Садовяну - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 


Том подошел к ней и сжал в своих ладонях ее похолодевшие руки.
– Король Ричард убит в сражении, – сказал он, произнося слова медленно и отчетливо, потому что в это было очень трудно поверить не только ей, но и всей Англии.
Глава 5
Последней каплей горечи, переполнившей чашу бед Маршей, было то, что новый король остановился в «Золотой Короне», хотя это и могло быть для него столь же символично, как ночлег в «Белом Кабане» – для Ричарда. И Генрих начал собирать писцов и глашатаев с таким же рвением, как Ричард собирал умелых стрелков. В то время, как мольпасовский повар держал наготове горячие куски лучшего мяса, предназначенные на обед, он диктовал сообщения о своей победе, которые должны были разлететься по всему государству.
«Генрих, милостью Божьей, Король Англии и Франции, принц Уэльский, лорд Ирландский…», – писал он, утверждая свою власть над всеми. И поступил очень мудро, начав с того, что под угрозой смерти запретил своим людям грабить, отнимать землю, ссориться с кем бы то ни было и нарушать мир, который король желал установить повсюду.
Когда же, наконец, наступило время отдыха от государственных дел, к Генриху послали Глэдис, которая пела пока он обедал. И хотя король аплодировал певице и хвалил искусство повара, было совершенно очевидно, что он вряд ли обратил внимание и на то, и на другое.
В то время, как Хью Мольпас лопался от гордости за свое заведение, к «Белому Кабану» по пустынным улицам робко подходили немногие постоянные клиенты, однако Роза Марш была рада даже им.
– Какой он, этот Тюдор? – спрашивала она тех, кто видел нового короля.
– Совсем не похож на Эдуарда Четвертого, – грубо загоготал торговец овцами, которому в юности довелось побывать в Лондоне. – Говорят, что эта мольпасовская певица только что не разделась перед ним, когда он обсуждал с лордом Стэнли, как увеличить налоги.
– По крайней мере, он хоть не хвастается своей победой, – добавил клерк, работавший у купца, явный ланкаширец. – Он действительно очень мало говорит об этом. Скрытный человек.
– Я имела в виду только его внешность. Какой он? – настаивала на своем Роза с чисто женским любопытством.
– В его внешности нет ничего примечательного, – ответил ей торговец овцами. – Такой же худой, как король Ричард, но более красивый. Такой же задумчивый и тонкогубый, как он. Но, конечно, у него нет этой доброй плантагенетовской улыбки.
– И вообще он совсем другой, – вмешался клерк и сам удивился своему выводу.
– Странно, – заметил Уилл Джордан, – как это – совсем другой? Они все-таки – двоюродные братья.
Танзи наблюдала за тем, как меняется настроение мачехи, а когда разговор немного стих, она подошла к школьному учителю, чтобы забрать его пустую кружку.
– Скажите, пожалуйста, мистер Джордан, не могли бы вы подняться и немного поговорить с отцом? – спросила она. – Он чувствует себя оторванным от всего, что происходит вокруг, из-за того, что заболел в такое неподходящее время. А вы могли бы рассказать ему так много интересного. И, конечно, – добавила она, понизив голос, – мы все волнуемся, как теперь пойдут наши дела.
Мистер Джордан сразу же встал и пошел с Танзи наверх, где она, поставив ему удобное кресло, задержалась, чтобы послушать их дружеский разговор и убедиться в том, что присутствие учителя действительно доставляет удовольствие ее отцу.
– Это грустный день для тебя, Роберт, и не только потому, что ты болен, – сказал мистер Джордан, и на его выразительном лице явно читалось участие.
– Как могло случиться, что этот предприимчивый нахал Мольпас победил нас?! – посетовал Марш слабым голосом. – И я, и моя жена были так уверены в том, что мы добились успеха и что теперь у нас все будет в порядке. Одному Богу известно, как мне нужно заработать, Уильям!
Уильяму Джордану это тоже было хорошо известно, ибо для него не было секретом, сколько Роза Марш задолжала торговцу мануфактурой.
– Ты хоть надеешься получить то, что тебе должна королевская армия?
– Сомневаюсь. Где они теперь все: Норфолк, Лоуэлл и другие?
– Их разметало в разные стороны. Ищут, где можно получше спрятаться, по крайней мере, те из них, кто остался жив. Известно, что храбрый Норфолк убит. Боюсь, друг, что тебе никто никогда не заплатит.
– И дела в «Белом Кабане» снова пойдут плохо. Для Розы это большое разочарование. Ведь она рассчитывала на успех и королевское покровительство. Что же касается самого короля и преданности ему, это ее мало волнует. Но для меня его гибель означает потерю доброго хозяина.
– Все говорят, что король Ричард сражался очень храбро и был убит в рукопашном бою. Он вроде бы убил неприятельского знаменосца и почти добрался до самого Тюдора.
– Это правда? И где сейчас его тело? Что с ним сделали?
Школьный учитель грустно опустил голову.
– Я слышал, что монахи просили разрешения похоронить его по-христиански. Может быть, завтра что-нибудь станет известно об этом.
Роберт Марш сел в постели.
– Это невероятно. Он не только проиграл сражение…
– Его вероломно предали. На его месте никто не смог бы победить.
– Но этот завоеватель, этот иностранец, чужак… он пройдет безнаказанно через всю Англию!
– Может быть, именно потому, что он иностранец, – задумчиво предположил мистер Джордан.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я знаю, что мы по-разному смотрим на это, Роберт. Ты как и все, кто служил Плантагенетам и сражался за них, видишь только их достоинства. И то, что он всегда заботился, чтобы его солдаты были накормлены и хорошо вооружены, и сам вникал в их нужды. В окрестностях Мидлгема, где он жил со своей женой, и во всем Йоркшире – он был богом. Но совсем не так было в Лондоне, где люди хорошо помнили его мягкого, уступчивого брата. Где вдовствующая королева и весь ее клан мечтали свергнуть Ричарда, потому что им самим нужна была власть. И где юный принц, на которого люди смотрели, как на своего будущего короля, был вообще отодвинут в сторону и забыт.
– Он должен был уничтожить таких предателей, как Букингем и граф Риверс. Вудвилл Риверс рассчитывал на регентство, которое король Эдуард в последний момент передал своему брату Ричарду.
– Предположим, что это действительно так. Но разве не следовало ему удержать при себе лорда Гастингса, который на протяжении стольких лет служил его брату?
– Да, но ты сказал, что именно потому, что Тюдор – иностранец…
– Я имел в виду то, что для одних людей Ричард Плантагенет – бог, а для других – дьявол. Потому что Англия в течение многих лет страдала от войны. Разве нельзя предположить, что тысячи фермеров и ремесленников будут смотреть на иностранца с надеждой? Разве они не вправе рассчитывать, что именно с его помощью можно будет добиться согласия? Он хорошо начал, запретив своим сторонникам сеять вражду. Если он сможет дойти живым до Лондона, мне кажется, все будет спокойно. Он захочет положить начало новой династии…
Марш нетерпеливо возразил ему:
– Как ты можешь так говорить? Разве тебе все равно, кто твой король?
– Может быть, именно это требуется сейчас Англии – не уповать на личность короля. Точно так же, как больным людям, вроде тебя, требуется горькое лекарство, – сказал мистер Джордан, показывая на склянку, оставленную доктором.
Марш не хотел его слушать.
– Какое дело человеку по имени Тюдор до Англии?
– Не кажется ли тебе, что Плантагенеты слишком заботились о ней?
Танзи оставила их продолжать спор и выскользнула из комнаты. Многие посетители уже ушли, подгоняемые страхом и чувством неуверенности, справедливо полагая, что совсем не все сподвижники Тюдора будут склонны подчиниться его разумным приказам. Даже горожане, которые были сторонниками ланкастеров и всегда их поддерживали, чувствовали себя очень неуверенно. Отпраздновав победу изрядной выпивкой, многие молодые люди начали приставать к прохожим и куражиться над ними, к тому же их ряды вскоре пополнились самыми ярыми приверженцами Тюдора из числа лестерцев.
– Шел бы ты лучше домой, Уильям, – посоветовал другу Роберт Марш, которого разговор очень утомил. – На улице может быть небезопасно. И скажи Танзи, чтобы она проверила, как Джод запер все ворота, – крикнул он вслед уходящему учителю, сердясь на себя за то, что сам не в состоянии сделать этого.
Поблагодарив пожилого джентльмена и посмотрев, как он переходит улицу, направляясь к своему дому, Танзи вышла во двор и задержалась там, прислушиваясь к неожиданно возникшему шуму. Последние посетители уже увели своих лошадей, и Джод собирался закрыть боковые ворота. Между тем шум приближался, и Танзи поняла, что со стороны реки бежит большая толпа.
– Хорошо, что я приладил новые запоры, – сказал Джод, взявшись за ворота, чтобы закрыть их.
Однако в этот самый момент в конце Уайт Бор Лейн появилась орущая толпа, и в надвигающихся сумерках Танзи с трудом смогла разглядеть, что бегущие люди кого-то преследуют. Убегающий от них невысокий человек, одетый в темное, явно выбился из сил.
– Они вот-вот догонят его, – тихо сказал Джод, выходя на улицу.
– И убьют, – добавила Танзи. В ее голосе были жалость и сочувствие.
– Да, бедняге недолго осталось мучиться.
Толпа стремительно приближалась к своей жертве.
– Проклятое Йоркское отродье! Даже не воевал! Но бегает быстро! – звучали выкрики из толпы. – Вырвать его поганый язык! Бросить его в реку!
Река была совсем рядом. Преследуемый человек едва держался на ногах и, поравнявшись со стеной, отгораживающей их двор, вытянул руку и попытался опереться на нее совсем близко от Танзи, так что она могла слышать его прерывистое дыхание.
– Подожди! – крикнула он Джоду, который захлопывал ворота.
– Не делайте этого, мисс Танзи! Ради Бога! В доме будет резня! – кричал ей старик.
Однако Танзи, не раздумывая, быстро втащила несчастного в открытые ворота и захлопнула их в нескольких ярдах от приближающейся толпы, успев, однако, в считанные мгновения заметить искаженные злобой, пунцовые от бега и выпитого вина лица преследователей. Было совершенно очевидно, что они готовы прикончить любого, кто окажется на их пути.
В тот момент, когда Джод запирал ворота на тяжелый железный крюк, толпа разразилась истошными воплями и начала барабанить по ним сапогами. Однако тяжелые дубовые доски выдержали этот натиск.
