Гримм Якоб - Соломинка, уголь и боб 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Вико Наталия Юрьевна

Тело черное, белое, красное


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Тело черное, белое, красное автора, которого зовут Вико Наталия Юрьевна. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Тело черное, белое, красное в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Вико Наталия Юрьевна - Тело черное, белое, красное без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Тело черное, белое, красное = 246.7 KB

Вико Наталия Юрьевна - Тело черное, белое, красное => скачать бесплатно электронную книгу




Аннотация
Подлинная история русской "графини Монте-Кристо" - в новом романе НАТАЛИИ ВИКО.
Россия... Начало XX века... Юная красавица Ирина Яковлева, дочь будущего министра Временного правительства, поклонница Блока и Кузмина, слушает рассуждения Федора Шаляпина о праве на месть. Сколько людей во все времена, не рассчитывая на правосудие или Божью кару, в мыслях расправлялись с обидчиками, насильниками, убийцами своих близких, находя им достойное наказание в буйстве собственной фантазии. Но какую цену заплатит тот, кто решил стать судьей и палачом? Ирина пока не знает, что очень скоро ей придется самой отвечать на этот вопрос...
Наталия Вико
Тело черное, белое, красное
Тело черное, белое, красное
В игольчатом сверканьи
Занеженных зеркал -
Нездешнее исканье
И демонский оскал.
М.Кузмин

…Древняя традиция гласит, что духи тьмы не могут отражаться в зеркалах.
Предисловие
Язык, содержание и персонажи нового романа Наталии Вико предельно точно отражены в названии – "Тело черное, белое, красное". Все ярко, драматично, без оттенков. Выбрав самый жесткий пласт времени в истории России за последние сто лет – революцию и первые годы эмиграции, автор намеренно не шлифует его, предлагая читателю самому ощутить острые сколы человеческих судеб. Любовь и предательство, красота и уродство, смерть и, хочется добавить, – жизнь, точнее – отражение (отторжение?) жизни проходят в ряду бесконечных зеркал, окружавших главную героиню романа Ирину Яковлеву. В бездонных глубинах этих зеркал одно за другим появляются и исчезают лики и оскалы революции. Жертвы – судьи – палачи: всё спеклось в огненном жерле, все оказались помазанниками мести, и красное оперение Феникса обернулась красным балахоном палача. Сюжетная линия романа, как всегда у Наталии Вико, ошеломляет, но взгляд автора отстранен и беспощаден, как взгляд зеркала.
Ю. Бугуева
Часть первая
1
– Граф Монте-Кристо имел счастье в упоении местью! – воскликнул высокий мужчина с крупными чертами лица, в плотно сидящей шляпе с замятыми краями. – Вдумайтесь, Ирочка, разве не прекрасно, когда получаешь возможность отомстить своим обидчикам? Вы просто слишком молоды, чтобы это понять!
Его спутница, темноволосая девушка лет восемнадцати, будто и не слушая, чуть прищурившись, подняла лицо навстречу солнечным лучам, с наслаждением впитывая ласковое тепло.
– А как же христианские заповеди, Федор Иванович? – повернула она голову к собеседнику. – Мне так, напротив, кажется, что граф – несчастнейший из людей! Подумать только, на что он потратил жизнь? Как это можно?!
– Как это можно? – задумчиво повторил Шаляпин. – Ира-Ира, – он укоризненно покачал головой, – не совершайте ошибки! Вы очень неосторожны, когда произносите эту фразу.
– И в чем же я неосторожна?
– Эту фразу, – Шаляпин нахмурился, – никогда нельзя произносить, запомните! Ни-ко-гда! Меня еще бабка научила. Стоит только воскликнуть: "Как это можно?!" – и, чем больше в вопросе негодования…
– …и осуждения… – весело дополнила Ирина.
– …и осуждения, – кивнул Шаляпин, – тем больше вероятность, что судьба, услышав вопрос, непременно поставит вас в такие условия, при которых вы сами дадите себе ответ– "как это было можно"… Не шутите с такими словами.
– "Не судите да не судимы будете"? Так, Федор Иванович?
– Именно так. – Он крепче сжал ее локоток, помогая перешагнуть через лужу. – Но, – внезапно остановившись, Шаляпин продолжил торжественно-трагическим тоном: – Но фраза уже произнесена и услышана… там! – он театрально поднял руку вверх. – Берегитесь, Ирэн, как бы вам не пришлось стать графиней!
– Ну что ж. – Она протянула ему руку для поцелуя, игриво улыбаясь. – Будем знакомы! Графиня Монте-Кристо. А что, – не выдержав, рассмеялась, – мне нравится это имя!
– Ирочка… – Он едва прикоснулся губами к ее руке.
– Нет, нет, господин Шаляпин, – Ирина надменно приподняла бровь, – вы поцеловали мне руку недостаточно почтительно, попробуйте еще раз!
– Ирочка, – сказал певец, – вы мне иногда напоминаете котенка – маленького, пушистого, но с хорошо спрятанными в мягких лапках остренькими коготками.
– Терпеть не могу кошек! – Она сердито убрала руки за спину и медленно пошла по усыпанной гравием дорожке. – Кошка – это всегда, в моем представлении, что-то неприятное, коварное, с дурным запахом. А я, между прочим, родилась в августе, посему предпочитаю львов, а не ваших драных кошек.
– О-о-о, вы, наверное, не видели настоящих кошек. – Шаляпин с лукавой улыбкой покачал головой. – А я встречал этаких представительниц породы кошачьих, что от одних воспоминаний дух захватывает! Кстати, вам известно, в чем отличие львов от львиц?
– Фе-едор Иванович, ну что за вопросы вы девице задаете? – Губы Ирины подрагивали от смеха.
Шаляпин внимательно посмотрел на нее и осторожно взял под руку.
– Вы все шутить изволите, Ирина Сергеевна. Послушайте лучше опытного человека. Дело в том, что цари зверей – львы – в охоте не участвуют. Добычей овладевают львицы, и вот тут…
Начал накрапывать дождь, с каждым мгновением становясь сильнее и сильнее. Ускорив шаг, они укрылись под небольшим козырьком окрашенного в зеленый цвет ларька, невольно оказавшись вплотную друг к другу. Возникла неловкая пауза. Ирина медленно подняла на Шаляпина глаза. Ее спутник, немного отстранившись, снял шляпу, стряхивая дождевые капли.
– Так о чем это я… Ах, да… о львицах… Вот тут и наступает важный момент. К добыче начинают приближаться гиены – отвратительные, мерзкие твари…
Ирина подняла воротник темно-синего пальто, прикрыв нижнюю часть лица.
– Холодно? – заботливо спросил Шаляпин.
– Продолжайте, Федор Иванович. Мне интересно… про гиен. Говорите же!
– Так вот… – Шаляпин откинул со лба прядь светлых волос и надел шляпу. – И очень часто львица уходит, не желая вступать в борьбу. И добыча могла бы остаться у жадной воющей своры, но лев способен одним ударом лапы отогнать гиен, защищая добычу львицы и требуя свой кусок. Царь он, в конце концов, или не царь? Люди, которым мстил граф Монте-Кристо, были подобны гиенам, отнявшим чужое. А вы, Ира, – он наконец взглянул на нее, – рассуждаете как львица, не желающая унижать себя борьбой с гиенами. Настоящий человек – венец творения, царь природы, и посему – должен быть львом. Если бы все мы ощущали себя львами, – задумчиво произнес он, – да… если бы… кто знает, может, и не развелось бы столько гиен вокруг. Все крутятся, высматривают, вынюхивают, когда можно будет застать тебя врасплох и урвать кусок…
– Природа распорядилась так, что, боюсь, мне не удастся превратиться в льва. – В глазах Ирины блеснули озорные огоньки. – Придется довольствоваться ролью львицы, – потупив взор, со вздохом произнесла она, – хотя в этом есть свои преимущества, которые вам, может, и не понять.
– Ну да… – хмыкнул Шаляпин.
– Смотрите, как быстро кончился дождь! – радостно воскликнула Ирина, выставив ладошку из-под навеса.
– Весна! У природы настроение меняется, как у молоденькой девушки – по сто раз на дню. Пойдемте, Ирочка, а то ваш батюшка волноваться будет: куда его сокровище запропастилось? Кстати, возвращаясь к нашему разговору, помните Пушкина? "Есть упоение в бою…" Так вот, поверьте, в мести тоже есть упоение. И именно поэтому граф Монте-Кристо все-таки счастливый человек!
Они перешли на другую сторону Чистопрудного бульвара и свернули в переулок, где возвышался храм Архангела Гавриила. Здесь два года назад настоятель Антиохийского подворья епископ Антоний Мубайед отпевал мать Ирины, которая в первые же дни войны пошла работать в госпиталь и через несколько месяцев умерла, заразившись тифом. Ее смерть перевернула жизнь семьи. Мать была для Ирины самой мудрой и верной подругой. Отец, известный адвокат, и раньше не баловавший дочь особым вниманием, считавший, что правильное воспитание девочки – дело женское, после постигшего семью горя совсем замкнулся, все больше отдаляясь от Ирины и сосредоточившись исключительно на работе и политике.
