Гарвуд Джулия - Розы - 3. Когда придет весна 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Барнс Маргарет

Леди на монете


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Леди на монете автора, которого зовут Барнс Маргарет. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Леди на монете в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Барнс Маргарет - Леди на монете без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Леди на монете = 253.68 KB

Барнс Маргарет - Леди на монете => скачать бесплатно электронную книгу



OCR & SpellCheck: Larisa_F
«Леди на монете»: КУбК-а; Москва; 1995
ISBN 5-85554-080-4
Аннотация
Фрэнсис Тереза Стюарт… Прекрасная Стюарт. Она удостоена чести воплотить образ Британии на золотых и серебряных монетах. Преодолев с достоинством соблазны и милости Двора, она навсегда сохранила верность мужа и уважение королевской четы.
Маргарет Барнс
Леди на монете
Глава 1
– Я – родственница короля, – хвасталась миловидная девушка по имени Фрэнсис, разучивая перед высоким тусклым зеркалом танцевальные движения.
– Того самого, которому отрубили голову? – спросила ее младшая сестра Софи, отрывая свой взгляд от кукол.
– Конечно, и Карла Первого тоже. Но я имела в виду его сына.
– И это принесет тебе большую выгоду! – усмехнулась племянница лорда Калпепера, державшая в руках пяльцы, решительно втыкая иголку в вышивку. – Когда я в последний раз видела Карла Стюарта, у него не было ни гроша за душой. Он даже не мог купить себе обувь и подковать свою лошадь.
Поскольку Дороти Калпепер была самой старшей из них и жила в Париже уже в то время, когда несчастный молодой принц приезжал к своей матери из Джерси, у двенадцатилетней Фрэнсис не было оснований не верить ей.
– Моя мать считает, что королевская кровь важнее денег, – сказала она, приподнимая подол поношенного платья и приветствуя собственное отражение в зеркале истинно королевским поклоном. Будучи самой бедной из всех юных изгнанниц в Шато де Коломб и достаточно привлекательной, чтобы вызывать их недоброжелательность, Фрэнсис испытывала непреодолимую потребность найти что-то такое, чем она могла бы хвастаться.
– Но не в наше время, – ответила ей Дороти, которая в изгнании успела изрядно устать от верноподданнических чувств. – Всем известно, что даже королева Генриетта-Мария с трудом находила возможность кормить свою собственную дочь Генриетту-Анну так, как велели врачи, когда принцесса последний раз болела.
Несмотря на присущее Фрэнсис Стюарт легкомыслие, ее сердце никогда не оставалось равнодушным к несчастьям других и всегда откликалось на чужие беды. Услышав сказанное старшей девочкой, она мгновенно прекратила свои балетные упражнения и, промчавшись по комнате, уселась возле нее.
– Наверное, ей это очень тяжело. Ведь она была королевой Англии и ни в чем не знала отказа. Все, кто были рядом с ней, спешили выполнить малейшее ее желание. Королеве Генриетте-Марии гораздо тяжелее, чем любой из нас. Мне всегда было интересно, – продолжала Фрэнсис, перебирая разноцветные мотки шелка и поочередно прикладывая их к своему полинявшему платью, – почему король Людовик не разрешает ей жить при Дворе. Что ни говори, ведь она его тетя. Он что, не любит ее?
– Насколько я знаю, дело не в этом. Я слышала, как милорд Кларендон говорил, что французской королевской семье не так-то просто согласиться на это. Понимаете, кардинал Мазарини, который и является настоящим правителем Франции, стремится поддерживать хорошие отношения с Англией даже теперь, когда там у власти это чудовище, Кромвель.
Дороти решительно отобрала у Фрэнсис разбросанные ею мотки шелка, однако она не могла долго сердиться на девочку.
– Но я уверяю вас, моя дорогая, что какие бы лишения ни переносила сейчас вдовствующая королева Генриетта-Мария, они ни в какое сравнение не идут с тем, что ей довелось пережить в прошлом. Моя мать и другие придворные дамы вынуждены были бежать с ней через всю Англию, чтобы спастись, а ведь она в это время ждала ребенка, который и родился в Экзетере. Только представьте себе: все ее близкие или посажены круглоголовыми в тюрьму, или находятся в изгнании, и она узнает, что ее супруг, которого она безумно любила, обезглавлен.
– Ничего удивительного в том, что… с ней иногда трудно иметь дело, и она ссорится с людьми, – вставила четырнадцатилетняя толстушка Джентон Лавлейс, которая, нахмурясь, пыталась починить лютню с порванной струной.
– Наверное, и на собственной кровати нелегко родить ребенка, – сочувственно произнесла Фрэнсис, которая еще имела весьма смутное представление о том, как это происходит. – Может быть, именно поэтому бедняжка принцесса Генриетта так часто болеет… Трястись на подводе много миль еще до того, как появился на свет…
Подумав об этом еще немного, Фрэнсис неожиданно спросила:
– Так вы действительно видели его?
– Кого? – спросила Дороти Калпепер с раздражением, которое можно было вполне понять и извинить.
– Старшего брата Генриетты, Карла. Того самого, о котором она постоянно говорит. Который должен был быть королем. И с которым я в родстве.
Дороти отложила рукоделие и убрала нитки.
– Как вы умеете перескакивать с одного на другое, Фрэнсис! Не представляю себе, на что вы можете рассчитывать в будущем, если не научитесь сосредоточиться. Да, я видела его, когда он впервые приехал из Джерси.
– Ну и какой он из себя?
Фрэнсис поудобнее устроилась на стуле, уперев локти в колени и положив подбородок на раскрытые ладони. У нее была необыкновенная способность отвлекать более рассудительных и серьезных людей от того дела, которым они занимались.
Дороти сама была еще недостаточно взрослой, и воспоминания о прошедших событиях давались ей с трудом.
– Высокий и худой. Недокормленный верзила. Похож на майское дерево, но я не уверена, что вы помните настоящее веселое майское дерево, которое обычно бывает в Англии.
– Моя семья жила в Шотландии.
– Мне кажется, что шотландцы – слишком строгие и серьезные, чтобы устраивать танцы вокруг украшенных столбов. Хотя ему было всего шестнадцать лет, он старался быть с матерью sympathique, но мне казалось, что он гораздо свободнее чувствовал себя с собаками и лошадями своего кузена Людовика. Его французский был ужасен.
– Как он выглядит? Кроме того, что похож на каланчу.
– Темноволосый и похож на француза, как и его мать. Все остальные в семье – настоящие шотландцы, такие же симпатичные и привлекательные, как вы Мне так кажется.
Дороти рассмеялась.
– Oh, mon dieu, non!! – решительно ответила она.
Джентон наконец вытащила струну, которую держала в зубах, пытаясь приладить на место, и вступила в беседу девочек.
– Между тем многие девушки успели влюбиться в него, – сказала она. – В то время я была не намного старше Софи, но прекрасно помню, как он раздражался, когда мать заставляла его ухаживать за этой толстухой, мадемуазель Монпансье, его кузиной-наследницей. Значит, в нем что-то такое есть…
– Что именно?
– Может быть, шарм…
– Как у его сестры Генриетты?
– Думаю, да.
Дороти Калпепер, вздохнув, встала со своего места и подошла к окну. Она постояла там несколько минут, глядя на типично французский серо-зеленый пейзаж, виноградники и высокие тополя по берегам Сены, и, отвернувшись от окна, с грустью и сочувствием посмотрела на шестерых девочек, с равнодушным видом сидящих в комнате.
– Не правда ли, все Стюарты очаровательны и у них есть шарм? – спросила она. – А если бы это было не так, зачем наши отцы стали бы жертвовать ради них своими жизнями? А наши братья? Разве стали бы они сражаться в качестве наемников в разных странах Европы, вместо того чтобы спокойно жить на милостыню, которую дает Франция? Почему мы все должны прозябать здесь, в изгнании, вместо того чтобы наслаждаться жизнью в родительских домах? В шотландских замках или в английских поместьях? У нас сейчас самый прекрасный возраст, мы становимся взрослыми девушками, нам надо хорошо одеваться и выходить замуж за ровесников-соотечественников.
Все девочки смотрели на Дороти с нескрываемым удивлением, и старшие сразу же почувствовали острую тоску по прежней жизни и по своей стране. Но они уже так долго жили в изгнании, а некоторые из них, как Фрэнсис, были совсем крошками, когда няни спасали их, переправляя через пролив…
Фрэнсис, чей отец умер сравнительно недавно во Франции и которая от природы не была склонна к покорности даже из вежливости, собралась было ответить Дороти, но в этот момент дверь открылась, и вошла девочка, которую Кромвель и Республика обездолили больше всех других.
Четырнадцатилетняя Генриетта-Анна Стюарт, отец которой видел свою младшую дочь всего один раз, уже после бегства ее матери, когда девочка была совсем крошкой, и вскоре после этого с достоинством взошел на эшафот, вряд ли могла бы появиться более незаметно. Девочка была болезненно худа, темноволоса, с нездоровым цветом лица. Поскольку утром она занималась рисованием, поверх простого шерстяного платья на ней был черный tablier французского покроя. Принцесса-изгнанница вынуждена была обходиться без coiffeur, который мог бы сделать ей модную прическу, и ее каштановые локоны свободно лежали на плечах.
Порывистая Фрэнсис бросилась ей навстречу.
– Генриетта! Ma ch?re!
– Maman va descendre, – предупредила девочек самая младшая принцесса Великобритании, которая часто спасала всех от претензий и выговоров своей мамаши, и более спокойно, обращаясь ко всем, добавила:
– Ее Величество хочет, чтобы вы сопровождали ее к мессе, поэтому будет лучше, если вы приготовитесь: покройте головы и возьмите в руки требники.
Как и все остальные, принцесса разговаривала на смеси двух языков, но французский давался ей гораздо легче.
– Опять молиться! – Фрэнсис непочтительно надула губки.
– Моя мать скоро переведет нас всех в новое – как это вы говорите? – пристанище – в женский монастырь в Шайо. А это значит, что придется посещать часовню трижды в день, и там уже не будет хорошеньких псаломщиков, на которых вы всегда заглядываетесь.
И когда Генриетта улыбнулась, поддразнивая своих юных подруг, стало заметно, что она не только хрупка и изящна, но и очень привлекательна.
Поскольку Фрэнсис всегда было трудно сидеть спокойно, она сняла с полки стопку требников и раздала их подругам, которые спешили закончить свои дела.