Понимая, какой опасности подвергает себя, Танзи стояла неподвижно до тех пор, пока шум не стих, и толпа не двинулась прочь от их дома в поисках новых развлечений. Сердце ее неудержимо колотилось, и прошло некоторое время прежде, чем она повернулась и взглянула на спасенного ею человека. Он лежал на земле, раскинув руки, тело его вздрагивало от тяжелого, прерывистого дыхания. Джод зажег фонарь и, поставив его на землю, усадил задыхающегося юношу возле стены. Его одежда была разорвана, одной рукой он держался за лодыжку, из раны на лбу текла кровь, так что лица почти не было видно.
– Джод, принеси воды и чистое полотенце, – сказала Танзи.
Когда старик вернулся, она, встав на колени, принялась смывать кровь с лица юноши. Придя в себя от холодной воды, он открыл глаза и посмотрел на нее.
– Дикон! – воскликнула Танзи.
– Мне… не следовало… бежать сюда, – сказал он, задыхаясь.
Она сама не понимала почему, но почувствовала огромную благодарность за то, что он поступил именно так.
– Надо потуже перевязать рану, чтобы остановить кровь, – сказала она, убирая с его лба густые каштановые волосы.
Дружелюбное участие девушки помогло Дикону собраться с силами.
– Ничего страшного, – сказал он. – Они швыряли в меня камни. А вот нога действительно очень болит. Я споткнулся о булыжник, когда бежал, чтобы спастись: они гнались за мной.
– На вашем месте любой поступил так же, – уверила его Танзи, вспомнив их лица – лица настоящих убийц.
– Все, кроме моего отца. Он не стал бы гордиться мной, ведь правда?
– Ваш отец? – переспросила Танзи, пытаясь оттереть кровь со своей юбки. – Я помню, как вы говорили, что никогда не видели…
– А теперь я увидел его! – ответил Дикон без всякой рисовки. – Это король Ричард!
Танзи недоверчиво рассматривала его, думая, что после перенесенных волнений парень немного не в себе.
Его брови были опять слегка подняты, а губы едва заметно улыбались. Лицо казалось спокойным и умиротворенным, но Танзи хорошо помнила, что при первой встрече оно было встревоженным и обеспокоенным. Наверное потому, что за последние сутки Дикону пришлось немало пережить: его лицо казалось старше, и Танзи остро почувствовала, что он действительно похож на кого-то, кого ей доводилось видеть раньше. В свете фонаря она отчетливо увидела тонко очерченные скулы и плотно сжатые губы и вдруг поняла, что Дикон очень похож на того человека, который рассказывал ей о рисунках на изголовье постели, а потом, уезжая из их дома, положил руку ей на плечо и попросил прислать к нему молодого человека из Лондона, если тот появится у них. И она внезапно осознала, что сказанное Диконом – правда, и для того, чтобы поверить в это, ей не нужны были ни логика, ни доказательства.
И все ее существо, все жившие в ней материнские чувства, направленные на спасение того, кому угрожает опасность, – будь то человек или попавшее в беду животное – наполнились страхом за него.
Она сидела во дворе, освещенном звездами, поджав под себя ноги, и думала о том, что теперь делать. Отец не поверил ни единому слову Дикона, когда Танзи рассказала ему о том, что поведал ей юноша во время короткого пребывания в их доме, и велел больше не иметь с ним дела. Однако эта история получила продолжение и оборачивалась еще более странно, потому что она, Танзи, отчетливо видела сходство между Диконом и королем Ричардом. И она верила юноше. Никогда прежде она не решалась ослушаться отца, но как она могла выгнать такого беспомощного человека на улицу, где его подстерегала опасность? Ведь его уже один раз чуть не убили именно за то, что видели вблизи лагеря короля Ричарда. Даже если бы он был ей абсолютно безразличен, разве могла бы она поступить так? Однако честность требовала признать, что Дикон ей небезразличен.
Чувствуя, что сама не может принять такое ответственное решение, Танзи начала теребить Дикона, и, когда он открыл глаза, спросила:
– А где мистер Джервез?
– Не знаю. Он исчез.
– После сражения?
– Как только увидел, что король убит.
Значит, с этой стороны помощи ждать не приходится.
Танзи напряженно размышляла, туго бинтуя ушибленную лодыжку льняной тряпкой, смоченной в холодной воде. Единственный человек, которому она может довериться, это Джод, служивший в семье ее матери еще до того, как пришел на их постоялый двор.
– Помоги молодому человеку взобраться на сеновал и устрой его поудобнее на ночь. Я приготовлю ему что-нибудь поесть и поставлю еду на стол, около кухни. И, пожалуйста, Джод, не говори о нем никому.
Джод преданно смотрел на девушку своими серыми глазами, и их взгляды встретились. И хотя Танзи не представляла себе, как сильно она была похожа на свою мать в этот момент, она знала, что не нужны никакие словесные обещания сохранить в тайне и само присутствие юноши, и то, что Джод мог случайно услышать из его разговора с Танзи.
Она поднялась на ноги и сказала Дикону:
– Я не стану врать вам, что наши комнаты забиты. Они все свободны, и, наверное, теперь так будет всегда. Но мне кажется, что было бы неразумно приглашать вас в дом.
Он поймал ее руку, еще мокрую после всех манипуляций, которые она с ним проделывала, и прижал к своим губам.
– Разве мало того, что вы спасли мне жизнь? – порывисто спросил он.
Она быстро повернулась и пошла в сторону освещенных кухонных окон. За спиной она услышала, как Дикон с трудом поднимался на ноги, поддерживаемый Джодом, и любопытство заставило ее вернуться.
– Почему они кричали, что вы – Йоркский доносчик и испортили им развлечение? Почему они напали на вас?
– Потому что я побежал к монахам и упросил их отобрать у этих… тело короля и похоронить его по-христиански, прежде чем они… Это было возле Баубридж… Дикие собаки… они…
Дикон задрожал и закрыл лицо руками. Он был всего лишь мальчик, школяр, и то, что выпало на его долю, оказалось выше его сил.
– Мы поговорим с вами завтра, Дикон, – сказала Танзи, испытывая к нему жалость и сострадание.
Когда она вернулась домой, Роза не упустила возможности выместить на ней свой гнев: так случалось всегда, когда дела на постоялом дворе шли не очень хорошо.
– И где это тебя носило в такую пору? – шумела она. – И это в то время, как твой отец болен, а эти нахалы и хулиганы ломятся в дверь и швыряют в нее камни. Уверена, что любезничала с каким-нибудь подвыпившим деревенщиной на сеновале. Если мэр и городские власти ничего не предпримут, нас всех перережут в наших же постелях.
Хорошее настроение, в котором Роза пребывала, предвкушая успех, сменилось злобой и раздражением, которое предназначалось в первую очередь любимой дочери человека больного и не очень удачливого, за которого она по глупости вышла замуж.
– По крайней мере, при Ричарде мы хоть спали спокойно, – заметила Роза, немного успокоившись. – Ты не знаешь, что они с ним сделали?
Танзи стояла перед мачехой совершенно спокойная, озабоченная лишь тем, чтобы соблюсти хотя бы внешние приличия.
– Его убили, – ответила она глухо, вконец измученная мачехиной тирадой.
Роза начала постепенно раздеваться, готовясь лечь рядом со своим больным мужем, от которого ей теперь ни днем, ни ночью не было никакого прока.
– Конечно, его убили, умница ты наша. Это всем известно. Я спросила, что сделали с его телом?
Танзи не очень любила думать над тем, что она говорит.
– Тело забрали монахи, мне так сказали.
– Тебе сказали? Кто тебе сказал?
Его сын, и уж он-то знает наверняка, подумала Танзи, которая давно привыкла, разговаривая с Розой, вести как бы два диалога – один вслух, другой – про себя. Особенно, когда мачеха слишком на нее наседала. И на этот раз вслух она сказала весьма будничным тоном, но вполне правдиво.
– Кто-то, кто был здесь сегодня вечером.
– И развлекался с тобой на сеновале? – хихикнула Роза, стараясь заглушить разочарование вином.
Поднявшись к себе на чердак, Танзи скоро убедилась в том, что по крайней мере часть сказанного мачехой – правда. Возбужденные сторонники Тюдора разгуливали по улицам, мешая горожанам спать. Они горланили оскорбительные песни про покойного короля Ричарда, льва Норфолка и собаку Лоуэлла, не забывая вспоминать геральдические знаки сторонников короля. И, конечно, им было трудно найти лучший объект для выражения своих чувств, чем вывеска «Белого Кабана», которая раскачивалась под легким вечерним ветерком. Они швыряли в нее камни до тех пор, пока основательно не изуродовали. Те же камни, которые пролетали мимо вывески, ударялись прямо о фасад, и один, пробив окно в комнате Танзи, угодил ей в плечо, когда она уже лежала в постели. Натянув на голову одеяло, девушка тихо заплакала. Однако причиной слез была вовсе не физическая боль. Танзи плакала, думая о всех бедах последних дней: болезни отца, гибели короля Ричарда и злоключениях одинокого юноши, его сына.
Глава 6
– О том, что я его сын, он сказал мне перед сражением, в своем шатре. – Дикон говорил очень медленно, глядя невидящим взглядом на стенку сарая.
Танзи понимала, что его нельзя торопить. Казалось, что он с трудом пытается вспомнить то, что произошло с ним всего лишь сутки назад, потому что переживания, выпавшие на его долю, затмили те реальные события, которым суждено будет изменить всю его жизнь.
Он лежал на животе, опираясь на локти и держа в руке надкусанное яблоко. Утренний свет, пробиваясь через щели между досками, падал на его лицо.
Королевский сын, который завтракает яблоком и хлебом, лежа на сеновале почти под самой крышей, думала Танзи, прислонясь к стене и поджав под себя ноги.
– Вы были с королем одни?
– Да, никого не было. Кроме Джервеза. Мне кажется, что он все время подслушивал возле шатра. Был поздний вечер, и на столе стояла незажженная лампа. Такая же, как эта, над кучей старой упряжи.
Он рассматривал эту упряжь так внимательно, словно старался связать самые обыденные вещи с теми необыкновенными, нереальными событиями, которые произошли с ним в последние дни. Он быстро доел яблоко и швырнул огрызок через груду сена.