Политикой в последнее время занимались почти все. С каждым днем становилось все более очевидным – Россия войну проигрывает. Воздух был напряжен, словно перед грозой, то здесь, то там, будто отдаленные всполохи молний, возникали стихийные митинги, на которых требовали немедленной смены министров или всего правительства. Необходимо было что-то делать, спасать Россию, но что могла сделать для ее спасения Ирина – выпускница Смольного института? Впрочем, она умела стрелять, что являлось предметом гордости отца, и было, пожалуй, чуть ли не единственное, чему он с удовольствием в течение последних двух лет обучал дочь, выезжая с ней на дачу. И что же теперь? Брать револьвер и ехать на фронт? Но ее усилия не способны остановить поезд под названием "Россия", который, кажется, на всех парах несется под откос. От того, что люди в порыве патриотизма бросятся на рельсы, локомотив, имя которому – война, не остановится. Говорили, что война неудачна по причине измены, причем многие обвиняли в этом даже царицу, которая якобы постоянно выдавала Вильгельму II сведения государственной важности. А уж этот Распутин…
– Федор Иванович, а вы знакомы с Распутиным? – неожиданно спросила Ирина, остановившись у подъезда пятиэтажного дома с тяжелой дубовой дверью, и невольно улыбнулась, глядя, как изменилось выражение лица ее спутника – право, словно ложку горчицы проглотил!
– Бог миловал! – Шаляпин поставил ногу на высокую ступеньку. – Как-то его секретарь, не застав меня дома, передал моей супруге, что Старец-де желает со мной познакомиться и спрашивает, как мне будет приятнее: принять его у себя либо к нему пожаловать.
– А вы?
– Не ответил.
– Ох уж? – недоверчиво покачала головой Ирина.
– Да! – Шаляпин расправил плечи. – Не ответил! Я слышал, он груб бывает без меры и церемоний не соблюдает в отношениях. Не ровен час, сказал бы мне чего обидное, а я – в морду ему кулаком. Такая могла бы выйти несуразица ненужная. Тем более драться с обласканными двором людьми – дело опасное для последующего творчества. Так-то вот!
На крыльце появился швейцар, услужливо распахнувший дверь подъезда. Витражные стекла весело блеснули в лучах заходящего солнца.
– Зайдете, Федор Иванович? – Ирина приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть ему в лицо. – Это же прелестно будет – раз уж мы с вами случайно на улице встретились, значит – судьба ваша сегодня у нас в гостях побывать! Не хотите же вы ослушаться голоса судьбы?! – шутливо нахмурилась она.
Ей, как и многим молоденьким девушкам, казалось, что она гораздо умнее и красивее, чем жены всех папиных друзей и коллег. И конечно же, все, абсолютно все эти мужчины втайне влюблены в нее. Просто не показывают виду. Так, иногда, мелькнет в глазах что-то, вот как сегодня у Шаляпина…
– Сдаюсь! Вам, прелестная Ирэн, отказать не могу. – Шаляпин шагнул вслед за ней в подъезд, своды которого подпирали могучими плечами атланты с обреченными лицами. В детстве Ирина побаивалась этих мрачных каменных гигантов – ей казалось, что в один не самый прекрасный день им надоест заниматься своим делом и они просто отойдут в сторону, чтобы посмотреть, каково будет без них людям.
Красная ковровая дорожка подвела к двери квартиры, занимавшей пол-этажа. Заговорщицки взглянув на Шаляпина, Ирина нажала кнопку звонка. Дверь открыл старый камердинер Василий, который начал работать у них еще задолго до ее рождения. Они вошли в просторную прихожую, завешанную чужими пальто, шарфами и шляпами – в их квартире теперь почти каждый день собирались старые и новые знакомые отца – он словно пытался заполнить пустоту, образовавшуюся в доме после кончины жены. Из гостиной через приоткрытую дверь доносился чей-то возбужденный голос:
– …мой коллега, школьный товарищ Брюсова, сообщил его юношеский экспромт:
Мелодия нарушена,
Испорчен инструмент,
Свеча любви потушена,
Упал мой президент.
Шаляпин улыбнулся. Ирина смущенно опустила глаза, словно отгораживая себя от донесшегося из гостиной взрыва смеха, в котором было что-то из чужого ей мужского мира.
– Сергей Ильич, так что господин Шаляпин к вам и Ирина Сергеевна с ними! – поспешно распахнув дверь, громко возвестил Василий.
Смех оборвался.
– Фе-едор Иванович, – нараспев произнес Сергей Ильич, вставая, широко расставив руки и улыбаясь. – Вот сюрприз! Рад, рад, проходите, дружище!
Он был почти одного роста с Шаляпиным, чем-то даже напоминал его: статью или той спокойной уверенностью в себе, которой обладает всякий, достигший в своем деле вершины профессионализма.
Ирина, поздоровавшись с поднявшимися им навстречу гостями, прошла в глубь комнаты и устроилась в мягком кресле.
– Знакомьтесь, Федор Иванович. – Сергей Ильич сделал паузу, пытаясь сообразить, в каком порядке следует представить гостей. Решил начать с того, который стоял ближе всех. – Полковник Чирков. Неделю назад прибыл из действующей армии, прямо с фронта. С профессором Мановским вы у меня уже встречались. Не знаю, знакомы ли вы с господином Керенским?
– Александр Федорович, – бросив на Шаляпина цепкий, изучающий взгляд, представился худощавый мужчина с бледным лицом и болезненными мешками под глазами. – Очень рад знакомству. Являюсь поклонником вашего таланта.
По лицу Шаляпина пробежала благодушная улыбка.
– Будет вам, Александр Федорович! Сценический талант в наше время в меньшей цене, нежели талант политический.
– Именно время и покажет, кто чего стоит! – отпарировал Керенский.
– Прошу, прошу. – Сергей Ильич придвинул Шаляпину кресло, а сам расположился рядом на стуле с высокой прямой спинкой. Чувствовалось, что сидеть в нем было прерогативой хозяина дома.
Ирина принялась листать новый номер "ИЗИДЫ" – ежемесячного журнала оккультных наук. Она уже несколько лет выписывала его, находя всякий раз в нем что-то важное и нужное для себя. По ее мнению, для девушек тонких и образованных, к которым она себя относила, чтение "ИЗИДЫ" было просто необходимо, потому что развивало и возвышало душу, обучало отгородиться от соблазнов и страстей, кипевших вокруг.
Ирина еще ни разу не позволила себе всерьез увлечься мужчиной и, наверное, хотела бы, чтобы этого никогда не случилось. Ведь так унизительно – принадлежать кому-то! Будто ты вещь какая! Хотя, конечно, интересно – как же все происходит?.. Необъяснимая щепетильность гнала ее прочь, лишь только подруги заводили разговор на эту тему; ей казалось: стоит только начать вслушиваться – неизбежно произойдет что-то стыдное и предосудительное. Сколько раз она пыталась найти ответ на страницах любовных романов, которые иногда, немного смущаясь, брала почитать у подруг, но… "Он подошел к ней… обнял и нежно поцеловал… почувствовал, как страстно трепещет ее тело… они проснулись от первого луча солнца… она благодарно прикоснулась губами к его виску…" И все! Какая тайна заключалась между этими строками?
"Всему свое время, доченька!" – не раз говорила матушка, ласково гладя ее по голове. Но когда оно наступит, это время? А вдруг она его пропустит? Или уже пропустила? Ну почему, почему она не родилась мужчиной? Ведь именно мужчины являются подлинными хозяевами жизни, управляя событиями, а заодно и женщинами. И потом, разве женщины могут сделать хоть что-нибудь значимое для блага России?
Ирина, вздохнув, перевернула страницу журнала и пробежала глазами по строчкам. "Снотолкование, составленное св. Никифором". Так… Что же ей снилось сегодня? Она задумалась. Кажется, ничего. Проснулась от лая собак за окном, но вот что снилось?.. Вспомнила! Снилось, будто стоит она посреди заснеженного поля и, чувствуя, как горят щеки, старается прикрыть их ладонями, чтобы никто не заметил, потому что – дурно и некрасиво… Ее размышления прервал резкий, пронзительный, явно привыкший звучать перед большой аудиторией голос профессора Мановского.
– …Высшее изящество слога заключается в простоте, а совершенство простоты дается нелегко, это я вам повторю вслед за архиепископом Уэтли! – Профессор назидательно указал пухлым пальцем вверх.
– А как, господа, у нас говорят обвинители? – Керенский оживился и пригладил короткие волосы ладонью. – Я могу вас повеселить примерами. Негодуя против распущенности нравов, заявляют: "Кулаку предоставлена свобода разбития физиономии". Каково? Или желая сказать, что покойная пила, выговаривают: "Она проводила время за тем ужасным напитком, который составляет бич человечества".
– Да-да, у меня тоже пример уморительный есть, – подхватил Сергей Ильич, – защитник, желая объяснить, что подсудимый не успел вывезти тележку со двора, а посему еще не украл ее, торжественно произнес этакий спич: "Тележка, не вывезенная еще со двора, находилась в такой стадии, что мы не можем составить определенного суждения о характере умысла подсудимого".
