток брани, но в конце концов похвалил бы. И все же они не решились. Один раз за вечер оторвать старика от телевизора – еще куда ни шло. Теперь же лучше соединиться с окружным отделением. Дежурный охотно вызвался связаться с шефом. Тот обругал и его, однако велел прислать машину. А вскоре позвонил, что выезжает на своей. Не захотел терять времени. Важно было поскорее все самому увидеть. Ведь на дворе в грязи был обнаружен сам хозяин дома. Застывший, мертвый.
– На убийство не похоже, – сказал шеф, но все равно был доволен, что ему доложили. Пока тебя вызывают по каждому пустяку, ты живешь. Придет время, когда без тебя будут решать и более важные случаи, но тогда считай, что тебя уже нет! Живой покойник – это тот, без кого легко обходятся.
– Теперь, – сказал он, – вызывайте врача. Нашего. Не имею желания вступать в дебаты с деревенским костоправом.
В нем проснулся Великий Шеф. Каждое дело превращало его в Великого Шефа. Преступник должен быть обнаружен, а это под силу лишь людям решительным, энергичным. Подчиненные всегда считали, что он преувеличивает свою незаменимость, однако зачем лишать его иллюзий? Ведь иных иллюзий шеф не питал. На службе он, как нигде, чувствовал себя в своей тарелке.
В ожидании врача Беньямина Крча накрыли полиэтиленом. Шеф рассудил, что хозяин приготовил его для теплицы, и недовольно бурчал под нос, мол, таким, как он, приходится довольствоваться жалованьем, а кое-кто из деревенских загребает денежки лопатой на огурцах, стручковом перце, помидорах да на всяких фруктах и кореньях. Не найдя, на ком сорвать злость, он раскричался на подчиненных и в конце концов приказал увести Юлию Крчеву в дом. Парни рады были убраться подальше с его глаз. Юлия голосила за дверью кухни. Шеф мок, стоя над трупом. Он был на деле, и профессиональная гордость повелевала ему не замечать мелких неприятностей.
Якуб Калас не знал результатов вскрытия, наверняка с ними не ознакомили и Юлию Крчеву. Что-то они темнят, решил старшина. Но это его не обеспокоило. Наоборот, утвердило в прежних предположениях. Что ж, обойдемся и без протокола вскрытия. Во время похорон Калас сам внимательно осмотрел труп Беньямина Крча, больше ему ничего и не требовалось. По тому, что он увидел, можно было безошибочно судить, что смерть от удушья – версия приемлемая, пожалуй, лишь для успокоения вдовы. Хотя перед смертью Беньямина действительно вырвало, отчего и возникло удушье, но, прежде чем он свалился в грязь на собственном дворе, что-то должно было произойти, что-то, о чем начальник угрозыска не желал говорить. А может, просто не счел нужным. Зачем посвящать в дело стареющего, преждевременно вышедшего на пенсию работника милиции? М-м-да, но вернемся к нашей истории…
Как только был закончен осмотр трупа и его послали на вскрытие, милиционеры принялись за поиски неизвестного молодого человека. Лило как из ведра, село словно вымерло. Рыскать по нему – не слишком большое удовольствие. В корчме никого постороннего не было, в кафе местного футбольного клуба тоже. Субчика обнаружили только в станционном зале ожидания. Дрожа от холода, он ежился возле погасшей печки.
В окружном отделении милиции, куда доставили задержанного, выяснилось, что это фотограф из популярного иллюстрированного журнала, с Алисой, девицей, которой до сих пор никто не заинтересовался, он познакомился на какой-то вечеринке. Естественно, уже не помнил – где и когда, а милиционеры и не настаивали. С такими «провалами памяти» им приходилось сталкиваться довольно часто. Зато как бы в свое оправдание молодой человек заявил:
– Не могу же я вести учет всем случайным знакомствам! Красотки приходят и уходят. Нам, мужчинам, вообще нелегко. На иных из нас девушки так и вешаются. Только узнают, что у тебя интересная профессия да еще водятся деньжата, – клещами не оторвешь! Устоять против такой девицы – это вам не фунт изюму!
Его широкие воззрения на жизнь, сдобренные воспоминаниями о сорванных цветах удовольствия, не расположили к нему шефа, скорее наоборот – настроили недоброжелательно. Он бы с радостью накостылял этому пустобреху по шее, сбил бы с него наигранную браваду. Но вовремя взял себя в руки. Даже предложил промокшему хлюпику сигарету. Это была обыкновенная «Быстрица». С ее помощью шеф проверял психическое состояние своих подопечных – хулиганов, драчунов и ворюг. Молодой человек жадно к ней потянулся, будто ему предложили «Мальборо» или «Кинг сайз». Говорил он сбивчиво, бессвязно, точно пытаясь заглушить дурные предчувствия, вызванные загадочным молчанием собеседника.