– Пока у нас еще есть время, давайте поговорим о чем-нибудь более веселом, – предложила она, небрежно прикалывая к своим белокурым волосам черную кружевную накидку. – Генриетта, скажите, это правда, что я – ваша родственница?
– Конечно, – ответила дочь покойного короля Англии, чья мать была дочерью прославленного Генриха Наваррского.
– Существует много Стюартов, вы ведь знаете. Фрэнсис из самой обыкновенной семьи, как и многие из нас. Отец Фрэнсис был врачом, – возразила Джентон.
Она взяла требник Фрэнсис, потертый, но явно дорогой, и громко прочитала дарственную надпись: «Досточтимому Вальтеру Стюарту, доктору медицины, от его благодарных пациентов».
– Да, он был врачом. И очень талантливым, – подтвердила Генриетта, чтобы закончить этот разговор. – Он участвовал в работе Уильяма Гарвея, который открыл кровообращение и был врачом моего отца. Семья доктора Стюарта рисковала ради нас всем при Нэзби. Мы с Фрэнсис кузины.
– Нет, мы более дальние родственницы, – была вынуждена признать Фрэнсис. – У нас есть общий родственник, лорд Блантир.
– О да, конечно, вы шотландцы, – пробормотала уроженка Кента Дороти.
– Кровь значит больше, чем деньги.
Разумеется, попытки доказать свое родство с царствующими особами, кто бы их ни делал, всегда выглядели не очень корректно, однако Фрэнсис не удержалась и показала дочери милорда хорошенький розовый кончик своего прелестного языка, так что маленькая Софи даже хихикнула от восторга.
– Мы все принадлежим к одному клану, – объясняла Генриетта так, словно перед нею были иностранцы.
Она говорила очень мягко, деликатно, как она это часто делала, стараясь смягчить досаду и неудовлетворенность юных изгнанниц.
Внезапно дверь широко распахнулась – была заметна жалкая попытка следовать ранее принятой церемонии, – и в комнату вошла грустная Генриетта-Мария, вдовствующая королева Англии, в сопровождении своих друзей – мадам де Мотвилл, леди Далкейт, которая так мужественно спасала новорожденную принцессу в Экзетере и увезла ее во Францию, и миссис Стюарт, матери Фрэнсис и Софи.
Королева Генриетта пережила ужасы гражданской войны и смерть обожаемого супруга. Она была ошеломлена известием о его казни и вскоре после этого узнала о том, что ее дочь Елизавета умерла в одиночестве в Карисбрукском замке. Трагические утраты и последовавшая за ними болезнь прежде времени состарили Генриетту, и она выглядела гораздо старше своих лет. Королева была добра к юным изгнанницам, разделившим ее судьбу, но не понимала того, что ее глубокий траур и чрезмерное увлечение религией были очень тяжелы для них, поскольку юности всегда свойственно стремление к радости и удовольствиям.
Однако сегодня у нее была особая причина пойти с ними к мессе, и ее темные глаза смотрели на девочек с нескрываемым торжеством. В левой руке она держала нарядный молитвенник, а в правой – невольно признавая тем самым, что оно – более важная вещь, – письмо, которым победно размахивала.
– У меня есть новости из Англии, – торжественно сказала она девочкам. – Оливер Кромвель умер!
– Наконец-то!
Раздался общий вздох облегчения, и девочки окружили королеву, оставаясь, однако, на почтительном расстоянии от нее.
Генриетта-Анна бросилась к матери.
– Значит ли это, что Карл…
Королева, не выпуская из рук ни молитвенника, ни письма, нежно обняла дочь.
– Боюсь, ma mie, что Карлу придется еще немного подождать. Прошло еще слишком мало времени, и рискованно предпринимать очередную высадку. Ведь только le bon dieu и безграничная храбрость Карла позволили ему вернуться к нам после Вустерской битвы.
– Он узнал эту прекрасную новость, играя в теннис, в Голландии, в Хуугстрэттоне. От человека из Дюнкерка, – сказала леди Далкейт. – Такое впечатление, что город вздохнул с облегчением.
– Да, но принесет ли его смерть перемены к лучшему? – спросила мадам де Мотвилл. – Разве не было сына, у этого ужасного Кромвеля? Не станет ли он теперь Протектором вместо отца?
– Известно, что Ричард Кромвель – никудышный человек во всех смыслах, – ответила ей леди Далкейт. – У него не будет никакой власти над армией.
Королева зажала бесценное письмо в руке.
– Нет. Хоть он и убийца короля, этот Кромвель, но сильный человек, и его никто не сможет заменить, – согласилась она с леди Далкейт. – Если только Карл проявит выдержку и даст возможность этим круглоголовым разобраться между собой!
Колокол на часовне перестал звонить. Впервые за все время они опаздывали к мессе, хотя, конечно, отец Киприан не начнет службу до прихода вдовствующей королевы.
Генриетта-Мария позвала девочек почти что со счастливой улыбкой.
– Давайте пойдем и помолимся за Карла Второго, – сказала миссис Стюарт, уверенная в том, что хоть Карл и великий человек, но их искренняя молитва все же нужна ему.
– И за его возвращение на трон, – твердо добавила его мать, вдовствующая королева.
Прежде, чем последовать за матерью, принцесса Генриетта-Анна вытянула руку назад и, поймав ладонь Фрэнсис, радостно пожала ее. И Фрэнсис пошла в часовню по крытому переходу вслед за вдовствующей королевой в значительно более приподнятом настроении, чем обычно.
Вполне возможно, что такому земному существу, как она, было значительно легче и естественнее молиться за что-нибудь более конкретное, чем добродетель. А, может быть, она просто не могла забыть о высоком, худом принце, который так же, как и она сама, остался без отца и который, подобно ей, томился в изгнании в ожидании новых башмаков, вкусной еды и возможности наслаждаться жизнью.
Глава 2
Королева Генриетта-Мария оказалась права: Карл вместе со всеми, кто поддерживал его, вынужден был выжидать еще в течение почти двух лет. Но в этом ожидании уже не было безнадежности.
Изгнанники в Шато де Коломб с жадностью ловили все новости из Лондона и сообщения о похоронах этого чудовища, Оливера Кромвеля, который был погребен в Вестминстерском Аббатстве в богатой одежде и с короной. Но они с облегчением передавали друг другу сообщение неутомимого летописца, Джона Эвелина, написавшего, что «это были самые радостные похороны, на которых я когда-либо присутствовал».
И действительно, мрачная похоронная процессия в конце концов нашла возможность дать выход чувствам, долго сдерживаемым пуританскими ограничениями. За стенами Уайтхолла танцевали и кричали подмастерья, а солдаты, позабыв о дисциплине, пьяные шатались по улицам. Конечно, это была грубая реакция самых невоздержанных и невоспитанных людей, но она свидетельствовала о том, что настроение целой нации изменилось. Вскоре после похорон городская чернь разрушила новый памятник Протектору в Аббатстве, и по всей стране начались серьезные волнения и бунты.
Король Англии и его брат Джеймс, не имевшие за душой и пенни, скрывались в Голландии от кредиторов в ожидании благоприятного момента, чтобы открыто высадиться в Англии или появиться там анонимно.
Именно в это время мудрый лорд Джон Калпепер посоветовал Карлу приблизить к себе генерала Монка. Джон Монк был роялистом еще до того, как стал членом парламента, имел влияние на армию и был достаточно терпимым человеком. Он прекрасно понимал, что Англию могут ожидать гораздо большие неприятности и невзгоды, чем современно мыслящий король, имеющий мягкий, сговорчивый характер и успевший, к тому же, получить горький и тяжелый урок относительно того, как поступают с королем, который слишком упорно настаивает на своих божественных правах.
Между Монком, который находился в Шотландии, и роялистами на другом берегу пролива начались серьезные переговоры, и вскоре у всех появилась надежда, что август принесет им перемены. Однако лето прошло, наступила зима, местные волнения были подавлены, но ничего существенного не произошло. Как всегда, Эдуард Хайд, граф Кларендон, призывал к сдержанности и осмотрительности. Он признавал, что даже при такой небольшой армии сторонников, которая была к тому времени у Карла, высадка может пройти успешно, но полагал, что будет более разумно и надежно дождаться официального приглашения, которое уже не за горами. К тому же, конечно, это сохранит немало жизней.
В Шато де Коломб никто ни о чем другом не говорил, кроме Реставрации, и в тусклый ноябрьский день туда пришло известие от Карла, который сообщал, что у него есть твердое намерение не позднее весны высадиться на английском берегу, в Дувре, поэтому он хочет посетить Париж и попрощаться с матерью и сестрой.
– Карл приезжает! – кричала юная Генриетта вне себя от радости. – Он проведет с нами Рождество!
Фрэнсис, хлопнув в ладоши, закружилась по комнате в развевающихся юбках.
– Это же будет наше первое настоящее Рождество! Мы должны устроить веселый праздник не хуже, чем у короля Людовика в Париже! Ваш брат слишком много страдал, и нам нужно как следует развлечь его.
При этом она, конечно же, не имела ни малейшего представления о том, что на самом деле может развлечь и развеселить молодого короля. И уж, конечно, ей и в голову не приходило, что он считал деревушку на берегу Сены очень унылым местом и что его визит к удрученной горем, глубоко религиозной матери, которая до сих пор докучала ему своими советами и старалась руководить им, не более чем долг вежливости старшего сына.
– Хотела бы я знать, чем мы будем кормить и его самого, и его голодных спутников? – спрашивала растерянная миссис Стюарт, суетившаяся в полупустой кухне, где не было никаких запасов.
– Всем, что у нас есть. И не имеет никакого значения, что будет потом, – советовала ей старшая дочь, и этот совет полностью соответствовал характеру девочки.
– Мы можем пойти на берег Сены удить рыбу, как это делают монахи, – предложила добродушная Джентон Лавлейс.
– В середине ноября? – недоуменно спросила у нее практичная Дороти Калпепер, которая очень неуютно чувствовала себя в плохо протопленной комнате.
– Вам лучше потратить время на то, чтобы найти себе какую-нибудь приличную одежду, – посоветовала им миссис Стюарт, рассматривая с неудовольствием и огорчением поношенное платье маленькой Софи и размышляя над тем, найдет ли она что-нибудь приличное в детской для сына.
– У Карла самого нет никакой хорошей одежды, – грустно напомнила всем его сестра.
– Да, но Его Величество прямо отсюда отправится в Лондон, и он въедет туда как король Англии, – сказала вдовствующая королева, неслышно появляясь возле открытых дверей. – Я очень прошу вас, сделайте так, как говорит миссис Стюарт.