Шаляпин, все это время сидевший молча, закинув ногу на ногу, и, смотревший на говоривших с полуулыбкой, словно его не покидало легкое недоумение – что он здесь делает, решительно поставил на стол опустошенную рюмку и наконец включился в разговор, сразу наполнив своим сочным басом все пространство гостиной.
– Надо просто говорить! – Гости повернули головы в его сторону. – Просто – не значит плохо. Здесь я полностью согласен с господином Мановским. – Лицо профессора расплылось в признательной улыбке. – Вот, к примеру, как просто сказано: " Каин убил Авеля". Ну-ка, а у нас в судах как бы это прозвучало? Даже предположить боюсь…
– "Каин с обдуманным заранее намерением лишил жизни своего родного брата Авеля…" – подхватил Керенский.
Шаляпин расхохотался.
– Браво!
– Именно – "лишил жизни", – профессор Мановский, разгорячившись, вскочил с места, – именно так! Но отчего? Чего ж не сказать: "убил"? Да потому, что простое слово "убил", видите ли, смущает. "Он убил из мести", говорит оратор и тут же, словно испуганный ясностью и краткостью выраженной им мысли, спешит добавить: "Он присвоил себе функции, которых не имел!" Да-да, господа, не смейтесь! Я этот пример студентам рассказываю и сам всякий раз удивляюсь – сколько же у нас дураков!..
– О-о, насчет дураков – это и я вам понарассказать могу… – весело произнес Шаляпин, потянувшись к рюмке, предусмотрительно наполненной хозяином. – Кстати, Сергей Ильич, "ужасный напиток, составляющий бич человечества", у вас очень хорош! Дома приготовляете или из ресторана приносят?
Сергей Ильич благодарно улыбнулся:
– Домашнего изготовления, конечно. Мой камердинер Василий такой мастер в этом деле! Старинные рецепты знает. Мы и до введения сухого закона в основном свое вино пили.
– Так вот, – Шаляпин с видимым удовольствием опрокинул рюмку в рот, – давеча, стыдно сказать, господа, – он покосился в сторону Ирины и, понизив голос, продолжил, – пожаловал к нам в театр…
"…Бить мужа, который смеется, – счастливое замужество…" Ирина перевернула страницу."Воробей – замужество с пьяницей… Жаба – победа над неприятелем…Змея в кровати– хорошее предзнаменование…"
" Змея… в кровати…" Она передернула плечами. У нее было очень образное мышление.
"…Пощечина – мир и единение между супругами…" Ничего себе!
Так… Где же эти щеки?.. А может, смотреть надо на слово "краснеть"?
Та-ак…
"Кр… Крокодил – близкая смерть…"
О, Господи! Она быстро перекрестилась…
Дружный смех мужчин заставил ее снова оторваться от чтения.
– …Слово – бесспорно великая сила, которая может побудить к действию, но может и оправдать бездействие! – Сергей Ильич сделал паузу. – Недавно в заседании Государственной думы представитель одной политической партии торжественно заявил: "Фракция нашего союза будет настойчиво ждать снятия исключительных положений". Вслушайтесь только, господа! "Будет настойчиво ждать!" – Он горько усмехнулся и махнул рукой. – Не многого же дождется страна от такой настойчивости!
Ирина перевернула страницу журнала. Разговоры о политике ей надоели. Все эти темы в последние месяцы изо дня в день обсуждались не только здесь, но и во многих других домах Москвы и Петрограда, однако в разговорах была набившая оскомину приторность и излишняя патетика. Образованные, интеллигентные люди, говоря о судьбе России, зачастую доводили себя до состояния близкого к истерии. Любовь к своей стране стала для них поистине сизифовым трудом! Ежедневно при помощи дискуссий и стенаний они словно поднимали в гору собственное чувство к ней, чтобы на следующий день снова приступить к этой сладостно-бесконечной работе.
Ирине порой казалось, что она находится в зрительном зале огромного театра, где каждый желающий может выйти на сцену и исполнить свой собственный этюд на тему "Я и Россия". Именно в таком порядке: сначала – "Я", а уж потом – "Россия". Отсюда и фальшивые нотки в, казалось бы, совершенно искренних речах. Именно из-за этого извечного "Я" перед словом "Россия". Покойная матушка не раз повторяла, что много есть вокруг людей достойных и благополучных, однако, если начинают они бить себя кулаком в грудь, то и дело повторяя известную букву русского алфавита, человеку смышленому сразу же становится понятно: как раз с собственным "Я" они и не в ладах.
Россия… Как красиво называется ее страна! Мама всегда говорила, что здесь рождаются только люди, отмеченные печатью Божией. Потому что только избранники Божии могут так страдать. Христос умер в страданиях и воскрес ради всех людей, и живущие в стране под названием "Россия", также страдают и умирают за всех людей на земле. И те из них, кто предан Родине всей душой, кто отдал ей весь талант, все силы, всю любовь и испытал всю боль от безысходности этой любви, непременно воскреснут. Непременно. Она знает точно…
– …всегда одетая как простая сестра милосердия…
"О ком это они? – Ирина прислушалась. – Ах да, о сестре Государя, Ольге Александровне…"
– … она начинает свой день, господа, не поверите, в семь утра и часто не ложится спать всю ночь, ежели необходимость возникает перевязать прибывшую партию раненых. А солдаты, – полковник, опустошив рюмку, расстегнул верхнюю пуговицу на кителе – в комнате становилось жарко, – солдаты отказываются верить – и их можно понять! – что сестра милосердия, перевязывающая им раны, – родная сестра Государя и дочь императора Александра третьего!
– Удивительно, господа! Женщины в России – это вообще феномен, – всплеснув руками, неожиданным фальцетом воскликнул профессор Мановский. Ирина с интересом повернула голову в его сторону. Профессор, краем глаза заметив ее внимание, воодушевился еще больше. – Даже те, кто рожден был на другой земле, попадая сюда, начинают служить России, порою превращаясь почти в святых! Женщины в истории России– это нечто высокое и трагичное, непередаваемое словами! – Он бросил самодовольный взгляд в сторону Ирины, которая поспешно отвела глаза, снова углубившись в изучение журнала.
"…Спать с негром (женщине) – трудная беременность, с мертвым негром (женщине) – счастливое известие, конец заботам…"
Ирина брезгливо поморщилась: "Спать с негром…" Приснится же кому-то такое. Она перевернула страницу.
Нашла!
"Щеки – похудевшие – семейная досада, покрасневшие (девушки)– помолвка".
Помолвка! Ее сон означает скорую помолвку?! Смешно! Она никогда не выйдет замуж! Никогда!..
– …Вот слушаешь вас, военных, – донесся до Ирины голос отца, – и думаешь: бросить, что ли, все к чертовой матери – и на фронт. Там ведь все ясно: вот – враг, вот – друг. А здесь… Да, господа, бедная, бедная Россия… Что нас ждет…
Ирина поджала губы. Нет, пожалуй, она не хочет быть мужчиной. Это скучно. Очень скучно. С утра до ночи – дела, работа, споры о судьбе страны, тщетные попытки доказать друг другу, что Россия идет абсолютно не туда, куда предназначено, необходимость при этом непременно пить горькую водку – страсть какую противную – она недавно тайком попробовала; потом – семьи, жены, с которыми тоже надо о чем-то разговаривать… А утром – снова дела, работа, споры о судьбе страны… Нет. Она точно не хочет быть мужчиной!
Сделанный вывод показался ей разумным, поэтому, облегченно вздохнув, Ирина перевернула страницу и сразу наткнулась на небольшое объявление: " Вниманию дружелюбного читателя! Открытие сокрытого. Обучение развитию психических сил человека. Большой Афанасьевский переулок, дом тридцать шесть. Квартира четыре. Ежедневно. С шести вечера. Порфирий де Туайт".
"Интересное имя,-оживилась Ирина. – Порфирий, да еще де Туайт. Наверное…"
– Ирэн, дитя мое, – прервал ее размышления отец, – тебя совсем не слышно. Не задремала ли ты, часом, от наших разговоров? Мужские беседы – не для девичьих ушек… – многозначительно произнес он.
"Все понятно. Сейчас начнется разговор на тему "Что делать?" Ох, видно, все мы – дети Чернышевского!" – пряча улыбку, подумала Ирина. Напольные часы, подсказывая ей самой немедленный ответ на извечный вопрос, гулко пробили пять раз.
"Большой Афанасьевский, тридцать шесть – это совсем недалеко", – подумала она, отложив журнал в сторону.
– Простите, господа, я увлеклась чтением и, кажется, немного забыла о приличиях. Со мной такое иногда бывает, – обратилась она к гостям.
– Увлечение чтением или забвение приличий? – дерзко взглянув на Ирину, ухмыльнулся уже захмелевший полковник.
– К сожалению, – проговорила она, бросив на него удивленный взгляд, – я вас должна покинуть… у меня дела… Курсы… Да-да, курсы… В шесть.
– Курсы? – рассеянно переспросил отец, наполняя рюмки. – Ну, иди, Ириночка, раз надо!
