Стругацкий Борис Натанович - Поиск Предназначения, Или 27я Теорема Этики 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Гюрги-Дюрги-Дюк автора, которого зовут Ширяева Галина Даниловна. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Гюрги-Дюрги-Дюк в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Ширяева Галина Даниловна - Гюрги-Дюрги-Дюк без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Гюрги-Дюрги-Дюк = 321.45 KB

Ширяева Галина Даниловна - Гюрги-Дюрги-Дюк => скачать бесплатно электронную книгу




«Человек Иван Чижиков, или Повесть о девочке из легенды. Гюрги-Дюрги-Дюк: Повести»: Детская литература; Москва; 1982
ISBN ИБ № 5604
Аннотация
Это повести о современных девочках-подростках, в жизнь которых неожиданно врывается эхо войны. Они узнают, что подлинные герои военных лет, оказывается, живут рядом. Девочки понимают, что не должны быть в стороне от главных тревог и забот времени.
Интересный сюжет повестей передает романтику поиска, связь прошлого с настоящим, преемственность поколений.
Галина Даниловна Ширяева
Гюрги-Дюрги-Дюк
Славным ребятам из села Курень, Бахмачского района, Черниговской области, берегущим братскую могилу, в которой лежит и мой отец, посвящается эта повесть.
Автор


1. "Где-то есть город, тихий, как сон..."
Юлька не стала дожидаться, когда мать придет с работы, принялась укладывать вещи сама. Сначала она положила в чемодан все, что было у нее летнего, - все платья, тапки, новые туфли, - а потом втиснула в чемодан еще две теплые кофты, свитер, платок и поискала глазами на вешалке, что еще можно взять... Пусть упрашивают, если хотят, чтобы Юлька осталась!
Ей очень хотелось, чтобы ее упросили. Хотя, собственно говоря, она могла просто сказать, что раздумала ехать, - и все! Ведь мать, сообщив вчера деду номер Юлькиного рейса, в телеграмме сделала оговорку возможно, Юлька еще раздумает лететь, пусть он на всякий случай не беспокоится, если Юльки не окажется в самолете.
Но подруга Любка, узнав вчера вечером об этой телеграмме, многозначительно усмехнулась и сказала, что все идет так, как и положено. Именно так, как она, Любка, предполагала и предсказывала. И добавила, что все это очень здорово напоминает ей ту двадцать третью страницу из "Овода", где Артур и Монтанелли решают, ехать или не ехать Монтанелли в Рим. И Юлька, поразмыслив, сегодня утром гордо сожгла все корабли, заявив матери, что ее решение ехать к деду и прогостить у него до самого сентября - окончательно и бесповоротно...
Все произошло до смешного глупо и непоправимо! Самое обидное то, что Юлька влипла в эту невероятную историю сама, собственными силами, и никто в этом не был виноват, хотя, конечно, влипнуть ей в эту историю здорово помог Василий Леонтьевич. Он появился месяца два назад и бесцеремонно, не спросясь, протаранил Юлькину жизнь, разделив ее на две части - на ту, которая прошла, в общем-то, терпимо, и на ту, которая еще только начиналась и от которой можно было ожидать всяких неприятностей...
Правда, Юлька простила ему это из-за матери. И еще из-за того, что он курил сигареты. Потому что Юлька любила медленные синие колечки папиросного дыма в комнате. Вспоминались тогда очень ясно уже почти забытый голос отца, его крепкие, тугие ладони под Юлькиными ладошками и его необыкновенные, уже никогда нигде потом не слышанные ею песни:
Когда полыхают зарницы,
Приходит гроза из-за гор,
Поближе к окошку садится
Мой старый товарищ - майор...
Юлька любила петь - когда была одна в комнате. А еще она любила заучивать самые интересные отрывки из любимых книг, в особенности последние страницы, и читать их наизусть где-нибудь в пустом помещении, чтобы голос звучал красиво и громко и чтобы просыпалось эхо, всегда спящее по углам больших и пустых комнат... Именно за этим занятием и застала Юльку вернувшаяся с работы мать в тот печальный вечер на прошлой неделе, когда глупая невезучая Юлька влипла в историю.
Юлька стояла посреди комнаты и голосом старого одинокого Бальтазара призывала:
- Ихтиандр! Ихтиандр! Сын мой!
- Опять конец из новой книги, да? - спросила мать задумчиво и серьезно, и это Юльку страшно разволновало. Обычно Юлькины спектакли смешили или сердили мать - в зависимости от ее настроения.
- Н-надоело, - выпалила Юлька неожиданно.
Она хотела сказать совсем не то, она хотела спросить, накрывать на стол или подождать немного, но споткнулась на букве "к" в слове "накрывать". Когда Юлька начинала волноваться, она, хоть убейте ее, никак не могла выговорить именно то, что хотела сказать.
- Что тебе надоело? - тревожно понизив голос, спросила мать.
- Н-надоело, - сказала еще раз Юлька, отчаянно заикаясь даже на тех буквах, которые обычно ее никогда не подводили. - Н-надоело, что в-вы с н-ним н-никак не п-поженитесь...
Мать радостно улыбнулась Юльке и объяснила ей уже давно ясное: они с Василием Леонтьевичем пока не могут пожениться потому, что Василию Леонтьевичу не дали квартиру. Не могут же они втроем жить в одной тесной комнате. Вот дадут ему в сентябре квартиру, и тогда они поженятся и будут жить все вместе хорошо и мирно. Если, конечно, Юлька ничего не будет иметь против.
- Зачем же в сентябре? - скорбным голосом одинокого Бальтазара спросила Юлька. - Ведь я же все равно собиралась на август поехать куда-нибудь.
- Но при чем здесь ты? - воскликнула мать.
- Я ни при чем, - подтвердила Юлька, в свою очередь радуясь тому, что они этот проклятый, тоже давным-давно выясненный вопрос еще один раз выяснили окончательно. - Просто я собиралась поехать. Вон Любка, кажется, опять собирается к своей няне Мане, а я все лето сижу и сижу...
- Ну, а к кому ты можешь поехать? - в деловитом раздумье спросила мать.
Эта деловитость в ее голосе насторожила и обидела Юльку. Ведь только-только они снова выяснили, что Юлька "ни при чем"!
- А что? - спросила Юлька сухо. - Разве мне уже некуда уехать?
В самом деле! Ведь Юлька каждый год куда-нибудь ездила - то к Любкиной няне Мане, от которой они с Любкой всегда вылетали с треском, потому что приезжали к ней с расчетом пожить самостоятельной жизнью. То в Ленинград к Любкиной тетке, то к тете Вере, сестре Юлькиной матери, от которой Юлька обычно уезжала через неделю сама... Вообще, все Юлькины поездки были всегда неожиданными, веселыми и какими-то суматошными, словно она от кого-то удирала. Мать решала о поездке сразу, в два-три часа, и уже вечером или утром следующего дня Юлька летела, ехала или плыла куда-нибудь - или одна, или с матерью, или с Любкой, или чаще всего с бабушкой. А еще раньше - с отцом, которого теперь уже нет. Девять лет назад, когда Юльке исполнилось пять лет, в один из зимних дней на Соколовой улице он швырнул свой грузовик в сторону, чтобы не сбить какого-то идиота, лезущего под самые колеса, и врезался в железный столб. Он и сейчас стоит там, этот столб, чуть покосившийся с тех пор. А прохожие говорят: "Пьяный шофер когда-то врезался..."
Вместе с отцом в тот же год ушел из Юлькиной жизни и дед. Хотя дед и не умер вовсе! Он даже писал Юльке письма иногда, он даже приезжал к ним несколько раз - уже после того, как его сына, Юлькиного отца, не стало. Юлька помнила деда сидящим в их тесной комнате за столом - большого, седого, в военном кителе. Он сидел за пустым столом и молчал, словно ждал чего-то. А Юльке к тому времени было уже совершенно безразлично, чего он ждет и зачем приехал. Они сидели с бабушкой в кухне, предоставив матери право занимать гостя, и бабка шептала: "Явился! Соскучились! И сам ненормальный, и сын у него ненормальный был..." Почему Юлькин отец был ненормальным, Юльке так и не удалось понять. Но то, что деда надо было не любить, она поняла. Это было не очень трудно. Тем более, что он и не приезжал больше. Правда, начал писать письма - почему-то не матери, а Юльке. Последнее письмо от него, написанное два месяца назад, валялось где-то в Юлькином столе. Это было единственное дедово письмо, которое Юлька прочитала сама, - все остальные она отдавала матери нераспечатанными. Сначала она это делала, чтобы доставить матери приятное, а потом это уже стало обычаем. Мать читала письма от деда сама и отвечала на них всегда одинаково, потому что и дедовы письма были одинаковыми. "Здравствуй, Юля, - писал дед так, словно они с Юлькой виделись лишь на прошлой неделе и словно никогда и не были врагами. - Ну, как ты там и что у тебя нового в жизни?"... Заканчивались эти письма непременно одной и той же вопросительной и осторожной фразой: "А может быть, вы с матерью все-таки надумаете приехать погостить?" И то, последнее, единственное прочитанное Юлькой письмо, что валялось теперь в письменном столе, начиналось и заканчивалось так же, как и все остальные. Юлька матери его не показала, потому что матери, как и Юльке, в то время было не до дедовых писем - ведь и ее жизнь протаранил насквозь Василий Леонтьевич!
Юлька ответила на письмо сама - точно так же, как обычно отвечала мать, даже зачем-то подделываясь под ее почерк: "Здравствуйте, уважаемый Георгий Александрович. У нас все по-старому, все хорошо, даже и писать-то не о чем. В этом году приехать не сможем. Спасибо за приглашение. Всего вам хорошего. Ю. Витанович".
Подписалась она солидно, размашисто, даже как-то по-хозяйски. Словно хотела подчеркнуть, что фамилия Витанович - ее личная собственность и ни один человек в мире не имеет больше прав на эту редкостную и красивую фамилию...
В тот самый вечер, когда Юлька влипла в историю, она вовсе и не собиралась вспоминать про то дедово письмо. Получилось все неожиданно и нелепо. После того как Юльку спросили в раздумье: "Ну, куда ты можешь поехать?", а Юлька в свою очередь спросила вызывающе: "А разве мне уже некуда уехать?" - мать резко подняла голову и посмотрела на Юльку так, что та сразу уловила в ее взгляде тревогу. Конечно же, тревога эта появилась из-за слова "уехать"! Оно было каким-то окончательным, и исправить его на другое, как в школьном сочинении, было трудно. Надо было что-то срочно придумывать!
- Ты знаешь, а ведь этот дед мне опять прислал письмо, - произнесла Юлька медленно, почти нараспев, чтобы выиграть время и придумать, как и чем успокоить мать. - И ты знаешь, я ему ответила...