– Король сказал, что когда я родился, ему было почти столько же лет, сколько мне сейчас. Что как только он подрос настолько, что смог держать в руках оружие, он был вынужден воевать, чтобы его старший брат Эдуард мог править в Вестминстере. Он совсем ничего не знал о моей матери, но потом, когда кто-то из его друзей рассказал ему, что она умерла, оставив новорожденного сына, он пристроил меня к этой славной женщине в маленьком коттедже, о которой я уже говорил вам. И все считали его дураком и смеялись над ним.
– Значит, вы его старший сын, – сказала Танзи, широко раскрыв глаза.
– Его внебрачный сын, – поправил ее Дикон. – И единственный, как он мне сказал, если не считать юного Джона Глостера, которого он сделал губернатором Кале, потому что его мать принадлежит к аристократии. Конечно, это всего лишь титул, потому что Джон еще совсем ребенок. В Лондоне все говорили, что король любил только одну женщину – Анну Невилл, свою жену. Как жестоко, что их законный сын, принц Эдуард, должен был умереть!
Дикон перевернулся на спину и сел.
– Когда я думаю об этом, то понимаю, что король посылал за мной как раз после смерти своего наследника…
– Но поскольку вы оба – вы и Джон Глостер – внебрачные, не мог же он думать…
– О, нет, конечно, нет. Есть еще сын его сестры, граф Линкольн. И сын его старшего брата, Уорик, который всегда жил при Дворе. Вы ведь, наверное, знаете, что его мать была сестрой королевы Анны.
– Тогда почему…
– Наверное потому, что он был добрым и заботливым, как говорят о нем многие люди. Мне кажется, что король сам выбрал мне в наставники мистера Пастона, и вряд ли можно было найти кого-нибудь лучше. Вы помните, Танзи, как я говорил вам, что очень тяжело не иметь близких? Еще тяжелее найти отца и потерять его на следующий же день. И видеть, как его тело…
– Как вас зовут в школе? Я имею в виду, как ваша фамилия? – быстро спросила Танзи, чтобы отвлечь его от воспоминаний о тяжелом зрелище, которое произвело на него такое сильное впечатление.
– Брум. Ричард Брум.
Танзи сморщила свой маленький носик.
– Не слишком привлекательная фамилия.
– Конечно. Но зато весьма полезная! Старшие мальчики в школе часто просили меня подмести нашу классную комнату.
– Брум – означает также и ракитник, – напомнила она Дикону.
– Да. – Неожиданно он наклонился вперед и взял ее руку. – Да, конечно. Теперь я понимаю. Ведь он даже дал мне свое имя. Брум – это английский вариант латинского «планта гениста». – На его лице отразилась гордость, гордость ребенка, который сам нашел дорогу домой. – Красивый кустарник с желтыми цветами. Говорят, он растет в Аквитании, и именно от его названия Плантагенеты и получили свое имя.
– Он растет на каждой английской просеке, – сказала Танзи, радуясь тому, что он нашел что-то хорошее в своей судьбе.
– Дик Брум. Ричард Плантагенет, – продолжал он, пробуя разные варианты своего имени на слух. – И через мгновение добавил, подумав:
– Счастье, что он не дал мне это имя! Сейчас небезопасно называться Плантагенетом!
Счастье, что все эти бандиты вчера ночью не знали, за кем они гнались, иначе они разнесли бы весь наш дом, подумала Танзи, и чтобы прояснить до конца историю Дикона, вслух она спросила:
– Итак, вы с мистером Джервезом благополучно добрались до армии короля?
– Да, задолго до заката. Стража пропустила нас в лагерь. Его оруженосец должен был распаковать королевские доспехи. Они лежали на столе и рядом стояла нетронутая еда. На поясе короля висел меч. Он был очень добр со мной, но у него совсем не было времени, а я слишком разволновался, когда он сказал мне самое важное, и потом не мог сосредоточиться.
– Почему он послал за вами?
– Мне кажется, что я не разочаровал его, когда он посылал за мной в Лондон. Бог знает, почему, ведь я совсем не обучен светским манерам. Но я помню – и буду это помнить всегда, как он мне сказал: «В тебе есть и скромность, и благородство. Если завтра у меня все пройдет благополучно, я признаю тебя своим сыном и найду тебе место при Дворе. Несколько дней назад я отправил юного Джона в Кале, чтобы он был подальше от всех этих событий. Теперь я одинокий человек, Дикон». Я пытался выразить свое сочувствие по поводу смерти королевы Анны и принца Эдуарда, но он отвернулся, и я не мог видеть его лица.
Но мне показалось, что мое присутствие, присутствие родного по крови человека, немного успокоило его. Он походил взад и вперед по шатру, потом подошел ко мне и остановился рядом. При этом он все время крутил на пальце одно из своих колец, по-моему, это было его обручальное кольцо. Король говорил медленно, так, словно выбирал слова и хотел, чтобы я как можно лучше мог понять его: «Некоторые считают, что это возмездие. Что я был слишком жестоким. У меня было два старших брата – сильных, красивых, и мне с детства приходилось преодолевать робость и застенчивость, чтобы участвовать в забавах и развлечениях сверстников. В этом причина всего. Возможно, именно это сделало меня более жестоким, чем другие. Я не расстаюсь с оружием с юного возраста, и мне всегда сопутствовала удача, вплоть до того времени, когда умер мой брат, и коварный Вудвилл Риверс не навредил моей армии своим предательством. И вот с тех пор я воюю с этим предательством. Другая часть моей души любит красивые книги и здания. Мне хотелось бы самому заниматься книгопечатанием и встречаться с людьми, побывавшими в дальних странах. Но у меня так мало времени!»
Он вздохнул и на мгновение положил мне руку на плечо. «Может быть, Ричард, тебе удастся воплотить в жизнь эту часть моей души, созидательную и миролюбивую».
Потом он разговаривал со своими военачальниками и с мистером Джервезом. Мистеру Джервезу он сказал, чтобы мы пошли на холм, когда рассветет, и он назвал его Амбьенским, с него можно будет по штандартам наблюдать за ходом сражения. Король сказал: «Если мы победим, встретимся вечером в Лестере, если я потерплю поражение, немедленно возвращайтесь в Лондон». И вот тут я очень невежливо вмешался в их разговор. Я закричал: «Сэр, это ведь именно тот случай, когда я должен быть рядом с вами!»
Он улыбнулся, очень довольный тем, что я его понимаю. «Неужели ты думаешь, что я дамся Тюдору живым? Если меня убьют, – он произносил слова очень медленно, словно предчувствуя что-то плохое, – бегите отсюда так быстро, как только смогут нести вас ваши лошади. Пока его солдаты не разбрелись и не начали мстить разными способами. И ни при каких условиях ни одна душа не должна узнать о том, что я сказал тебе: всегда существует опасность, что тебе поверят. Ты слишком похож на меня, Дикон!»
«Но, сэр, есть столько людей, которые любят вас и преданы вам!» – закричал я в ужасе от мысли, что могу его потерять.
«В них-то и таится самая большая опасность. У тебя нет никаких прав на трон, но претенденты на него могут воспользоваться тобой, твоим сходством со мной, пусть даже и посчитают его случайным. И это будет не лучше, чем если твоим рассказам поверят мои враги. Возвращайся в Лондон к мистеру Пастону, и он определит тебя в подмастерья к какому-нибудь процветающему ремесленнику.»
Король вынул из кошелька, который висел у него на поясе, горсть золотых монет, по-моему, нобелей, и отдал их мистеру Джервезу, говоря, что денег достаточно, чтобы вернуться в Лондон и заплатить за мое учение.
А мне он сказал: «Если я больше не увижу тебя, сын мой, живи, как обычный горожанин, женись на простой девушке, смешайся с обыкновенными людьми и забудь все, что я тебе рассказал.»
Танзи сидела очень тихо, стараясь понять и осмыслить вместе с Диконом все, что произошло.
– Даже если вы доживете до старости, разве вы сможете это забыть?
– Наверное, не смогу. Я всегда буду чувствовать, что я не такой, как все. Но лучше бы я ничего не знал.
– Да. – Она, не отрываясь, смотрела на юношу. Его необыкновенная история отвлекла Танзи от мыслей о собственной заурядной жизни. Тайна, которой он поделился, потрясла ее.
– Дикон, он предупредил вас не говорить никому, но вы все-таки мне рассказали.
– Мне почему-то кажется, что я не нарушил королевского запрета… Может быть потому, что раньше у меня не было никого, кому я был бы небезразличен. Я никогда раньше не видел, чтобы мои беды и тревоги кого-нибудь волновали…
– Да, люди обычно делятся со мной своими заботами, – призналась Танзи, и в ту же секунду она подумала о том, достаточно ли безопасно их убежище, чтобы говорить о таких важных вещах. Потому что внизу, в сарае, она услышал крадущиеся шаги. Без всяких предосторожностей она быстро спустилась вниз как раз в тот самый момент, когда Диггони, парень, помогающий Джоду во дворе, появился в дверях с вилами в руке. Возможно, он собирался подняться наверх, чтобы скинуть немного сена, но Джод, который возился у стойла на противоположной стороне двора, тоже увидел его и крикнул, чтобы он отвел в кузницу лошадь хозяина.
– Давно ли ее водили подковывать? – возразил парень не очень вежливо.
– Надо воспользоваться тем, что хозяин болен. Шевелись, – крикнул ему в ответ Джод. – Я сам сброшу сено, когда все сделаю для Пипина и Черного Мопси.
Диггони имел обыкновение просто без всякого дела слоняться по двору и запросто мог оказаться вблизи сарая. Танзи могла бы поклясться, что он слышал их разговор. Понял он что-нибудь или нет она наверняка не знала, но голоса вызвали его любопытство. Она решила, что им с Джодом надо найти для Дикона какое-нибудь другое убежище, если он собирается задержаться у них.
Убедившись, что Диггони отложил свои вилы и ушел, она вернулась к Дикону, испытывая радость от того, что он оценил ее дружбу.
– А что было потом? – прошептала Танзи.
– Потом нам пришлось уйти. Какие-то важные люди должны были обсудить с королем план предстоящей битвы. Я не знаю, кто это был. Но когда наступил рассвет, мы услышали звуки трубы и увидели, как герцог Норфолк и его сын Серрэй, спускаются со штандартами с этого Амбьенского холма. Они начали атаку прежде, чем вражеская армия была на ногах. Но вскоре с их стороны к нам полетели стрелы и тяжелые камни. Это были каменные ядра из пушек. Как мне хотелось, чтобы у короля были эти тяжелые ружья, которые защищают Лондонский Тауэр! Или чтобы отец и сын Стэнли вместе с графом Нортамберлендом пришли ему на помощь!