– Видите ли, уважаемые, я журналист, вот мой документ, прошу убедиться, то есть фоторепортер, что в общем-то одно и то же – оба делают газету… Могу вас заверить, мне очень неприятно, что я вел себя так у этой дамочки, да, признаю, я поступил глупо, зря полез на рожон, не сдержался… Со мной никогда еще такого не случалось… Попадаешь в разные переплеты, но надо владеть собой, держать нервы в узде – в нашей профессии без этого нельзя… Тут, правда, дело касалось не работы, а личной жизни, моей личной жизни… Но все обернулось как-то очень уж неожиданно, никогда еще ничего похожего со мной не бывало, а все она, Алиса… Да, главное – Алиса и алкоголь, такой приятный албанский коньячок, не знаю, известна ли вам эта марка… Признаться, я прямо-таки сгорал от нетерпения… Такую девушку, как Алиса, не каждый день встретишь, хотя с женщинами я умею обращаться, правда, это к делу не относится… Понимаете, Алиса – не обычный ресторанный тип, с первого взгляда в ней видна культура, а это у таких женщин особая редкость, они не жеманятся, хотя и культурные; провести с такой женщиной вечер – одно удовольствие. И они, естественно, не безупречны, стоит выпить с такой бокальчик, как культура с нее живо соскакивает, и сразу видно, что у нее на уме… Не хочу утверждать, что у Алисы были какие-то задние мысли, но кое-какие признаки этого наблюдались. Но сейчас важно другое: я и теперь убежден, что женщина, которой я переворошил курятник, – мать этой крали, так что я, собственно, и не должен особо перед ней извиняться, какие тут могут быть угрызения совести, ежели тебя обвели вокруг пальца, сделали из тебя идиота, барана, посмешище…
– Вы ошибаетесь, – остановил его начальник окружного отделения милиции. Болтовня этого субъекта вызывала у него отвращение. Тут уже переставало действовать правило, что задержанного нужно первым делом «разговорить». Этот наплел с три короба, видно, понадеялся на свое красноречие, решил взять их измором, доконать своим монологом. Шеф с удовольствием сказал бы ему: «Дорогой мой, намотайте себе на ус: терпеть не могу всяких суперменов, которые любят задирать нос, а только прижмешь их каким-нибудь фактиком к стенке – вмиг скисают». За нынешнюю ночь шеф разжился несколькими такими фактиками, но пока не хотел пускать их в ход, еще не настало время.
– Что ж, – согласился фотограф, – может, я и правда ошибаюсь. Вы наверняка больше насчет этого в курсе. Ведь милиции всегда все известно. Я с самого начала подозревал, что эта девица водит меня за нос. Сперва затащила в винный погребок и заставила раскошелиться, потом захотела, чтобы я раздобыл для нее картину – понимаете, у меня кое-какие связи среди художников, при моей профессии иначе нельзя, а она мечтала приобрести оригинал. Мне бы сразу скумекать, что все это чистый блеф! А я-то принял ее за порядочную – и влип. Недаром говорится: не доглядишь оком, заплатишь боком…
– А не кажется ли вам, что вы слишком много сваливаете на девушку?
– Я сваливаю?! – Фотограф вытаращил глаза. – Если вы так истолковываете мою искренность, мою готовность сотрудничать с вами, то пожалуйста – могу и помолчать. Я полагал, для милиции важно, чтобы я рассказал все как было…
– Безусловно, важно, – согласился начальник отделения. – Но в данный момент у меня есть основания думать, что вы с такой готовностью и так пространно рассказываете об этой Алисе, скорее всего, потому, что ее вообще не было.
– Не было?! – возопил фотограф, и начальник сразу понял, что это не фальшивый жест. – Выходит, я вру?! Конечно, вы можете так думать! Или это у вас особый подход? Вот уж никогда не предполагал, – он покрутил головой, – что милиция применяет подобные приемы! Но тогда объясните, зачем меня в такой гнусный дождливый вечер занесло в эту дыру?
– Например… – Начальник на мгновенье запнулся. А есть ли смысл продолжать в том же духе? Ясно: весьма странный визит фотографа в село ни в коей мере не связан со смертью Крча. И все же шеф сказал себе: «Э, чего там, уж коли этого типа сцапали и придется коротать с ним ночь, стоит с него хотя бы спесь сбить». – Например, чтобы участвовать в убийстве!
Он пристально взглянул на фотографа. Так, игра окончена. Молодой человек свесил голову и больше не мог произнести ни слова. Весь затрясся, а когда поднял глаза, лицо его было белым как мел. Он попросил сигарету.
– Чуяло мое сердце, что меня ждет какое-то свинство! – цедил он слова сквозь крепко сжатые зубы. – Всю жизнь я был неудачником! Выходит, эта шлюха притащила меня сюда, чтобы впутать в грязную историю!
– Во что она хотела вас впутать?
– Вы говорите – кого-то убили…
– У вас есть конкретные подозрения? – спокойно задавал вопросы шеф. – Девушка вам что-нибудь рассказала? Из чего вы сделали вывод, что ей что-то известно?
– Нет у меня никаких подозрений, – лепетал молодой человек. – Я не занимаюсь слежкой, ни о чем не расспрашиваю и ничего не знаю.
– Выходит, вы просто попались на удочку, – вслух размышлял начальник. – И часто это с вами случается?
Фотограф пожал плечами:
– Не понимаю вашего вопроса.
– Я хотел бы знать, часто ли с вами случается, что вы вот так влипаете в истории с женщинами?
– Ну нет! – гордо возразил фотограф. Видно было, что упоминание о женщинах частично вернуло ему утерянное самообладание. – Такое со мной впервые! В первый и последний раз, за это вам ручаюсь!
– Между прочим, – попытался начальник подойти с другого конца, заметив, что его «клиент» в негостеприимном помещении окружного отделения почувствовал себя уж очень «по-домашнему», – вы могли бы нам доказать или хоть как-то подтвердить, что сегодня ночью… точнее, вчера вечером ехали из Братиславы в Важники? У вас хоть сохранился билет?