Попрощавшись со всеми и подарив Шаляпину взгляд, как ей казалось, из тех, что называются "обещающими", Ирина вышла из гостиной и, торопливо надев пальто, поспешила к выходу. Отражение в огромном старинном зеркале в прихожей проводило ее удивленным взглядом, но потом, словно спохватившись, бросилось вдогонку…
2
Чистопрудный бульвар встретил Ирину пестрым потоком людей. Она не стала брать извозчика и, не торопясь, направилась в сторону Арбата, с удовольствием вдыхая весенний воздух. Город, казалось, проснулся от зимней спячки. Дворники в длинных фартуках яростно мели дворы и тротуары, весело переругиваясь с извозчиками, вечно перегораживающими дорогу. Горластые подростки с огромными лотками наперебой предлагали свежие ароматные булки и калачи, папиросы и спички. На углу Лубянской площади чумазый рыжий парень, отпугивая прохожих, истошным голосом предлагал поточить "ножи-ножницы". Мальчик в строгой гимназической форме упрашивал полную даму с маленькой собачкой на руках непременно зайти в кофейню попробовать новое пирожное. Все это было привычной московской жизнью – частью жизни самой Ирины. Ей стало весело. Мимо прошла шумная группа возбужденно жестикулирующих студентов. До нее донеслись обрывки фраз:
– Террор, только революционный террор… спасение России… измена… Распутин…
Из подворотни возле аптеки вывалились два мужика с раскрасневшимися лицами, явно свидетельствовавшими о принятии спиртосодержащих лекарственных препаратов, и, обнявшись, запели: "Целовался крепко… да-а-а… с чужо-о-ой жа-аной!" Ирина на всякий случай перешла на другую сторону улицы.
Свернув с Арбата налево в переулок, она остановилась у подъезда дома с номером тридцать шесть. Из открытого окна третьего этажа раздавались звуки фортепьяно, на котором кто-то старательно пытался играть гаммы.
"Может, не ходить?" – заколебалась она, уже поднявшись по белой мраморной лестнице, покрытой ковровой дорожкой, на второй этаж и протягивая руку к звонку.
Дверь почти сразу открыл невысокий худощавый мужчина с аскетичным скуластым лицом, в красном шелковом халате, расшитом драконами, и небольшой разноцветной круглой шапочке, делающей его похожим на китайца.
– Входите, – проговорил он, пропуская Ирину вперед.
Пройдя по длинному темному коридору, она вошла в небольшую комнату с занавешенными окнами, которая освещалась колеблющимся светом нескольких свечей, и опустилась на единственный стул, стоящий посередине. Мужчина молча обошел вокруг нее и остановился напротив. Присмотревшись, Ирина отметила, что хозяин вовсе и не похож на китайца – глаза у него не раскосые, а, напротив, огромные, выразительные, черные.
Она вдруг сообразила, что никого не предупредила о том, куда пошла, и, почувствовав беспокойство, заерзала на стуле.
– Я по объявлению… в журнале… – Она не узнала своего голоса. – Может, я не туда…
– Вы пришли туда, куда нужно, – прервав ее, многозначительно проговорил хозяин. – И вовремя. Позже было бы уже поздно. – Вероятно, он остался доволен произнесенной фразой, потому что тут же повторил ее снова: – Да, да, позже было бы поздно. – Он еще раз медленно обошел вокруг Ирины, которая не знала, как вести себя – то ли следовало провожать его взглядом, то ли, напротив, не шевелиться. Она выбрала второе.
Через некоторое время, очевидно вдоволь находившись вокруг стула, мужчина опять остановился перед ней.
– Порфирий де Туайт, – торжественно произнес он, скрестив руки на груди. Внимание Ирины привлек массивный перстень в виде книги на безымянном пальце. Хозяин, перехватив ее взгляд, загадочно улыбнулся и церемонно поклонился. Слегка распахнувшиеся полы халата обнажили сухие, мускулистые ноги.
Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Хозяин, напротив, стал необычайно серьезен и сосредоточен.
– Сейчас вам придется подождать немного. Мне нужно войти в тонкие планы и получить разрешение для работы с вами. – Ирина вопросительно посмотрела на него. – Видите ли, с обычными людьми я не работаю, – пояснил он снисходительно. – Только с избранными. С трудом сдержав улыбку, она понимающе кивнула.
Порфирий тихо вышел из комнаты. Ирина поднялась со стула и огляделась. Комната была заставлена книжными шкафами. Подойдя к одному из них, она с интересом скользнула взглядом по корешкам: "Папюс. Эзотерические беседы", "Парацельс. Трактат о нимфах, пигмеях и саламандрах", "Лидбитер. Белая и черная магия", "Кизеветтер. История астрологии", "Плутарх. Озирис и Изида". Ни одну из этих книг она не читала и оттого невольно почувствовала уважение к хозяину редкой библиотеки. "Интересно, сколько времени он будет входить в эти самые "тонкие планы"? Из комнаты, куда удалился Порфирий, послышался странный звук. На цыпочках подойдя поближе, она заглянула в приоткрытую дверь. Порфирий, скрестив ноги, сидел на небольшом коврике в позе "лотоса", которую Ирина когда-то видела на рисунке в одном из номеров "ИЗИДЫ". Подняв чаши ладоней вверх и закрыв глаза, он сквозь плотно сжатые губы издавал монотонный протяжный звук "Ом-м-м-м…"
Она тихо отошла от двери. Подруга по Смольному, Леночка Трояновская, шутила, что Ирэн обладает редким свойством попадать в непредсказуемые ситуации, из которых найти выход бывает порой весьма затруднительно. Вот и сейчас – зачем она здесь? Впрочем, уйти она всегда успеет.
Звук, доносившийся из соседней комнаты, затих. Поспешно вернувшись на место, Ирина села, положив ладошки на колени. В комнату вошел сосредоточенный Порфирий.
– Я буду с вами работать, – торжественно произнес он. – Вы – редкий экз… индивидуум… Очень редкий.
"Так-то вот. Правильно я не ушла!" – удовлетворенно подумала Ирина и с удивлением отметила, что ей, в общем, нравится, что именно так все складывается.
– Я продиагностировал вас… И могу сказать: работать с вами надо много. – Порфирий скорбно развел руками. – Засорены каналы. Очень засорены…
Она незаметным движением поправила длинную серую юбку.
– Для более короткого общения можете называть меня Маг, – скромно произнес он. – А теперь – слушайте. Мы с вами начнем с урегулирования функций физического тела и подчинения его контролю воли, что достигается пищевым режимом… – Ирина невольно вздохнула, прощаясь с воспоминанием о запахе свежеиспеченных калачей на лотках уличных торговцев, -…и физическими упражнениями. Затем, – Порфирий начал говорить медленнее, старательно выговаривая каждое слово, – приступим к выработке и накоплению динамизированного нервного флюида, для чего, собственно, служит ряд дыхательных упражнений. – Глядя себе под ноги, он принялся расхаживать по комнате размеренными шагами. – Усовершенствовав свое тело, обогатив организм флюидом и дисциплинировав свою психику, мы приступим к воспитанию воли, взгляда, голоса и жеста… При развитии активных и пассивных способностей значительную роль играет темперамент… Кстати, у вас какой темперамент?.. – задумчиво спросил он, остановившись и взглянув ей прямо в глаза.
Ирина, опустив голову, пожала плечами. Поясню. – В глазах Порфирия блеснул лукавый огонек. – Активный темперамент дает магнетизеров, пассивный же, напротив, способствует развитию психометрии и медиумизма. Женщина, – он не отводил от нее взгляда, – чаще пассивна… хотя, как и во всяком деле, бывают исключения… Ирина слушала тихий, почти равнодушный голос Порфирия, провожая взглядом его размеренное, словно качание маятника, движение из стороны в сторону…
– И вот еще что…
Она вздрогнула, словно очнувшись от забытья. Порфирий стоял напротив и странно смотрел как будто сквозь нее. Неприятное ощущение, словно множество иголочек одновременно вонзилось в затылок. Ирина подалась вперед.
– Запомните то, что я вам сейчас скажу. Это важно. Время смутное наступает… Вы любите русские народные сказки? – неожиданно спросил он.
Ирина удивленно вскинула голову. Право, какой нелепый вопрос! Она, конечно же, любит сказки, но вот стоит ли сейчас об этом говорить? Вдруг она скажет – "да", а он улыбнется снисходительно?
– Любите-не-любите, – Порфирий сделал вид, что не заметил ее замешательства, – но образ шапки-невидимки вам, думаю, знаком? Кому из нас в детстве не хотелось надеть ее и… – Он вдруг мечтательно улыбнулся. – Так вот. На самом деле шапка-невидимка – это всего-навсего тот объем поля, где отсутствует вибрация человеческой мысли. Бывают ситуации, когда человеку для спасения своей жизни необходимо стать невидимым, а для этого надо перенестись центром своего сознания совсем в другое место, проще всего – в воспоминания, не отвлекаясь и никоим образом не реагируя на происходящее вокруг, и тогда он становится неприметным, не излучающим в окружающую среду абсолютно ничего. Эта практика пришла к нам с Востока, ниндзя очень хорошо тушили активность своего мозга в ощущаемом людьми диапазоне. Надо будет нам с вами над этим поработать. Время грядет смутное… – еще раз повторил он.