- ...что ты приедешь?
Это получилось так неожиданно и невероятно, что у Юльки зашумело в ушах, словно она подставила голову под душ. Юлька даже на несколько секунд оглохла. У нее и в мыслях не было связывать их разговор о поездке - с дедом!
- Ага, - глупо сказала Юлька, хватая ртом воздух и почти не слыша своего голоса. - Ага.
Самое удачное на свете слово это проклятущее "ага"! На нем никогда не споткнешься!
- Так, - произнесла мать обиженным и растерянным голосом, - никак не ожидала от тебя, что ты будешь вести какую-то тайную переписку.
Именно в этот момент Юльке надо было отступить и признаться, что она сказала это проклятое "ага" от растерянности, просто так, потому что "н-никакого другого п-подходящего слова не п-подвернулось..." Но упрямая Юлька никогда не делала сразу то, что ей положено было сделать. Она не отступила, полезла еще дальше в наступление, конец которого ей не сулил ничего хорошего...
- Если разобраться, - сказала Юлька, - т-то в-ведь это он с т-тобой в ссоре, а со м-мной ведь он не ссорился.
- Да, - сказала мать все тем же обиженным голосом, словно это Юлька ее предавала, а не она предавала Юльку, - ты здесь ни при чем.
- Я ни при чем, - снова подтвердила Юлька.
- Вот и прекрасно. Вот и договорились. Вот и поезжай.
Вот и все! Вот так все и кончилось! Вот и влипла!
Деда Юлька почти не помнила. От далеких коротких встреч с ним еще при жизни отца и после, когда он приезжал к ним и сидел за пустым столом, у нее не осталось в памяти почти ничего. Юльке больше запомнился город, в котором дед жил и куда отец возил ее совсем маленькой девочкой. Город был зеленый, красивый. В нем - большие дома под голубым небом и прозрачная солнечная пыль на улицах, пробивающаяся на тротуар сквозь зеленую листву огромных деревьев. Все как в любимой Юлькиной песне о городе, похожем на сон. Юлька любила петь эту песню, но все-таки больше она любила петь те отцовские, уже никогда не слышанные ею потом песни. Это были песни его детства, и Юльке было непонятно, почему так легко ушли они от людей. Может быть, потому, что люди легко расстаются с детством? Наверно, это так. Вот и Юлька рассталась с ним легко. Оно цеплялось за нее, как в походе надоедливые колючки цепляются за подол и за чулки, но Юлька отцепляла его от себя безболезненно. И уж не думала она, конечно, что когда-нибудь ей придется вернуться назад, к тому, что осталось в ее детстве навсегда. Ей казалось так - дед остался навсегда в ее детстве, ему нечего было делать во взрослой Юлькиной жизни, ведь он был врагом ее матери. Он был отделен от них крепкой, вечной стеной. Он построил эту стену сам. Давно. Когда Юльки еще не было на свете. Правда, потом, когда родилась Юлька, они помирились и отец даже возил дочь к деду, но ни мать, ни Юлька ему все равно ничего не простили. А после смерти отца их вообще больше уже ничего с дедом не связывало, кроме дедовых писем с заискивающими предложениями приехать к нему погостить и редкостной фамилии Витанович, которую он все-таки носил тоже... А подлизывается он к ним теперь потому, что остался один!
* * *
- Ты что, на Северный полюс, что ли, собралась? - весело спросила мать сразу же, как только вошла в комнату и увидела забитый вещами чемодан. - Зачем же так много?
- А пусть не думает, что мы бедные родственники, - сказала Юлька и запихала в чемодан еще и осенние полусапожки.
- Ну, а сапожки-то зачем?
- А может, там грязь непролазная!
Она произнесла это с величайшим презрением, бессовестно предавая свой сказочный город из детства, а мать никак не отозвалась на это предательство, тем самым тоже предавая город своего детства, в котором теперь не хотела жить из-за деда. Она молча отошла от Юльки и зачем-то стала смахивать ладонью пыль с буфета. А Юлька еще утром смахнула с него пыль. И с пепельницы тоже. Или мать забыла о том, что Юлька давно уже не боится этой пепельницы, похожей на мертвую голову старого гнома, от которой когда-то в страхе шарахалась?
И вообще, почему это в детстве все кажется таинственным и немного страшным? Любая пустяковая вещь. Стол, например. Вырастаешь - и узнаешь, что это стол, и ничего больше. А в детстве он кажется таинственным и странным, его резные ножки похожи на лапы сказочного существа, его поверхность - как черное, без единой волны, мертвое море. А если забраться под стол и сесть на перекладину, то это - темная пещера, в которую почти не проникают свет и жизнь, лишь колышется бахрома зеленой скатерти от твоего дыхания.
Юлька уже уложила вещи, а мать вытерла пыль с буфета, и с телевизора, и с обоих подоконников, когда явился Василий Леонтьевич - шумный, какой-то дорожный, шелестящий от плаща болоньи. Он заказал такси и был готов тащить тяжелый Юлькин чемодан до самого самолета. Вообще многое облегчилось в их жизни с тех пор, как он появился, но все равно появился он совершенно ни к чему... Здороваясь с Юлькой, он протягивал ей огромную загорелую руку с тугой, как и у отца, ладонью. И Юльке было неприятно оттого, что он напоминал ей отца. Напоминал очень, хотя у него были редкие светлые волосы на большой голове с залысинами, грузная фигура, выпуклые голубоватые глаза и огромные руки. Отец же запомнился Юльке темноглазым и темноволосым, стремительным, как тот сумасшедший грузовик, на котором он врезался в столб. Если бы Юлька родилась похожей не на отца, а на мать, может быть, все сейчас было бы чуточку проще? Может быть, дед тогда и не очень приглашал бы ее в гости?
Еще через десять минут явились Любка с Наташей, тоже какие-то по-дорожному суетливые и шумные. Наташа, конечно, пришла, чтобы посмотреть на Василия Леонтьевича, которого она еще не видела, и чтобы показать миру свое новое платье и новую прическу.
- Сейчас умрешь! - сказала она шепотом, когда Юлька открыла ей дверь, и тут же повернулась к Юльке затылком.
Такую прическу Юлька уже видела где-то у кого-то и не умерла...
А Любка пришла, конечно, для того, чтобы лишний раз напомнить Юльке лично свое мнение по поводу предстоящего Юлькиного отъезда! Когда мать забеспокоилась, что всем не хватит места в такси, Любка оглядела Василия Леонтьевича с ног до головы и заявила, что она поедет в аэропорт на автобусе от Крытого рынка и нарочно приедет раньше их...
Она и в самом деле приехала на аэровокзал раньше, а мать и Василий Леонтьевич еще долго собирались, долго суетились и шумно, иногда даже сердито, совсем по-семейному, ссорились, шуршали болоньями, охали, ахали, словно вещи еще и не были уложены и словно и в самом деле отправляли Юльку на Северный полюс. И Юльке еще больше не захотелось уезжать от этой уютной домашней суматохи. Но они этого все равно не поняли и, когда подкатило к подъезду такси, заторопились так, как будто это такси без них могло вот-вот взорваться вместе с шофером.
Оттого, что поехали по Большой Горной улице, проходящей совсем рядом с той самой Соколовой, Юльке стало так плохо, что ей пришлось хохотать и болтать без умолку всю дорогу. Мать даже обиделась и очень холодно и сухо сказала Юльке:
- Если он тебя плохо встретит, возвращайся сейчас же!
А ведь полагалось сказать это голосом мягким и добрым!..
Когда объявили посадку и пассажиры пошли к самолету, Юлька последний раз взглянула на Наташу, чтобы запомнить прическу и сделать точно такую же, как только она вырвется в самостоятельную жизнь, потом на Любку, почему-то все еще не высказывающую свое мнение вслух, и хотела сказать им красивое, громкое слово "прощайте". Но это слово начиналось с коварной буквы "п", на которой Юлька спотыкалась чаще всего, и она промолчала. Мать же и Василий Леонтьевич по-счастливому, по-семейному заулыбались ей и дружно сказали:
- Ну, поскорей возвращайся, не задерживайся там.
- Пиши! - добавила за них Наташа.
Любка же, кажется, наконец собралась высказать вслух лично свое мнение по поводу Юлькиного отъезда: "Выжили они тебя, вот что!" Но в этот момент булавка, которой мать на всякий случай пристегнула записку с адресом деда к Юлькиному кармашку на платье, расстегнулась и впилась в Юлькин живот. Пока Юлька выпутывала эту проклятую булавку из платья, Любка почему-то раздумала высказываться и выпалила вслух совсем другое:
- Смотри, чтоб чемодан не украли!
Прощаясь, Юлька поцеловала только одну Наташу и пошла к самолету, нарочно не оглядываясь и заставляя себя злорадно думать о том, что, пожалуй, было бы неплохо разбиться, не долетев до деда. Наверно, в Юльке здорово сработала наследственность, и она уродилась в отца, такой же ненормальной...
В самом деле! Может ли нормальный человек, которому стукнуло четырнадцать, два дня переживать из-за того, что какому-то приезжему мальчишке не понравился ее город и ее Волга? А потом назначить этому мальчишке свидание в двенадцать часов дня на одной из самых людных улиц? И только для того, чтобы он посмотрел на эту улицу и восхитился - ведь она самая красивая в городе, на ней даже растут сосны... Первое свидание в Юлькиной жизни - и из-за сосен на Советской!

2. Встреча
На аэровокзале чужого города Юльку никто не встретил.
Может быть, дед любил все точное, и оговорка, которую мать сделала в телеграмме о Юлькином приезде, сыграла свою злую роль?
Юлька подождала у вокзала, потопталась среди людей у автобусной остановки и у стоянки такси в нескольких метрах от реденького облезлого леса. Удивительно! Никто не подошел к ней. И вообще здесь не было человека, похожего хоть чуточку на высокого седого старика с сердитым лицом и черными, как у Юльки, глазами. И никто, абсолютно никто не реагировал на приветливо-заискивающую Юлькину улыбку!..
Когда прошел час бесполезного ожидания, обескураженная, готовая расплакаться Юлька в справочном бюро узнала, как ей добраться до Мельничной улицы, и влезла со своим чемоданом в переполненный автобус, хотя очень не любила стеснять людей своим присутствием. Тем более своим чемоданом! Автобус не сразу вырвался из прозрачной аллеи леса, и еще до того, как показались первые дома города, чемодан успел отмотать Юльке руки до боли в пальцах.
- Ну и куда ты лезешь со своим чемоданом? Все ноги ободрала!