– Билет? – Фотограф беспомощно развел руками, потом стал шарить в карманах и наконец сказал: – Билеты покупала Алиса.
Начальник вытянул губы, точно собирался присвистнуть:
– Получается, девушка была в вас заинтересована. Иначе зачем ей покупать вам билет?
– Денег у Алисы всегда достаточно, – с готовностью объяснил фотограф.
– И вы ими пользовались.
– Я? Ну, знаете! К оскорблениям я не привык! Эта шлюха выкачивала из меня монету, где только могла. Не стану скрывать, пару раз я ее щелкнул и охотно платил, когда было чем. Но ее деньгами я никогда не пользовался. Я джентльмен, с вашего позволения. Без гроша в кармане к женщине не полезу!
– Вполне разумно, – усмехнулся начальник. Этот парень на ободранном казенном стуле даже начинал ему нравиться. Ничего не скажешь, забавный тип – пустомеля, фотограф, репортер, выдает себя за важную птицу, чистая богема! Болван порядочный, и я его прижму! – Из всего, что вы нам тут наговорили, вытекают две возможности. Первая: что вы несчастная жертва какой-то девицы, которая хотела за ваш счет попользоваться жизнью, а потом по непонятным причинам исчезла, и вторая – что вы все это выдумали. По-моему, вторая версия вероятнее. Не было никакой девицы! Никто ее не видел. Никто о ней слыхом не слыхивал.
Фотограф словно примерз к стулу.
– Как это – никто? Да хотя бы люди в поезде, кондуктор… Она показывала билеты… Такой старый хрен, она показала ему билеты, а он ей: спасибо, душенька. Заспанный, глаза слезятся и тоже мне – «душенька»! Ни к селу ни к городу, верно? Разве положено на службе говорить «душенька»? Уж этот наверняка ее запомнил! Только глянул – и сразу слюнки потекли, знаю я таких любителей клубнички!
– Вы хотите, чтобы мы разыскивали какого-то кондуктора, расспрашивали пассажиров, которых теперь сам господь бог не отыщет? Чтобы мы передали по телевидению: «Просим уважаемых пассажиров, ехавших в поезде…»
– Вот именно! – просиял фотограф. – Выясните номер поезда – и легко найдете кондуктора.
– Обойдусь без ваших советов! – прикрикнул на него начальник. Этот неожиданный окрик положил конец мирной, почти любезной беседе. – Я лучше вас знаю, что надо делать. И еще я знаю, что, пока мы тут развлекаемся с вами россказнями да байками, в Важниках лежит мертвый человек, и многое тут вызывает подозрение. И обстоятельства его смерти, и ваши ночные похождения! Один вы, драгоценный мой, там болтались, а теперь пудрите нам мозги какой-то бессмыслицей! Девушка у него, видите ли, исчезла! Кто она и куда исчезла? Не испарилась же! И что это за девица, если ни с того ни с сего оставляет вас мокнуть под дождем? Вошла во двор – ладно, а дальше? Ну, что было дальше?
Плечи у парня обвисли. Не будь он таким заторможенным – то ли от усталости, то ли от простуды, – он бы пожалуй, расхныкался.
– Что ж, арестуйте меня, – простонал он.
– Комедиант! – напустился на него начальник. – Обыкновенный циркач! Вполне представляю себе вас на сцене. «Арестуйте меня»! Вот вам чего захотелось! Разыщите-ка лучше сотенную. За ночлег в вытрезвителе.
– В вытрезвителе? Я не пьян, – заартачился фотограф.
– Я и сам знаю, что вы не пьяны, – устало проговорил шеф, – но согласитесь, обеспечить вам номер в гостинице мы не можем, а первый поезд до Братиславы отправляется только на рассвете. Или вы предпочитаете мерзнуть на станции?
– Лучше на станции. А сотенную я с большим удовольствием потрачу на ром.
– Как угодно. Продиктуйте моему коллеге описание девушки, прочтите и подпишите протокол и можете идти. Будьте готовы к тому, что мы вас еще пригласим. Геройство в доме Крчей недешево вам обойдется. Полагаю, суда вы не избежите. А возможно, понадобитесь нам и в связи с найденным трупом.
– Убытки я охотно возмещу! – с готовностью пообещал фотограф. – Но что касается того человека… хотелось бы, чтобы мы с вами поняли друг друга… того, который побежал искать подмогу и был в стельку пьян… С этим я предпочел бы не иметь ничего общего! Понимаете, не желаю, чтобы меня впутывали в эту историю! Ведь я там всего лишь немного покуролесил и вмиг слинял. Кинулся куда глаза глядят…
– Мы еще выясним, что вы там натворили… Будьте спокойны, все выясним. Даже то, что вам только снилось. А теперь – ступайте!
Поведение начальника Якубу Каласу нравилось. И вот почему. Во-первых, он действовал ловко: помытарил чванливого репортеришку и отпустил. Главное же – другое: шеф был одним из немногих работников милиции, с которыми наш герой начинал свой путь. Начальник окружного отделения – невелика фигура, но выше шеф и не стремился. Надо делать то, что умеешь. Не каждый способен приложить к себе точную мерку. Шефу это удавалось.