– Да, время тревожное… – Ирина облизнула пересохшие губы. – Господин Порфирий…
– Маг… – одними губами поправил он.
– Маг-г-г… – выдохнула она, ощутив легкую вибрацию на губах. – Скажите, вы знаете…
– Знаю… – испугал он быстрым ответом. Из его темных глаз исходил теплый свет…
– Что… что будет с…
Она растерялась. Вопрос, готовый сорваться с губ, показался несерьезным. "Я чувствую в себе огромные силы любить… – хотела сказать она. – Говорят, что любовь – это дар Божий и… талант. Им награждается не каждый. И эта жажда любви живет во мне, с каждым днем мучая все больше и больше. Я хочу быть нужной – и не нужна никому. Ни стране, ни моему Государю, ни отцу, ни любимому, которого просто нет. Так что же будет со мной?.. Что?.. "
– Что будет с… Россией? – выдохнула Ирина.
– Россия… – Порфирий подошел совсем близко, печально глядя на нее. – Россия разлетится в клочья, – тихо проговорил он, – только для того, чтобы ты обрела любовь.
– Счастливую? – чуть слышно спросила она.
Порфирий отвел взгляд:
– Любовь – это уже счастье. Именно так…

* * *
…Домой Ирина возвращалась на извозчике. Становилось прохладно. Резкий ветер врывался под поднятый верх пролетки. Облака тщетно пытались укутать сытую луну пушистым серым мехом. Ветер был зол. Он не терпел соперников. Луна снисходительно наблюдала за происходящим противоборством, храня вечные тайны на обратной стороне своей души…

* * *
Войдя в квартиру, Ирина услышала доносящиеся из кабинета отца приглушенные голоса. Один из них принадлежал Керенскому. Услышанная фраза заставила насторожиться.
– Так что, Сергей Ильич, придется вам снова перебираться в Петроград. Собственно, поэтому я сегодня у вас – с такой вот новостью. Георгий Евгеньевич надеется, что вы примете это решение с пониманием. Он человек мягкий, но, что касаемо дела нашего Братства, в решениях последователен. И жесток.
– М-да… Прямо скажем, несколько неожиданно. Но передайте князю Львову, что конечно же, конечно же… – Отец замолчал. – А вы уверены, что другого выхода нет? Я не о себе, Александр Федорович, вы понимаете. Я – о Государе Императоре.
– Другого выхода? – Послышался шум отодвигаемого стула. – А вы что же, друг мой, не видите, что происходит? Государь слаб, ему не хватает решимости. Или будем ждать, пока Россия разлетится в клочья?!
Ирина вздрогнула. Знакомая фраза.
– Вспомните Александра Третьего! Что он ответил своему министру в Гатчине, когда тот настаивал, чтобы Император немедля принял посла какой-то великой державы? А?! – В голосе Керенского послышались истерические нотки. – "Когда Русский Царь удит рыбу, Европа может подождать!" Вот ответ, достойный Российского Самодержца! Вот! Вот каков должен быть Государь Император великой страны! А Николай? Государь страдает от своих же душевных качеств, ценных для простого гражданина, но недопустимых, даже роковых для монарха.
Ирина нахмурилась. О ее любимом императоре нельзя говорить дурно.
– Рок превращает прекрасные свойства его души в смертоносное орудие!
В коридор из своей комнатушки выглянул Василий. Она приложила палец к губам и поспешно направилась к себе в спальню. "Как стыдно, право! Если бы рара узнал, что я позволила себе подслушивать!"

* * *
…Во сне Ирине привиделся Керенский, вылезший из-под стола на квартире у Порфирия и требовавший, чтобы она немедленно вернула принадлежащий ему "динамизированный нервный флюид", без которого он не сможет спасти Россию. "Не отдам. Никому ничего не отдам. Что мое – то мое. И никогда ни о чем не пожалею…" Она улыбнулась во сне.
3
К осени 1916 года положение на фронте стало еще более тяжелым. Воздух, пропитанный тревогой и предчувствием неминуемого краха, словно лишал возможности вздохнуть полной грудью. Лица людей были хмуры и озабоченны. Войной были ранены все…

* * *
После переезда в Петроград, где они с отцом поселились в своей старой квартире на набережной Мойки, Ирина вместе с подружкой по Смольному институту Леночкой Трояновской пошла работать в госпиталь и почти забыла о московском одиночестве и невостребованности. Впрочем, Москве она была благодарна за знакомство и возможность общения с Порфирием, который многому успел научить ее. В ней словно появился внутренний стержень, а вместе с ним – уверенность, что обстоятельства, какими бы они ни были, не смогут сломить ее.
В стенах госпиталя, где она дежурила через день, жила боль, которая пульсировала и пыталась подчинить себе все вокруг. Ухаживая за ранеными, Ирина почти физически чувствовала ее, проскальзывающую между пальцами, хватающую за горло, заставляющую плакать и кричать этих несчастных людей, измотанных фронтовой жизнью. Они жили с этой болью и умирали с ней, но боль не уходила с ними, а словно замирала, поджидая новую жертву. И к этому невозможно было привыкнуть.
Сегодня в госпитальных палатах было непривычно тихо. На стене мерно стучали старые больничные ходики. Хотелось спать. Подперев голову руками, Ирина пыталась читать, с трудом заставляя себя сосредоточиться. "Львица окольным путем учит своих детенышей: она их отталкивает, но они возвращаются, исполненные сил". "Россия тоже, как львица, отталкивает своих детенышей. Если бы только все они возвращались исполненными сил!" – подумала она.
– Сестрица… – донеслось из послеоперационной палаты. Торопливо убрав в ящик стола тоненькую книгу, взятую в Москве у Порфирия, Ирина быстро подошла к лежащему на койке у окна изможденному сероглазому парню с тяжелым ранением в живот и наклонилась к нему:
– Я здесь. Все хорошо.
– Пить… пить… – проговорил он, с трудом разомкнув спекшиеся губы.
– Нельзя. Доктор не разрешил.
Подойдя к столику, она налила немного воды в стакан и промокнула ему губы влажной марлей.
– Ирочка, дочка…
Пожилой мужчина на соседней койке попытался слегка приподняться. Она поправила сползшую простыню в застиранных желтых разводах – следах крови тех, кто побывал здесь до него.
– Дочка! Дюже нога у меня болит. Мочи терпеть нетути. Христом Богом прошу, еще разок уколи. – По его лицу, замирая на рыжих усах, бежали слезы. Солдат мучился фантомными болями в левой ноге, которую ампутировали три дня назад. Сегодня укол был ему уже не положен…
Бесшумно обходя палату и всматриваясь в лица лежащих на койках солдат, Ирина чувствовала, что нужна им не только как сестра милосердия, облегчающая страдания, – они смотрели на нее как на надежду, приходящую из другого, нормального мира – оттуда, где течет обычная человеческая жизнь, где нет крови и мучений. За месяц работы в госпитале она уже почти безошибочно научилась определять, кто из раненых выживет, а кто нет. Независимо от тяжести ранения. Те, кто хотел жить, старались говорить, просили выслушать их. И она садилась рядом и слушала. Каждым словом, произнесенным вслух, эти люди цеплялись за шершавую кору жизни, как дикий виноград. Умирали те, кто молчал. Они дочитывали книгу своей жизни в одиночестве.
Дежурство подходило к концу. В дверях, немного раньше обычного, появилась Леночка Трояновская, свежая, в белоснежном накрахмаленном фартуке с красным крестом на груди.
– Я тебя, часом, не разбудила? – весело прощебетала она, целуя подругу. – Вон как глазки-то припухли, будто со сна.
Ирина бросила поспешный взгляд в зеркало и, улыбнувшись, погрозила ей пальцем. Они были ровесницами, но Ирине всегда казалось, что она намного старше этой худенькой, светловолосой, голубоглазой девушки, которая напоминала Снегурочку: не убережешь – растает.
– Как дежурство? Как Николаев? Боли не прекратились? – Леночка опустилась на небольшой диван, покрытый чехлом из белой ткани.
– Ему ночью плохо было, – бросила Ирина из-за ширмы, за которой переодевалась, – даже укол пришлось делать внеплановый. Я в журнал дежурств записала. – Она вышла из-за ширмы.
– Ирэн, – по выражению лица было видно, что пораньше Леночка пришла не случайно, – присядь, поболтаем немного. Я тебе такое расскажу! Да сядь же!
– Ну что там у тебя приключилось? – Ирина устало прислонилась к косяку
Леночка возбужденно набрала воздух.
– Ирэн, ты не поверишь, что мне сегодня приснилось! Представь – огромная комната. Мебели нет, все кругом задрапировано белым и черным шелком, который, знаешь, лежит такими большими мягкими складками, и зеркала – много зеркал. Кстати, – неожиданно прервала она рассказ, – ты платье-то к Новому году уже заказала? Я сегодня свое примеряла. Хочу вот здесь, – она шлепнула себя ладошкой по бедру, – сделать присборку и…
– Ленусь, не отвлекайся. Я домой хочу. Устала.