И все юные девицы в доме в течение нескольких дней перетряхивали жалкое содержимое своих сундуков. Они утюжили кружевные воротники и из кусочков лент мастерили новые банты. Забыв обо всех страданиях и невзгодах, они весело смеялись, примеряя платья друг друга, и каждая старалась выглядеть наилучшим образом.
Карл появился именно в тот момент, когда Фрэнсис примеряла на принцессу свое пальто с меховой опушкой.
Вместе с ним не оказалось никаких джентльменов – ни голодных, ни сытых, – а всего лишь один слуга – Тоби Растат, и Карл мчался с такой невероятной скоростью, что появился в Шато де Коломб на час раньше, чем его ожидали. Так как королева отдыхала, взволнованный слуга проводил его в комнату, полную суетящихся и хихикающих девочек.
– Если вас пригласят на прогулку верхом, вы вполне можете его надеть. Уже становится прохладно, идет снег, а вы часто мерзнете, – уговаривала Фрэнсис принцессу, хотя это пальто было последним подарком отца, которого она очень любила.
– Но твое пальто слишком длинно мне. Оно волочится по земле, как шлейф свадебного платья, – протестовала Генриетта, утопая до бровей в пальто с чужого плеча.
Именно поэтому Карл не сразу и узнал ее.
Удивленная тем, что разговоры внезапно смолкли, Фрэнсис обернулась и увидела, как высокий смущенный король неуверенно рассматривает их всех поочередно, переводя взгляд с одной девочки на другую. И когда она улыбнулась, видя его совершенно откровенную растерянность, к ее ужасу, он неожиданно сорвался с места, в несколько шагов пересек большую комнату и заключил ее в объятия.
– Генриетта! Ma ch?re petite soeur – воскликнул он глубоким, красивым голосом и громко поцеловал ее.
Фрэнсис высвободилась из его объятий и отошла в сторону.
– Нет, нет, нет! Вот ваша сестра! – пыталась объяснить она, стаскивая с Генриетты скрывавшее ее пальто.
Последовавшие за этим мгновения позволили Карлу понять, что он ошибся и обнял постороннюю девочку. Они все понимали, что он мог очень легко просто не узнать сестру, но только Фрэнсис догадалась, как эта вполне извинительная и понятная ошибка могла глубоко ранить Генриетту, которая с таким нетерпением говорила о приезде брата и так ждала его в течение многих месяцев. Повинуясь безотчетному порыву, она отошла в сторону, стараясь затеряться среди подруг.
Если даже Карл и испытал секундное разочарование, сравнивая высокую красивую девушку, которую только что принял за свою сестру, с худенькой девочкой, которая была ею на самом деле, он прекрасно справился с этим чувством и не позволил никому заметить его, и у него хватило ума положиться на искренность и глубокую привязанность.
– Дорогая моя, простите меня! Я так давно вас не видел!
Он пристально посмотрел на Генриетту-Анну, и было совершенно очевидно, что ему понравилось то, что он увидел.
– Слава Богу, теперь уже не будет такой длинной разлуки!
Он нежно поцеловал сестру и усадил рядом с собой на скамью.
– Чтобы вам не нужно было так высоко задирать голову, а то еще сломаете шею! – объяснил он принцессе.
– Я знаю, что очень маленькая для своих лет, – сказала она, словно извиняясь, и попыталась привести в порядок свои растрепавшиеся волосы. – И хоть наша Фрэнсис на два года моложе меня, она, конечно, больше соответствует тому облику, который вы ожидали увидеть.
Однако Фрэнсис тактично постаралась встать так, чтобы принцесса не могла ее видеть, а что касается Карла, он, казалось, и вовсе забыл о ее существовании, потому что Генриетта внезапно встала и обняла брата за шею. Она была частью той семейной обстановки, от которой его чувствительная душа была грубо оторвана, и, видя, с какой нежностью и любовью девочка смотрит на него, он не мог не думать о том, что нашел настоящее сокровище. Несмотря на то, что вторая половина его тридцатилетней жизни ожесточила Карла и превратила его в циника, он не утратил любви к детям. А сейчас перед ним сидела одна из тех девочек, на чью долю выпали те же многочисленные страдания, что и на его собственную.
– Вы приехали один? – спросила она, не скрывая своей радости.
– Если не считать старину Тоби. Это было и быстрее, и… дешевле.
– О Карл! Вы хоть не голодали? Вы тоже очень худой! Высвободившись из объятий брата, принцесса увидела, что пальто на нем совсем потертое.
– Нужно, чтобы мадам де Борд залатала дырки на рукавах. Это моя femmedechambre. Она такая мастерица, что ничего не будет заметно.
Неожиданно Генриетта рассмеялась.
– Как странно, что мы говорим о еде и заплатах, когда вы стали королем Англии!
– Пока еще без короны, моя дорогая. Было бы неплохо, ручаюсь вам, вернуть хоть немного золота, которое принадлежало нашему отцу. Прежде всего, чтобы заплатить всем тем людям, которые поддерживали меня. Но не забивайте этими мыслями свою хорошенькую головку! Один французский портной, который полностью доверяет мне, обещал сшить кое-какую летнюю одежду, полагая, что я смогу потрясти лондонцев вашей парижской модой. Я постараюсь уговорить его прислать и вам лучшие шелка на новые платья.
– Но, mom cher, мне, в отличие от вас, вовсе незачем наряжаться. Мы живем здесь так уединенно.
– Скоро наступит время, когда и вы станете развлекаться и вести такой же образ жизни, как наша сестра Мэри в Голландии. И теперь, когда наше положение явно улучшилось, – цинично добавил он, – не исключено, что кузен Людовик станет принимать вас при Дворе.
– Если вы действительно так думаете, дорогой Карл, тогда, прошу вас, пришлите шелка и для моих подруг, которых я вам представлю.
И, подчиняясь дружеским чувствам к девочкам, она уже готова была сделать это, как неожиданно вспомнила о гораздо более тягостной обязанности, которую ему надлежит исполнить.
– Но сперва вы должны побывать у королевы, нашей матери, – с явным сочувствием и сожалением напомнила она брату. – Если она уже узнала о вашем приезде…
Карл немедленно поднялся.
– Да, я, конечно, должен увидеть маму, – согласился он.
Они понимающе улыбнулись друг другу, и это взаимное доверие еще больше сблизило их сердца.
– Я так хочу, чтобы вы побольше рассказали мне про Монка, – торопливо сказала Генриетта. – Я всегда буду за него молиться.
Он наклонился и снова поцеловал ее прежде, чем уйти.
– Как же могло случиться, что я не узнал вас среди других девочек? И принял за вас другую? Да пусть бы и сто лет прошло, а не только шесть… – Карл не мог успокоиться.
Несмотря на то, что он говорил тихо, обращаясь только к сестре, Фрэнсис слышала эти слова, и вечером, когда все девочки, жившие при вдовствующей королеве, были ему представлены, она отлично поняла, что, несмотря на всю его очаровательную и изысканную вежливость, она осталась для него одной из «других девочек».
– Вы наши родственники со стороны Блантира, – вспомнил он и, взяв на руки засыпающую Софи, заговорил с миссис Стюарт о тех лишениях, которые принесли всем обитателям Шато де Коломб верность королевской семье.
С приездом Карла жизнь в тихом загородном доме заметно оживилась. Ему было присуще прекрасное чувство юмора, которое однажды заставило одного ирландского пэра признаться, что он скорее предпочтет жить с этим принцем-изгнанником на шесть су в день, чем без него владеть всеми сокровищами мира. Даже пожилые обитательницы дома перестали волноваться по поводу того, что у них скудная еда, а в комнатах холодно, потому что нечем топить.
Карл внимательно выслушивал все советы, которые мать считала нужным ему дать, хотя не имел ни малейшего намерения им следовать. Он очень порадовал королеву тем, что присвоил титул графа Сент-Олбанс самому надежному управляющему при ее Дворе мистеру Джермину. И он ни разу не вышел из себя из-за того, что она пыталась насильно обратить в свою веру его младшего брата, юного Генриха Стюарта, после того, как парламент разрешил ему приехать к матери из Карисбрука. Казалось, что время относительной самостоятельности Карла прошло и никогда не вернется, хотя порой вмешательство матери и могло стоить ему короны. Он послал за Генрихом и держал его при себе, и для юноши это была первая возможность насладиться свободой.
Однажды вечером он развлекал придворных дам своей матери рассказами о том, как ему удалось спастись после Вустерской битвы, и, слушая эти волнующие и забавные истории, все забыли о том, что за окнами идет снег, а в камине нет огня.
Он уговорил Генриетту поиграть на клавикордах, в то время как сам с помощью Джентон учил слова новой модной французской песенки. Чтобы не остаться в долгу, Карл в свою очередь приобщил восхищенных девушек к значительно менее изысканным английским песням. Особенно им понравилась забавная песенка, которой подмастерья досаждали пуританам в высоких шляпах, и хотя в ней вполне невинно говорилось о черных дроздах и о майских деревьях, каждый куплет заканчивался двустишием, в котором содержался явный намек на то, что в конце июня все изменится и появятся другие птицы, и петь они будут по-другому. И именно это двустишие, по словам Карла, подмастерья исполняли с особым смаком.
– Они не сомневаются в том, что именно Стюарты споют новые песни! – воскликнула Фрэнсис, захлопав в ладоши, и при этом зеленая ветка падуба, которой она украсила зал, упала прямо на несчастного кота мадам Мотвилл.
Девушки обсуждали маску, которую до поры до времени держали в секрете.
– Наподобие той, которую мы видели однажды в Лувре, когда нас приглашала вдовствующая королева Анна. Текст напишет леди Далкейт, а музыку Джентон. Танцы с исполнителями разучит Фрэнсис – решили они сообща.
– Нам никогда не удастся превзойти этих грациозных французских нимф, – вздохнула Фрэнсис.
– А между тем известно, что вы давно к этому стремитесь, танцуя перед зеркалом! – рассмеялась Генриетта.
– Конечно, мы должны постараться и сделать все, что только в наших силах, – согласилась с ней Фрэнсис без всякой обиды. – Ведь бедный Карл уже столько лет не праздновал Рождества!
Живя в гнетущей обстановке при Дворе вдовствующей королевы, Фрэнсис не имела ни малейшего представления о многих удовольствиях, пользующихся дурной славой, к которым успел приобщиться Карл. И здесь, в Коломбе, он был рад отдохнуть от всех политических и любовных дел, наслаждаясь обществом младшей сестры и будучи абсолютно уверенным в том, что его накормят три раза в день. Он звал Генриетту «кошечкой» и клялся, что как только вернется в Уайтхолл, сразу же пошлет за ней, чтобы она смогла наконец научиться правильно говорить по-английски.