Разрешите представиться: старший лейтенант Милан Комлош. На гражданке я, возможно, до руководящей должности и не дотянул бы. А тут у меня и приличное жалованье, и даровая одежа, зато куча дел и забот со всякими проходимцами и постоянный риск, что какой-нибудь «доброхот» стукнет тебя по башке. Веселенькая, расчудесная жизнь! Детей я вырастил, жена сидит дома, правит хозяйством и вышивает, а я помаленьку начальствую. Усердия к службе и силенок пока хватает. Работу свою люблю. К форме привык. Слушаю глупые анекдоты о милиционерах и спасаю тех, кто больше всего нас честит. Такова жизнь! Диалектика.
«Веселая душа этот Комлош», – размышлял Якуб Калас, и неприятно ему стало, что не может он так же думать и о начальнике окружного угрозыска лейтенанте Вране. Этот из иного теста. Слишком уж высокого о себе мнения! Еще молоко на губах не обсохло, а уже думает, будто он такой умный, что любого заткнет за пояс. И пускай, чем бы дитя ни тешилось… Возможно, мешала разница в возрасте, но с лейтенантом Враной бывший участковый не находил общего языка. Да и не старался. Зачем? «Мы уж как-нибудь дотянем свой век в роли старой полевой жандармерии, – шутил Калас с сослуживцами, – а над всякими новшествами пускай себе ломает головы молодежь». Нет, Якуб Калас вовсе не консерватор, но и он довольно точно определял меру своих способностей. Да к тому же был немного ленив. Учиться, знакомиться с новыми методами работы – это уже не для него. По горло хватало той теории, которую он обязан штудировать по долгу службы. «Мы должны поднять свою работу на такой уровень, чтобы от нас не укрылся ни один преступник», – любил повторять начальник на каждом занятии. Теперь Калас свободен от этой обязанности. У него вообще нет никаких обязанностей. Самая важная из теперешних его забот – инсулин в ампулах и кристаллический да кусочек сахару в металлической коробочке вместе со справкой о диабете. Оставалась обязанность жить, избегая самого худшего. Что, если ему удастся дожить до глубокой старости, когда руки уже не будут его слушаться?… Об этом лучше не думать. Беньямин Крч кончил гораздо хуже. Здоровый мужик – и вдруг нате вам: помер.
«Я должен выяснить фамилию и адрес того вертопраха», – сказал себе Якуб Калас, еще не успев как следует успокоиться. Проще всего обратиться прямо к Комлошу, старый товарищ наверняка не откажет в небольшой услуге, хотя и удивится, зачем Каласу эти сведения. Но старшину на пенсии точно какая-то муха укусила. «Позвони, братец, позвони… – зудела эта зловредина. – Сними же трубку, позвони лейтенанту Вране, спроси у гордого командира следователей, у самого осведомленного лица, не обходи его, пускай он лично от тебя узнает, что ты работаешь на собственный страх и риск, играешь в детектива… может, хоть это его расшевелит». Якуб Калас подчинился внутреннему голосу. «Ладно, будь по-твоему, – сказал он бледному отражению в зеркале, – позвоню!»
Лейтенант Врана не пришел в восторг:
– Я понимаю, Калас, дома вам скучно, но почему вы обратились именно ко мне? Я только недавно вернулся из поездки, до смерти устал, кроме того, у меня гости, хочется поговорить с ними.
Якуб Калас слушал его со снисходительной улыбкой.
– Мне очень неприятно, товарищ лейтенант, что я позвонил в неподходящий момент. Сами понимаете, когда весь день сидишь один, времени не замечаешь. Поверьте, если бы я знал, что помешаю, я не позвонил бы. С моей стороны вообще негоже, да только – вы ведь меня знаете – люблю обращаться с вопросами к людям сведущим, а в данном случае лучше всех мне поможете именно вы. То есть могли бы помочь… хотя, конечно, я потревожил вас не вовремя, нехорошо мешать человеку, задерживать его, что подумают ваши уважаемые гости!.. Я бы мог зайти и в отделение, положим, завтра, а? Или попозже? Когда вам будет удобней?
– Хорошо, Калас, зайдите, – согласился лейтенант Врана и наверняка понадеялся, что легко от него отделается. – Завтра до обеда загляните ко мне в кабинет. Я буду ждать вас, скажем, в одиннадцать.
– Идет! – Якуб Калас вполне натурально разыграл радость. – Все-таки вы, лейтенант, отличный парень. А люди говорят: любит отбрить! Завтра я к вам загляну. Так будет лучше всего, хотя, конечно, дело-то пустяковое, его бы можно решить и сразу, в одну минуту, и мне не пришлось бы тащиться в окружной центр…
Якуб Калас с наслаждением подбирал слова, выстраивал их в фразы, одно за другим, тянул резину, играя у лейтенанта на нервах. Учись, юноша, терпение – великое искусство, выслушай старого чудака или отшей как-нибудь половчее! Знаю, ты бы с удовольствием от меня избавился, да как это сделать? У тебя гости, а перед гостями выказывать злость неудобно – как бы не подумали, что это их присутствие так тебя рассердило! И Якуб Калас пользовался случаем.
– Понимаете, товарищ лейтенант, речь идет о совершеннейшем пустяке, – повторил он. Начальник угрозыска, уже не сдерживаясь, заорал в трубку:
– Так выкладывайте, коллега, время дорого!