– Прости, прости. – Леночка виновато улыбнулась. – Я постараюсь покороче…И вдруг вижу – прямо на полу посреди комнаты – большая шахматная доска, а все фигурки на ней, – она сделала паузу и перешла на шепот, – будто бы жи-вы-е!
Ирина опустилась на диван рядом с подругой.
– И сидят за ней, – продолжила Леночка, взмахнув руками, – сидят за ней двое: один игрок с белыми крыльями, другой – с черными. Ангел будто и бес. – Она торопливо перекрестилась. – И говорит этот бес – мол, до чего люди глупы. Открытия разные делают, изобретают что-то, а тайны зеркал не разгадали! И до сих пор не поняли, что мы специально ловко так зеркала по всему миру раскидали, потому что это – наши окна, через которые мы за людьми наблюдаем. Днем и ночью. За мыслями и делами. И вижу я, говорит, что у людишек из века в век – души белым-чернее становятся. А белый ангел, – Леночка придвинулась к ней, – головой качает. Нет, говорит. Врешь ты. Я ведь всегда рядом с тобой в эти окна смотрю – потому что у нас с тобой вечная игра такая: ты, черный ангел, играешь с белыми фигурами. А я, ангел белый, с черными. И вижу, говорит, что не прав ты. Души у людей из века в век – все черным-белее. А черный ангел усмехнулся так страшно и… ничего больше не сказал. Вот такой сон. Ну, каково? – Не дожидаясь ответа, Леночка подошла к зеркалу и принялась поправлять косынку. – И ты подумай только, и вправду с этими зеркалами какая-то загадка. Сейчас и я думаю: это – окна из другого мира.
– Или в другой мир, – негромко произнесла Ирина, поднимаясь с дивана, – только… они нас видят, а мы их – нет. – Она замолчала. Ей стало обидно, что этот сон почему-то забрел не к ней.
– Ты придешь к нам в пятницу? – Леночка продолжала стоять у зеркала, придирчиво вглядываясь в свое отражение.
– Приду. И papa обещал быть. Он любит у вас бывать. Мне даже кажется, что он неравнодушен к Софи, – как бы между прочим продолжила Ирина. Рука Леночки, поправляющая косынку, на мгновение замерла.
Софи – старшая сестра Леночки – была женщиной красивой, незаурядной и уже опытной. Она успела побывать замужем и, по неизвестным никому причинам, решительно уйдя от мужа через год после свадьбы, вернулась в огромный отцовский дом на Невском проспекте, куда стала приглашать самую разнообразную публику – подающих надежды политиков, молодых и шумных офицеров, в основном из Генерального штаба, удачливых коммерсантов, сделавших состояния на поставках в армию, непризнанных, но, с ее точки зрения, подающих надежды поэтов, художников и музыкантов. Все они с удовольствием собирались вокруг этой яркой, притягательной женщины, главным талантом которой было умение устроить праздник, несмотря ни на какие внешние обстоятельства. Ее отец – известный банкир Петр Петрович Трояновский – этому не противился, напротив, всегда внимательно просматривал список приглашенных и сам время от времени появлялся среди гостей дочери, иногда уединяясь с кем-либо из них в кабинете.
– Кстати, Александр Федорович будет? – спросила Ирина.
– Что тебе в Керенском? – Леночка, подойдя к столику, на котором были разложены лекарства и ампулы, взяла в руки лоток с градусниками.
– Ба-ры-шни-и! – В приоткрытую дверь заглянула сухонькая старушка со шваброй и ведром в руках. – Что ли, я пол помою?
– Поликарповна, вы палаты помойте сначала! – строго велела Леночка.
– Помыла уж. Неужто не слышали? Я громко мою, – обиженно поджала губы уборщица.
Она действительно мыла пол так, что весь этаж знал – Поликарповна приступила к работе. На протяжении всей уборки старушка непрерывно что-то приговаривала, ворчала себе под нос, вступала в разговоры с ранеными, иногда вдруг, не отрываясь от основного занятия, начинала петь или приплясывать, чтобы развлечь какого-нибудь "грустнящего" солдатика. Раненые ее любили и ждали, когда она придет, да и сама Поликарповна считала себя человеком незаменимым – чуть ли не самым главным в госпитале.
– И коридор убрали? – улыбнулась Ирина.
– Не добралася еще. – Старушка, бросив хитрый взгляд на девушек, кивнула. – Да поняла я, поняла. Не глупая, поди. Щас коридор домою, и уж тогда сюда приду. А вы пока свои секреты секретничайте. Оно понятно. Дело молодое. "Помню, я еще молодушкой бы-ла-а", – пропела она и, энергично качнув ведром, из которого на пол выплеснулась вода, скрылась за дверью.
– Так что тебе в Керенском-то, я спросила? – Леночка с интересом взглянула на подругу.
– Не знаю. Он хороший. Странный немного, но я люблю необычных людей. То вроде тихий, робкий, застенчивый даже, а то вдруг – Наполеон! Царь природы!
– Хорошо – не России… – пробормотала Леночка. – Вряд ли он придет. У него ж здоровье не в порядке – туберкулез в одной почке оказался, ему ее вырезали. Еще от операции не до конца оправился.
– Я знаю про операцию. Потому и спрашиваю. Значит, не будет его. Жаль. Но я буду определенно!

* * *
Ирина вышла из госпиталя. Утро было сырым и прохладным. Серое небо, напитавшееся водой из Невы, грозило опрокинуться дождем. Улица, по которой она шла в сторону дома, была пустынна, что казалось необычным даже для этого раннего часа. Она остановилась, пропуская вынырнувший из-за угла облепленный людьми трамвай, со стоном раскачивавшийся из стороны в сторону. Люди на подножках цеплялись друг за друга. Ирина, провожая трамвай взглядом, с горечью подумала: "Все держатся друг за друга, но делают это вовсе не из желания помочь ближнему, а от страха свалиться под колеса и превратиться в изрубленный кусок мяса…"
– Как страшно… – негромко произнесла она.
– Страшно… – эхом отозвалось за спиной. Она вздрогнула и обернулась, наткнувшись на колючий, странно раздвоенный взгляд стоящего в полушаге за ней высокого небритого мужчины с несоразмерно маленькой головой в надвинутой на глаза кепке.
– Что? О чем это вы? – растерянно переспросила она.
– О том же, о чем и вы. – У незнакомца был низкий хрипловатый голос.
Она не испытывала желания разговаривать с этим неприятным, напугавшим ее человеком и поэтому быстро перешла на противоположную сторону улицы.
– Куда же вы, дамочка! – ухмыльнулся он, двинувшись за ней следом. Ирина ускорила шаг.
– Что, дамочка, не желаете разговаривать? Брезгуете? Воспитание не позволяет? – дышал он в спину.
Ирина остановилась и огляделась по сторонам. Ни одного городового, ни одного извозчика, да и прохожих нет.
– Не позволяет! – строго ответила она, крепче сжав ручку зонтика. – Не приучена беседовать на улице с незнакомцами.
– Чё за дела? – Мужчина, очевидно тоже заметивший, что на улице они по-прежнему одни, зайдя спереди, перегородил ей дорогу и развязно протянул руку. – Могём познакомиться. Степаном меня кличут.
Ирина демонстративно убрала руки за спину.
– Замараться боишься? – с угрозой в голосе, надвигаясь, произнес он.
Ирина отступила на шаг и, гневно взглянув ему в лицо, поняла, почему взгляд показался ей раздвоенным – незнакомец был косоглазым.
– Замараться я не боюсь. Только надобно знать, что протягивать руку – привилегия женщин. Да что вам, собственно, от меня нужно? – Она попыталась обойти его, но он расставил руки, преграждая путь.
За углом раздался шум мотора приближающегося автомобиля. Незнакомец, воровато оглянувшись, опустил руки. Автомобиль, выехав из переулка, свернул в противоположную сторону. Воспользовавшись замешательством косоглазого, Ирина сделала шаг в сторону, но тот снова преградил дорогу
– Мысли наши, вроде того… совпали. – Он облизнул губы. – Вы сказали: "Страшно". И я думаю, что страшно.
– Вам? – Ирина оглядела его фигуру. Рядом с ней он казался почти великаном. – И что же вам, мужчине, страшно?
Он угрюмо взглянул на нее и хмыкнул:
– Да нет. Это вам должно быть страшно. Я подумал… – Ирина вдруг развеселилась, с трудом сдерживая желание съехидничать по поводу его мыслительных способностей. -…ну, этот трамвай, проехал, вы на него еще глядели – он как наша, ну, Россия, перегружен! Вот. Ведь вы тоже так подумали? Ну?
Она решительно двинулась вперед по направлению к дому. Косоглазый пошел рядом.
– И что дальше? – раздраженно спросила Ирина.
– А дальше… – Незнакомец ухмыльнулся. – Знаете, что нужно, вроде того, чтобы этот трамвай… ну… изменился?
– Перекрасить, – все-таки съехидничала Ирина. – Какой цвет предпочитаете?
Косоглазый посмотрел на нее с недоумением.
– Не об том я говорю… Что надо сделать, ну, чтобы трамваю легче было ехать? Понятно?