– Позор вам! И Экзетеру, где вы родились! – подтрунивал он над сестрой, когда она сказала, что генерал Монк пришлет за ним овцу, которая привезет его в Англию.
Однако рождественский праздник, к которому они так весело готовились и которого ждали с таким нетерпением, не состоялся.
Через неделю после приезда Карлу пришлось срочно вернуться в Брюссель отчасти потому, что он все еще не был желанным гостем на французской земле, отчасти потому, что ему следовало быть готовым к тому, что события в Англии могут разворачиваться более стремительно, чем ожидалось.
Стояла оттепель, и снег растаял. Напутствуемый матерью, Карл отправился в путешествие по хлюпающей грязи, имея в кармане взятые в долг деньги.
– Прошу тебя. Боже, пусть это будет в последний раз! – шутливо молился он в то время, как Тоби поправлял на нем новое модное пальто. Однако Карл настоял на том, чтобы самому приладить седло и подтянуть подпругу.
– Как я это делал в бытность грумом Уильямом Джексоном, убегающим из Вустера, – напомнил он Генриетте, пытаясь отвлечь и заставить улыбнуться плачущую девочку.
В течение многих дней после его отъезда, не переставая, шел дождь, смешиваясь с серыми водами Сены и заливая окна дома. Многие рождественские праздники пришлось отменить, а те, которые все же состоялись, получились очень скучными. Та самая маска, которую столь оживленно и долго обсуждали, и вовсе никогда не была поставлена.
Генриетта-Анна не могла говорить ни о ком и ни о чем другом, кроме как о своем необыкновенном старшем брате, так что бедная Фрэнсис, которая должна была все это выслушивать, даже не видя Карла, очень устала от него. И когда прошла Двенадцатая ночь и были убраны увядшие венки, которыми украшали стены, женский монастырь в Шайо погрузился в прежнюю спячку.
Однако Карл не забыл их. Еще с дороги он прислал Генриетте очень нежное маленькое письмо. И позднее, в письме из Брюсселя, ни слова не сообщив о собственных важных делах, он посочувствовал сестре, которая из-за дождей вынуждена сидеть дома, и пообещал прислать свой портрет ее любимой femmedechambre мадам де Борд. Когда же он заказывал одежду для себя у своего портного-француза, он не забыл сделать покупки и для нее, и для ее подруг. Вскоре они получили большой пакет, и Фрэнсис вместе с мадам де Борд помогла Генриетте распаковать его и вытащить драгоценное содержимое.
– Конечно, нам всем нужны теперь новые платья, ваш брат был прав, – говорила Фрэнсис, возбужденно рассматривая шелка и дамаск в спальне принцессы. – Сейчас все стремятся побывать у королевы Генриетты-Марии. Подарки в виде дичи и оленины от короля Людовика и его мамаши мы уже получили. Еще немного – и мы все будем приглашены в Лувр.
– Где вы танцуете, как настоящая нимфа, и даже сам Людовик обращает на вас внимание!
– И где его младший брат, Филипп, не сводит глаз со sa belle кузины Генриетты-Анны! Да хранит его небо, если ему когда-нибудь доведется увидеть вас в платье из этого дамаска с цветами!
Смеясь, они уселись на сундук, который стоял возле постели принцессы, посреди всей этой роскоши, свалившейся на них совершенно неожиданно.
– Вот уж верно, об этом можно только мечтать, о красивой одежде и о вкусной еде, – вздохнула Фрэнсис, которая чувствовала себя совершенно счастливой.
– Потому что раньше никто из вас не имел ни того, ни другого.
– Знаете, когда на прошлой неделе во время банкета нарядные слуги короля Людовика разносили по залу засахаренные фрукты, я лениво, как и остальные гости, взяла одну штучку и с трудом удержалась, чтобы не наброситься на них.
– Moi aussi, – призналась самая младшая из английских принцесс.
Внезапно они замолчали и посмотрели друг другу в глаза, а, когда мадам де Борд вышла и они остались одни, Фрэнсис тихо спросила:
– Скажите мне, Генриетта, как вы чувствуете себя в Лувре среди всей этой роскоши? Только честно.
– Мне очень страшно, – призналась принцесса, немного подумав. – Мне кажется, что там все слишком большие, чтобы быть настоящими.
– Но ведь вы рождены именно для такой жизни. По крайней мере, по крови вы принадлежите к тем, кто должен жить именно так. Хотя сейчас этого и нет. Но даже здесь, в этих жалких условиях, ваша мать не дает вам ни на минуту забыть об этом.
– И все равно иногда я чувствую себя очень неуверенно. Когда моя мать надеялась, что Людовик пригласит меня и мы с ним откроем танцы, а всем было известно, что он хочет пригласить племянницу Мазарини, я просто не знала, что мне делать. Что касается этикета, мама права, но я чувствовала себя очень униженной. А когда человек не хочет терпеть унижения, он становится чрезмерно гордым. И я притворилась, что повредила ногу, и вообще ни с кем не танцевала.
Фрэнсис вскочила и поцеловала Генриетту.
– Бедняжка Риетта! Как вы, наверное, скучали, когда мы все танцевали так, что едва держались на ногах!
– Что касается вас, то вы совершенно не выглядели уставшей, – рассмеялась Генриетта. – В окружении всех этих галантных французов, которые вас наперебой приглашали!
Хотя Фрэнсис уже давно не чувствовала себя ребенком, она стояла молча, и глаза ее блестели.
– Я словно оказалась в каком-то новом мире… Я хочу сказать, что я вдруг поняла, что нравлюсь мужчинам…
– А как же могло быть иначе, petite imbecile?
– Мы обе им нравимся. Но какой нам от этого прок? Запертые здесь, мы даже не видим мужчин без тонзур!
– Несколько недель назад вы видели моего брата и он даже поцеловал вас!
– Потом понял, что ошибся, и больше ни разу не взглянул на меня.
Помогая Генриетте развернуть платье из тафты, украшенное розовыми бантами, Фрэнсис немного помедлила, прежде чем заглянула ей в глаза.
– Все говорят, что он неплохо разбирается в женской красоте. И уж если видит девушку, которая ему нравится…
– Кто это «все»? – спросила принцесса, готовая защищать брата.
– Ну… Дороти и другие, кто постарше, – пробормотала Фрэнсис. – Конечно, когда король-холостяк, о нем всегда ходят такие слухи и к тому же преувеличенные.
Она только повторила то, что сказала ей мать, мисс Стюарт, когда Фрэнсис пыталась расспросить ее подробнее об этой волновавшей ее проблеме. Но все, что она хотела узнать, она узнала. Она убедилась в том, что такая репутация Карла не является полной неожиданностью даже для его маленькой сестры-изгнанницы. Что эти слухи смогли проникнуть даже в строгий Шато де Коломб, охраняемый церковниками.
– Я надеюсь, что как только он снова станет королем, он женится, – предположила Генриетта так, словно женитьба обязательно должна была положить конец всем этим неприятным сплетням и разговорам.
Фрэнсис устроилась на подоконнике, положив руки на колени.
– И тогда мы все вернемся в Шотландию! – сказала она таким тоном, словно произносила заключительную фразу какой-то романтической истории.
– Или в Англию, – ответила Генриетта значительно менее радостно.
– Пусть. Все равно для нас это дом.
– Но вы вряд ли можете помнить свой дом.
– Конечно, нет. Но отец часто рассказывал мне о нем. Кроме того, в маминой спальне висит картина, на которой нарисовано наше имение.
– Я видела ее. Прелестный дом с башенками и рядом озеро.
Фрэнсис почти не слушала Генриетту, она полностью погрузилась в собственные мысли, навеянные словом «дом».
– Мы с отцом часто стояли перед этой картиной, и он всегда держал меня за руку. Он рассказывал мне обо всем, что скрывается за каждым нарисованным окном и за садовыми стенами. Мне кажется, что он не только хотел сделать все это реальным, живым для меня, но и сам стремился сохранить в памяти все подробности.
– Для них все это гораздо тяжелее. Я имею в виду тех, кто значительно старше. Они помнят свой дом и любят его, – тихо сказала Генриетта. – Им пришлось все это бросить, чтобы спасти нас.
– Но, по крайней мере, у них хоть был настоящий дом! Человек может любить дом так же страстно, как другого человека. Вы так не считаете? Когда человек получает в наследство дом, ему достается вся любовь, которая раньше была в нем. В нашем доме были широкие подоконники и маленькие стульчики для детей возле камина. И широкая лестница с невысокими ступеньками, отец говорил, чтобы удобно было встречать гостей. И медные кастрюли на кухне, в которой горел очаг. А в холодной сыроварне мама наблюдала за служанками, которые сбивали масло. На картине виден даже тот утолок сада, где мама выращивала лекарственные травы.
Генриетта с удивлением посмотрела на свою подругу.
– Никогда бы не подумала, что вы так скучаете по дому.
– А что меня там ждет, когда мы все вернемся? Мама, Софи, маленький Вальтер и я…
Генриетта, чувствуя себя по-настоящему несчастной, подошла к подруге и взяла ее за руку.
– Фрэнсис, вам действительно не хочется расставаться с нами? Моя мама так любит миссис Стюарт, они так близки, особенно теперь, когда они обе овдовели… И мы с вами… Конечно, вы должны остаться при Дворе.
Фрэнсис с видимым усилием оторвалась от воспоминаний о доме, в котором часто мысленно бродила втайне от всех.
– Мы не такие важные персоны, чтобы нам это предложили, – ответила она шутливо.
– Разве мы не кузины? Или вас на самом деле так напугал Лувр?
– Нет. Мне действительно кажется, что я предпочла бы жить при Дворе. Где много мужчин. К тому же, в Уайтхолле может быть совсем не так, как в Лувре. У нашего короля нет денег, чтобы жить так роскошно. Кажется, что у Людовика сотни слуг, которые строят ему дворцы и обслуживают его. Мой отец говорил, что в Англии самый нищий пахарь – сам себе хозяин. Кроме того, – Фрэнсис не могла не улыбнуться, хотя они вели очень серьезный разговор, – можете ли вы себе представить, что Двор Карла Второго будет таким же бездушным и бесчеловечным?
– Нет, не могу.