Юлька давно заметила - чем взрослее она становилась, тем хуже к ней относились взрослые. Она не умиляла их теперь, как раньше, а чаще почему-то сердила. "Это потому, - объяснила ей как-то мать, - что ты сама становишься взрослой. А взрослые, вообще все люди, не любят друг друга". "Все?" - спросила Юлька. "Все", - ответила мать. И Юлька постаралась отгородиться от взрослых людей враждебной броней необщительности. Броня эта была не очень прочная, и Юльке не всегда удавалось отгородиться от людей. В особенности там, где их было много...
Но на этот раз она все-таки промолчала, отвернулась к окошку и стала смотреть на город, пролетавший мимо чужими домами и незнакомыми перекрестками... Может быть, время пригасило красоту этого города? А может быть, оно пригасило что-то в Юльке? Город разочаровал ее, хотя был не так уж и плох - нешумный даже в центре, с молоденькими липами вдоль тротуаров, с уютными площадями, с улицами, застроенными большими пятиэтажными домами в красных и белых кирпичиках по фасадам. Но Юльке все равно почему-то он показался некрасивым, хуже, чем раньше. Ей стало грустно, и песня о тихом, как сон, городе, мучившая ее всю дорогу в самолете, безнадежно умолкла.
До улицы, где жил дед, Юлька добралась почти благополучно. За все время долгого и незнакомого пути с двумя пересадками она только один раз сбилась с дороги. И когда выбралась наконец на Мельничную - тихую и спокойную улицу, совсем недалеко от центра и от главного почтамта, - сразу вспомнила, что видела эту улицу когда-то! Зеленую, красивую, похожую на громадную лестницу, ступеньками-домами спускающуюся к голубоватому в солнечную погоду озеру, затененную пышными деревьями - по два-три дерева у каждого дома-ступеньки. День уже шел к концу, и живая тень шевелящихся листьев, от которой покатый тротуар казался когда-то пестрым, а солнце зеленым, была вытеснена с улицы другой тенью - от домов, неподвижной и тяжелой.
Дом, где жил дед, был угловым, и из трех его подъездов два выходили в узенький короткий переулок. Подъезд же, в котором находилась квартира деда, - на тихую Мельничную.
С трудом волоча тяжелый чемодан, вконец отмотавший ей руки, Юлька поднялась на четвертый этаж и позвонила в сорок восьмую квартиру с блестящей желтой табличкой на двери: "Витанович Г. А.". Странно и неприятно было видеть свою фамилию, вывешенную напоказ на чужой двери!
Она ясно услышала, как за дверью в прихожей прозвенел звонок, потом, пугаясь, услышала тишину в квартире. Но это была чужая квартира, с чужой, незнакомой тишиной. Она могла обмануть Юльку - может быть, там, за дверью, все ходили крадучись, на цыпочках... Юлька позвонила еще раз и снова прислушалась к тишине. Нет, это была самая обыкновенная, самая нормальная квартирная тишина. Неужто в квартире никого не было?..
- Дед! А дед! - беспомощно позвала Юлька и постучала в дверь кулаком.
На стук сейчас же отозвалась соседняя квартира - дверь отворилась, на площадку выглянула старушка в белой косынке, с очками, вздернутыми на лоб, и с очень сердитым лицом.
- Чего ты? - спросила она тревожно. - Куда ты?
- Я с-сюда, в сорок восьмую... Здесь живет м-мой дед.
- Так ты его внука! - с облегчением воскликнула старушка.
- Я внука, - смущаясь, подтвердила Юлька.
- Вот и слава богу! А то вся площадка по курортам. А я-то? Я и сама дачница, я и сама только на неделю покараулить приехала... Сейчас тебе ключ от квартиры принесу.
- К-как ключ? - испугалась Юлька. - А где же м-мой дед?
- Так в больницу же полег!
- Как в больницу? Зачем?
- А я и не знаю зачем. Кабы увезли, а то сам своими ногами вчера пошел. Просил тебе передать, что во вторую больницу. Палату, мол, сама узнает. А квартиру без присмотру бросил - заходи, грабь, кто хошь... А ключ мне оставил, сказал - внука приедет...
Она принесла ключ от квартиры и, напомнив Юльке, что дедов почтовый ящик внизу забит газетами и депешами, которые прибыли вчера уже без деда и за которые она расписалась, ушла, прочно, словно навсегда для Юльки, захлопнув дверь охраняемой ею квартиры.
Первое, что пришло Юльке в голову, - это сейчас же вломиться к соседке, поругаться с ней как с полномочным представителем деда, вернуть ключ и немедленно отправиться обратно на аэровокзал. Потом она немного успокоилась. В конце концов, Юльке-то что? Ключ ей оставили, вот дверь пустой квартиры, заходи, живи... К тому же Юлька имеет полное право подумать, искать ей или не искать эту самую вторую больницу с дедом. Раз он пошел туда "своими ногами", уже зная о том, что к нему должна приехать долгожданная Юлька, значит, не так уж и болен, значит, пусть пеняет на себя!
С трудом отомкнув незнакомый, не поддающийся чужим рукам замок, она вошла в полутемную прихожую. Она помнила эту прихожую просторной и высокой комнатой, теперь же прихожая казалась маленьким тесным чуланом... Прямо дверь в кухню, направо - в ванную, налево, вот эта, застекленная под цветной занавеской, - в комнату просторную и светлую. Все это Юлька помнила.
Она толкнула дверь, переступила невысокий порожек, и ее сразу окутал полумрак. Окна в комнате были плотно занавешены шторами. Юлька пробралась к ближнему окну, наткнувшись по дороге на что-то большое и неуклюжее, стоящее посреди комнаты, подняла штору и огляделась.
Огромный блестящий рояль стоял посредине. Он заполнил собой всю комнату, оттеснив к углам старенький диван, несколько стульев, шкаф с книгами, письменный стол. На рояле заметным слоем лежала пыль. Юлька поставила чемодан в угол и села на диван.
В комнате стояла старая-старая, из детства, тишина. Молчали стены, молчал рояль, даже шторы на окнах не пытались шелохнуться. Только беззвучно шевелились солнечные зайчики под опущенной шторой второго окна слева - словно хотели прорваться в комнату, спрятаться до утра от неуклюжих и громоздких теней, уже пришедших на первый этаж...
Когда-то она уже сидела вот на этом же самом диване! Она сидела на диване, а рядом с ней был отец, который придерживал ее рукой за плечо. А в комнате кто-то тихо играл на рояле. И оттого, что в распахнутом окне голубело небо, и оттого, что играл рояль и рядом были руки отца, готовые в любую минуту поддержать ее, если ей вдруг вздумается плюхнуться с дивана, - от всего этого Юльке было хорошо-хорошо. И небо казалось красивым, и музыка красивой, и голос отца - красивым и мягким... У Юльки тоже красивый и приятный голос. Если бы она не заикалась, она стала бы артисткой. Но голос ее звучит хорошо лишь в пустых комнатах, где прячется эхо.
- Ихтиандр! - вполголоса позвала Юлька. - Ихтиандр! Сын мой!
Эхо жило в комнате. Оно сейчас же отозвалось на Юлькин голос. Незвонкое и торопливое, но все-таки эхо. И когда оно умолкло, Юлька поняла, что жило оно в рояле.
Юлька встала и на цыпочках подошла к нему. Старенький школьный рояль в актовом зале было запрещено трогать, он оживал только на уроках пения... А в Юльке жила музыка! В сердце, в голове, в кончиках пальцев! Она любила петь, и ее руки всегда тянулись к клавишам, но не умели играть.
Она осторожно подняла покрытую слоем пыли крышку и прикоснулась пальцем к белому клавишу. Рояль, как человек, отозвался таким жалобным и скучающим голосом, что Юлька тут же отдернула руку. И тут же потянулась к клавишам снова. Когда кто-нибудь играл на рояле, ей всегда почему-то вспоминался высокий круглый холм у далекого горизонта, поросший зеленью, такой густой и такой темной, что не видно дороги, ведущей на его вершину, - как большая зимняя шапка из темно-зеленого искусственного меха, очень мягкая и очень теплая. А на вершине этого холма, покрытая легкой дымкой, словно голубой капроновой тканью, красная крыша дома. Юлька не помнила уже, где она видела такой холм и такой дом. Может быть, это видел человек, который написал ту музыку, что исполняли на рояле? Он умер, а в музыке оставил для людей то, что видел когда-то. Он ходил по земле, и центр голубого небосвода всегда был над его головой - так же, как теперь он над Юлькой. Если даже уйти на самый край света, все равно он будет над Юлькой!
- Ох и глупая же ты! - важно и снисходительно сказала ей как-то Любка, когда Юлька рассказала ей о себе и о небе. - Каждый человек считает, что именно он центр земли и что небо только для него одного и существует. А на самом деле - у каждого свое место в жизни. Да пока-то его найдешь!
Юлька понимала, что такое "свое место в жизни". И читала, и слыхала об этом сто раз. Но все-таки когда она думала о своем месте в жизни, она всегда представляла его себе, как то место на земле, где она, Юлька Витанович, будет жить, когда станет взрослой и начнет самостоятельную жизнь. Очень подходящим местом для Юлькиного самостоятельного житья был, конечно, тот самый дом на круглом холме, покрытом голубой капроновой дымкой. Может быть, это какая-нибудь научно-исследовательская станция или центр заповедника? И там, конечно, живут очень добрые, приветливые люди, понимающие друг друга с полуслова. У таких не придется долго и мучительно допытываться в магазине: "К-кто п-последний" или "П-почем селедка". Сами все поймут...
Юлька провела у рояля часа полтора. Все подбирала и подбирала знакомую мелодию с холмом и домом под красной крышей, а она не слушалась ее, ускользала из-под пальцев, и все время выходило одно и то же ужасно надоедливое и неверное: "Где-то есть город, тихий, как сон".
Только когда стало ломить пальцы от усталости, Юлька оторвалась от рояля и вспомнила, что почти с самого утра ничего не ела, что надо сегодня же, как об этом просила мать, сообщить домой о своем благополучном приземлении и что, самое главное, наконец-то можно причесаться так, как мать ей причесываться не разрешала.
Она отыскала на кухне дедов утюг и выгладила самое лучшее свое платье - зелено-голубой костюмчик с плиссированной мини-юбкой. Потом она надела новые туфли и распустила волосы по плечам так, чтобы они легли большими красивыми кольцами. Это отец подарил ей такие волосы, у него они тоже завивались крупными тугими завитками. Зеркала в комнате деда не было, Юлька достала из чемодана привезенное с собой зеркальце-крохотулю и, по частям разглядев себя с ног до головы, окончательно убедилась в том, что она все-таки красивая и что впереди ее ждет нечто большее, нежели наглый северный мальчишка, обругавший ее город и не полюбивший Волгу...