– И что же? – странный разговор начал забавлять Ирину.
– Я так думаю. – Глаза мужчины злобно сузились. – Надо уничтожить половину, а, черт его знает, может, и больше этих… сук, присосавшихся, как пиявки. Сосут, сосут народную кровь. Думают, без них Россия – ну, никуда. Давить надо. Давить… – мечтательно повторил он. – Тогда и ехать легче…
– Это, как я понимаю, вы про богатых? Женщин и детей тоже давить будете?
– Не-ет! – Косоглазый снова облизнул губы и, вожделенно взглянув на Ирину, примирительно продолжил: – Бабы, они для радости мужиков созданы. Вот вас ежели, к примеру, взять. Очень даже привлекаете. – Он ухмыльнулся. – Я потому за тобой и пошел…
Ирина ускорила шаг. До дома уже рукой подать. Как же отвязаться от этого человека? Хоть бы кто-нибудь навстречу!..
– Теперь мне все понятно. Однако вынуждена огорчить. Я, когда смотрела на трамвай, думала о другом.
Он молча, тяжело дыша, шел рядом. Ирина решительно остановилась.
– Я уже почти пришла. Спасибо, что проводили. – "Как он сказал, его зовут? Ах да, Степан". – Прощайте, Степан.
Не произнося ни слова, мужчина исподлобья глядел на нее. В его взгляде было что-то от злобной собаки, оценивающей, можно ли укусить…
К двери парадного она почти подбежала, слыша быстрые шаги за спиной. "Господи! Куда подевался привратник?" – только и успела подумать Ирина, как оказалась прижатой к стене под лестничным пролетом. Запах пота, похоти, слюнявый рот, прерывистое дыхание… Кричать и звать на помощь – безумно стыдно…
– Брезгуешь? Мною брезгуешь? Чего из себя корчишь-то?.. – Пуговицы посыпались на мраморный пол. Одна… другая… третья… – Думаешь, вы особенные? Кровь у вас другая? Щас-с, проверим. – Шершавая рука царапнула тело. – Во-о, сиськи на месте. И здесь… Все одно. Что – барышня, что – кухарка, – осклабился он.
Ирина с неимоверным усилием смогла наконец, высвободить правую руку и, дотянувшись до горла насильника, с силою, как учил Порфирий, надавила в ту самую точку. Охнув, косоглазый разжал руки и, хватая ртом воздух, сполз на пол.
– Ну что? – Она пнула его ногой в пах. Косоглазый, скрючившись, застонал. – У твоих кухарок тоже такое тело?!! – с ненавистью выкрикнула она удивившую ее саму фразу и, отойдя на пол шага, наклонилась, чтобы подобрать пуговицы. Ей почему-то показалось, что это дело совершенно необходимое и разумное и ни в коем случае нельзя оставлять на полу подъезда перламутровые капли… Распрямившись, заметила, что оборванный ворот платья висит, обнажив часть груди, а на голубой ткани темнеют следы его рук. Запахнув пальто, взбежала на несколько ступенек и обернулась. Взгляд мужчины, переставшего глотать ртом воздух, постепенно становился осмысленным. Он поднялся на четвереньки и, мутными глазами глядя на нее снизу вверх, прохрипел:
– Слышь… ты… Знаешь чего… Вправду-то… страшно мне… за тебя… Ведь до тела твоего… я доберусь… Обещаю… Жди… – Согнувшись, он поковылял к двери подъезда.
Сделав еще несколько шагов по ступеням вверх, Ирина остановилась и прислушалась. Внизу все стихло. Подошла к двери квартиры и ударила по ней ногой. Еще. И еще.
Растерянное лицо отца. Испуганное – старика – камердинера. Перезвон дрогнувших от стука входной двери хрустальных подвесок на бронзовой люстре. Незнакомое, ожесточенное лицо женщины в зеркальном овале…

* * *
– Не пущу! Никуда, никуда более не пущу! – кричал Сергей Ильич, расхаживая по комнате. Ирина лежала на кровати под белоснежным пуховым одеялом, словно окутанная морской пеной.
– Рара, успокойся, – повторяла она уже много раз сказанное. – Я сама виновата во всем, что произошло. Было некое… совпадение в словах, неожиданное для меня, и я… я просто необдуманно повела себя с тем человеком.
– Ни-ку-да! Слышишь! Никакого госпиталя! Я позвонил, сказал, что тебя там не будет… уезжаешь… за границу… в Африку… К черту на рога! – Сергей Ильич встревоженно посмотрел на дочь. Она сильно изменилась за прошедшие сутки. Лицо осунулось, под лихорадочно блестевшими глазами легли темные полукружья. "Может быть, все-таки позвать врача?" Несколько раз посреди ночи он просыпался от ужасного подозрения – а вдруг дочь ему не сказала всей правды? Вдруг этот негодяй… Нет-нет… Нет!
– Рара… милый… знаешь… – Ирина приподнялась на подушке и развернула хрустящий фантик. Леночка давеча, навещая ее, принесла конфеты и сказала, что их надо есть именно сейчас, в молодости, пока это еще позволительно. А то в старости от них сильно можно поправиться. И мужчины тогда перестанут обращать внимание. – Ирина с наслаждением надкусила мягкий ароматный шоколад. – Я даже благодарна Богу, что так все произошло. Может, если бы не этот случай, я и не узнала бы, что ты… что я… еще нужна тебе, рара, и… дорога!
Рука потянулась к следующей конфете.
– Христос с тобою! О чем ты, Ирина?
Она помолчала, глядя, как отец жадно глотнул уже остывший чай.
– Пап, а ты нашего императора любишь?
Сергей Ильич поперхнулся и, закашлявшись, изумленно обернулся к ней.
– Что ты смотришь на меня? Мне интересно. И вообще, – она с наслаждением потянулась, – что ты с чашкой бегаешь из угла в угол? Сядь. Мы же так редко разговариваем. – Дочь слегка отодвинулась, давая отцу возможность сесть на край кровати. – Дай мне руку. Холодная какая… Это признак энергонедостаточности, между прочим, – с важным видом небрежно бросила Ирина. – Вот, скажи, мы, русские, что, все сумасшедшие? – Улыбнулась, заметив выражение его лица. – Правда, мы сумасшедшие? Скажи, это только русские день и ночь говорят и говорят о политике, ошибках правительства, интригах, заговорах, изменах, реформах?.. Это такая особенность страны? Или так же у французов, немцев?..
Отец кашлянул.
– Так же. Только у них политика, интриги, заговоры – французские. Или – немецкие. А эта истерия, которую, как я понимаю, ты имеешь в виду, происходит от того, мне думается, – он оживился, – что особенностью нашей нации является большое уважение к крепким напиткам. Как в "Повести временных лет", помнишь?
Ирина покачала головой и, улыбнувшись, прикрыла глаза. Она все помнила. Только сейчас ей хотелось просто слушать…
– "Руси есть веселие пить и не можем без этого жить…" – напевно процитировал Сергей Ильич. – Как-то в этом роде. – Помолчал. В глазах мелькнули веселые огоньки. – Кстати, Ирэн, дорогая, знаешь ли ты, что по прошлогодним данным нашей официальной статистики, которая через год после закрытия винных лавок торжественно сообщила о практически полном прекращении потребления алкоголя населением, в Москве производство спиртосодержащего лака и политуры возросло более чем в двадцать раз! Вот тебе наглядный результат борьбы с пьянством. Да… Так вот, а истерия эта – оттого, что все дебаты, стоны и слезы начинаются именно после употребления внушительной дозы национальных российских напитков.
– А народ?
– А что народ? – Сергей Ильич пожал плечами. – Народ – за спокойную сытую жизнь, правда, тоже с водочкой, разговорами и непременным последующим мордобитием.
Ирина представила себе избу, в которой у стола за бутылкой национального российского напитка сидят двое в крестьянской одежде и, закусывая солеными огурцами, кричат, перебивая друг друга: "Террор, только террор!…Измена…Распутин… Реформы… Динамизированный нервный флюид!" "Впрочем, нет. Последнее, – она невольно улыбнулась, – из другой оперы…"
– …народ во все времена платит за ошибки политиков, которые заботятся только… – Отец поднялся и снова принялся расхаживать по комнате.
Ирина повернулась на бок и натянула на себя одеяло.
"Как все-таки хорошо жить. Как хорошо быть молодой. И вовсе не из-за этих конфет".
В руках снова зашуршала обертка…
4
Выйдя из душного помещения на улицу, Сергей Ильич достал из кармана платок и промокнул лоб, покрывшийся испариной. "Это же надо – министр будущего правительства!" Он поспешно согнал счастливую улыбку с лица. Только что Досточтимый Мастер Братства – князь Львов – закончил секретное совещание. Утвержден тайный список министров правительства, которое будет сформировано сразу же после устранения царя. Если понадобится – даже физического. Да, да… физического, именно так и сказал князь Львов. Сергей Ильич и сам понимал, что перемены необходимы, причем самые решительные. К мысли о необходимости дворцового переворота привели тяжелые потери и неудачи на фронте, несвойственное российскому самодержавию поведение императора, влияние Распутина на царскую семью. Сергей Ильич вспомнил свою недавнюю встречу с морским министром адмиралом Григоровичем, решившим лично проверить слухи о проникновении германских шпионов в окружение царицы. В ответ на настойчивые запросы из Царского Села относительно точной даты проведения одной военно-морской операции он передал ложную информацию об отплытии нескольких русских крейсеров. И что же? Точно в означенный день и час там, где должны были появиться русские корабли, оказалась германская эскадра. Да… Совершенно очевидно, что необходимо действовать, и действовать срочно!