Однако Генриетта ответила почти машинально, поскольку ее очень поразило; что Фрэнсис, не склонная к сосредоточенности и размышлениям, то ли интуитивно, то ли сопоставляя разные наблюдения, пришла к такому справедливому выводу.
Глава 3
Когда наконец добрая весть о Реставрации докатилась до Шато де Коломб, цвели розы, и девочки в саду играли в мяч. Принцесса Генриетта, услышав, что привратник впускает во двор какого-то всадника, посмотрела в его сторону и узнала мистера Проджерса, который был курьером королевы Генриетты-Марии еще при жизни ее отца. Впопыхах отряхнув с ладоней землю и подхватив подол юбки, она помчалась в надежде перехватить его раньше, чем он войдет в дом.
– Мистер Проджерс! Подождите! Скажите мне, король уже в Англии? – кричала она.
Он спешился, едва держась на ногах от усталости, но исполненный неподдельной радости.
– Да, высадился в Дувре, где ему был оказан небывалый прием, – сказал он, стоя в окружении прибежавших девочек. – Англия сошла с ума от радости!
– Расскажите нам! Расскажите! – наперебой кричали девочки.
В это время к ним уже присоединились слуги, вышедшие из дома и столпившиеся во дворе, а рядом прохаживался старый конюх, который ждал удобного момента, чтобы отвести в стойло лошадь долгожданного гостя и там получше накормить ее.
Как только Проджерс немного пришел в себя и смог говорить, он охотно рассказал собравшимся все, что ему было известно.
– За Его Величеством послали флотилию в Швелинг. Он поднялся на борт «Нэзби» вместе с двумя своими братьями, только «Нэзби» теперь называется «Король Карл». Джеймс, герцог Йоркский, принял на себя командование в качестве адмирала. Король и молодой герцог Глостер переполошили всю команду, настояв на том, что будут есть вместе с матросами. И когда они бросили якорь в Дувре, не видно было берега – столько собралось народа, чтобы их приветствовать. Звонили все колокола, и стреляли все замковые пушки. Когда Карл Второй ступил на берег, первое, что он сделал, – встал на колени и поцеловал горсть родной земли, как это сделал и Ричард Второй в пьесе Шекспира. Почти все плакали, никто не скрывал своих чувств. Даже такой суровый человек, как маленький генерал Монк, приветствуя короля, встал на одно колено.
– Боже, храни короля! – кричала толпа. А юный брат, герцог Глостер, стараясь перекричать толпу, крикнул так громко, как только мог.
– Боже, храни генерала Монка!
И этот крик, казалось, положил начало воссоединению давно разрозненной нации.
– Генрих никогда не забывает, как они освободили его из Кариобрука и как многие сочувствовали ему после смерти нашей сестры, – сказала Генриетта.
– Они поехали в Лондон? Король Карл и остальные? – спросила Фрэнсис, испытывая невероятный восторг.
– Да. Но после таких волнений король и его братья должны были заночевать в Кентербери, где я и расстался с ними: Его Величество послал меня сообщить всем вам эти прекрасные новости и передать письмо, которое он написал Вашему Высочеству, когда уже совсем… засыпал.
Верный Проджерс вынул из кармана заляпанного грязью плаща письмо и передал его Генриетте с уважительным поклоном.
– Вы хотите сказать, что при всей этой суматохе и усталости он нашел возможным написать мне? Мне, которая совсем недостойна этого! – воскликнула она, и ее горящие глаза жадно забегали по коротким строчкам. – Он пишет: «Моя голова в таком ужасном состоянии после всего, что произошло! Я не знаю, имеет ли смысл то, что я пишу», – громко прочитала принцесса под общие крики и смех.
Однако мистер Проджерс держал в руке еще одно письмо и был полон решимости передать его адресату.
– Я очень рад, что могу сообщить Ее Величеству хорошие новости. Это так приятно после всего, что пришлось пережить в прошлом, – сказал он, когда граф Сент-Олбанс вышел, чтобы проводить его в дом.
– Как жаль, что мы не могли поехать вместе с ним в Дувр и увидеть все это! – воскликнула Фрэнсис, исполняя pas seul возле садового фонтана.
Совершенно забыв свои мечты о доме, она в течение всего дня представляла себе разные сцены встречи короля Карла Второго, а ночью ей снилось, что она сама принимает участие во всех торжествах. Тем временем пришли новые известия, на сей раз – из Лондона.
– Король Карл Второй въехал в Лондон двадцать девятого мая, – сообщил им новый гонец.
– Это день его рождения. Ему исполнилось тридцать лет, – сказала королева, испытывая противоречивые чувства: радость от того, что ее сын вернулся на трон, и сожаление о том, что ему пришлось так долго ждать.
Лондон встретил Карла таким же ликованием. Тысячи людей сопровождали его через Блэкхет, во всех соборах звонили колокола, стреляли пушки Тауэра и судов, стоявших на Темзе, улицы были запружены народом, многие приветствовали короля криками и взмахами рук, стоя возле открытых окон собственных домов. Вино лилось рекой.
Мэр Лондона, члены городской управы и гильдий также вышли приветствовать короля, который через весь Лондон, до самого Уайтхолла, проехал с непокрытой головой, приветствуя всех – и тех, кто уже не надеялся на его возвращение, и тех, кто все эти годы молча молился за него, удивляясь, почему он не вернулся раньше, зная, с каким нетерпением его ждут.
– Уайтхолл будет украшен по-другому, – сообщил второй посланец. – Все владельцы загородных домов получили обратно свою собственность и устраивают приемы. Скоро в Лондоне снова будет весело.
– Я уверена, Генриетта, что король скоро пришлет за вами, – в тысячный раз сказала принцессе Фрэнсис.
– Конечно. Но вы только подумайте, сколько у него неотложных дел!
– А вдовствующая королева не собирается в Лондон?
– Думаю, что да. Конечно, она поедет туда с визитом, но вначале ей надо уладить все дела с владением, которые Кромвель раздарил таким же убийцам, как он сам.
– И потом она заберет всех нас? – настойчиво продолжала Фрэнсис.
Генриетта сидела неподвижно, сложив на коленях руки и глядя на подругу. Несмотря на то, что она продолжала очень любить Фрэнсис, что-то в их отношениях изменилось. Впервые сделалась заметной разница в возрасте – два года, которая существовала между ними. Все счастье Генриетты заключалось в ее любви к брату, чья привязанность давала ей чувство защищенности и сознание того, что она нужна ему. Но в ее жизнь вошли новые настроения, которые как бы усиливали эту любовь. Впервые в ее ответе появилось что-то королевское, связанное с тем, что ее брат вернулся на престол.
– Возможно, что здесь, в Париже, королеву задержат и другие дела…
Фрэнсис быстро уловила перемену тона.
– Речь идет о вашем замужестве?
– Они все обсуждают эту тему – королева Анна, его мать, кардинал Мазарини и остальные.
– Они не собираются выдать вас за герцога Орлеанского? – не в силах скрыть свое негодование спросила Фрэнсис.
– Почему бы и нет?
– Конечно, всем известно, что он хотел бы жениться на вас. Но сейчас, когда положение Стюартов так изменилось, король Людовик не станет возражать, ведь правда?
– Mais naturellemant. Брат французского короля и сестра короля Англии. Вполне подходящая пара.
Фрэнсис подошла к подруге и опустилась перед ней на колени.
– Нет, Риетта, я совсем не это хотела сказать. В мире нет ни короля, ни императора, который был бы достоин вас! Но… вы и Филипп Орлеанский!
– По крайней мере, он готов был жениться на мне даже тогда, когда мы были изгнанниками без единого пени в кармане, а такого вы не можете сказать ни об одном мужчине, – ответила Генриетта с цинизмом и здравым смыслом, присущими ее брату.
– Но разве его можно назвать мужчиной? – с сомнением спросила Фрэнсис, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности, хотя не очень хорошо понимала, о чем именно спрашивает. – Вы же прекрасно знаете, как мы все смеялись над его манерой одеваться, он позирует художникам, как дама, и эти его вспышки ревности…
– Пора вам перестать рассуждать, как романтическая барышня, – резко сказала Генриетта, задетая за живое справедливостью того, что услышала от подруги. – Королевским дочерям вряд ли стоит надеяться на любовь в браках, которые заключаются ради государственных интересов.
Да, но никому не нужен муж, над которым смеются другие женщины, подумала Фрэнсис, и была очень близка к тому, чтобы облечь эту мысль в слова. Но сказала другое:
– Когда я выйду замуж, это будет настоящий мужчина. Человек, который совершает поступки и занят каким-нибудь делом. Человек, которого я смогу уважать. Мне кажется, что если я буду его уважать, то смогу и полюбить.
Генриетта смотрела на Фрэнсис со слезами на глазах. Еще раз она получила возможность убедиться в том, что эта веселая девочка может порой прекрасно оценить ситуацию и выразить самую ее суть.
– Я надеюсь, что у вас будет именно такой муж. Но я не уверена, что кто-нибудь вообще поинтересуется вашим мнением. Поэтому будет лучше, если вы расстанетесь с этими романтическими мечтами.
– Я знаю… вы правы, Риетта. Моя мать – вдова с тремя детьми на руках – скорее всего, примет первое же предложение, которое будет мне сделано. И я буду вынуждена с этим смириться. Но я желаю вам счастья, ma ch?re, вам, у которой было такое ужасное детство! В конце концов, и королевские браки иногда заключаются по любви. Ваши родители, например.
– Да, конечно, есть счастливые люди, которым повезло. Но, как говорит добрейший отец Киприан, надо постараться воспользоваться своим везением как можно лучше.
– Ну и какое же везение для вас в этом младшем брате короля Людовика? – непочтительно не унималась Фрэнсис.
Генриетта поднялась и, подойдя к окну, встала у подруги за спиной.
– Он всегда будет жить во Франции, – ответила она. Фрэнсис, как флюгер, стремительно повернулась к принцессе и посмотрела ей в глаза.
– Вы что, не хотите возвращаться в Англию? – не скрывая своего недоумения, спросила она. – Даже ради того, чтобы быть возле любимого брата?
Хотя настойчивость Фрэнсис становилась уже непереносимой, Генриетта, не поворачиваясь, спокойно ответила:
– Конечно, я хочу вернуться в Англию. Но у меня нет такого нетерпения, как у вас, словно это возвращение – предел всех моих желаний. Скажите мне, сколько я смогу прожить в Англии? Только до тех пор, пока мне не подыщут другого мужа. В Испании, в Португалии… Или, может быть, в Италии… Да, я слышала, как королева говорила об этом с монсеньером Джермином. Нас, принцесс, в жизни переставляют с места на место точно так же, как шахматные фигуры на доске… И я предпочитаю остаться в той единственной стране, которую я знаю. Je suis fran?aise, moi так же, как вы чувствуете себя шотландкой.