Кожаные подошвы новеньких туфель упруго подталкивали ноги вверх, и Юльке удивительно легко было идти. К столу за ключом и кошельком с деньгами она не прошла, а почти пролетела по старому скрипучему паркету и на лестничную площадку легко выпорхнула зелено-голубой бабочкой. Хорошо! Великолепно! Все в жизни идет хорошо и великолепно, это вам не житье у Любкиной няни Мани рядом с курятником и коровой Мушкой... Юлька по-хозяйски захлопнула дверь квартиры, так что на стук отозвался весь дом от пятого этажа до первого, и на негнущихся крыльях-подошвах спустилась вниз.
Солнце уже ушло из города, но воздух был окрашен в легкий красновато-оранжевый цвет - большая, в полнеба туча, собрав последний свет солнца, процедила его через себя и пролила на землю вместо дождика. Стояла духота. Похоже было, что туча готовилась все-таки пролиться настоящим дождем. Однако на Центральной улице, где находился почтамт и куда свернула Юлька с Мельничной, было многолюдно и шумно.
Почтамт Юлька узнала сразу по рекламе над фасадом и полквартала до него не прошла, а проплыла на подошвах-корабликах, отмечая про себя, что прохожие посматривают на ее волосы.
Телеграмму матери она отправила восторженную: "Долетела превосходно, все хорошо, крепко целую", нарочно умолчав о том, что дед ее не встретил. Зачем расстраивать человека, если у человека счастье и таран-торпеда в болонье?.. И вообще, почему это ей было удивительно хорошо? Словно впереди ее ждало что-то очень хорошее, большое. Нет, не просто хорошее и большое, а что-то необыкновенное, настоящее чудо! Может быть, оттого это казалось ей, что она первый раз в жизни по-настоящему почувствовала себя совершенно самостоятельной? А может быть, был виноват красновато-оранжевый цвет воздуха - как в театре или во сне? А может быть, просто оттого, что на ногах были новые туфли? Смешно!..
Но уже на обратном пути, спускаясь по длинной широкой лестнице почтамта, Юлька поняла, что волшебные туфли-кораблики здорово ее подвели левый задник натер пятку, а мизинцу на правой ноге стало так тесно, что он почти онемел. Это было ужасно, это было непоправимо до слез - новые туфли так Юльке нравились! Она еле-еле доковыляла до скверика, примыкавшего к кинотеатру неподалеку от почтамта, нашла свободное место на скамейке и с облегчением плюхнулась на жесткое, ребристое сиденье.
Сквер был небольшой, с густыми деревьями и с яркими, как бисквитные торты, цветочными клумбами... Юльке сразу же захотелось съесть целиком большой круглый торт с розовым кремом и бисквитными грибочками наверху... Она была богатой, мать дала ей на дорогу целых тридцать пять рублей, и часть из них можно было здорово прокутить... Если бы не туфли, Юлька уже сейчас бы разведала, продаются ли в этом городе шоколадные батончики с начинкой. Впрочем, вон до того углового гастронома можно будет доковылять...
Пожилая женщина, сидевшая напротив, на другой скамье, почему-то осуждающе покосилась на голые Юлькины коленки. Странно - ни Любки, ни Наташи рядом не было. Однако Юльке показалось, что, если она сейчас хоть до половины прикроет коленки, они обе громко засмеются где-то рядом... Вот точно так же чувствовала себя Юлька, когда шла на свидание с тем приезжим мальчишкой. Если бы свидание было назначено настоящее, из-за любви, она не пряталась бы от Любки с Наташей. А то ведь из-за сосен на Советской улице! Назначая свидание, она была почти уверена, что приезжий мальчишка откажется прийти, и она уже придумала, как отомстить ему. Но он пришел ровно в двенадцать, как и договорились. Пришел и тут же начал ругать городской транспорт, из-за которого чуть не опоздал. А раньше в таких случаях он никогда не опаздывал!
- Давай дойдем до Волги, что ли, - сухо предложила ему Юлька.
- Давай.
Он не заметил сосен! Но что ему, северному жителю, эти сосны на улице жаркого города, чахлые и пыльные!.. Он приехал неделю назад в гости к Юлькиному соседу с пятого этажа и за несколько дней пребывания в Юлькином доме успел обругать и осмеять все в городе: и дома, и деревья, и трамваи, и даже автоматы с газированной водой. Ну, а что он успел увидеть за эти несколько дней?.. Она привела его к тому месту, откуда интереснее всего было смотреть на Волгу.
Повернув в сторону от города, река уходила прямо в далекий горизонт, сливаясь с ним в одно синеватое бескрайнее море. Может быть, это море и не было похоже на Черное, но на Балтийское оно, наверно, все-таки смахивало. Однако Юлькин спутник не восхитился. Он спросил, равнодушно глядя на сверкающее водяное чудо:
- А ты Финский залив видела?
- Видела, - соврала Юлька и зажмурила на несколько секунд глаза, лихорадочно пытаясь представить в своем воображении не виданный ею никогда Финский залив - вдруг мальчишка начнет расспрашивать о нем подробно. Но представить она ничего не смогла - Финский залив захлестнула Волга, огромная, сияющая, с зелеными островами и голубым далеким горизонтом.
- А Финский лучше, - сказал он.
- Мне пора, - вместо ответа сказала Юлька. - Знаешь, я тебя поближе рассмотрела, и ты мне не понравился...
Такого он не ожидал. Он разозлился и покраснел от злости так, что Юлька даже немного испугалась. Она оставила его одного на берегу, убежав на верхнюю ступеньку набережной. Она больше любила нижнюю ступеньку, у самой воды, но там было многолюдно, и прохожие могли догадаться по Юлькиному лицу, что она идет со свидания. Юлька умела маскировать удивление, злость, досаду, если они появлялись на лице без спросу. Но какое выражение несешь на своей физиономии, когда уходишь со свидания, на котором сказала твердое "нет", она пока не знала...
* * *
- Здесь не занято?
Мальчишке, который обратился к Юльке с этим вопросом, было, наверно, не четырнадцать, как тому северному, а может быть, даже уже и не пятнадцать... У него было длинное красивое лицо, покрытое ровным загаром золотого цвета, и волосы были такого же цвета, словно загар захватил заодно и волосы. Даже глаза не выделялись на этом золотом лице оттого, что были светло-карие и тоже с золотистым оттенком. Он был в белой нейлоновой рубашке, а на шее висела тоненькая и тоже золотая цепочка. "Что это у него там на цепочке?" - с любопытством подумала Юлька. Это было первое, о чем она подумала, когда подняла голову и увидела его. Даже прежде чем покраснела! Она снова почему-то подумала о том, что надо, наверное, натянуть подол платья на свои вызывающе голые коленки, но тогда, пожалуй, могут догадаться, что Юльке - даже до пятнадцати еще далеко.
- Не занято, - ответила Юлька золотому.
- А вы не знаете, который час?
Юлька, торопливо порывшись в памяти, подыскала слова, начинающиеся на безопасное "о".
- Около девяти, очевидно.
Он сел на другой конец скамьи и стал смотреть в другую сторону, повернувшись к Юльке золотым затылком. Тогда Юлька медленно, с достоинством поднялась со скамьи и, изо всех сил стараясь не прихрамывать, пошла к выходу из сквера.
Она попробовала не перейти, а снова переплыть улицу под самым носом у автомашин. Это ей удалось, хотя и пришлось закусить губы от боли в правом мизинце. Лишь на противоположной стороне, закончив плавание возле гастронома, она обернулась.
Нет, он не смотрел ей вслед!
Юльке стало обидно. Так обидно, что она не пошла в гастроном, а купила тут же на лотке розовых пряников с глазурью и домой, одну остановку, проехала на троллейбусе. Пусть-ка потеснятся!
В пустой квартире деда ей вдруг стало скучно и одиноко. Телевизора не было, приемник на письменном столе почему-то не работал. В старом шкафу, стоящем у стены, наверно, были книги, но шкаф был закрыт, и дверцы не поддавались. Юлька попробовала дернуть дверцу посильнее, даже помогла себе коленкой... Тогда неожиданно внутри шкафа что-то хрупнуло, и он открылся. Оказывается, шкаф был закрыт на ключ, и Юлька выдернула крючок, придерживающий левую дверцу. Лишившись опоры, обе дверцы сразу разошлись. Выходит, Юлька взломала шкаф!.. Ужасно!
Но зато теперь можно было перечитать добрую сотню интересных книг. Юлька выбрала "Замок Броуди", насыпала в подол пряников, устроилась поудобнее на диване и остаток дня провела, в общем-то, неплохо.
...Но потом пришли сумерки. Они тревожно вползли в дом и окутали все синим холодным туманом. Сумерки всегда несли Юльке странную и непонятную тревогу. Может быть, и здесь здорово сработала наследственность - именно таких вечеров и лунных ночей боялась Юлькина мать, потому что в такие вот светлые вечера и лунные ночи на город ее детства налетали немецкие бомбардировщики... Наверно, в этот час много лет назад они уже плыли-плыли к городу высоко над землей, и кто-то должен был умереть в этом городе ночью.
Как-то Наташа принесла в класс хранившийся у ее отца осколок то ли бомбы, то ли снаряда. Раньше Юльке казалось, что военный осколок - это что-то маленькое, легкое, похожее на ломтик стекла от разбитого блюдца. Этот же не уместился у нее на ладони, тяжелый, как топор, выпуклый треугольник металла с острыми, рваными краями. Он не выполнил когда-то того, что ему было предназначено - никого не убил, и теперь старался хоть чем-нибудь досадить людям. Юлька до крови поцарапала пальцы об его острые края...
Юлька любила красиво думать. Она не один раз представляла себе, как ее, партизанку, расстреливают враги и как входит в ее сердце пуля. Но она никак не могла представить, как входит в него этот существующий на самом деле осколок - тяжелый, как топор, с острыми, как у ножа, рваными краями. Настоящий осколок в живое, настоящее сердце! А та, выдуманная пуля входила в сердце легко.
Страхи, пришедшие в эту чужую комнату вместе с сумерками, не уходили от нее долго, пока она не спела торжественным шепотом одну за другой самые любимые отцовские песни: о суровом майоре, о грозном боге войны, гремящем в седых лесах, и самую грустную песню на свете - о трех товарищах из города Эн, замученных фашистами...
Когда же она уснула, ей приснился золотой сон - в золотом сквере среди деревьев с золотыми цепочками вместо листвы горели золотые фонарики, а по дорожкам почему-то ползали, как черепахи, розовые пряники в золотых елочных обертках. Потом пряники-черепахи уползли, но сон не ушел, а из золотого стал обычным, серым, как всегда. Уже под утро она проснулась от духоты. В комнате было темно и душно, кожа дивана парила, как компресс. Почти сквозь сон Юлька подумала - так душно, наверно, оттого, что в комнате открыто только одно окно, а другое, то, что с зайчиками, все еще закрыто и зашторено. Она поднялась, в полутьме на ощупь добралась до него и, отдернув штору, распахнула окно настежь. В комнату сейчас же вплыл свежий ночной воздух и закачал Юльку на прохладных волнах так крепко, что она еле-еле добралась до дивана, бухнулась на него и тут же снова стремительно погрузилась в сон.