– Видите ли, мне необходима одна фамилия. Фамилия и адрес. Фамилия того типа, знаете, что набедокурил в доме Крчевой. Я заглядывал к вам по этому поводу, но вы – если помните, ведь я заходил совсем недавно – Пропустили мою просьбу мимо ушей. Я признаю, вы были правы. Однако фамилия и адрес мне все же необходимы. Видите ли, меня не покидает какое-то странное ощущение… вы ведь в этом деле специалист и должны меня понять…
– Ладно, – молодой следователь скрипнул зубами, этот звук долетел до Каласа даже по телефону, – я вам все скажу, с удовольствием скажу, только я ведь не ходячий справочник, прежде мне надо заглянуть в протокол.
– Вы очень любезны, лейтенант! – Якуб Калас наслаждался разговором. – Так я подожду.
– Что вы, Калас! – снова возмутился лейтенант Врана. – Вы говорите так, будто я ношу протоколы домой! Они в канцелярии, под замком и печатью! Вы меня удивляете, Калас!
– В таком случае, – продолжал улыбаться Якуб Калас, – пожалуй, надо бы спросить у дежурного. Если можно, я положу трубку, немного обожду, пока вы уточните, а потом, скажем через четверть часика, перезвоню вам.
Лейтенант Врана ответил после паузы:
– Пан Калас, вы поразительный человек, повторяю, мне понятно, что дома вам скучно, нечем себя занять, но если вы собираетесь коротать время таким способом, предупреждаю вас, я протестую! Категорически! Протестую! В кои-то веки я дома и о работе не желаю слышать! Извольте принять это к сведению и не надоедайте мне! Прошу вас, Калас, поймите – мне тоже иногда нужен покой!
– Понимаю, лейтенант, – произнес Калас. – И уже молчу. Мне бы только эту фамилию…
Лейтенант Врана все-таки треснул трубкой об стол. Решительно, по-мужски – констатировал Якуб Калас и чуточку погрустнел. Он не любил конфликтных ситуаций. «Все же ты немного перестарался, братец, – обратился старшина к бледному лицу в зеркале и присел на край кровати. – Бедняга лейтенант, видно, я здорово его разозлил. Нынешним молодым людям не хватает юмора. Работа их изнуряет, они нервничают. Их поглощает повседневная суета. Мы тратили на все больше времени. Работали без спешки. Правда, и проблемы перед нами были попроще, а может – нет? В конце концов, насколько теперешние проблемы сложнее и труднее, настолько же теперешняя молодежь лучше подготовлена к их решению.
Едва он растянулся на постели, раздался звонок.
– Слушаю, – вежливо отозвался он.
– Пишите, старшина Калас! – приказал голос в трубке. – Человек, фамилия которого вам так срочно понадобилась, – Любомир Фляшка, работает в редакции журнала «Современная женщина». Но если вы еще надумаете мне звонить, меня не будет дома!
– Спасибо, лейтенант, – пробормотал Якуб, – извините, что затруднил вас.
Но в трубке уже послышался тонкий прерывистый гудок.
«Одно дело сделано!» – радовался Якуб Калас, и в эту минуту его совсем уже не расстраивало, что он позвонил лейтенанту и разозлил его. В Каласе проснулся дух старого служаки. Он еще не знал, что будет делать завтра, но в любом случае решил искать преступника. Он разыщет его, хоть из-под земли достанет или убедится, что его не существует и Крч умер естественной смертью.
Заснул Калас быстро. И снились ему фиалки.
5. Так прошел вечер. С обильными возлияниями, в дружеской обстановке, но все же…
Доктор права Карницкий был завсегдатаем этого трактира.
– Когда-нибудь мы вышьем на вашем пальто инвентарный номер, – пошутил однажды заведующий.
За столиком у окна «чокнутый адвокат» завтракал, обедал, ужинал, случалось – оттуда его и выдворяли, когда перебирал лишку. У него хватало и времени, и денег, к пенсии он получал надбавку за концлагерь, а тут еще всегда находился кто-нибудь, готовый ради интересной беседы поднести ему рюмочку-другую. В последнее время доктор специализировался на красном с содовой, частенько выбегал к забору, зато мог пропустить через глотку больше пьянящей жидкости.
После двух перестроек трактир превратился в довольно приличное заведение. Круг посетителей существенно не изменился, однако под воздействием более культурной обстановки патлатые подростки и взрослые мужчины в пропитанных олифой и измазанных цементом спецовках вели себя сдержанней, а кое-кто даже забегал домой переодеться, «чтобы в этом обновленном кабаке выглядеть не хуже других». Доктор Карницкий приветствовал перемены: «Значит, все-таки существуют способы обучить наши забубённые головушки хорошим манерам». Сам доктор Карницкий некогда носил галстук-бабочку, красный в белую крапинку, не обращая внимания ни на насмешки, ни на указующие персты всяких глупцов. «На что человеку не хватает собственного разума, то он должен приобрести с помощью зрения, – утверждал доктор, когда добрые знакомые уговаривали его не делать из себя посмешище. – Поверьте: сперва люди заявят, что я выгляжу как попугай, а потом сами же станут мне подражать, пока в конце концов не сообразят, что значит прилично одеваться. Эксцентричность не всегда расходится с хорошим вкусом, а я, господа, за элегантную эксцентричность».