– Понимаю, – медленно ответила ей Фрэнсис, усаживаясь на ближайший подоконник и чувствуя себя последней дурой, потому что раньше никогда не замечала у своей подруги подобных настроений.
Так же, как и Карл, она в период изгнания могла испытать радость от самых незначительных каждодневных событий и умела получать от них удовольствие. Однако сейчас новая мысль, как мрачная туча, нависла над нею: ей либо придется разлучиться с Генриеттой, которую она успела искренне полюбить, либо остаться во Франции.
Последующие дни оказались наполненными такими событиями, что Фрэнсис веселилась от души и не могла думать ни о чем другом, кроме сиюминутных радостей и развлечений.
Как только стало известно, что вдовствующая королева Франции просила руки Генриетты для своего младшего сына, французские аристократы зачастили в Коломб. Если даже слуги королевы Генриетты-Марии не были столь величественны, а засахаренные фрукты – столь изысканно вкусны, общая атмосфера Шато де Коломб привлекала гостей искренним дружелюбием, а обе хозяйки – мать и дочь – были просто очаровательны. И Фрэнсис, постигая искусство быть фрейлиной, вносила немало веселья в общество, состоящее преимущественно из мужчин.
– Как она прелестна! – заметила вдовствующая королева Генриетта-Мария, наблюдая за Фрэнсис, обучавшей новому танцу – паванне – явно неравнодушного к ней юного маркиза.
– Но явно мало для ума дочери такого образованного врача, – ответила миссис Стюарт. – Я предпочла бы, чтобы Фрэнсис больше внимания уделяла книгам. Она ужасно пишет. Безграмотна. Да что говорить! Даже малышка Софи пишет многие слова без ошибок.
– Может быть, вы слишком много хотите от нее, миссис Стюарт? Мало кому удается сочетать красоту и ум, – возразила ей вдовствующая королева, радуясь вниманию и веселью, которых так долго была лишена.
И действительно, Фрэнсис была прелестна! Вступив в пору расцвета женственности, она была столь хороша, что большинство молодых мужчин с трудом отводили от нее глаза. Она была прекрасно сложена – высокая, стройная, а увлечение танцами придало всем ее движениям легкость и изящество. У нее была безупречная кожа и синие, как море, глаза. Когда солнечный свет падал на ее волосы или их озаряло пламя свечи, они вспыхивали золотисто-каштановым блеском, образуя светящийся ореол вокруг прелестной головки. Помимо необыкновенно привлекательной внешности, природа наделила Фрэнсис удивительно веселым нравом, который в не меньшей степени, чем красота, привлекал к ней мужчин.
– За ней нужен глаз да глаз, – вздохнула миссис Стюарт, более чем когда-либо жалея о том, что ее мужа уже нет в живых.
Если даже в относительной безопасности Шато де Коломб внимание, которое привлекала к себе Фрэнсис, было источником беспокойства для ее матери, то дни, когда они были приглашены в Лувр, буквально доводили бедную миссис Стюарт до полного изнеможения, поскольку она разрывалась между двумя несовместимыми чувствами – гордостью и страхом.
В то время, как Филипп Орлеанский всюду сопровождал свою будущую невесту, что полностью исключало возможность каких бы то ни было ухаживаний и знаков внимания со стороны других мужчин, король Людовик нередко ухитрялся оставаться наедине с Фрэнсис, которая как бы ни была хороша, все-таки не была принцессой. Частота, с которой ее видели в обществе Его Величества во время представления масок, на охоте или на приемах, положила начало сплетням, которые гуляли при Дворе и вскружили Фрэнсис голову.
– Умоляю вас, дорогой отец Киприан, поговорите с ней, – просила миссис Стюарт. – Она еще слишком молода и не может защитить себя. У Его Величества не может быть никаких серьезных намерений, ведь всем известно о его предстоящей женитьбе на испанской инфанте. Я, конечно, могла бы отправить ее куда-нибудь, но боюсь, что это может оскорбить Его Величество.
– Наша королева вполне могла бы сделать это. Она могла бы взять вашу дочь с собой в Англию, – ответил мудрый старый отец Киприан. – А пока, дорогая миссис Стюарт, вам вовсе не следует так волноваться: несмотря на все свое легкомыслие, ваша дочь многое унаследовала от отца, и мне кажется, что это прелестное дитя вполне может постоять за себя.
– Боюсь, Ее Величество пока не собирается в Англию. Говорят, что в Лондоне свирепствует оспа. Мистер Проджерс сказал, что принц Генрих был очень тяжело болен, но сейчас уже поправляется.
Однако неожиданно на Шато де Коломб обрушились такие новости, что были забыты все радости французского Двора, к которым успели приобщиться недавние изгнанницы: вскоре после того, как отшумели все весенние праздники, скончался юный принц Генрих Глостер.
– А я так редко видела его, когда он еще был здесь, – сетовала Генриетта. – Мы были так бедны, что он ежедневно ходил в школу вместе с другими мальчиками или проводил время со своим воспитателем.
После всех событий прошедших месяцев король Карл успел очень привязаться к своему младшему брату, и смерть юноши стала для него даже большей потерей, чем в свое время смерть отца.
– Король все дни и ночи проводит взаперти, в своей комнате и не хочет никого видеть, кроме своего любимого спаниеля, – рассказывал им отец Киприан с чьих-то слов.
Генриетта была в отчаянии и не знала, что написать брату.
«Это горе причинило Вам такие страдания, что я не могу не желать разделить их с Вами. Мне кажется, что сейчас уместнее всего молчание, но для меня не было бы большего счастья, чем оказаться рядом с Вами», – написала она брату, боясь написать больше, потому что письмо королевы было совсем коротким.
– Принц Генрих уехал отсюда без ее благословения, – напомнила Фрэнсис. – Наверное, королева очень страдает из-за этого. Мне он очень нравился, но я всегда думала, что принц боится матери.
Фрэнсис внезапно поняла, что плачет. Она оплакивала бедного юношу, который однажды по какой-то причине очень откровенно разговаривал с ней, и Карла, который, будучи королем такой огромной страны, сидит взаперти и никого не хочет видеть, кроме спаниеля.
– Мне кажется, что эпидемия оспы заставит Ее Величество отложить поездку, – поделилась Дороти Калпепер с подругами своими соображениями.
Однако было похоже, что Джентон лучше знает характер королевы.
– Я думаю, что никакой страх никогда не заставит ее изменить свои планы, – сказала Джентон. – Но теперь, когда уже все решено со свадьбой Генриетты и Карл дал свое согласие на нее, королева просто вынуждена будет задержаться.
– А принцесса так хочет поехать!
– Мы все тоже, – вздохнула Джентон.
– Вполне может быть, что сама королева Генриетта-Мария вовсе не так уж рвется в Англию. Не знаю, правда ли, что… – пробормотала Фрэнсис.
– Что именно? – спросили девушки.
– Я как-то слышала, что мистер Лоуэлл, воспитатель принца, говорил, будто народ, англичане, не любят ее, – ответила Фрэнсис, мысленно возвращаясь в прошлое.
Дороти, демонстрируя лояльность, промолчала. Королева всегда была к ней очень добра, но даже и Дороти было известно, что это правда.
– Если бы я была королевой, мне было бы очень неприятно проезжать по улицам мимо людей, стоящих молча.
– Я абсолютно уверена, что вам, прелестной Фрэнсис Стюарт, это не грозит! – съязвила Дороти. – Впрочем, вы можете не волноваться: как бы ни заглядывались на вас мужчины, вряд ли вы когда-нибудь станете королевой!
Глава 4
Прежде чем придворные перестали обсуждать тему ее визита в Англию, королева внезапно собралась и уехала, взяв с собою дочь. Что касается Генриетты, то она прекрасно понимала – либо она поедет сейчас, либо никогда, потому что совсем скоро должна была состояться ее свадьба. Однако у королевы были и свои причины для столь внезапного отъезда.
– По крайней мере, из-за свадьбы Генриетты они не смогут надолго задержаться там, – высказала свое мнение Фрэнсис, очень огорченная тем, что ей пришлось остаться.
– Дом кажется мертвым без них, особенно после всей этой суеты и спешки, – вздохнула миссис Стюарт, садясь на первое попавшееся кресло после того, как был отправлен багаж.
Они с Фрэнсис совсем сбились с ног, собирая в дорогу королеву и принцессу, а потом долго стояли во дворе на ветру и махали им вслед. Теперь они остались одни в опустевшем доме, среди разбросанных в беспорядке знакомых вещей, которые хозяева в последний момент решили не брать с собой. Слуги наконец отправились на обед, которого все они уже заждались. В глазах миссис Стюарт еще стояли слезы, вызванные расставанием с ее любимой покровительницей, но Фрэнсис плакала исключительно от злости и разочарования.
– Боюсь, что им предстоит очень тяжелая переправа через пролив, – сказала она таким тоном, словно надеялась именно на это.
– Ее Величество плохо переносит путешествия по воде. И она очень сетовала по поводу того, что в Англии осенью всегда плохая погода, – охотно поддержала дочь миссис Стюарт.
– Боюсь, что бедному отцу Киприану будет еще хуже из-за его подагры, – сказала Фрэнсис, чувствуя себя покинутой всеми друзьями, и испытывала искреннее сострадание к пожилому человеку, которому предстоит нелегкое путешествие.
Фрэнсис очень редко позволяла себе недоброжелательно говорить о ком-нибудь. Немного придя в себя и оправившись от усталости, миссис Стюарт без труда поняла, что ее дочь чувствует себя обманутой и брошенной.
– Я понимаю, что тебе было очень обидно оставаться, – сказала она.
– Вы тоже думали, что они возьмут меня с собой? Разве я не родня им? – вспылила Фрэнсис.
– Но Дороти и Джентон старше тебя. Дороти действительно может быть полезной им. А ты… ты…
– Легкомысленная. Я знаю, я слышала, как вы говорили это мадам де Мотвилл.
– Потом, они так внезапно собрались…
– Потому что у герцога Йоркского роман с дочерью Эдуарда Хайда, и она ждет ребенка, – сказала Фрэнсис, которой неожиданно стали известны разные стороны жизни.