– Они что, не выполнили приказ?
– Я думаю, что не выполнили. Потому что через некоторое время король послал несколько человек на защиту того фланга, на котором сражался Норфолк. На северном фланге был сэр Уильям Стэнли, а на южном – лорд Стэнли. Между ними были рассеяны войска, которыми командовал Норфолк. Поначалу казалось, что они побеждают за счет внезапности нападения. Но королю пришлось послать часть своего войска для защиты от тех, кого он считал своими сторонниками и кто испугался этих французских пушек. В результате королевские стрелки оказались разбросанными на большом пространстве, далеко друг от друга.
– А что делал сам Генрих Тюдор?
– Он находился на небольшой возвышенности на другом краю долины, и когда солнце поднялось повыше, мы увидели его штандарт с красным драконом. Конечно, король тоже их заметил, он позвал самых надежных своих людей, и поскольку Норфолк уже был отброшен назад, он ринулся в самую гущу неприятельской армии, вниз с холма на Редморскую равнину и снова на небольшое возвышение, оставляя за собой клубы пыли. Но он еще не обнажил своего меча, он направил свою лошадь прямо на Тюдора, размахивая алебардой, которая сверкала в лучах солнца. Стоял невообразимый шум, человеческие голоса слились с ржанием раненых лошадей в один общий гул. Бедняга Серри была убита под королем, и ему поймали лошадь какого-то убитого воина, и король пересел на нее. Вместе с ним сражались и Лоуэлл, и Бракенбери, и все его остальные друзья. Но именно король убил воина гигантского роста, который, увидев, что Тюдору угрожает опасность, бросился на его защиту. Король поверг в пыль и его, и знаменосца, и само знамя.
Король был уже в нескольких ярдах от Тюдора, который не на шутку испугался. Но в этот миг оруженосцы короля пронзительно закричали, предупреждая его об опасности, и мы сразу же увидели, как кавалерия Стэнли бросилась наперерез и окружила его. Я услышал, как король закричал: «Изменник! Предатель!» Он попытался вырваться от них, он, наверное, еще надеялся добраться до Тюдора, ведь ему надо было преодолеть всего несколько ярдов! Один человек сражался в толпе врагов! Но они окружили его, как гончие псы окружают добычу, и сбросили его на землю.
Больше мы короля не видели. Наверное, они топтали его тело, когда оно лежало на земле. Ведь он настиг своего противника, и они расправились с ним за это с особой жестокостью. В войсках не было священников, и король отправился на встречу с Богом без причастия. Но я уверяю вас, что как бы ни грешил этот человек, он искупил все своей необыкновенной храбростью.
Дикон замолчал, и на сеновале стало совсем тихо. Потом юноша неуверенно добавил:
– Я чувствовал себя так, словно сражался и погиб вместе с ним.
– О, Дикон!
– Я не верил своим глазам. Слезы мешали мне смотреть. Казалось, что этот кошмар никогда не кончится, но через пару часов сражение завершилось. – И он добавил совсем другим тоном, словно одна история была досказана до конца и начиналась совсем другая:
– Когда я оглянулся вокруг, оказалось, что этот трус Джервез исчез!
– И деньги исчезли вместе с ним? – уточнила Танзи, которая была гораздо опытнее Дикона во всем, что касалось людей и денег.
Дикон кивнул головой и покраснел.
– Таким образом, я просто нищий, – произнес он грустно, вставая и глядя на пустую тарелку, в которой Танзи приносила ему еду.
Танзи взяла ее в руки.
– Не все вокруг такие, как Джервез или Стэнли, – зло сказала она. И вдруг увидела, что выражение лица Дикона меняется так же быстро, как и у его отца. Юноша уже смотрел на нее с улыбкой.
– Нет, вы созданы по образу и подобию какого-то доброго ангела. Первой мыслью там, в Босворте, было вернуться к вам.
– Как вам это удалось?
– Я дождался, когда сражение совсем закончилось, и мне не оставалось ничего другого, как попытаться верхом добраться до Лестера – единственного места, куда я мог найти дорогу. До «Белого Кабана», который меня приютит. К вам. Но какое печальное зрелище я представлял! Вы уже знаете, как плохо я езжу верхом. Я боялся заблудиться. К тому времени Тюдора уже не было там, но кто-то из его войска вместе со мной оказался у Баубридж. Они вели с собой пленных, тех, с которыми еще не успели расправиться. Я спешился и побежал к монастырю, надеясь спрятаться там.
Вдруг я увидел, что они везут что-то странное. Это было обнаженное тело – тело короля, перекинутое поперек лошадиной спины. Оно было сплошь покрыто ранами, кровь стекала по лицу и волосам. Они обмотали его шею веревкой, как будто он был пленником, и заставили одного из королевских знаменосцев идти впереди с разорванным штандартом, на котором был изображен белый кабан. Они потешались над ним. Над ним, который сражался более храбро, чем обе армии, вместе взятые! И когда они подошли к узкому мосту…
– Не надо, Дикон, не продолжайте! – взмолилась Танзи, видя, как он страдает, и вспоминая торжественный отъезд короля из Лестера.
Но Дикон должен был закончить свой рассказ, даже если он никогда больше не рискнет никому повторить его.
– Недалеко от монастыря, за рекой, я оказался совсем близко к королю и мог бы дотронуться до него рукой. Они так везли тело, что на мосту израненная голова все время ударялась о перила…
– Голова помазанника! – прошептала Танзи, спрятав лицо в ладонях.
– Я не мог вынести этого и побежал к настоятелю. Я нашел его в монастырском саду, очень опечаленного всем, что случилось, и бросился перед ним в колени, умоляя забрать тело короля Ричарда и похоронить его. Увидев мое отчаяние, настоятель положил мне руку на голову и сказал: «Не беспокойся, сын мой. Я пошлю людей попросить об этом победителя, так называемого короля Генриха. Может быть, они смогут добиться разрешения».
– Да, они сумели. Этот Генрих Тюдор появился в городе в полдень и не привязанный к телеге, как предсказывали многие, а с английской короной на голове, – грустно вставила Танзи. – Том Худ, наш друг, сказал, что он постарался снискать расположение лестерцев, но наш учитель считает, что Генрих просто до сих пор не знает, как ужасно обошлись с телом короля Ричарда. Во всяком случае, Генрих решил, что тело Ричарда будет выставлено здесь для прощания, а потом его похоронят.
– Неужели им было мало просто убить его, а потребовалось еще и надругаться над мертвым?! – воскликнул Дикон, сжав кулаки.
– Мистер Джордан, школьный учитель, сказал, что они привезли тело только для того, чтобы никто не смог пустить слух о том, что ему удалось спастись и посадить на трон какого-нибудь подставного Ричарда.
– Именно об этом и предупреждал меня сам король.
Танзи слишком поздно осознала, какая опасность угрожает королевскому внебрачному сыну, и замолчала. Однако его мысли вновь вернулись к тому, что происходило на Баубридж.
– Как собирается Генрих выставлять тело короля, израненное и окровавленное? Как он осмелится?
– Монахи вымыли тело… Он лежит на катафалке, накрытом бархатным покрывалом. Только его лицо…
– Откуда вы знаете, разве вы его видели?
– Нет, нет! Я не могла! Я помню, как он был добр со мной. Но мы слышали, как рассказывали другие. Многие ходили туда сегодня утром. И мачеха моя тоже… пошла. Иначе… я не могла бы сидеть здесь и разговаривать с вами…
Она встала, собираясь уходить, потому что только теперь поняла, как долго они были вдвоем и как она была поглощена его рассказом.
– Вы действительно лучше себя чувствуете, Дикон?
– Рана на голове почти не болит. Добрый старый Джод сменил повязку. И, посмотрите, я уже могу держаться на ногах…
– Вы еще не можете ходить. К тому же, вы остались без лошади…
– Да, когда эти пьяные бандиты начали преследовать меня. Хотя… едва ли следует сожалеть об этой потере, – добавил он и попытался улыбнуться.
– Если не думать о том, что вам как-то нужно добраться до Лондона, – напомнила ему Танзи, торопливо спускаясь по лестнице с сеновала в сарай, ибо она вспомнила, что ее отцу может понадобиться помощь и мачеха вот-вот вернется домой.
Дикон сверху смотрел на ее милое взволнованное лицо. Он вынужден был смириться с тем, что Танзи гораздо практичнее, чем он: она прятала и кормила его и без ее отчаянного поступка у ворот «Белого Кабана» его уже наверняка не было бы в живых. Он был о себе очень невысокого мнения.
– Наверное, вам понадобилась вся храбрость, которой славятся Плантагенеты, чтобы обратиться за помощью в монастырь, ведь правда? Я уверена, что король Ричард был бы вами очень доволен, – улыбнувшись, сказала Танзи уже на лестнице.
Глава 7
В гостиной постоялого двора Роза Марш обменивалась с подругами впечатлениями от осмотра тела покойного короля.
– Там была такая давка, что порвали мое новое платье, – жаловалась она.
– Где его положили? – спросила Танзи, входя в гостиную со стопкой чистых простыней для отца.
– Возле зала гильдии, снаружи, – ответила ей миссис Гэмбл, жена сапожника. – Вокруг похоронных дрог народ, все толкаются, монахи читают молитвы, стоит стража нового короля, наверное, для того, чтобы никто не украл Ричарда. Мы ничего не видели толком, кроме катафалка.
Возвращаясь к действительности из своей задумчивости и печали, Танзи услышала громкий женский смех, от которого ей стало не по себе. Хотя многие вокруг искренне оплакивали Ричарда, для Розы и ее подруг прощание с ним – если это вообще можно было назвать прощанием – было всего лишь представлением.
– Его будут показывать завтра возле замка в Нью-арке и послезавтра неподалеку отсюда, возле церкви Святого Николая. Так что у вас есть возможность самой его увидеть, моя дорогая, – ласково сказала ей другая Розина подруга. – Но на вашем месте я бы поторопилась, потому что от тела вот-вот начнет дурно пахнуть, и монахи увезут его, чтобы похоронить.
Не в силах более выносить все эти разговоры, Танзи убежала наверх. На первом этаже, где еще совсем недавно было так оживленно, а сейчас стояла тишина, она положила свою ношу и открыла дверь в большую комнату. Здесь было очень тихо, и голоса больше не тревожили ее. Она закрыла за собой дверь и стояла, прислонившись к ней и думая о человеке, который совсем недавно провел здесь ночь, который страдал бессонницей и, к несчастью, был отцом Ричарда Брума.