3. Чудо!
Утро же началось с чуда! Правда, не сразу с чуда. Сначала проснувшаяся Юлька поймала толстую, наверно, кусачую муху, крутившуюся у нее перед носом, потом увидела, что ветер, свободно гуляющий по комнате от окна к окну, расхозяйничался - сорвал с гвоздя край шторы, скинул салфетку с рояля и расшвырял по полу страницы старенького "Замка Броуди". И тогда Юлька поднялась с дивана и подошла к распахнутому ею ночью окну, чтобы закрыть его и поправить штору.
Окно выходило в сторону озера. Сначала Юлька увидела крыши домов, ступеньками спускающиеся вниз. Потом за крышами она увидела синеватую поверхность озера и подумала, что оно здорово похоже на Волгу. Все-таки нельзя жить без Волги! Даже здесь, в чужом городе, это поняли!
Потом Юлька подняла глаза выше, и вдруг ей показалось, что за ее спиной кто-то легко, почти невесомо коснулся пальцами клавиш рояля. Так ясно это Юльке показалось, что, вздрогнув, она обернулась.
В комнате было пусто, и клавиши прикрыты длинной черной крышкой, Юлька сама опустила вчера эту крышку...
Она снова перевела взгляд на окно и тогда увидела вдалеке за озером высокий крутой холм, похожий на круглую теплую шапку и утопающий в зелени, такой густой и такой темной, что нельзя было различить дорогу, ведущую на его вершину к дому под красной крышей со светлыми окнами...
* * *
В Юлькиной жизни один раз уже было чудо, похожее на это! Полтора года назад, в зимние каникулы, когда она гостила у Любкиной тетки в Ленинграде. Поездка была совсем неудачной - в день их приезда у тетки умер муж, и Любке с Юлькой было не до прогулок по городу. Три дня прошли в горькой похоронной суматохе, а на четвертый им уже нужно было уезжать домой. Лишь накануне отъезда, когда разошлись с поминок гости, заплаканная Любка сказала ей шепотом:
- Ты бы хоть разок до центра доехала, я скажу - к знакомым по делу пошла. Спать не буду, открою. Не заблудись только...
Было уже очень поздно - что-то около одиннадцати. Юлька, кое-как натянув на себя пальто и нахлобучив шапку, выбежала на улицу в страшную, взвихрившуюся совсем неожиданно метель. Любкина тетка жила на окраине, застроенной уже после войны. Здесь Ленинград мало чем отличался от других городов. Она добежала по пустынной в этот час снежной улице до станции метро, спросила у кого-то, где ей лучше выйти, и, добравшись до Московского вокзала, до большой, тоже немноголюдной в этот час площади, побежала наугад по длинной прямой улице к мерцающему вдалеке золотому шпилю, еще не зная толком, этот шпиль или не этот - та самая знаменитая Адмиралтейская игла. Она бежала страшно долго по ярко освещенной фонарями и летящим снегом улице, натыкаясь на редких прохожих, не замечая проносящихся мимо автомашин и троллейбусов, мимо старинных домов, засыпанных метелью, мимо застывших каналов, собора с колоннами, мимо бронзовых юношей, едва сдерживающих рвущихся в метель бронзовых коней... До золотого шпиля она так и не добежала, потому что внезапно справа, в изгибе другой улицы, пересекающей Юлькину, увидела невероятно знакомую, неожиданную, возникшую словно из волшебного сна арку Главного штаба... А дальше все было как в сказке! Они оказались совсем рядом - и Зимний дворец, и Александровская колонна, и львы на набережной, и Медный всадник, и Исаакиевский собор, и Адмиралтейство... Словно город нарочно собрал все свои сокровища вместе и выложил их перед Юлькой, а люди, все до одного человека, ушли, тоже нарочно, чтобы оставить их наедине - Юльку и город. И Юлька металась от чуда к чуду в величественной пустынной тишине, вглядываясь в них сквозь полупрозрачную завесу стремительного снега, сверкающего в свете прожекторов. Ей не хотелось объяснять это чудо просто - была метель и был поздний час, город спокойно, по-домашнему засыпал, и людям было не до прогулок и не до девчонки, впервые оказавшейся в центре Ленинграда и обалдевшей от впечатлений. Ей не хотелось объяснять это чудо просто даже потом, через много месяцев. Чудо так и осталось для нее чудом.
Конечно, и это новое чудо тоже объяснялось просто - когда-то Юлька была в этой комнате и смотрела в окно на далекий холм с домом под красной крышей, а за ее спиной, наверно, в это время кто-то играл на рояле, и это слилось в ней вместе навсегда - музыка и дом на холме... Но она все равно стояла у окна, смотрела на красную крышу дома на холме, утопающую в зелени, и всхлипывала от неожиданного, от невероятного, от чудесного словно Юлька весь день вчера ждала именно этого, именно этого чуда!
Даже соседка-караульщица, после долгих звонков прорвавшаяся к Юльке, чтобы снова напомнить ей о депешах, с позавчерашнего дня лежащих в почтовом ящике, не смогла вывести Юльку из этого состояния. Чудо не уходило от нее долго и мешало ей страшно. Ведь нужно было собираться с силами, искать вторую больницу, узнавать номер палаты, в которой лежит дед. Наконец, ей предстояло встретиться с самим дедом!
Она пошла в ванную и подставила голову под кран с холодной водой. Однако это не подействовало, чудо все равно не ушло до тех пор, пока Юлька не пообещала ему торжественным шепотом завтра же добраться до дома на холме и узнать, что это за дом и кто в нем живет. После этого она вернулась в комнату, задернула окно темной шторой, наглухо отгородившись от чуда, и уже почти спокойно решила, что отыскать вторую больницу можно и попозже. Не идти же по улице с мокрыми волосами.
Пока волосы сохли и заново завивались кольцами, Юлька съела оставшиеся со вчерашнего дня пряники и сочинила письмо Любке и Наташе, внимательно перечитывая каждую написанную строчку, чтобы не написать чего-нибудь такого, что могло бы им не понравиться.
"Здорово, братцы, - написала Юлька. - У меня все сложилось великолепно. По идее, дед должен был оказаться дома, а его не оказалось. Живу одна в роскошной квартире с роялем. Ключ он оставил. Сейчас пойду куда-нибудь прошвырнуться. Смотрите не проболтайтесь маме, что дед куда-то смылся..." Письмо получилось длинное, веселое и какое-то противное. Юлька написала даже о том, как вчера в саду на скамейке к ней приставал какой-то тип с золотой цепочкой на шее, а она его отбрила. Он, как дурачок, шел за ней до самого дома, смотрел телячьими глазами и в конце концов назначил свидание. Может быть, она еще и пойдет... Очень красивый!
Было уже далеко за полдень, когда Юлька надела вчерашнее зелено-голубое платье, старенькие, но не предавшие ее еще ни разу туфли, заплела аккуратные косы и, достав из чемодана портсигар и трубку - подарок деду, вышла из дома искать вторую больницу.
День был жаркий и душный. Даже на тихой Мельничной улице, затененной деревьями, не было прохлады, на соседних же улицах горячий асфальт, как подтаявшая ириска, мягко поддавался под каблуком, а у киосков с газированной водой стояли длиннющие очереди, словно все люди наелись Юлькиных пряников. Пока Юлька стояла в очереди за газированной водой, ближайший магазин "Фрукты - овощи" закрылся на обеденный перерыв. Тогда Юлька зашла в гастроном, купила две банки яблочного компота и отправилась искать справочное бюро.
- Вторая? У нас в городе есть вторая городская, вторая железнодорожная, вторая Краснооктябрьская, вторая детская...
Вот тебе и на!
- Давайте все, - растерялась Юлька.
- Но они в разных концах города.
- В-все равно.
Пока женщина за окошком копалась в справочниках и карточках, Юлька совсем истомилась от жары и досады. Надо же! А тут еще этот компот!
Из стопки квитанций с адресами Юлька выбрала ту, где была записана вторая городская. Потом она купила авоську, сложила в нее банки с компотом и села в тряский полупустой трамвай, идущий на окраину. У открытого окошка на прохладном сквозняке она немного успокоилась. В конце концов, дед и в самом деле очень старый и ему можно простить оплошность. В конце концов, не так уж и трудно найти эту вторую больницу, если приложить кое-какие усилия... В конце концов, и город не так уж и плох, как показалось Юльке вчера, - зеленый, с высокими разноцветными домами, с веселыми взлетами старой булыжной мостовой. Р-раз - на бугор! Два - с бугра. Р-раз - вверх! Два - вниз! Р-раз - крутой поворот и подъем! Два - такой же крутой поворот и спуск... И трамвай тоже веселый, дребезжащий в такт Юлькиным банкам с компотом - дзяк-дзилинь, дзяк-дзилинь...
Дзяк-дзилинь!.. Во второй городской деда не оказалось!
* * *
Не оказалось его и во второй железнодорожной, в чистеньком больничном городке, расположенном даже не на окраине, а за городом среди леса, через две автобусные остановки от последних городских домов...
Пока Юлька обходила корпуса больницы, в сердцах позвякивая компотом в авоське и безумно жалея свое затасканное в трамваях и автобусах зелено-голубое платье, рабочий день начал подходить к концу. Голодная и уставшая Юлька еле-еле отыскала маленький продовольственный ларек неподалеку от автобусной остановки, купила толстый кусок колбасы и, съев его без хлеба, поехала домой, ругаясь про себя самыми страшными ругательствами: "черт побери", "черт возьми" и "пошли все к черту"...
Вернулась она домой, когда солнце уже уходило с земли. Огромное, ярко-красное, оно, как прожорливый Робин-Бобин из сказки, проглотило холм на горизонте, превратив его в бесформенную черную громаду, и в черноте этой утонул и дом под красной крышей, и густая зелень на склонах. И тогда в верхнем этаже далекого дома зажегся яркий золотой огонь.
Юлька, сидя у подоконника, так долго смотрела в сторону холма, стараясь вернуть себе свое чудо, что даже потом, когда погасили свет в далеком окне, огонек этот все равно остался с Юлькой - переходил золотым пятном вместе с ее взглядом со стола на рояль, с рояля на шкаф... Даже когда она закрыла глаза, золотой огонек все равно остался под ее сомкнутыми ресницами и не давал покоя, настойчиво напоминая о том, что день прошел, а чуда все-таки не произошло и что зря, наверно, сегодня ей снился золотой сон со звенящими цепочками и фонарями на золотых деревьях в золотом сквере...