– Наверное, ты слышала разговоры слуг…
– Разумеется. Об том говорил месье Джермин. Простите, милорд Сент-Олбанс. Он шептался об этом с нянькой Вальтера. Она ведь очень хорошенькая, вы знаете…
Миссис Стюарт, пораженная цинизмом своей юной дочери, прикрыла глаза, и на лице у нее появилось выражение полной безысходности.
– Ее Высочество вряд ли пустилась бы в такое путешествие из-за этого, – сказала она, не подозревая, что таким ответом не может не удивить свою юную дочь. – Все дело в том, что герцог Йоркский хочет на ней жениться.
Забыв про все свои огорчения, Фрэнсис подошла к матери и посмотрела ей в глаза.
– Ну и что? Разве он не имеет на это права?
Фрэнсис смотрела на мать с бесхитростным удивлением, и миссис Стюарт сразу же почувствовала себя очень неловко.
– Почему же? Если бы на его месте был кто-нибудь другой… Но ведь герцог Йоркский – единственный брат короля. Если он женится на ней, эта Анна Хайд в один прекрасный день сможет стать королевой..
– Почему? Наверняка король Карл и сам скоро женится. Разве нет?
– Разумеется. И это вторая причина, почему королева так поспешно уехала. Ей надо поговорить с ним…
– Тогда у него родятся сыновья, и все будет в порядке.
– Представь себе, мое дорогое дитя, что по какой-то причине у него не будет детей…
– У него уже есть один! – рассмеялась Фрэнсис. – Они зовут его Джемми, и милорд Крофтс выдает себя за его отца!
– Фрэнсис! Фрэнсис! Откуда тебе все это известно? Я должна буду поговорить с Ее Величеством. Необходимо выгнать некоторых слуг. Кто сказал тебе это?
– Людовик Четырнадцатый, король Франции! В беседке возле теннисного корта, – произнесла Фрэнсис зловещим шепотом, сопровождая свои слова шутливо-элегантным поклоном.
Несчастная миссис Стюарт молитвенно воздела руки к небу.
– О, милостивый Боже! Если бы только твой отец был жив! Он был мудрым человеком! Он бы знал, что нужно делать. А теперь наша добрая королева далеко и мне вообще не с кем посоветоваться!
– О, ma ch?re maman! При Дворе все говорят об этом. На самом деле это не так ужасно, как может показаться.
– Да, но говорить об этом тебе… Ведь ты еще ребенок!
– Я вовсе не ребенок. Я всего лишь на два года моложе Генриетты, через год или два вы будете искать мне мужа.
– Чем скорее, тем лучше, – прошептала несчастная миссис Стюарт. – А там и Софи подрастет, придется думать и о ней, и о том, что Вальтеру тоже неплохо бы сделать какую-нибудь карьеру…
Фрэнсис нежно обняла мать, и миссис Стюарт почувствовала, что к ней возвращаются силы, а вместе с ними – и желание продолжить разговор о поездке королевы.
– Я уже говорила тебе, что Ее Величество очень встревожена и сердится. Если Йорк женится на этой девице, их ребенок займет свое законное место среди наследников. Тебе известно, что Карл всегда сам объезжает лошадей и однажды может сломать себе шею. Или, представь себе, что он умирает от оспы, как его младший брат.
– Упаси Бог! – воскликнула Фрэнсис, внезапно понимая, что в таком случае жизнь в Англии станет гораздо более скучной.
– Вот королева и поспешила в Лондон, чтобы попытаться помешать этой нелепой женитьбе. Сэр Карл Беркли предложил выдать себя за отца этого ребенка, и даже милорд Кларендон был настолько лоялен, что сказал королю, что не возражает против того, чтобы его дочь сама расплачивалась за свое безрассудство.
– Ее безрассудство? Или его, герцога? – чуть слышно произнесла Фрэнсис.
Некоторое время Фрэнсис молча стояла за спинкой кресла, в котором сидела ее мать, с грустью думая об Анне Хайд. Она ни разу в жизни не видела ее, но почему-то представляла себе необыкновенно красивой. Фрэнсис уже прекрасно понимала, что хороша собой и что ей очень трудно защищаться от королевских ухаживаний. И она не могла не задумываться о том, как бы чувствовала себя, окажись на месте Анны.
– Никогда, никогда я не буду такой дурой! – поклялась она. – Такой безнравственной дурой, – сочла нужным добавить Фрэнсис.
И даже если эти слова были произнесены под влиянием страха, нельзя не признать, что в них отразилось все, что ей внушали на протяжении всей ее жизни.
– А что говорит сам король? – спросила она, возвращаясь к незаконченному разговору.
Миссис Стюарт начала поспешно собирать разбросанные по комнате вещи и уже направилась в свою комнату с охапкой собранных шалей, но остановилась, чтобы ответить дочери.
– Он считает, что его брат должен жениться. Если оба – он и Анна – хотят этого, конечно, – сказала она с некоторым облегчением, глядя на Фрэнсис через плечо.
Фрэнсис в недоумении смотрела на мать. Это уже звучит более гуманно, подумала она. И почувствовала, что Карл стал ей более симпатичен, чем когда он недолго жил с ними в Шато де Коломб.
– Говорят, он не хочет, чтобы повесили тело Кромвеля, – сказала она матери, когда они вдвоем уже сидели в комнате миссис Стюарт.
– Какое это имеет отношение к тому, о чем мы с тобой разговаривали? – удивилась миссис Стюарт. – Подумать только, как скачут твои мысли!
Однако Фрэнсис совсем так не считала. Ей казалось, что две эти вещи связаны между собой хотя бы потому, что позволяют надеяться на доброту и справедливость даже в том суровом и жестоком мире, в котором они жили. Однако вскоре она уже забыла об этом.
– Ее Величество, наверное, хочет убедиться в том, что Карл женится на католичке. Да, у нее там будет много дел. Две женитьбы и деньги, – подытожила Фрэнсис не слишком почтительно. – Что вас так удивило, мадам? Вам интересно, откуда мне известно про деньги? Генриетта мне все рассказала о состоянии своей матери, которое было полностью конфисковано при Протекторе. Теперь королева надеется получить компенсацию, потому что они полностью разорены.
В это время миссис Стюарт, разложив на спинке кресла старую, потертую накидку вдовствующей королевы, отороченную собольим мехом, рассеянно поглаживала ее рукой.
– Не только королева Генриетта-Мария потеряла свои дома, – сказала она медленно и с видимым трудом. – Тебе принцесса что-нибудь говорила про наши дела?
Фрэнсис, уже стоя в дверях, уставилась на мать.
– Про наши дела? Нет, ничего. Вы имеете в виду наш дом?
– Наверное, Генриетта ничего не знала. Я и сама только недавно услышала. Его забрали, и там жили солдаты. Все лучшие комнаты разрушены, а ковры и портреты украли. А потом, уже после смерти Кромвеля, дом сгорел. Может быть, несчастный случай.
Помимо своей воли Фрэнсис повернулась, чтобы посмотреть на картину, которая так часто поддерживала ее в трудные минуты изгнания.
– Значит, его больше нет, – горестно сказала она.
– Когда генерал Монк приезжал из Шотландии, он говорил Проджерсу, что остались одни руины. Это я и имела в виду, когда говорила, что у других девочек есть дома, куда они могут вернуться.
Несмотря на то, что это известие потрясло Фрэнсис, первая ее мысль была о матери. Подбежав к ней, она обняла и поцеловала мать и вместе с ней принялась горестно разглаживать жалкий, потертый мех.
– Вы должны были сказать мне об этом, – мягко упрекнула она миссис Стюарт. – Я постаралась бы успокоить вас, вместо того чтобы острить и приносить вам дополнительные волнения.
– Теперь, когда не стало твоего отца, меня мало волнует, есть у нас дом или нет.
Миссис Стюарт была очень грустна, но участие и нежность дочери приносили ей явное облегчение.
– Ведь вы жили в этом доме после замужества, и он не может ничего не значить для вас. Папа часто показывал мне аллею, по которой вы вместе прогуливались. И то место в саду, где вы выращивали целебные травы. Папа всегда гордился тем, что вы прекрасная хозяйка. Во мне ничего этого нет, я такая неумелая, никчемная, совсем не домовитая девчонка! Дорогая maman, позвольте мне остаться с вами, мы тихо поживем вместе до возвращения Ее Величества. Я помогу вам с Софи и с Вальтером. Я обещаю вам. Я постараюсь не быть такой легкомысленной.
– Я только не хотела бы, чтобы ты стала менее веселой… Это будет все равно что посадить птицу в клетку, – улыбнулась миссис Стюарт, радуясь своей близости со старшей дочерью и чувствуя себя более счастливой, чем когда-либо в последнее время.
Однако после того, как мать вышла из комнаты, Фрэнсис надолго задержалась перед картиной, охваченная одним-единственным желанием – создать свой собственный уютный дом, и в этом ее стремлении было что-то общее с потребностью маленькой Софи одевать своих кукол.
Она была достаточно умна, чтобы понять, что в желании иметь свой собственный дом проявляются лучшие качества ее характера и что, подобно другим бесценным чувствам, оно должно быть глубоко и надежно спрятано, скрыто за легкомыслием и веселым смехом. И неожиданное волнение прервало ход ее мыслей…
Устав от домашних дел и чувствуя себя бесконечно одинокой, Фрэнсис уснула в тот вечер в слезах. А на следующий день она твердо решила, что ее хорошенькая головка никогда больше не повернется в сторону той злополучной картины, которую она так любила прежде.
Вместо того, чтобы предаваться горестным размышлениям, она принялась считать недели до возвращения королевы и подыскивать подходящий наряд, чтобы выглядеть на свадьбе Генриетты достойной фрейлиной Она сгорала от любопытства, предвкушая рассказы о том, что происходит при английском Дворе после Реставрации.
Однако, когда королева и ее спутники вернулись в Шато де Коломб, все они были в глубоком трауре в связи с кончиной двадцатисемилетней Мэри, которая так же, как и ее родной брат Генрих, умерла от оспы.
– Ей устроили кровопускание и заставили выпить пиво, отчего она потеряла сознание, – говорила Генриетта. – Но я уверена, что ваш умный отец сумел бы вылечить ее.
Фрэнсис и мадам де Борд помогали принцессе раздеться, чтобы она могла немного отдохнуть в постели после изнурительного путешествия.
– Она умерла накануне Рождества, и нам не пришлось отпраздновать его en famille, хотя мы все на это надеялись.
– Ваше Высочество, вы присутствовали при ее кончине? – спросила преданная Мари де Борд, беспокоясь о том, не заразилась ли Генриетта от сестры.