Вы скажете: для чокнутого он рассуждал чересчур здраво. Так оно и есть. Доктор Карницкий был в известном смысле просветителем, хотя занимался всего только адвокатской практикой – и то лишь до войны да некоторое время после освобождения, потому что вскоре дали о себе знать последствия нескольких недель, проведенных в концлагере, и для деловой жизни он стал непригоден. Карницкий хорошо разбирался в людях, принадлежавших к самым разным социальным слоям, у него всегда вызывало досаду, что вопреки социальному прогрессу они не спешат вылезать из грязи и продвигаются вперед ленивым, прямо-таки черепашьим шагом, точно не они сами главный фактор общественного развития. Впрочем, речь шла об извечном противоречии, и доктор Карницкий не пытался его разрешить. Хотя и не замечать не мог и, случалось, вспыхнув, вдруг начинал выкладывать свои воззрения, даже если находился в трактире, а точнее – чаще всего именно там, ведь трактир был для него вторым, если не первым домом. Великолепный, прекрасный трактир! Ах ты, мой родимый! Большие начальники из объединения «Ресторан» развесили по стенам несколько картин с эпизодами из жизни городка, из его прошлого и счастливого настоящего; нашлось и смелое полотно, раскрывающее перспективы на будущее, однако все эти шедевры не удовлетворяли доктора.
«И местный художник должен высоко держать марку, мои милые! Если он думает, что достаточно намалевать на холсте первое, что придет в голову, и дать этой мазне актуальное название, – я позволю себе не относиться к его творениям серьезно! Быть может, я и правда чокнутый, пожалуйста, думайте обо мне что угодно, но никто не заставит меня считать обыкновенное надувательство искусством».
К счастью, главное в трактире не картины, к тому же со временем человек ко всему привыкает, и доктор Карницкий по-прежнему с удовольствием посещает свое «заведение». Люди тут всегда найдутся, а это главное. Заглядывал сюда и Якуб Калас. Выйдя на пенсию, он стал наведываться реже, но если шел мимо, никогда не забывал заскочить, и доктор от души ему радовался.
– А, старая гвардия еще не вымерла! – воскликнул он и в тот вечер, когда бывший участковый пришел поговорить с ним о деле Беньямина Крча. – Знаете, старшина, ведь я о вас думал! Именно сегодня! Сколько раз говорил себе: надо навестить пана Каласа в его деревушке, коли сам он тут не показывается, – но вечно что-нибудь мешало. Ведь я уже не молод, старшина! То кольнет в пояснице, то одышка одолеет, даже высокая ступенька в автобусе для меня препятствие! Стоит выпить бокальчик охлажденного вина – и кашляю как проклятый! Сюда, сюда, дружище! Тут немного подновили, но свой стол я уберег. Все поменяли, только шеф прежний, и для старого доктора оставили его насиженное местечко.
– Увы, времена меняются, – уклончиво заметил Якуб Калас. Вдруг все здесь показалось ему каким-то чужим. Он даже усомнился, стоит ли рассказывать доктору о своих заботах.
– Мы тоже меняемся, – засмеялся, словно заглянув в его мысли, Карницкий. – Ну-ну, похвастайте, как живете?
– По-пенсионному. Скучаю, а дел при этом невпроворот. Парадокс, да и только! Хорошо, что не надо ходить на службу, и вместе с тем без этих моих ежедневных обходов участка чего-то мне не хватает.
– Плюньте, старшина. Это вполне естественно. Для настоящего мужчины работа вроде жены. И та и другая тебя обязательно найдут.
– Работы по дому и огороду у меня сколько угодно, – возразил Калас. – Я имел в виду другое.
– Что-нибудь интересненькое? – обрадовался доктор Карницкий, всплеснув руками. – Послушайте, вы, непроницаемый хранитель тайн, что вы снова откопали? Грабеж, изнасилование, убийство из ревности? Ну, говорите! Ага, значит, новое дельце! Будет весело – старшина снова на коне! Ха! Выпьем за это! Что скажете?
– И рад бы, да не могу, – погрустнел Калас. – Диабет – препаршивая болезнь.
– Да ну вас, коллега! У меня высокое давление, а я пью. Сын – сами знаете – врач, без устали меня пилит, предсказывает всяческие беды вплоть до самой ужасной – мгновенной смерти, а я, как видите, процветаю! Выпьем разведенного, с содовой. Это прекрасно освежает. Алкоголь в водичке полностью растворится. Можете влить в себя хоть гектолитр – все равно домой уйдете на своих двоих. А если нет, я устрою вас ночевать у себя. Живу теперь один. Сынок позаботился. Получил мой кавалер диплом и живо убрался в отдельную квартиру. Полагаю, намерен жениться. Сейчас в Польше, вместе со своей невестой. Вероятно, вы эту девушку знаете. Ну конечно же, не можете не знать! До чего хороша! За ней еще волочился тот парень… как его зовут… сын заготовителя, кажется, Лакатош, родом из вашего села, из ваших знаменитых Важников… да, да, сын заготовителя приударял за ней. Потом, когда старика это крепко разозлило, они разошлись. Я вам тогда рассказывал. Заготовителя нашли с инфарктом в рабочем кабинете. Вы еще этим заинтересовались… В довершение всего у парня была какая-то неприятность с машиной, впрочем, все это вы знаете лучше меня.
– Верно, верно, – вспомнил Якуб Калас. – Мы этот случай расследовали. Не я лично, но и меня втянули. А потом мне выбили стекла.