С самого рождения Танзи прекрасно знала эту комнату, но сейчас она, словно впервые увидела ее и обращала внимание на все детали. Будучи ребенком, она часто играла здесь в то время, как ее мать вместе с какой-нибудь служанкой застилали большую двуспальную кровать, и она могла вспомнить множество зажиточных постояльцев, которые удобно располагались в этой комнате. Но сейчас она стала для Танзи как бы частью жизни короля Ричарда, потому что именно здесь он провел последние часы своей жизни.
Она внимательно рассматривала большой камин, боковые стенки которого были облицованы камнем, толстые балки, поддерживающие потолок, упирающиеся прямо в высокий скат крыши и украшенные красными, черными и желтыми завитками, большое окно в дубовой раме, выступающее над главным входом на Хай стрит. Наверное, король Ричард тоже заметил все это в тот вечер, когда вошел в комнату вместе с лордом Лоуэллом и застал ее, Танзи, рассматривающую его походную кровать, которую только перед этим распаковали и установили. Как права была Роза, когда сказала, что в большой комнате достаточно места и для походной кровати короля, и для их большой двуспальной кровати под балдахином, которая сейчас была отодвинута к стене.
Взгляд Танзи вновь остановился на королевской постели. Она очень хотела бы показать ее Дикону, который, конечно же, имел гораздо больше оснований заинтересоваться ею, чем она. Танзи хотела бы, чтобы он увидел комнату именно такой, какой покинул ее король Ричард и где все ожидало его возвращения. На покрывале лежал его великолепный – алый с золотом – халат, мягкие туфли, отороченные мехом, стояли возле каминной решетки, а на ночном столике лежала книга, которую он, должно быть, читал ночью, потому что не мог уснуть.
Танзи пересекла комнату, чтобы получше рассмотреть эту книгу. Кожаный переплет был так же мягок на ощупь, как нежнейших мех. Она раскрыла книгу и обнаружила латынь. Танзи была очень разочарована, потому что не могла прочитать ни слова, кроме имени – Уильям Какстон – под рисунком. Однако на первой странице владелец чернилами написал свое имя: Король Ричард. И хотя эта надпись была сделана по-латыни, не понять ее было нельзя. С досадой осознав свою необразованность, Танзи стояла, держа в руках серьезный, но прекрасный и изящный фолиант. Внезапно дверь распахнулась, и, шурша юбками, в комнату вошла Роза.
– Ты думаешь о том же, о чем и я, – вполне дружелюбно сказала она. – Кровать совсем не плоха, но нам она не нужна. И ее можно продать.
– Продать? – как эхо, отозвалась Танзи.
– Конечно. И поскольку это королевская кровать, за нее можно получить немало денег. Продать, что бы ни говорил по этому поводу твой отец. Только так и нужно поступать с людьми, которые не платят по счетам.
Танзи, словно защищаясь, прижала к груди раскрытую книгу.
– Как мертвый человек может заплатить по счету? – спросила она тем бесцветным, невыразительным голосом, которым часто разговаривала с Розой, подавляющей ее бьющей через край энергией. Она не могла представить себе, что кто-то может войти в эту комнату, думая о чем-то другом, кроме трагической судьбы ее последнего обитателя.
Однако Роза бегала по комнате, трогая то одну, то другую вещь, оценивая их, и наконец добралась до шитого золотом алого халата.
– Настоящий дамасский шелк! Ничего подобного здесь раньше никто не видел! Я попрошу этого лондонского торговца, чтобы он заказал мне из него платье. Представляю, сколько разговоров будет, когда я появлюсь в нем на Рождество!
Она накинула великолепный халат на плечи и сделала несколько танцевальных движений.
– Ты считаешь, что мне идет?
– Ничего. Но… слишком ярко для ваших рыжих волос.
– Ты хочешь сказать, что он больше подойдет твоим соломенным кудряшкам? – не унималась мачеха, набросив край бесценной вещи Танзи на голову.
– Я хочу сказать, что не посмела бы разрезать вещь, принадлежавшую королю. – Танзи была в ярости.
– Но она больше не принадлежит ему. За ней никто не вернулся. И что ни говори, – он мертв. И теперь – нравится нам это или нет – у нас другой король, Генрих Седьмой.
Роза, замотанная в яркий шелк, стояла, подбоченясь, и говорила без умолку.
– Неужели ты не понимаешь, дуреха, что все в этой комнате – все, оставленное в любой из наших комнат, – принадлежит нам? Я ходила к мэру, чтобы убедиться в этом. Я сказала ему, что в тот вечер мы потратили на этих людей кучу денег. Надо было накормить двадцать мужчин и столько же лошадей, не говоря уже обо всех слугах и писцах. И нам пришлось давать взятки, чтобы купить провизию, потому что в городе было полно народу. И как мне пришлось работать, как нам всем пришлось работать, – добавила она великодушно. – Когда я рассказала ему обо всем и выразила восхищение тем, как он все устроил после появления в городе нового короля, он сразу же согласился с тем, что мы имеем право на все эти вещи. Но я заставила его повторить это в присутствии нескольких членов городской управы, чтобы он потом не смог пойти на попятную. Хотя, если честно, я считаю единственной ценностью эту кровать.
– Здесь есть еще книга, – неуверенно сказала Танзи.
– Книга? Наверняка, на латыни, – ответила Роза без всякого интереса.
Танзи протянула книгу мачехе, не показывая, однако, подписи, сделанной королем. Если Роза Марш считает халат более ценной вещью, чем книга, так ей и надо, тем хуже для нее. Ни мачеха, ни отец не смогут ее прочесть. Но в ту же секунду она вспомнила о человеке, который сможет и прочесть, и оценить прекрасный фолиант.
– Если хочешь, можешь оставить ее себе, – сказала Роза великодушно. – А вот туфли, сдается мне, могут подойти твоему отцу. Именно то, что нужно инвалиду. Впрочем, он, наверное, станет молиться на них, как на драгоценности из короны!
Забрав туфли, она удалилась. Танзи стояла неподвижно, прижимая к себе книгу. Если уж она не может привести Дикона сюда, чтобы показать ему комнату и прекрасную резьбу на кровати, она отдаст ему одну из самых дорогих вещей, принадлежавших его отцу.
Прежде чем уйти, она снова наклонилась над кроватью, чтобы еще раз полюбоваться так восхитившими ее рисунками, и вдруг заметила на полу, в том месте, где от ее прикосновений слегка замялось ниспадавшее покрывало, что-то блестящее. Она дотронулась до этого блестящего предмета носком башмака, перевернула его и с удивлением поняла, что это золотая монета. Она наклонилась, чтобы поднять ее, и рядом увидела другую. Встав на колени, она пошарила рукой под кроватью и вытащила еще три монеты. Пять золотых монет, которые в спешке обронили или сам король или кто-то из его спутников.
Танзи внимательно осмотрела каждую. Ошибки быть не могло. Три розовых нобеля с портретом Эдуарда Четвертого на одной стороне и его йорскими розами – на другой и два полуэйнджела со святым Георгом и драконом. Она рассматривала их, положив на раскрытую ладонь, и думала, какие полезные и нужные вещи они смогут купить на эти деньги. Танзи и сама не отказалась бы от нового платья к Рождеству. И от капора, отороченного мехом, такого, какой носит дочка мэра. И от красивой новой упряжки для Пипина. Но она, конечно же, должна отдать эти деньги отцу. Это больше, чем они зарабатывают за месяц, и они помогут им справиться с недавними большими расходами. Никакая сила не заставит ее отдать эти деньги мачехе. И когда Танзи услышала, что Роза снизу настойчиво зовет ее, она быстро сунула монеты в карман, спрятала книгу в бельевой комод и побежала к мачехе.
В таверне скандалили несколько человек, и за дверью, на улице, тоже были слышны крики и ругань. Большинство из этих неожиданных визитеров были уже изрядно пьяны, а один из них, разъяренный молодой парень с красной розой в петлице, старался перекричать всех.
– Мы видели, как этот проклятый Йоркский щенок вбежал к вам во двор!
– Что это такое они тут кричат, будто ты вчера кого-то впустила к нам через боковые ворота? – спросила Роза, повернувшись к Танзи в тот момент, когда девушка появилась рядом с ней.
– Мы точно видели, как он вбежал, – настаивал другой парень.
– Они хотят доказать, что мы прячем кого-то… оттуда, – пояснила Дилли.
– Вчера они были пьяны и швыряли в наш дом камни. Слишком пьяны, чтобы помнить, что было на самом деле. Мы с Джодом закрыли ворота, чтобы они не смогли попасть во двор, – парировала Танзи, сильно напуганная, но вполне владеющая собой.
– Мы найдем этого щенка, даже если для этого понадобится сравнять с землей ваш дом! Он еще ответит за то, что испортил нам все дело! Спрятался у монахов! Трус! – орали голоса на улице, поддерживая тех, кто кричал в доме.
– Я ничего не знаю про монахов, но вы уберетесь отсюда, иначе я позову мужа, и он вышвырнет вас отсюда, – пригрозила им Роза, которой на самом деле было не занимать храбрости.
Том Худ, который терпеть не мог Розу, не вмешивался в ссору до самого появления Танзи, но увидев девушку, быстро вскочил со своего места.
– Пошел вон! – с этими словами он потащил к двери самого пьяного из посетителей. – Любой сторонник короля Ричарда, даже если он и прятался здесь, уже давно убежал из Лестера, если конечно, у него есть голова на плечах! Идите и пропустите еще пару стаканчиков напротив, в «Короне». У них там и певица есть!
– Ваш конюх говорил, что кто-то прячется на сеновале! Парень поклялся, что слышал шепот, – настаивал один из них, стоя у открытых дверей и пытаясь вернуться в таверну.
– Ну и что из этого? Вам что, не приходилось раньше слышать, как парочка шепчется на сеновале? – рассмеялась красивая Роза Марш, стоя в центре комнаты. – Может быть там, откуда вы пришли, сено и нужно только лошадям, но здесь молодые люди придерживаются другого мнения!
Ее слова потонули в общем гоготе, и, подталкиваемые настойчивостью Тома и Розиными репликами, непрошенные гости убрались восвояси. Но репутация Танзи была сильно подмочена, потому что, боясь навредить Дикону, она не рискнула ничего сказать в свою защиту. Все их постоянные посетители прекрасно знали, что Роза не жалует свою падчерицу, но неизменно относились к Танзи с уважением. Сейчас же она заметила, что на нее либо не смотрят вовсе, либо смотрят с определенным интересом и насмешкой. К несчастью, мистера Джордана, который мог подсказать ей, как вести себя в подобной ситуации, не было в таверне, и в ней боролись два чувства – страх за Дикона и боязнь лишиться доброго имени.