В комнате было уже совсем темно, и огонек с холма ушел из-под Юлькиных ресниц, когда в прихожей раздался звонок: снова пришла соседка-караульщица из сорок седьмой квартиры!
- Вот дурная девка! - сказала она, и пачка газет в ее руках стала похожа вдруг на грозный фауст-патрон. - В ящик уже не лезет. И зачем выписывать столько? В мусор выбрасывать буду!
- Извините, - очень вежливо ответила Юлька. - Я сейчас же спущусь вниз и освобожу ящик.
- Спички возьми, а то внизу лампочка перегорела!
Вздохнув, Юлька вернулась в комнату, включила свет, отыскала в коробочке на столе ключ от почтового ящика, взяла спички и пошла за почтой.
Темноты Юлька всегда боялась, и теперь, увидев внизу, в лестничном пролете, беспросветную темень, она нерешительно остановилась. На площадке первого этажа было так темно, что казалось, если Юлька спустится вниз, густая эта темнота упруго оттолкнет ее от себя. В коробке болталось всего три спички, и Юлька было уже раздумала спускаться, но внизу хлопнула дверь чьей-то квартиры, кто-то весело чертыхнулся в темноте и на ощупь начал пробираться к входной двери. Юлька, перевесившись через перила, громко кашлянула, чтобы по-дружески подбодрить того, в темноте, и показать ему, что он на лестнице не один, и подождала немного. Шум внизу затих наверно, незнакомец выбрался из темноты. Напевая полушепотом для храбрости боевую отцовскую песню, Юлька начала спускаться вниз.
Она на ощупь добралась до почтовых ящиков, висящих на стене, достала из коробки спичку, но зажечь ее не успела. Снизу, из темноты, ее неожиданно, окликнули:
- Эй! Певица!
Юлька замерла. Голос, окликнувший ее, принадлежал или мальчишке Юлькиных лет, или даже юноше...
- Что? - спросила Юлька, стараясь показать, что не испугалась ни капельки. - Кто это?
Она повернулась на голос, хотя все равно не смогла бы различить в темноте лица незнакомца, и услышала - он тоже шагнул к ней, на ее голос.
Юлька хотела зажечь спичку и не успела - жесткий и сильный удар то ли гибкого прута, то ли плетки обрушился на нее...
Вскрикнув, Юлька закрыла лицо руками. Второй удар пришелся по голове, третий по плечу... Отступив, Юлька зацепилась ногой за ступеньку и упала, разбив локоть... Топота убегающих ног и стука захлопнувшейся двери на первом этаже она уже не услышала, потому что испуг так оглушил ее, что ушли куда-то все звуки, а язык стал почему-то шершавым, как корка апельсина.
Потом звуки вернулись к ней. Она услышала, как по-сумасшедшему громко колотится ее сердце...
- Бешеный! - крикнула Юлька в темноту. - Хулиган!
Где-то наверху открылась дверь чьей-то квартиры, и сердитый женский голос крикнул в пролет лестницы:
- Прекратите безобразничать! И когда это кончится?
Юлька подождала, когда успокоится голос, захлопнется дверь наверху, и, придерживая ладонью разбитый в кровь локоть, поднялась к себе.
Глупо! Смешно и глупо! Ее уже давно не били мальчишки. Наоборот, теперь они все были такими хорошими, иногда даже подлизывались... Какие-то ненормальные, бешеные мальчишки жили в этом городе!
Она смыла кровь с локтя, потом рассмотрела свое лицо в зеркальце. Узкая розовая полоска тянулась через лоб от виска к виску - как яркая царапина. Теперь, наверно, надолго...
Целый час просидела она перед зеркалом, прикладывая ко лбу влажный носовой платок, но полоса не исчезла, боль не ушла, а обида не кончилась и даже осталась с ней на всю ночь.
4. Ночная гостья
Юлькин сон был тревожным, даже страшным, и среди ночи Юлька проснулась. Ей показалось, что кто-то пронзительно и тревожно закричал над ее ухом: "А-а-а-а!" Сон разлетелся сразу!
На полу лежали два квадрата слабого света - от окон. Их было недостаточно, чтобы разглядеть те, дальние и темные, углы комнаты. Напуганная до смерти Юлька забыла спросонья, на какой стене выключатель, и заметалась по комнате, натыкаясь то на жесткий неуклюжий рояль, то на стол, то на свои тапочки, которые тут же улетели от ее ноги под диван... И наконец услышала - в прихожей отчаянно и пронзительно, как тревожный крик "а-а-а", заливался звонок. "Телеграмма! С мамой что-то случилось!" Она набросила халат, не угодив в рукава... Вспомнив про настольную лампу, включила ее уже на бегу... Ворвавшись в прихожую, дрожащими руками нащупала язычок задвижки и распахнула дверь настежь.
В светлом проеме двери стояла растрепанная соседка-караульщица без платочка и без очков, а рядом с ней - незнакомая девчонка ростом чуть повыше Юльки, в спортивной куртке, в бриджах, с большой аэрофлотной сумкой на длинном ремне. За спиной девчонки, на лестничной площадке, горела лампочка, и девчонкины волосы светились так, словно в них были запрятаны золотые фонарики из вчерашнего Юлькиного сна. Юльке даже послышался звон золотой цепочки. Она отчаянно тряхнула головой.
- Вот она! - воскликнула соседка, указывая на Юльку. - Сама назвалась! И чемодан с ней был!
- Здорово спишь! - сказала девчонка с фонариками. - Ты кто?
Ее лица не было видно, полуодетой же, еще не опомнившейся со сна Юльке лампочка с площадки светила прямо в лицо, и от этого Юлька чувствовала себя беспомощной и жалкой со своей царапиной на лбу.
- Я - Юля. Витанович.
- А! - выдохнула, словно вскрикнула, девчонка и шагнула в прихожую, сразу погасив фонарики в волосах.
- Может, милицию звать? - деловито спросила соседка. - У меня в квартире телефон.
- Извините! - бросила ей через плечо девчонка с погасшими фонариками. - Не беспокойтесь. Я ее знаю.
- Да я-то никого не знаю! Я сама-то всего на неделю приехала! запричитала соседка, но девчонка, круто повернувшись, захлопнула дверь.
Они прошли в комнату, и девчонка, подойдя к столу и высоко, как свечу в подсвечнике, подняв настольную лампу, внимательно и бесцеремонно оглядела Юльку с ног до головы. На этот раз свет упал и на ее лицо, поэтому Юлька, окончательно отогнавшая от себя сон, не побоялась ответить ей таким же бесцеремонным и долгим взглядом. У незнакомки были резкие, как у сердитого мальчишки, губы, глубокие темно-серые глаза в коротких, густых и, наверно, очень жестких ресницах и совсем светлые пушистые волосы.
- А почему ты такая исцарапанная?
- Исцарапалась. А что? - спокойно, пожалуй, даже нагловато спросила Юлька - ее разозлила эта бесцеремонность незнакомой девчонки.
- Значит, ты - Юля?
- Юля. А что?
Девчонка осторожно поставила лампу на стол, бросила сумку на рояль, который сейчас же отозвался жалобным звоном, и с холодным, непонятным любопытством спросила:
- И что же означает это имя?
Такого глупейшего вопроса при знакомстве Юльке еще ни разу в жизни не задавали.
- Как - что означает? Ничего не означает.
Юлькино имя, в отличие от других имен, действительно ничего не означало и не переводилось никак. Просто в Древнем Риме так называли женщин из славного рода Юлиев.
- Ничего?
- Ничего.
- Почему в больнице не была?
- Н-не успела.
- Позавчера приехала и не успела?
Разница в их возрасте составляла определенно не больше года, однако девчонка разговаривала с Юлькой так, словно была старше ее лет на десять.
- А откуда мне знать, в какой больнице он лежит? - стараясь быть спокойной, чтобы не заикаться, ответила Юлька. - Он передал, что во второй, а у вас в городе сорок штук этих вторых. Попробуй поищи!
- Я нашла, - сухо отчеканила девчонка.
Она молча достала из сумки платье и ушла в ванную переодеваться, а Юльке сразу стало ужасно неуютно в этой чужой комнате. И надо же было ей сюда заехать! И зачем приглашать, зачем клянчить "приезжайте, приезжайте", если тут ему не так уж и одиноко?
Девчонка вернулась быстро, Юлька успела только найти выключатель и рукава халата, а за тапочками под диван слазить не успела.
Теперь, при ярком верхнем свете, можно было хорошо рассмотреть гостью. Она показалась Юльке уже не такой резкой и по-мальчишески грубоватой, какой казалась раньше, даже черты лица у нее стали мягче. В первую очередь следовало выяснить, кто она, почему так бесцеремонно ворвалась в квартиру и какое, собственно говоря, отношение имеет к Юлькиному деду.
- Ты его родственница, что ли?
Девчонка молча наклонила голову.
- Это очень дорогой инструмент, - промолвила Юлька, по-хозяйски кивнув на рояль и тем самым подчеркивая свое неоспоримое право распоряжаться дедовыми вещами. - Нельзя вот так швырять на него что попало.
- А, да, - кивнула головой девчонка и убрала сумку с рояля.
- А тебя как зовут?
- У меня трудное имя, - ответила девчонка таким издевательским тоном, словно ее имя действительно было недосягаемо для Юлькиного языка. Значит, все-таки Юлька себя выдала, и девчонка заметила, что она заикается.
- У нас в классе одну девчонку дразнят Фтататитой из какой-то пьесы, - сказала Юлька. - И ничего, справляемся. Ты тоже Ф-ф-тататита?
- Нет.
- А кто же?
- Я - Дюк.
- К-кто?
- Дюк.
- Может быть, Дюка? - попыталась уточнить Юлька.
- Дюк.
- Глупость одна, а не имя!
- Есть хочешь? - очень спокойно спросила девчонка.
- Не хочу!
Девчонка со странным именем по-хозяйски, словно жила в этой квартире тысячу лет, принесла откуда-то из прихожей простыни и подушку, швырнула их Юльке - "кто же спит на голом диване!". Потом она принесла раскладушку. Что такое? Для себя?.. Она собирается спать здесь, не спросив разрешения у Юльки? Кто же здесь хозяин - Юлька, родная и единственная внучка своего деда, или эта Дюка?..
- Ты что, была у моего деда? - сухо спросила Юлька, первый раз в жизни называя деда так подчеркнуто по-родственному - "мой".
- Была.
- Когда?
- Сейчас.
- Ночью?
- Ночью.
- П-почему ночью?
- Потому что была далеко от дома. Сегодня вернулась и узнала, что он в больнице.
- А где твой дом?
- Недалеко.
- А ты с кем живешь?
- А ты?
Удивительно все-таки, до чего нагло вела себя эта Дюк!
- Ну и как его здоровье? - спросила Юлька ледяным голосом.