Доктор Карницкий усмехнулся:
– Выбили стекла, хм… – Он потирал руки в ожидании вина с содовой. – Вот с этой-то девицей мой дорогой сынок и разъезжает сейчас по заграницам. Помните, ее еще звали «тощая мамзель» – хрупкая, как тростинка, но фигурка – дай бог, такие женщины мне всегда нравились. Потому и сына не ругаю, что она мне нравится. Хоть будет у меня сноха, на которую любо поглядеть! Сейчас они в Польше. Вдруг ни с того ни с сего укатили. Я посоветовал им заглянуть в пару местечек. Разумеется, в Освенцим, хотя бы из уважения ко мне, потом – есть чудесные уголки возле мест, где я родился…
Доктор Карницкий достал портмоне, вынул из него сложенную бумажку. Разгладил ее и с гордостью прочел:
– Марка turystyczna Swi?tokrzyskiego parku narodowego i okolic! Вот где голубки надышатся свежим воздухом, отдохнут и наглядятся на красоту! Свентокжижские пихты! Знаете, что написал о них Жеромский в своем «Пепле»? «Naok?? sta?y jod?y ze sp?aszczonymi szczytami jakoby wieze strzeliste, nie wyprowadzone do samego krzy?a. Ich pnie sinawe ja?nia?y w mroku…» Вот что он написал! В этих краях стоит памятник Жеромскому. Пускай и на него глянут. Я сказал, чтобы и не возвращались, пока не осмотрят этих чудесных мест… А вам, старшина, я, пожалуй, принесу «Историю греха». Прекрасная книжка, вам понравится. «История греха»! Точно специально написана для милиционера!.. Простите, я не хотел вас обидеть. Это в самом деле прекрасная книга.
Доктор Карницкий продолжал говорить о путешествии своего сына и его невесты по польскому приморью, а Якуб Калас поначалу удивлялся: почему старика не заинтересовало упоминание о смерти Крча? В конце концов он объяснил себе поведение доктора тем, что тот слишком погружен в мысли о будущем сына. И все же сам факт, что доктор сперва попросил его рассказать о «деле», а потом сам же перевел речь на другое, был по меньшей мере примечателен. Доктор еще раз процитировал Жеромского: «Можно пройти по самой отвратительной грязи и остаться белоснежным, как горностай, но нельзя выйти чистым из людских пересудов». Чтобы Якубу Каласу не вздумалось размышлять над этой бесспорно интересной цитатой, доктор тут же принялся толковать ее на собственный лад:
– Если однажды, дружище, вы на кого-нибудь укажете пальцем или хоть словечком упомянете, что он совершил нечто нечистое, ваше обвинение с него уже никто и никогда не смоет. Так оно за ним и потянется. За ним и за вами. Пожалуй, за вами еще дольше и тягостней, поскольку вами оклеветан невинный человек. В том-то и гениальность Жеромского, что он сумел так прекрасно выразить эту истину в одной фразе. Не думайте, будто я не заметил, что вы явились сюда не просто так. У вас новое дельце, и вы не знаете, с чего начать. Мне неизвестно, в чем его суть, да и расспрашивать вас не хочется, хотя кое-что я слышал, ведь люди вечно о чем-то болтают. Одно могу сказать: на вашем месте я бы хорошенько все взвесил, прежде чем действовать. Будем откровенны: что вы можете установить своими любительскими средствами, когда и подготовленные криминалисты нередко пасуют при раскрытии не менее профессиональной преступной деятельности? «Преступление и наказание» теперь уже относится к области фантазии, с этим нельзя не считаться.
– Вижу, доктор, вы уже поняли, чем я озабочен, – проговорил Якуб Калас, пытаясь прервать монолог увлекшегося собственным красноречием Карницкого. – Мучает меня смерть Бене Крча. Может, лишь потому, что мы с ним были когда-то вроде как товарищи, ну если не товарищи, так хоть ровесники. Сдается мне, в этом деле что-то нечисто!
– Нечисто! Скажите на милость! – Доктор Карницкий засмеялся. – А хоть бы и так – на то есть милиция, пускай она и разбирается. А мы с вами чокнемся за встречу. За вашу пенсию и за моего сына. Ваше здоровье! Чтобы мы любые беды встречали с высоко поднятой головой! Выпьем, дорогой друг!
Так прошел вечер. С обильными возлияниями, в дружеской атмосфере, но все же…
Якуб Калас добрался домой только последним поездом. Он был порядком навеселе, однако его не покидало ощущение, что Карницкий недаром до самой ночи накачивал его вином. Стоило старшине упомянуть про смерть Беньямина Крча, как бодрое лицо старого адвоката покрылось бледностью и, хотя он без умолку говорил и держался раскованно, Каласу было ясно, что он не в своей тарелке. Якуб Калас успел это заметить и очень обрадовался. Доктор Карницкий пообещал ему принести кучу книжек:
– Послушайте, старшина, надеюсь, возня в саду и по дому вас не измотала вконец, вам необходимы и другие увлечения и интересы – ну скажите, вы хоть прочли за всю свою жизнь какую-нибудь книжку, кроме служебных предписаний? Что-нибудь из художественной литературы? Знаете, что такое роман или стихотворение? Это мир, который вы еще для себя не открыли. Вот простор для вашей мятущейся души! Я помогу вам, дружище! Я разожгу в вашей душе священный огонь, и вы будете мне благодарны!