– Нет, madame. Maman отправила меня в Сент-Джеймский дворец, хотя за себя она совсем не волновалась.
– Сперва бедняжка принцесса Елизавета умерла в заточении, потом ваш младший брат и вот теперь… – сочувственно произнесла Фрэнсис, поправляя принцессе подушки.
При встрече, в присутствии Генриетты-Марии, погруженной в молчаливую скорбь, Фрэнсис не рискнула ни о чем расспрашивать принцессу, но не сомневалась, что она все расскажет сама. Так оно и вышло: несмотря на усталость, Генриетта была готова отвечать на вопросы и рассказывать.
– Вам не следует думать, что смерть Мэри такая же потеря для Ее Величества, – сказала она и попыталась улыбнуться. – Что касается моей несчастной сестры Елизаветы, я вообще никогда не видела ее, а с Мэри мы были едва знакомы.
– Но все-таки вы хоть немного успели познакомиться сейчас? Я все время радовалась, что и вы наконец узнаете, как хорошо иметь сестру. Я-то это прекрасно знаю.
– Дорогая Фрэнсис, по правде говоря, я почти не видела ее. По рассказам Карла, который был в восторге от того, как она принимала его в Голландии, я представляла себе Мэри красивой и веселой, как вы. И я всегда завидовала ей, потому что она единственная из нас всех смогла действительно помочь Карлу. Но на деле…
Генриетта прекрасно знала, что в их доме стены имеют уши и ничего нельзя сохранить в тайне. Поэтому она посмотрела в ту сторону, где, скрытая пологом кровати, ее горничная раскладывала новые драгоценности, и, понизив голос, договорила:
– Она очень редко появлялась на праздниках, которые Карл устраивал для нас.
– Почему? – спросила Фрэнсис. – Вот уж я ни за что на свете не согласилась бы пропустить их!
– Не сомневаюсь в этом, Фрэнсис Стюарт! Но Мэри чувствовала себя оскорбленной тем, что Карл позволил Анне Хайд, которая была ее камеристкой, стать ее невесткой!
Фрэнсис устроилась поудобнее у принцессы в ногах: было совершенно очевидно, что этот рассказ, более похожий на сплетню, доставляет ей огромное удовольствие.
– Значит, герцог все-таки женился на ней?
– Да. Несмотря на все сопротивление нашей матери. Кончилось тем, что Ее Величество даже согласилась стать крестной матерью младенца – девочки, которую назвали Мэри. Ведь вы знаете, что Карл не менее упрям, чем королева, но всегда готов пойти на компромисс. В отличие от Джеймса.
Генриетта, которую жизнь вынуждала на компромиссы с самого ее рождения, откинулась на подушки и вздохнула.
– Такие люди иногда очень усложняют жизнь…
– Она нравится вам?
– Кто? Новая герцогиня Йоркская? Не очень. В ней нет ничего интересного.
– Она красивая?
– Mon dieu, non!
– А я почему-то решила, что она, наверное, очень красива. Иначе зачем нужно было вашему брату, герцогу, переполошить все королевство, чтобы жениться на ней?!
– Я и сама не понимаю. Но мужчины любят не только красавиц.
– Наверное, так оно и есть, – согласилась Фрэнсис, спрыгивая с кровати. И тут же, с легкостью пушинки продемонстрировав принцессе какой-то танец, оказалась возле туалетного столика. Генриетта с восторгом наблюдала за ней и невольно подумала о том, что Карл мог бы не на шутку влюбиться в это прелестное создание.
– Я знаю много женщин, которые очень счастливы в браке, хотя совсем не так красивы, как вы, – сказала она. – Наверняка многие из них были бы поражены, если бы увидели вас.
Горничная вышла из спальни, убрав все драгоценности принцессы и оставив на туалетном столике только самое простое – нефритовое ожерелье. Взяв его за оба конца, Фрэнсис приложила ожерелье к своей белоснежной шейке.
– Чем так поражает красивая внешность? – уверенно и смело спросила она.
И со свойственной ей склонностью к мгновенным переходам от беззаботности к задумчивости, Фрэнсис внезапно остановилась молча посреди комнаты, держа ожерелье в руках.
– На долю Ее Величества выпало слишком много горя, – внезапно сказала она.
Генриетта, которой вскоре предстояло стать замужней женщиной, снова подумала о том, что за последнее время ее подруга заметно повзрослела.
– Да, конечно, – вздохнула она. – И дело не только в смерти бедной Мэри. Представьте себе, что она должна была пережить, когда вернулась в Уайтхолл. Потом Карл рассказал мне, что он специально устроил так, чтобы Ее Величество вошла во дворец, минуя банкетный зал, через вход со стороны реки. Он сам не может пользоваться им. Как она могла бы принимать там гостей, улыбаться им, есть и пить всего лишь в нескольких ярдах от того самого места, откуда ее супруга повели на эшафот и… куда они должны были…
– …внести его отрубленную голову, – едва слышно Фрэнсис договорила фразу, которую Генриетта не в силах была закончить, и тут же быстро сменила тему.
– Ее Величество смогла добиться какой-нибудь компенсации за дома, которые в свое время получила в приданое? Это правда, что они все разрушены, как говорил мистер Проджерс?
– К сожалению, парламент решил, что нельзя отбирать эти дома у нынешних владельцев. И Ее Величество будет получать компенсацию – тридцать тысяч фунтов ежегодно.
Фрэнсис, которая за всю свою жизнь сама истратила едва ли более нескольких шиллингов, неожиданно очень заинтересовалась этой проблемой. Однако она прекрасно понимала, что дело здесь не только в деньгах.
– Если она никогда не жила ни в одном из этих домов, если ни один из них не был для нее настоящим домом, а только источником доходов, она, должно быть, очень довольна?
– Особенно после того, как Карл удвоил эту сумму.
– Откуда берутся все эти деньги? Кто на самом деле платит ей?
– Думаю, что те, кто платит налоги. И еще из казны. Так Карл говорит.
– Теперь понятно, почему этот славный господин Лоуэлл говорил, что налогоплательщики не любят королеву.
Однако Генриетта не слушала подругу.
– И мне парламент по собственной воле назначил в качестве приданого сорок тысяч ежегодно.
– Сорок тысяч фунтов!
У Фрэнсис перехватило дыхание, потому что у нее самой никогда не было ничего подобного. Она стояла, глядя вниз на довольную девочку с блестящими глазами, лежащую в большой постели.
– Конечно, они все были очарованы вами! Известно, как действует стюартовский шарм! Но… сорок тысяч фунтов! Только представьте себе, ведь совсем недавно нам нечего было есть!!
Неожиданно Фрэнсис наклонилась над вышитым пододеяльником и обняла принцессу.
– Представьте себе, Риетта, если бы они могли увидеть, как мы втроем – вы, Дороти и я – пытаемся разделить куропатку, которую для нас подстрелил ваш брат Джеймс! Или как я бывала счастлива, когда Джентон отдавала мне свою одежду, потому что сама уже не влезала в нее!
И обе девушки погрузились в воспоминания. Какими бы тяжелыми они ни были, эти воспоминания всегда будут дороги им обеим, и, благодаря им, они будут близки друг другу.
– Я знаю, что мы сделаем завтра, – воскликнула Фрэнсис, которая все еще продолжала думать об их общем прошлом и о том, как три голодные девочки пытались разделить неожиданно перепавшую им еду. – Давайте уговорим милорда Сент-Олбанса разрешить конюху отвезти нас на Ньюли Фэр и купим столько этого вкуснейшего провансальского засахаренного миндаля, сколько сможем съесть!
Уставшая Генриетта откинулась на подушки, засыпая, и трагические мысли, через которые она воспринимала все после смерти Мэри, наконец оставили ее.
– Господи, Фрэнсис, – шепнула она, – вы когда-нибудь повзрослеете? Но все равно, я так счастлива, что мы снова вместе!
Глава 5
Хотя Фрэнсис и не удалось побывать в Англии, сейчас перед ней открывалась прекрасная возможность показать себя в свете. Генриетта попросила ее стать одной из фрейлин в новом доме в Сен-Клу, и несмотря на то, что их матери считали Фрэнсис слишком юной для этой роли, в конце концов ей было разрешено всюду сопровождать супругу Филиппа Орлеанского. Она принимала участие в охоте, катаниях на лодках, в fetes champ?tres и официальных приемах.
Однако наибольший успех выпадал на ее долю во время маскарадов, ибо Филипп обожал переодевание и позирование, к тому же мало кто танцевал так прелестно, как его юная жена и Фрэнсис Стюарт.
Поскольку обе они выросли под сильным домашним гнетом, новый образ жизни – относительная свобода и внимание мужчин пьянили их. Они были совсем юными и истосковались по беззаботному веселью, поэтому с радостью предавались любым развлечениям и тем удовольствиям, которые они приносили, и в то время, как юная герцогиня Орлеанская приобретала все большую известность, новая испанская королева заметно скучнела, а Двор ее тускнел, потому что она была enceinte.
Тем временем Генриетта, девическая привлекательность которой уступила место женской красоте, прекрасно и со вкусом одетая, очаровала парижан. Сам король Людовик старался проводить в ее обществе как можно больше времени, и Фрэнсис, которая всегда боялась его внимания, вздохнула с облегчением. Однако очень быстро стало заметно, что Филипп, имевший репутацию ревнивого человека, перестал обращать внимание на свою юную жену.
– Как вы можете быть такой веселой и счастливой, если совсем не любите своего мужа? – неоднократно спрашивала ее Фрэнсис, которая пыталась понять перемены, произошедшие в Генриетте, ее переход от сдержанности к возбужденно-оживленному настроению, и которая считала, что эти столь очевидные перемены есть нечто иное, как маска, которая должна была скрыть разочарование неудачным замужеством.
– Потому что я не требую и не жду невозможного, – отвечала ей Генриетта со вздохом. – К тому же, у нас обеих есть прекрасный опыт, и мы можем оценить предел наших возможностей.
В той новой жизни, которую они обе теперь вели, им редко удавалось посидеть и поговорить вдвоем, как раньше. Кроме того, высокое положение, которое занимала Генриетта, лишило их отношения былой сердечности.

Барнс Маргарет - Леди на монете => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Леди на монете автора Барнс Маргарет дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Леди на монете своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Барнс Маргарет - Леди на монете.
Ключевые слова страницы: Леди на монете; Барнс Маргарет, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Братва - 0. Братва особого назначения, или Демьян и три рекетера!