- Все-таки ему семьдесят четыре, - помолчав, вместо ответа сказала Дюк таким тоном, словно это она, Юлька, была виновата в том, что ему уже семьдесят четыре!
- Значит, ничего?
- Есть хочешь?
- Нет!
- Тогда спи.
Ничего себе!
Дюк ушла на кухню и принялась там возиться с кастрюлями - совсем как мать вечерами, когда Юлька укладывалась спать. Вот еще! Надо все-таки в конце концов выяснить, кем приходится она Юлькиному деду! В конце концов, Юльке доверили ключ от квартиры и она отвечает за ее сохранность! В конце концов, здесь стоит дорогой инструмент и вообще, наверно, есть ценные вещи. И Юлькин чемодан!..
- Значит, ты его родственница? - сердито крикнула она в распахнутую дверь кухни.
- Родственница, - отозвалась Дюк.
Надо же! Неужто она и Юльке родственница? Подумать только! Раньше это совершенно не приходило Юльке в голову. Она просто не допускала никогда мысли о том, что родственники деда могут оказаться и ее, Юлькиными, родственниками... Дюк вернулась в комнату, погасила свет, разделась, легла на свою скрипучую раскладушку.
- Одеяло дать?
- Не надо, - ответила Юлька.
- Тогда спи.
Неужто же эта Дюк думает, что Юлька вот так спокойно уснет, не выяснив своих родственных отношений с ней? В конце концов, надо было просто поставить ее на место, эту Дюк! Кем бы ни приходилась она Юлькиному деду, ближе Юльки у него все равно никого не было. Так чего же задаваться.
- Так с кем ты живешь? - снова спросила Юлька.
- С мамой.
- А она тоже его родственница?
- Тоже, - сказала Дюк. - Утром я встану рано, у меня дела в городе, а надо уехать домой с десятичасовой электричкой.
- Дальняя? - спросила Юлька.
- Пригородная, - ответила Дюк.
К тому же эта Дюк была еще и бестолковой! Юлька же яснее ясного спросила ее о матери - дальняя она родственница деду или нет. При чем здесь электричка?
- До нашей станции сорок минут ехать. Только не все электрички там останавливаются.
Когда она говорила вот так мягко и дружелюбно, Юлька даже начинала испытывать к ней симпатию, и даже голос ее вдруг делался каким-то мягким, каким-то знакомым, словно Юлька уже слышала его когда-то.
- Наш дом на холме. Его отсюда, из окна, видно, - сказала Дюк.
- Что? - Юлька чуть не подскочила. - Тот, под к-красной крышей?
- А что?
- Н-ничего, - сказала Юлька.
Здорово! Ничего не скажешь! Среди бела дня нагло и бессовестно у Юльки украли то, что принадлежало давно и лично ей по праву! По праву! Потому что уютный дом на зеленом холме под красной крышей жил в Юлькином мире, под Юлькиным небом, центр которого всегда-всегда был над ее головой! Если даже уйти на край света, все равно он будет именно над Юлькиной головой! Именно над Юлькиной!
- Уютно устроилась, - сквозь зубы процедила Юлька.
- Почему уютно?
Юлька не могла видеть в темноте, но она почувствовала, что черты лица Дюк делаются снова жесткими, а губы резкими, как у мальчишки.
- Уютно потому, что красивый дом. И зелень... И на холме. Наверно, самое спокойное место на земле выбрала...
- Спокойных мест на земле нет, - отрезала Дюк.
- Есть!
- Нет!
- Есть!
Дюк помолчала немного, и за это время Юлька успела несколько раз упрямо повторить: "Есть, есть, есть, есть..." Только так она забивала противников в споре.
- Если есть, - спокойно сказала Дюк, когда Юлька выдохлась и умолкла, - то это все равно как Глаз Бури.
- К-какой Глаз Бури?
- Разве ты не знаешь, что такое Глаз Бури?
- Не знаю.
- Когда идет ураган, то в центре его спокойно и тихо и, может быть, даже светит солнце. Но ведь в любую секунду ураган может переместиться и захватить это место... Это и есть Глаз Бури.
- К-красиво, - с издевкой сказала Юлька, признаваясь себе, что это и в самом деле очень красиво звучит - Глаз Бури.
- Не я придумала.
Дюк замолчала. Даже притворилась, что спит! А Юлька еще долго совершенно бесполезно задиралась. Спрашивала, не дюк ли она Ришелье, сбежавший из Одессы. Даже спросила, не называется ли холм за озером Лысой горой и не может ли она, Дюк с Лысой горы, вызвать заклинаниями эту самую бурю с ее диким глазом... Потом, отвоевавшись, она все-таки уснула, и сон на этот раз показался ей одним бездонным черным мгновением.
Проснувшись, она никак не могла понять, почему она здесь, на чужом диване, в какой-то чужой комнате с чужими стенами и чужим паркетным полом... И лишь когда перевела взгляд на Окно, вспомнила, где находится, и поняла, что сбило ее с толку - дождь на улице, еще ни разу не ливший в этом городе при Юльке. Кап-кап-кап... - знакомо, по саратовски, били капли по звонкой водосточной трубе то ленивыми мелкими ударами, то стремительным тревожным барабаном. Кусок неба в окне был безнадежно серым, а в квартире поселилась сырая прохлада.
Ни Дюк, ни раскладушки в комнате не было.
Юлька встала и распахнула оба окна настежь. За мокрой густой занавеской дождя не было видно развенчанного Юлькиного чуда - ни холма, ни дома под красной крышей, в котором вчера горел яркий огонек. Даже крыши домов на соседней ступеньке-улице, ведущей к озеру, почти не были видны. Внизу по мостовой волнистым стеклом бежали глубокие ручьи, и по обе стороны Юлькиного окна где-то поблизости гудели от дождевого потока водосточные трубы. Юлька подставила ладонь и набрала целую пригоршню льющейся с крыши дождевой воды с крошечными черными соринками, которые сейчас же утонули в Юлькиной ладони. Вода была холодной, словно только что из холодильника. Ну как же теперь искать деда в такую погоду?
Юлька отошла от окна и тут же увидела записку, лежащую на рояле: "К деду пока не ходи. Я скажу, когда можно будет. На плите в кастрюльке суп, остальная еда в холодильнике. Дюк".
Записка была почти приказом, и Юлька сразу взбунтовалась. Как это "не ходи"? Кому какое дело до того, пойдет или не пойдет Юлька к своему родному, собственному деду? Никто не имеет права ей это запретить! Она пойдет все равно, если даже внезапно польется ливень с градом, если даже снег засыплет все улицы до самых крыш!
Но прежде всего она рассмотрела свое лицо в зеркале. Полоса на лбу побледнела, стала даже не очень уж такой заметной. Это подняло Юлькино настроение. Подумаешь! Будто бы ее никогда в жизни не лупили мальчишки!..
Она с аппетитом поела супа, сваренного Дюк, - еще горячего, аппетитного, душистого. После этого ей стало совестно. Однако все-таки не до такой степени, чтобы подчиниться Дюк и не пойти к деду. Конечно, она пойдет. Вот только дождется первого солнечного луча.
Было уже около двенадцати часов, когда Юлька, услышав, как на площадке хлопнула дверь соседней квартиры, вспомнила про почту, так и не вынутую ею вчера из ящика. Она взяла ключ и снова спустилась на площадку первого этажа. В ящике были газеты за три дня, журнал "Наука и жизнь", рекламный плакатик "Собирайте пищевые отходы" с розово-лакированной поросячьей мордочкой. И была там еще телеграмма.
Юлька тут же на лестнице, волнуясь, то и дело роняя из-под мышки газеты, разорвала бумажную ленточку-заклейку на телеграмме...
"Витановичу Георгию Александровичу. Юлия прилетит второго, рейс двести восемьдесят седьмой. Возможно, передумает. Сообщим дополнительно".
Это была телеграмма матери! Та самая! С оговоркой! Она не застала деда! Дед ничего не знает о Юлькином приезде?!
Юлька опустилась на ступеньку лестницы и дрожащими руками зачем-то перебрала все газеты и журналы... Что же? Как же это? Что же теперь делать?.. Она поднялась со ступеньки, пошла наверх, потом зачем-то снова спустилась вниз. Потом, вспомнив, что не взяла с собой ключ от квартиры, а дверь может захлопнуться от сквозняка, снова пошла наверх. Что же это? Как же это? Ведь дед оставил ей ключ от квартиры!
Вернувшись в комнату, она заметалась от двери к дивану, от дивана к столу, пока не наткнулась на рояль. Рояль обиженно загудел. Юлька успокоила его, проведя ладонью по клавишам. Он умолк, а Юльке от его молчания стало еще беспокойнее. Дрожащими руками она упаковала банки с компотом в старые газеты, чтобы они не дзенькали в авоське, и, так и не дождавшись первого луча солнца, бросилась искать последнюю, Краснооктябрьскую, больницу. Ведь не в детской же он лечится!
* * *
Круговая улица, на которой находилась Краснооктябрьская, оказалась до обидного близко - в трех кварталах от Главного почтамта. Юлька, приготовившаяся было снова к долгому пути куда-нибудь на окраину, даже растерялась, когда поняла, что сейчас, сию минуту, окажется лицом к лицу с ничего еще не подозревающим дедом. У нее пересохло в горле и вспотела ладонь, в которой она сжимала капроновую ручку авоськи...
- Витанович? - переспросила ее девушка в белом халате, сидящая за столом в приемной, и даже не стала искать эту фамилию в списках. - Ты опоздала, девочка. Его сегодня выписали.
- К-как в-выписали?..
- За ним еще утром внучка приехала и забрала.
- К-какая внучка?..
- Как какая? - пожала плечами девушка. - Обыкновенная. Дедушкина.
- Но ведь это я внучка! - крикнула Юлька. - Я - дедушкина!
- Ты? - удивилась девушка. - Ну, уж это вы там сами разбирайтесь, кто дедушкина, а кто бабушкина.
Юлька вдруг почувствовала, что она, совсем как в сказке, начинает каменеть - сначала окаменели Юлькины ноги до колен, потом Юлька окаменела до пояса, потом до подбородка...
- Не м-может быть, - пролепетала она начинающими каменеть губами. Вы что-то напутали!
- Мы ничего не напутали, - строго сказала девушка. - Георгия Александровича мы знаем. И врача, который будет его лечить, знаем. И внучку его тоже знаем. Она пришла утром, договорилась с главным и увезла...
Юлька на каменных ногах вышла на улицу и остановилась. Что там дом на холме под красной крышей! Среди бела дня у Юльки украли деда!
У него не было никаких других внуков, кроме Юльки! Не было и не могло быть! У деда после войны остался только один сын - Юлькин отец! А старший, дядя Егор, тот, что погиб на войне, так и не успел жениться! Может быть, Дюк - какая-нибудь приемная внучка? Или дочь какого-нибудь дедова племянника? Но тогда она - лжевнучка и не имеет никакого права распоряжаться Юлькиным дедом!