– Разве я не говорила тебе, что нечего пропадать на сеновале, когда в доме нужна помощь? Пользуешься тем, что болен отец. Сегодня опять эти бандиты будут швырять в дом камни. Конечно, ведь они уверены, что мы рьяные сторонники Ричарда!
Роза Марш произнесла эту тираду нарочито громко, чтобы ее могли слышать все, особенно случайные посетители, которым ничего не было известно об истинных симпатиях ее мужа: в эти дни полезнее для дела было прикинуться человеком, далеким от всех происходящих событий, а уж репутация падчерицы и вовсе ничего не значила для Розы по сравнению с деньгами.
Стараясь не показать присутствующим, как сильно оскорбило ее все, что было сказано мачехой, но заметно побледнев, Танзи вышла из таверны во двор и направилась к стойлу Пипина. Там и нашел ее Том, как только смог незаметно выскочить из-за стола.
Когда он вошел в стойло, его обычно добродушное лицо было злым и угрюмым.
– Что это еще за парень на сеновале? – зло спросил он.
Танзи искренне хотела бы рассказать ему обо всем, но случившееся было таким неправдоподобным, что даже ее отец назвал это вымыслом. Она вынуждена была промолчать. Поглаживая мягкую шею своего пони, Танзи больше всего на свете хотела только одного: чтобы люди были такими же искренними и понятливыми, как животные.
– Я оторву Диггони голову за тебя. Но все-таки – был кто-то там, на сеновале? – настаивал Том.
– Да.
На какой-то момент Том лишился дара речи и стоял, прислонившись к кормушке Пипина. Затем рассмеялся, но смех его звучал очень горько.
– Я слишком наивен, да? Но если бы я мог предположить, что тебе нужно такое…
– Ничего «такого» не было.
– Я был дураком, когда думал, что такая девушка, как ты, должна стать женой, а не… Однако, ты ничем не отличаешься от других.
Танзи, разозленная, повернулась к нему.
– Я не знаю, с какими девушками ты водишься, Том Худ! Но этот человек на сеновале, он никакой не мой любовник. И если тебе это интересно, он и сейчас там.
– Он что, старик или… немощный? – спросил Том, немного помолчав.
– Нет, он моложе нас с тобой. Нет, вернее, он не моложе меня, но не такой опытный. Потому что ему никогда не приходилось самому зарабатывать на хлеб. И он был тяжело ранен.
– Одной из этих новых стрел? – быстро спросил Том с чисто профессиональным любопытством. Он испытывал явное облегчение от того, что несчастный, которого Танзи прячет, – раненый солдат, участник битвы.
– Мне пришлось перевязывать ему раны, – продолжала девушка. – Он хотел бы вернуться в Лондон, но… он потерял свою лошадь.
– Если я правильно понял тебя, он не скоро сможет двигаться. Прости, Танзи, что я так разговаривал с тобой. Мне очень жаль. И ужасно, что миссис Марш так вела себя при всех. Если бы твой отец знал…
– Разве я могу волновать его? Он и без того болен, а дела наши идут скверно, – ответила Танзи, зная, что отец не одобрил бы ее. – Но мне необходимо отправить куда-нибудь этого несчастного парня.
– Конечно. И побыстрее. Раньше, чем твоя мачеха его обнаружит или эти веселящиеся победители что-то натворят еще. Насколько я знаю миссис Марш, она предпочла бы, чтобы ты прятала любовника, а не сторонника короля Ричарда.
Он подошел к ней и тоже начал гладить пони.
– Как всегда, ты оказалась добросердечной дурочкой. Ведь так, моя милая? Но если дело только за лошадью…
Танзи повернулась и поймала его руку.
– Пожалуйста, Том! Ты, правда, можешь найти ему какую-нибудь лошадь?
– Дорогая моя девочка, после Босворта на дорогах полно брошенных лошадей, и сегодня утром одна даже забрела в кузницу на Канк стрит, когда я там был. Хорошая лошадь, только вся в грязи. Кузнец, старый Матт, подковал ее, и мне кажется, он был бы рад продать ее за нобель или два.
– И ты мог бы купить ее для меня?
– А я могу быть уверен, что со мной расплатятся?
– Да, конечно, у него есть деньги, – пообещала Танзи, не понимая, о чем говорит Том. – Я пошлю за ней Джода, когда стемнеет.
– Значит, и он в курсе дел?! Я должен это знать. Как бы старик не растрезвонил во все колокола… Хорошо, Танзи, я постараюсь сделать все, что смогу, но… с тебя – поцелуй!
Он притянул девушку к себе, и, подняв голову, Танзи поцеловала его, вложив в поцелуй всю свою признательность. Однако, он ждал не благодарности.
– Нет, так дело не пойдет. Я вовсе не о том говорил, не о таком равнодушном чмоканье… Не то я и вправду поверю, что тебе хватает поцелуев на сеновале…
И, обняв ее, Том продемонстрировал Танзи, какой именно поцелуй он имел в виду. Танзи стояла рядом с ним, едва переводя дыхание. Оказалось, что было очень приятно, отбросив всю скованность и нерешительность, наслаждаться его нежностью. А Том был в этом деле совсем не новичок.
– Ты мой самый дорогой друг, – прошептала она. Он рассмеялся и отпустил ее.
– Не совсем те чувства, которых я жду! – сказал он с сожалением. – Взяв ее за подбородок, он вопросительно заглянул Танзи в глаза. – Хотел бы я знать, научишься ли ты когда-нибудь любить меня?
– Но я уже и так люблю тебя, Том! – заверила она его.
Однако Том прекрасно знал, что несмотря на все его усилия и всю его опытность, ее чувства были очень далеки от настоящей женской любви. А веселый, процветающий лестерский кузнец не привык терпеть поражения.
– Разумеется, я знаю, что ты любишь меня, – согласился он со вздохом. – Так же, как старика Джода, как Уилла Джордана, или, как этого бесценного Пипина.
Глава 8
– Нужно снять эту вывеску, – сказала Роза Марш Джоду. – Даже теперь, когда армия Тюдора ушла, она привлекает внимание всех окрестных хулиганов. Просто мишень для местных злопыхателей, и я не удивлюсь, если их поддерживает и Хью Мольпас из «Короны».
Роза была права, потому что всегда находятся желающие посильнее ударить по больному месту.
Джод приставил к стене дома лестницу, принесенную из сарая, и полез наверх, а Танзи стояла рядом, придерживая ее.
– Цепи так крепко сидят на болтах, что без стамески ее не снять, – доложил он, стоя на верхней ступеньке лестницы, и пока старик ходил за инструментами, Роза сказала падчерице:
– Не надо говорить отцу, что мы сняли ее. Он очень плохо себя чувствует сегодня. Это только расстроит его.
– Если все успокоится, может быть, мы успеем повесить ее на место к тому времени, когда он поправится, – ответила Танзи.
– От «Белого Кабана» сейчас не больно много проку, – усмехнулась Роза. – И я очень сомневаюсь, что отец заметит, что здесь висит – вывеска или просто ветка плюща. Было настоящим безумием ехать с ними в Босворт, когда все знали, что он совсем болен, а у нас столько работы.
– Вы прекрасно со всем справились, и мне даже показалось, что вам нравилось хозяйничать, когда здесь был король, – не удержалась Танзи от напоминания.
– Тогда были какие-то надежды, мы рассчитывали заработать. И посмеяться над Мольпасом.
Джод вернулся и снова полез наверх, и Танзи прислонилась к лестнице, придерживая ее.
– Вы действительно считаете, что отцу стало хуже? – спросила она прерывающимся голосом. – И что он может… не поправиться?
– Доктор Лей сомневается. И что мы тогда будем делать? Ведь половина наших клиентов теперь в «Короне».
Танзи смотрела ей вслед, когда она входила в дом, и не могла понять, как можно думать о деньгах и клиентах, когда твой любимый муж болен, и жизнь его висит на волоске. И тут она вспомнила про монеты, которые лежали у нее в кармане. Они могли бы помочь пережить трудное время, но скорее всего будут потрачены на какие-нибудь безделушки для мачехи и не принесут никакой пользы отцу. Как и она, он стал бы больше беспокоиться о новой вывеске, чем о деньгах.
– Бедняга, ей здорово досталось! – сказал Джод, выбивая последние болты, на которых держалась вывеска.
Танзи протянула руки так, словно в них должны были положить новорожденного, а это был всего лишь кусочек дерева. Они вместе рассматривали искалеченную, поцарапанную вывеску с отбитой краской – свидетельство человеческой злобы, потом посмотрела вверх на бесполезный теперь ржавый железный крюк, придававший их дому вид покинутого всеми жилища.
Стоя на улице с вывеской на руках, Танзи неожиданно поняла, как она распорядится деньгами, которые лежали у нее в кармане.
– Ступай к кузнецу на Канк стрит и приведи лошадь, которую мистер Худ купил у него. Поставь ее в то стойло, которое ближе всех к воротам на Лейн стрит, да посмотри, чтобы ее накормили, как следует. Если тебя кто-нибудь спросит про нее, скажи, что мы приютили ее на время по просьбе мистера Худа. На самом деле, Джод, она для того раненого молодого человека. Я найду какую-нибудь старую отцовскую одежду и приготовлю ему сумку с едой. Как только стемнеет, покажи ему дорогу через Южные ворота на Лондон. И не забудь закрыть их за ним получше.
– Чем скорее он уйдет, тем лучше, – проворчал Джод. – А то этот Диггони сует свой длинный нос, куда не надо.
У нее еще будет время повидать отца и поговорить с ним перед сном. Она вошла вместе с Джодом во двор и поставила вывеску в сарае возле стены. Тихо окликнув Дикона, она стала подниматься по лестнице на сеновал. Несмотря на мрачное настроение, она почувствовала себя гораздо лучше, когда увидела с какой радостью он встречает ее.
– Посмотрите, я уже могу ходить, – сказал он. – Я тренируюсь, хожу взад и вперед. Мне не следует больше обременять вас. Пора возвращаться в Лондон.
– Не далеко же вы уйдете с такой ногой, – ответила Танзи, огорченная тем, что он так откровенно радуется возможности уйти. – Но Том Худ нашел для вас лошадь.