– Говорите, точно пророк, – смеялся Якуб Калас, но доктора это не сбило с толку. Он твердо гнул намеченную линию. Легко овладев ситуацией.
– Я принесу вам Сенкевича! Жеромского! Или Йокаи! Горы романов! От книг вас будет клещами не отодрать! Или завалю вас поэзией, что скажете? Не хотите? Ладно. Тогда я придумаю для вас другое хобби. Что вы, к примеру, скажете о нумизматике? Нынче, в эру сберкнижек и больших зарплат, забавляться старыми, никому не нужными монетами! Вот развлечение! Хобби высшего класса!
Голова его от усталости и выпитого поникла, но он все еще крепился, был, насколько это ему удавалось, сосредоточен, старался держать застольную беседу под контролем, чтобы Каласа как следует разобрало вино и он забыл, зачем, собственно, пришел, потерял интерес к Крчу, а утром, проснувшись дома с жестокой головной болью, думал бы лишь о том, что говорил ему доктор Карницкий, чтобы гудели в его голове только речи о книжках и нумизматике.
«Ладно, – решил Калас, – будь доктор хоть тысячу раз прав с этим польским писателем, горностаем, грязью и пересудами, все равно я не отступлюсь от своего. Пересуды не сосуды, но так же пустопорожни, когда за ними ничего не кроется… Такова моя философия, доктор. А мои пересуды – вовсе не порожние сосуды! Пересудов я и сам не люблю. Ха-ха! Вся загвоздка в том, милый мой доктор, что вам почему-то не по душе это дельце, касающееся Бене Крча! Я заметил это, отлично заметил!» Ложился он довольный. Немного взволнованный, но довольный. Грело ощущение, что он напал на верный след. А если еще и не напал, достаточно того, что в разговоре прозвучала фамилия Лакатошей, соседей Бене Крча. Малость – но для него и она имеет значение. Сейчас важным становится все. Даже самая малость!
6. Нынче с тобой, женщина, каши не сваришь, – подумал он
Ворота во двор были не заперты. Зато дом Юлия Крчева старательно замкнула. Яку б Калас обошел вокруг. Отсутствие женщины было ему на руку. По крайней мере можно спокойно все осмотреть. Он остановился в конце двора, у проволочной ограды, за которой начинался большой сад с длинными рядами виноградника. Совиньон, дамские пальчики, вельтлинский зеленый, мускат отто-нель. Даже бургундский синий и каберне. Беньямин Крч был в этом деле дока, хоть их край и не относился к винодельческим. Каждый год Крч продавал винным заводам огромное количество винограда, умел уложить полиэтиленовые мешки так, что лежащие наверху образчики показывали максимальную сахаристость. Умел ладить с заготовителями. И если ему давали самую высокую цену, знал, как их отблагодарить. Стоит ли жалеть пять сотенных, когда увозишь домой пятнадцать-двадцать тысяч? После продажи у него еще оставалось достаточно винограда и на собственное вино. В его бочках всегда водилось не менее трехсот-четырехсот литров. «Какой-нибудь литр в день, – говаривал он, – норма для настоящего, умеющего пить мужчины». А Беньямин Крч пить умел, правда – в прошлом. Яку б Калас помнил его уже завзятым посетителем питейных заведений. Случалось – пил в долг. Стоило ему выпить бутылку красного, как для него уже не существовало ни стыда, ни родного отца, нередко кулаками или пинком напоминавшего, что сын порядочного хозяина может пить, только пока у него что-то бренчит в кошельке. Пить в долг – это для нищих и прочего отребья. «Так подкинь монету, папаня, и не будет никакого позора», – бормотал Бене, хотя после такой неслыханно наглой просьбы получал только новую затрещину. Щеки у него были здоровенные, багровые. Да, Беньямин Крч был запойный пьяница, но как это связано с его смертью?
Якуб Калас недолюбливал Крча. Никогда они не были друзьями, скорее наоборот. Росли вместе, в одной деревне – вот и все. У бывшего кулацкого сынка и будущего члена крестьянского кооператива Беньямина Крча для ровесника-мильтона всегда были в запасе одни насмешки. Якуб Калас – сам человек простой – притерпелся к слабомыслию некоторых людей и не слишком обращал внимание на тех, кто за его спиной злословил. Не волновало его и отношение к нему Крча.
После тяжелой ночи голова еще гудела, но он заставил себя сосредоточиться. Не мог иначе. Тоска по работе, по возможности употребить свои силы на какое-то полезное дело оказалась сильнее усталости, сильнее опасений, что он выставит себя на посмешище. Да и, в конце концов, кому и с какой стати над ним насмехаться?
Калас сделал в блокноте несколько пометок. Занес в него обоих соседей, хотя поначалу не придавал своим записям значения. Соседей слева, от которых Юлия в тот вечер вызывала милицию, он знал хорошо, вернее, почти хорошо: муж – пенсионер, в прошлом работник госхоза, жена и сейчас еще порой трудится в поле, когда подвернется сезонная работа, дочь устроилась на железной дороге где-то в Северной Чехии, говорят – в Дечине, сын, блуждая по свету, добрался чуть ли не до Австралии.

Андрушка Петер - Избранное общество => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Избранное общество автора Андрушка Петер дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Избранное общество своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Андрушка Петер - Избранное общество.
Ключевые слова страницы: Избранное общество; Андрушка Петер, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Кинтарский марафон - 2. Бег к твердыне хаоса