На все еще не раскаменевших ногах Юлька еле-еле добралась до двери дедовой квартиры и позвонила. Ключ от квартиры был у нее в руке, но она все-таки позвонила и подождала немного, прислушиваясь к уже знакомой тишине за дверью... Нет! В квартире никого не было. Ни деда, ни Дюк!..
5. Двойник
Электричка долго шла вдоль берега - редкие деревья, заслонившие озеро от железнодорожной линии, не сумели спрятать за собой его синеватой, как дождевые облака, поверхности, и озеро все плыло и плыло перед Юлькиными глазами. Холма с домом под красной крышей из окна электрички не было видно. Только озеро и озеро, ставшее здесь, вблизи, огромным, как море, а может быть, как и не виданный никогда Юлькой далекий Финский залив. Но потом все-таки озеро ушло. Электричка умчалась в сторону, и стена леса отгородила его от железной дороги.
Испугавшись, что проехала свою остановку, Юлька заторопилась к выходу, сошла на первой же заозерной станции и тут же поняла, что поторопилась. Железная дорога снова поворачивала к берегу и шла между озером и холмом, Юлька же оказалась у подножия холма сбоку, у крутого, пустынного и почти отвесного склона, поросшего вовсе и не лесом, а редким кривым кустарником, плотно прижавшимся от ветра и дождя к глинистой поверхности холма. Ни леса, ни дома под красной крышей отсюда, с этой стороны склона, не было видно.
По извилистой тропинке, поднимающейся по крутому склону, Юлька полезла наверх, гремя авоськой и скользя подошвами в вязкой глине, еще не просохшей после дождя. Она миновала лишь половину подъема, а у нее уже были перемазаны глиной и ладони, и коленки, и банки с компотом...
Оказавшись наконец-то наверху, Юлька увидела перед собой длинный заборчик, а за ним - небольшое здание с высокой трубой, похожее на котельную, дальше - плотная зеленая стена то ли леса, то ли парка с широкой аллеей, ведущей к красному кирпичному дому. Юлька перелезла через заборчик, чуть не занозила ладонь и, миновав котельную, подошла поближе к аллее.
Наверно, на дом с красной крышей надо было смотреть только издали, как на картину в музее. Вблизи он не казался таким красивым, каким казался Юльке оттуда, из-за озера. Обыкновенный трехэтажный дом с обыкновенными стенами и обыкновенными, распахнутыми настежь окнами, за которыми чуть колыхались от ветра полотняные занавески. Ну что же, это хорошо, что он не такой уж по-сказочному красивый. Это же Дюков дом, а не Юлькин! Правда, покоя и тишины здесь было достаточно. Среди деревьев с влажной листвой стояли пустые, набухшие от дождя скамейки, и вокруг было очень тихо, спокойно.
Юлька вернулась к котельной и обошла ее кругом, потом еще раз обошла - надо же было как-то обратить на себя хоть чье-нибудь внимание. Обходя котельную в третий раз, она поняла, что это и не котельная вовсе, а кухня - из-за прикрытой двери отчетливо донесся до нее запах жареных пирожков. Это было невыносимо для Юльки, она уже успела проголодаться... Юлька подошла к крыльцу кухни, но тут же путь к пирожкам ей преградила полная женщина в темно-голубом халате и в косынке, появившаяся внезапно на крыльце кухни.
- Тебе кого, девочка?
Юлька в смятении вспомнила, что не знает ни фамилии странной девчонки, ни ее нормального человеческого имени, кроме этого глупого "Дюк".
- У вас здесь есть такая д-девочка лет пятнадцати в лиловых бриджах, - сказала Юлька, смущенно пряча испачканную глиной авоську с компотом за спину. - Она еще ходит с т-такой аэрофлотной сумкой через плечо... Беленькая такая. Где ее м-можно найти?
- Сейчас поищем, подожди здесь, - дружелюбно ответила женщина и почему-то снова ушла в кухню, к пирожкам, а Юлька, оставшись одна, огляделась по сторонам в поисках подходящей лужи - надо было отмыть ладони и коленки от грязи.
За котельной-кухней была такая лужа, только к ней надо было спуститься чуточку вниз по склону. Цепляясь за кусты, Юлька уже почти добралась до этой грязноватой неглубокой лужицы на выступе склона, когда внезапно сверху ее окликнули:
- Юля! Витанович!
От неожиданности Юлька вздрогнула, выпустила из рук ветки, за которые держалась, и тут же сползла вниз, к самому забору.
- Юля! - снова раздался наверху громкий женский голос. - Ты где?
- Я здесь, - робко отозвалась Юлька и, приложив отчаянные усилия, почти на четвереньках выползла наверх.
На крылечке кухни снова стояла та самая женщина в голубом халате. Она вовсе не смотрела в сторону выползающей Юльки. Она смотрела в сторону аллеи, ведущей к красному дому.
- Юля! - позвала она снова. - Витанович! К тебе тут пришли. Ты идешь или нет!
- Иду! - неожиданно отозвался с аллеи звонкий голос. - Я давно иду!
* * *
"Приехала сюда под моим именем! Украла деда!" - так думала Юлька, пока, рассекая подошвами лужи, разбрызгивая в стороны комья грязи, летела навстречу подлой Дюк, так нагло отозвавшейся на Юлькино имя, на Юлькину фамилию!
- Ж-ж-жулик! - зашипела она почти беззвучно, подскочив к Дюк. Ж-жулик!..
У нее почему-то совсем пропал голос, а ставшие непослушными губы ничего не могли выговорить, кроме этого шипящего и жужжащего "ж-ж-жулика", но она все-таки торжествующе отметила про себя, что и у Дюк, опешившей от неожиданного Юлькиного налета, лицо стало белым-белым, даже синева появилась у глаз и над губами.
- Тс-с-с, - сказала Дюк тихим шепотом и приложила палец к губам, словно умоляла Юльку сохранить страшную тайну. - Не кричи, пожалуйста, так.
- Ничего не тс-сс! - зашипела Юлька. - Не тс-с-с! Я кричать буду!
Однако на крик у нее не хватило голоса, и, наверно, гусиный их разговор не вызвал у женщины на крыльце никаких подозрений, потому что, спросив спокойно "знакомые, что ли", она тут же ушла к своим пирожкам. Осевший же голос окончательно подвел Юльку, когда та попыталась крикнуть ей вдогонку, чтобы она не уходила, потому что Юлька поймала ж-ж-жулика...
- Замолчи! - гневно и в полный голос крикнула Дюк, когда женщина скрылась. - Чего ты кричишь? Кто разрешил тебе сюда приехать?
Юлькин голос тоже уже обрел силу. И руки тоже. Она ухватилась за борт голубого халатика, который был надет на Дюк, тряхнула ее и закричала:
- Я тебя выведу на чистую воду! Кто тебя подослал?
Руки Дюк оказались сильнее. Она вырвалась, схватила Юльку за плечи, повернула к себе спиной и, поддав коленкой, пихнула в сторону парка...
Она протащила ее по аллее мимо деревянной сцены-раковины к старой и темной беседке, торчащей в самом заросшем и заброшенном уголке парка, и швырнула ее на сырую скамейку.
Но даже не руки Дюк, крепкие и сильные, как железные клещи, которыми вытаскивают гвозди из досок, заставили Юльку замолчать и успокоиться, а лицо Дюк - все еще бледное, резкое, ставшее похожим на скульптуру, вырезанную из белого камня.
Беседка, в которой они находились, была без стен - только крыша на резных столбиках да спинки высоких скамеек, поставленных квадратом на дощатом полу, засыпанном опавшими, но не сумевшими почему-то пожелтеть листьями. Беседка продувалась ветром насквозь, и Юльку сейчас же стало трясти от холода. Тогда Дюк села рядом с ней на сырую скамью, отобрала у нее авоську, взяла ее запачканные глиной, холодные, как смерть, руки в свои, теплые, и сказала:
- Что ты расшумелась? Мало ли на свете бывает людей с одинаковыми именами?
- Много! - крикнула Юлька и вырвала свои грязные руки из чистых Дюковых рук. - Одинаковых людей - пожалуйста, сколько угодно! Но когда воруют чужих де-дедов!..
Она захлебнулась непослушными словами, отобрала у Дюк свою авоську и решительно звякнула компотом.
- Что же вы так долго к нему собирались? - В голосе Дюк тоже что-то звякнуло. - Что же вы не вспоминали о нем раньше?
- А вот не хотели и не вспоминали! А вот теперь захотели и вспомнили! Не мы к нему подлизываемся, а он к нам! Он виноват перед нами на всю жизнь! И передо мной, и перед мамой!
- А в чем же он виноват?
- А это никого не касается! Никого! Только меня и мамы! И еще папы, если бы он был жив.
- Вы не любите его потому, что он был против, когда твой отец женился на твоей матери, да? - спросила Дюк, и Юлька вздрогнула. Откуда эта семейная тайна известна Дюк?.. - А он был против потому, что знал - твой отец женится на ней, чтобы отомстить другому человеку. Сгоряча, со злости!
- К-как отомстить?.. Зачем? К-когда?
- Когда он поссорился с моей мамой!
- При чем здесь твоя мама?! - закричала Юлька, почему-то совсем перестав заикаться.
- Если бы он не женился второй раз так скоро, все еще можно было бы исправить, - продолжала Дюк, и Юльке вдруг показалось, что она тоже совсем по-Юлькиному подыскивает слова, чтобы не споткнуться на каком-то одном-единственном коварном слове. - А так все запуталось... П-потому что он женился на твоей м-матери... И родилась ты. Он так ничего и не смог распутать...
- О ком ты говоришь? - цепенея, пролепетала Юлька. - О моем папе?!
- И о моем! - сказала Дюк.
Сначала стало тихо, а потом, зашвырнув несколько теплых расшлепанных капель на Юлькины похолодевшие щеки, загрохотал по крыше беседки дождь, похожий на автоматную очередь. Так расстреливают или просто убивают людей...
* * *
В маленьком тесном умывальнике рядом с кухней Дюк долго отмывала Юлькины руки и коленки, и Юлька при этом чувствовала себя совсем маленькой, как в далеком детстве, когда детсадовская няня, вытащив ее из лужи, отмывала под краном.

Ширяева Галина Даниловна - Гюрги-Дюрги-Дюк => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Гюрги-Дюрги-Дюк автора Ширяева Галина Даниловна дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Гюрги-Дюрги-Дюк своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Ширяева Галина Даниловна - Гюрги-Дюрги-Дюк.
Ключевые слова страницы: Гюрги-Дюрги-Дюк; Ширяева Галина Даниловна, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Лоувелл Джим