– Нашел лошадь?
– После Босворта на всех дорогах полно лошадей без всадников, – повторила она то, что сказал ей Том.
– Да, думаю, что их действительно должно быть немало. После той бойни, которую я видел, это вполне естественно. Но все равно, лошадь стоит каких-то денег. И пойманную лошадь можно продать.
– А вдруг это именно та лошадь, которую вы потеряли?! Тогда вы имеете на нее все права! – рассмеялась Танзи.
– Кому придет в голову дарить мне лошадь? Ведь у меня нет денег!
– Поверьте мне, Том не обеднеет.
– Он что, такой богатый?
– Нет, не думаю. Но он из тех, о которых здесь говорят, – «идет в гору». Он имеет собственное дело, очень предприимчив и не теряет времени даром.
– Не такой бездеятельный мечтатель, как я.
Танзи слышалось, что Дикон произнес эти слова с завистью, и она обрадовалась, когда он заметил внизу, у стены, вывеску.
– Похоже, что они снова забросали ее камнями. Я слышал страшный грохот.
– Это были люди из той толпы, которая гналась за вами. Я узнала двоих, когда они днем пили в нашей таверне. Они клялись, что видели, как вы вбежали к нам во двор и грозились расправиться с вами.
– Они знают, что я еще здесь?
– Этот чертов парень, который работает у нас во дворе, слышал, как мы разговаривали.
– Это значит, что и миссис Марш знает.
Танзи кивнула.
– Именно поэтому вам надо уйти сегодня вечером, хоть ваша нога еще не зажила.
– Я видел, как она разговаривала с мистером Джервезом. Она не очень добрая. Если она считает, что прятать сторонника короля Ричарда опасно, почему же она до сих пор не выгнала меня?
– Она не поверила им. Она знает, что Диггони слышал, как мы разговаривали тогда, в первый вечер. Но она думает, что вы… что мы…
Дикон поймал ее руку и заглянул Танзи в лицо. От смущения она покраснела.
– И вы позволяете ей так думать, чтобы спасти меня? О, Танзи!..
Он отпустил ее руку и, молча, в растерянности начал натягивать рваный сапог на распухшую ногу. – Я должен уйти. Немедленно. Из-за меня у вас только неприятности. Я уже вполне могу двигаться.
– Конечно, вам надо уйти. Чем скорее вы окажетесь в Лондоне, тем лучше. Для вас самого и для нас. Но совсем не потому, что я хочу избавиться от вас. Мне будет искренне жаль, если я вас больше не увижу… Но… вы должны сделать так, как велел король, ваш отец…
– А, вся эта романтическая чепуха, которую я тут наболтал вам! Не притворяйтесь, что поверили мне! – сказал он резко.
– Но я действительно вам верю. И чтобы доказать это, хочу отдать деньги, которые принадлежат вам. – Она вытащила монеты из кармана и показала ему. Дикон в недоумении уставился на них.
– Наверное, король обронил их. Я нашла их на полу под его кроватью. Я только могу предположить, что перед отъездом, в спешке, либо он, либо кто-то из его слуг, которые помогали ему одеваться, выронили их из кошелька. И кому же они должны принадлежать теперь, если не вам? Возьмите их. Король тоже хотел бы этого. Тем более, что вам известно про деньги, которые он отдал для вас Джервезу.
– Нашла, возьмите, – повторил Дикон ее слова. – Это ваши деньги!
Танзи смело посмотрела ему в глаза.
– Боюсь, что вам не удастся разубедить меня в том, что вы действительно сын короля. У меня не было возможности сказать вам об этом раньше, но король разговаривал со мной. Стоя около своей походной кровати, он объяснил мне, что изображено на резных рисунках, которые украшают изголовье. Он – король Англии – объяснял это мне, дочери владельца постоялого двора. И перед самым его отъездом в Босворт, он предупреждал нас, что вы и Джервез можете появиться здесь, и положил мне руку на плечо. Теперь вы понимаете, что я видела короля так же близко, как вижу вас. И в тот вечер, когда вы оказались возле наших ворот…
– Когда вы спасли мне жизнь? Да?
Он слушал Танзи очень внимательно, боясь пропустить хоть одно слово.
– Так вот, когда я смыла кровь с вашего лица, я увидела, что вы очень измучены и выглядите гораздо старше своих лет. Вы были очень похожи на короля. И пусть люди смеются над вашей историей, я никогда не буду сомневаться в ней. Так что возьмите свои деньги. Все, кроме одного нобеля, который я отдам Тому за лошадь.
Дикон взял ее руки в свои и поцеловал. Потом собрал монеты и положил в кошелек, болтавшийся на поясе. Он больше не протестовал.
– Когда я смогу вернуть долг, я знаю, где вас найти. Но поскольку я считаю себя вашим должником – и в последнюю очередь из-за денег – я хочу, чтобы и у вас была возможность связаться со мной. Я оставлю вам адрес мистера Пастона на Вуд стрит. Посмотрите, я вырежу его ножом на стене, здесь, за этим старым фонарем. Стану ли я учиться в Лондоне или нет, он всегда будет знать, где меня найти. Мне кажется, ему известно, чей я сын. У вас есть кто-нибудь, кто смог бы передать вам мое письмо?
Танзи размышляла над ответом в то время, как Дикон орудовал ножом, вырезая на стене свой адрес.
– Есть такой Гаффорд, торговец, который раз в два-три месяца привозит из Лондона шелк и разные новые фасоны.
– Где он живет?
– На Чипсайд, возле постоялого двора «Голубой Кабан». Я помню, он говорил это моей мачехе. Просто совпадение, наверное. Это далеко от Вуд стрит?
– Совсем рядом.
Вопреки всем волнениям, связанным с болезнью отца и их плачевным положением, Танзи почувствовала себя счастливой при мысли о том, что этот новый друг, которого судьба послала ей при таких странных обстоятельствах, не намерен навсегда расстаться с ней.
– Вы не должны мне писать только из благодарности за помощь, – твердо сказала она, понимая, что имеет дело с порядочным человеком. – И еще, Дикон, у меня есть кое-что для вас, что, я уверена, будет дороже любых денег. Это одна из собственных книг короля, которая лежала на ночном столике возле его постели.
Дикон бросил нож в свою сумку и повернулся к Танзи. В его глазах был живой интерес и удивление.
– Книга? – переспросил он.
– В красивом кожаном переплете с металлической застежкой.
– Напечатанная или рукописная?
– Мне кажется, напечатанная. Единственное, что я смогла прочитать, – это имя, Уильям Какстон.
– С широкой красной полосой?
– Что это такое?
– Что-то вроде знака, показывающего, что книга напечатана в Вестминстерском аббатстве.
– Мне кажется, так и есть, Дикон. Простите, мне очень жаль, книга на латыни, а я и по-английски читаю с трудом.
– Я обязательно должен вас научить.
– Ничто не могло бы порадовать меня больше. Но как, если мы живем так далеко друг от друга?
Казалось, он совсем не слушает ее. Его обычно спокойное лицо выражало крайнее нетерпение и возбуждение, отчего стало очень привлекательным.
– У меня никогда не было собственных книг, если не считать простых школьных учебников.
– Теперь у вас будет собственная книга, – уверила она юношу. – Потому что там есть слова, которые может прочитать любой ребенок, – собственная подпись короля на титульном листе.
Трудно передать радость Дикона, но внезапно он помрачнел.
– Ценность этой книги удваивается благодаря подписи. Но поскольку она оставлена здесь, и за ней никто не придет, она принадлежит вашим родителям.
– Я не могу посоветоваться с отцом, потому что он болен А мачеха отдала ее мне, она не интересуется книгами.
– Не интересуется книгами?! – воскликнул Дикон. – Но почему? Ведь это, может быть, «Рыцарский орден», который Какстон посвятил самому королю Ричарду, или даже «Высказывания философов» графа Риверса. Будь у меня такая книга, я никогда не чувствовал бы одиночества.
– Откуда вы столько знаете о книгах? – спросила Танзи.
– Однажды мистер Пастон водил нас в Вестминстерское аббатство, и я видел, как печатают книги. Но не только поэтому. Дело в том, что Уильям Какстон – очень пожилой человек, и большую часть времени он проводит в Брюгге. И хотя он изменил все в книжном деле и имел коронованных покровителей, начинал он как простой подмастерье в Лондоне, как большинство из нас. Да, он начинал учеником торговца, обычного торговца. И когда его первый учитель умер, гильдия торговцев определила его для окончания учения к Джону Харроу, дедушке моего друга Питера. Поэтому, конечно, мы часто говорили в школе и о Какстоне, и о его работе.
– Я аккуратно заверну книгу в платок и положу в вашу сумку, – пообещала Танзи, и сердце ее сжалось от тоски.
Дикон, склонный к быстрой смене настроений, внезапно вернулся в тот мир, в котором оба они в тот момент находились. Он подошел совсем близко к Танзи и взял ее за руку.
– Если есть хоть что-нибудь, что я могу для вас сделать, хоть самая малость, только скажите, Танзи, и я все сделаю.
В его словах была глубокая искренность, но она приписала их только сиюминутной благодарности.
– Есть одна вещь, которую вы, наверное, могли бы сделать для меня. Здесь и сейчас. Если, конечно, у вас есть время, – ответила Танзи, пытаясь спрятать волнение за шутливым тоном. – Правда, я сказала Джоду, что вы как раз тот человек, который может нам помочь. Мы сняли вывеску, и она лежит здесь.
– Вы хотите обновить ее?
– Не совсем так. Мне кажется, что мачеха права. Нужно ее переделать, ведь сейчас другое время.
– Я все сделаю очень быстро. Я так рад, что вы попросили меня.
Он рассматривал вывеску, размышляя о чем-то.
– Почему бы не нарисовать голубого кабана? Ведь он со времени смерти великого герцога Йоркского не имел особого значения, у него не было ни сторонников, ни врагов. И потом, это, наверное, меньше огорчит вашего отца, чем совсем новая вывеска?
– О, Дикон, и вы можете нарисовать это?
– Конечно. С легкостью. Скажите, чтобы мне принесли доску, немного голубой краски и кисть… Почему вы смеетесь?
– Потому что я впервые слышу, как вы отдаете распоряжения. И у вас это получается совсем, как у отца!
– Правда?
Казалось, эти слова очень заинтересовали его, открывая новые возможности. Однако, он быстро забыл об этом. Занятый конкретным делом, он, казалось, превратился совсем в другого человека. Он скинул камзол и начал закатывать рукава рубашки, одновременно расчищая на сеновале место для работы, где было бы достаточно светло. Когда Танзи сказала, что пришлет Джода с краской, но сама больше не вернется, ей показалось, что он попрощался слишком поспешно и небрежно. Но когда она уже начала спускаться по лестнице, он поймал ее за руку и заставил остановиться.
– Танзи, кто такой этот Том Худ? Она рассмеялась.
– Мне что, теперь всю жизнь придется рассказывать вам друг о друге?!
– Он спрашивал про меня?
– Конечно. Ведь это он нашел для вас лошадь.
– Разумеется. И я никогда этого не забуду. Но вы говорили, что он деловой человек и преуспевает. Ваши родители хотят, чтобы вы вышли за него замуж?
Танзи впервые предстояло прямо ответить на этот вопрос, и она заколебалась.
– Мне кажется, да, хотят, – ответила она, стараясь не смотреть Дикону в глаза.
– А вы любите его?
Она рассердилась и попыталась вырвать руку.
– Какое вам дело до этого? Мы знакомы с вами всего каких-нибудь три дня. Почему вы об этом спрашиваете?
– Может быть потому, что я расстаюсь с вами надолго. И пока я буду учиться, я должен знать.
Очень медленно, словно подчиняясь теплому свету, который излучали его карие глаза, Танзи пыталась ответить ему настолько правдиво, насколько сама разбиралась в своих чувствах.
– Я всегда любила его, с детства. Но я не уверена, что вы имеете в виду такую любовь. – Она почувствовала, что он вздохнул с облегчением и выпустил ее руку. – Но почему вы спрашиваете? Какое это имеет для вас значение?
– Потому что я навсегда сохраню в душе ваш образ.
– За три года столько всего может случиться. И не надо вам так думать, – ответила Танзи, всем сердцем надеясь, что он сдержит свое обещание.
Глава 9
Утром, когда Танзи пришла в сарай, Дикона на сеновале уже не было. О его коротком странном пребывании там напоминала только заново нарисованная вывеска, на которой был весьма искусно изображен голубой кабан с выразительной мордой. Не имея за душой ни гроша, он щедро расплатился с ней своим талантом и оставил то, что могло защитить всю ее семью от гнева и жестокости окружающих. И по мере того, как проходили недели, эта вывеска приобретала для Танзи вполне реальный смысл как подтверждение того, что и необыкновенная исповедь, и мимолетная дружба, так сильно изменившая всю ее жизнь, не приснились ей, а существовали в реальной жизни. Что бы ни говорили жители Лестера о новой вывеске, как бы ни потешались над ней, каждый раз при взгляде на голубого кабана сердце Танзи наполнялось нежностью и теплотой.
Поначалу, благодаря самым прозаическим причинам, вывеска не только не успокоила Танзи, но напротив, принесла ей дополнительные волнения, ибо она должна была как-то правдоподобно объяснить, каким образом ей удалось не просто починить, но и совсем переделать ее. Танзи просто повезло, что Роза Марш была осчастливлена появлением новой вывески и не приставала к Танзи с расспросами. Она вполне удовлетворилась неясными намеками на то, что это сделал один из постоянных посетителей, и легко связала это событие с разговорами Диггони о том, что Танзи встречалась на сеновале с каким-то своим возлюбленным.
Что же касается отца, то ему Танзи постаралась рассказать правду, но он не проявил никакого интереса к возвращению гостя, поскольку однажды уже выразил свое отношение к его необыкновенной истории.
– Он и без денег мог бы переночевать у нас, раз уж так случилось, что этот шарлатан ограбил его, – сказал он слабым голосом. – Но это была прекрасная мысль – расплатиться работой. Я уже много месяцев пытался обновить вывеску. Впрочем, я так много собирался сделать, кроме этого…
Роберт Марш лежал, погруженный в грустные мысли, и Танзи была очень рада, что он не обратил внимание на самое важное: вывеска была не обновлена, а переделана.
– Но одно дело я все-таки сделал, Танзи, доченька, – продолжил он, делая над собой усилие, – несколько месяцев назад, когда я был еще здоров, я встретился с адвокатом Лангстафом и написал завещание. И ты должна это знать. И дело, и дом, и все, что в нем находится, конечно, завещаны Розе. Если она снова выйдет замуж, половина доходов переходит к тебе. Я знаю, что у вас не слишком добрые отношения и что она не очень хорошая хозяйка. Именно поэтому я и прошу тебя оставаться здесь, как можно дольше, и делать для «Кабана» все, что в твоих силах. После ее смерти все перейдет к тебе.
– Но я не знаю, как вести дела. Конечно, Роза ленива, а я совсем не такая ловкая и умелая, как она, когда она захочет чего-нибудь добиться, – ответила Танзи, искренне сожалея о своей молодости и неопытности.
– Вот что значит не иметь сына! – вздохнул Роберт Марш. – Но ведь ты почти во всем мне помогала, поэтому знаешь дело лучше, чем многие другие. И потом – ты ведь выйдешь замуж.
– Может быть, мой муж не захочет быть хозяином постоялого двора?
– В таком случае вы сможете его продать. Через Лангстафа. Ради меня он будет соблюдать твои интересы. И чем бы ни стал заниматься твой муж, деньги никогда не будут лишними.
Танзи опустилась на колени перед кроватью и, плача, уткнулась в отцовское плечо.
– Почему я должна беспокоиться о замужестве и о деньгах? Ведь я не знаю, как стану жить без тебя, – проговорила она сквозь слезы.
– А вот твоя мачеха, та проживет прекрасно. – Некоторое время он лежал молча, потом с трудом заговорил снова. – Если тебе нужна будет помощь, любая помощь, обращайся к Уиллу Джордану. Ты можешь полагаться на него, как на меня. И на Тома… Вы всегда были очень дружны. Мне следовало позаботиться о твоей свадьбе, пока у меня еще были силы.
Сама не понимая, почему, несмотря на всю свою беззащитность, Танзи была благодарна отцу за то, что он не успел выдать ее замуж и что она остается свободной.
Хотя Роберт Марш прожил еще несколько недель, это был их последний спокойный разговор наедине. Он так никогда и не узнал, что после гибели последнего Плантагенета его постоялый двор сменил имя и стал называться «Голубым Кабаном» и что его любимая дочь испытывает более сильное чувство, чем простая дружеская симпатия, к внебрачному сыну короля Ричарда.
Его смерть стала для Лестера очень печальным событием. И когда стало известно содержание завещания, отношения между его женой и дочерью заметно осложнились. Понимая, что Танзи заинтересована в успехе их дела, Роза нагружала ее любой работой, она обращалась с девушкой, едва ли не как со служанкой. Будучи неплохо обеспеченной до конца своих дней, она приходила в ярость от одной только мысли о том, что ее привлекательность как хорошенькой и зажиточной вдовушки заметно страдает от того, что после ее смерти Танзи объявлена единственной наследницей.
Роза все реже пребывала в хорошем настроении и все чаще грубила Танзи и оскорбляла ее. Когда Хью Мольпас, заходивший иногда в «Голубой Кабан» под предлогом соседского участия, перестал отпускать по ее адресу сальные шутки, что вполне объяснялось ее новым положением вдовы, и стал неожиданно обращаться с Танзи, как со взрослой девушкой, ее ярости не было границ. Роза не считала нужным сдерживаться и при случае отомстила падчерице.
Это произошло, когда в гости к Розе пришла ее подруга Друсцилла Гэмбл, чтобы засвидетельствовать свою дружбу и заодно немного посплетничать. Они сидели в гостиной возле дверей, и Танзи, которая шинковала овощи возле открытого кухонного окна, невольно слышала весь их разговор.
– По крайней мере, я не доставила ему удовольствия вопросом о том, как идут дела в его «Короне», – говорила Роза.
– Нет нужды спрашивать. Каждый вечер все слышат, – ответила миссис Гэмбл, жена сапожника, которая имела несчастье жить по соседству с «Золотой Короной». – А что Мольпас сказал по поводу вашей новой вывески?
– Считает, что это лучшее, что мы могли сделать при нынешних обстоятельствах. И заметьте, он, как хитрый и ловкий делец, все допытывался, кто это додумался оставить кабана, но сделать его голубым. Я, конечно, отдала должное тому, кто это сделал. Сказала, что это придумала Танзи или какой-то художник, ее любовник, и хотя он не рассчитался с нами за ночлег, не стоит возражать против такой оплаты.
При этих словах Танзи выронила нож, и даже известная своей склонностью к злословию Друсцилла запротестовала:
– Что вы, Роза, как можно!
– Я решила, что это избавит Мольпаса от привычки бросать на нее многозначительные взгляды. Когда Хью Мольпас смотрит так пристально, он всегда обдумывает какую-нибудь опасную подлость. Он обращается с ней так, словно она уже стала хозяйка «Кабана»!
– И больше не обходится с вами так, словно хочет сделать любовницей «Короны»? – хихикнула Друсцилла, играя с кошкой. – Но серьезно, Роза, неужели вы верите, что наша недотрога Танзи действительно развлекалась на сеновале в ту ночь, когда в городе было полно солдат?
– Диггони сказал, что слышал голоса. И какой дурак потратит столько часов на эту вывеску просто так? – сказала Роза, и в ее словах было больше уверенности, чем вопроса. – Спросите у нее сами, если это вас так интересует.
– Не стану я спрашивать, она еще ребенок, – отказалась Друсцилла, несмотря на свою любовь вмешиваться в чужие дела. – И внезапно замолчала, словно пораженная какой-то неожиданной и важной догадкой. – Танзи, – медленно повторила она. – Откуда у нее такое странное имя?
– Похоже, у ее матери была куча всяких причуд. Существует какая-то темная история о том, как Роберт встретил ее в каком-то поместье, когда возвращался домой с войны.
– Ее, наверное, немного смущали разговоры, которые велись в таверне. – Друсцилла Гэмбл подавила приступ смеха.
– Наверное, они немного сдерживались, как и при ее доченьке.
– Мне никогда не нравилось, когда людей называют, как цветы, – призналась миссис Гэмбл, совершенно забыв, что разговаривает с настоящей цветущей Розой.
– Это не цветок. Это сорняк. Высокий, быстрорастущий, грубый сорняк с желтыми цветами. – В голосе мачехи Танзи без труда уловила язвительность и злобность, которые напугали ее.
1 2 3 4 5 6
 Романов Николай А.