Вначале князь Львов предполагал убедить царя в необходимости сослать царицу в Ливадию, в Крым. В конце концов, принудить его это сделать. Позже возникла идея регентства при малолетнем царевиче Алексее брата царя – Великого князя Михаила Александровича. Сегодня же план созрел окончательно, хотя был, по мнению Сергея Ильича, несколько поверхностен: Распутина убрать или убить, царицу заточить куда-нибудь подальше, царя заставить отречься, а на престол посадить его брата. Сергей Ильич наряду с другими масонами был включен в состав будущего правительства, и это придавало ему ощущение не только причастности к большому делу, но и собственной значимости.
Он энергично махнул рукой, завидев выехавшего из-за угла извозчика. Уже сидя в коляске, озабоченно вспомнил об Ирине. Как быть? Сейчас у него вовсе нет времени, а что будет дальше, когда впереди его ждут поистине великие дела? Он мог бы отправить дочь за границу, однако для этого необходима компаньонка, а Ирина, видите ли, не любит общество женщин. Это – ее принципиальная позиция. Хорошо, хоть с Трояновскими отношения сложились. А еще этот разбойник… Где гарантии, что он не подкараулит ее снова? И в городе с каждым днем становится все неспокойнее. Народ озлоблен. Не хватает продовольствия. Цены по сравнению с прошлым годом подскочили в три раза. Сергей Ильич хотя и был убежден, что войну надо заканчивать, но знал, что говорить об этом опасно – тут же объявят "пораженцем", а значит – изменником. Да и те, кто хорошенько наживается на войне, этого могут не простить. Смутное время. Надо будет еще раз переговорить с дочерью.

* * *
Огромный ярко освещенный зал в доме Трояновских на Невском проспекте был полон гостей. Официанты разносили шампанское на серебряных подносах. Кругом нарядно одетые люди, музыка, смех. Часть мужчин собралась в бильярдной обсудить последние новости.
Ирина огляделась. Леночки нигде не было. У колонны она заметила одинокую фигуру Керенского, по каким-то причинам не участвовавшего в разговоре о политике.
– Александр Федорович! Как я рада! Вот уж не чаяла вас сегодня увидеть.
– Да я и сам не чаял здесь оказаться… – Керенский поцеловал ей руку. – Все хорошеете!
– Да уж куда краше-то! – засмеялась Ирина, одетая в строгое темно-синее платье с белым кружевным воротником.
Керенский взял с подноса у официанта два бокала шампанского и протянул один Ирине.
– Смотрю на все это и думаю: может, то, что происходит за окном, – страшный сон?
– А по мне, – она обвела взглядом гостиную, – все это напоминает пир во время чумы. Помните? "Нам не страшна могилы тьма…"
Керенский, устало улыбнувшись, поднял руку с бокалом:
– Ваше здоровье, прелестница. Смотрю на вас и жалею, что уж стар и сед. Будь я помоложе, украл бы вас, увез на другой конец света. Право, говорю от чистого сердца! Кстати, – он посмотрел по сторонам, – где-то… здесь… ах, вот…
Он махнул рукой стоящему неподалеку бледному русоволосому мужчине лет тридцати с аккуратной бородкой, взгляд которого Ирина уже несколько раз ловила на себе.
– Николай Сергеевич! Подойдите! Я хочу вас представить самой очаровательной и тонкой… – на секунду задумался, словно подбирая слово, -…юной леди!
Мужчина, будто ждавший приглашения, чуть прихрамывая, торопливой походкой приблизился к ним и четко, по-военному, представился:
– Николай Ракелов.
Оторвав взгляд от веселых пузырьков, исчезающих с поверхности шампанского в бокале, Ирина протянула ему руку, к недовольству своему почувствовав, что краснеет.
"Значит, его зовут Ники". Как Государя. Ей всегда нравилось это имя.
– А я – Ирина Яковлева.
Керенский весело посмотрел на них.
– На самом деле, скажу по секрету, домашнее имя этой милой барышни – Ирэн. Так вот, Ирэн, рекомендую – Николай Сергеевич, мой помощник и добрый друг. В детстве, – он хитро улыбнулся, – насколько мне известно, отчаянный драчун и любитель полазить по деревьям. В результате одного из неудачных приземлений и приобрел прямо-таки байроновскую хромоту.
– Александр Федорович, – смущенно наклонил голову Ракелов, – право, будет вам из меня романтического героя делать. К поэзии, несомненно, я неравнодушен, но сам стихов не пишу – Бог таланта не дал.
– Ну, насчет талантов вам грех на Бога обижаться, а барышням, как известно, – Керенский бросил лукавый взгляд на Ирину, – романтики нравятся. Так что, Ирина Сергеевна, прошу любить и жаловать.
– Любить не обещаю, а жаловать… – она неожиданно для себя внимательно посмотрела Ракелову в глаза, – это зависит от самого Николая Сергеевича! – Только сейчас заметив, что ее рука все еще находится в ладони Ракелова, она смутилась еще больше.
– Вот и хорошо… вот и познакомились… – Глаза Керенского забегали по залу. Он явно хотел оставить их одних и искал для этого повод.
– Ирэн, вы знакомы с господином Гучковым? – Керенский заметил вошедшего в зал мужчину с узким выразительным лицом.
– Александром Ивановичем? Немного… – рассеянно ответила она, думая о том, что неплохо было бы сейчас подойти к зеркалу. Кажется волосы немного растрепались. Ракелов, словно прочитав ее мысли, слегка улыбнулся.
– Прошу прощения, я вас оставлю. – Керенский двинулся навстречу приближающемуся Гучкову.
– Незаурядный человек, умница! – неожиданно громко проговорил Ракелов. Ирина с удивлением посмотрела на него. – Да, да! – продолжил он с восхищением. – Подумайте только – получает строгое воспитание в старообрядческой семье и вдруг бросается воевать на стороне буров в англо-бурской бойне, попадает к англичанам в плен. Затем – участвует в македонском восстании. Вернувшись в Россию…
– …становится директором правления Московского Купеческого банка, членом Государственной думы и прочее, прочее… – с улыбкой подхватила Ирина. – Что это вы, Николай Сергеевич, вздумали мне биографию Гучкова рассказывать? Неужто других тем не найдется, чтобы меня развлечь? Вот вы в этом году были в Париже? Что нового в моде? – не дожидаясь ответа, весело спросила она.
– Что же вы не пьете шампанского? – Ракелов растерянно посмотрел на ее бокал.
– Да вот, все пузырьки полопались с тоски от умных разговоров… А без них шампанское уже не в радость! – вздохнула она.
– И правда! – Ракелов улыбнулся. – Какая же радость от шампанского… – он выдержал паузу, – без умных разговоров.
Они рассмеялись.
"О! Похоже, он умеет играть со словами…" – с интересом отметила Ирина.
Возникшее оживление у входа заставило их отвлечься от разговора. В зал в окружении шумных кавалеров вплыла Софи Трояновская – рыжеволосая красавица в темно-зеленом платье, окинувшая гостей скучающим взглядом. В ее свите Ирина с удивлением заметила отца. Тот был необычайно весел. Неожиданно встав на колено перед Софи, Сергей Ильич раскинул руки. Музыка замолкла, словно кто-то, со стороны наблюдающий за происходящим, подал музыкантам незаметный знак.
– Душа моя, Софи, я хочу подарить вам свою любовь! Примите же мой дар! – не поверив своим ушам, услышала Ирина.
– Ах, Сергей Ильич, опять вы за свое. Оставьте с вашей любовью! – Софи легонько ударила его сложенным веером по плечу. – А впрочем… Положите ее туда. В угол. Будет время, я подумаю, что с ней делать! – рассмеялась она и, обойдя его, направилась к стоящим неподалеку гостям.
Лицо Ирины залилось краской. "Как удачно, что Николай Сергеевич стоит спиной и ничего не видит". Поспешно взяв Ракелова под руку, она отвела его в сторону, ближе к входу в бильярдную, откуда доносились обрывки фраз.
– "Распутин… Распутин… Все эти рассказы про "тибетские настойки" – вздор!.. Государь околдован каким-то внутренним бессилием!.. Ах, если бы он рассердился! Государыня билась бы в истерике, но пусть! Хуже будет, если в истерике забьется Россия!"
– Господи, что же это такое, Николай Сергеевич! – На лице Ирины появилось жалобное выражение. – Куда ни придешь, только и разговоров об этом Распутине. Будто тем других нет. Не кажется вам, что все это – словно мыльный пузырь? Больше пустых слов, чем реальных к тому оснований?
Ракелов в задумчивости потер пальцами переносицу:
– Я однажды видел Распутина. У него и впрямь есть сила. Да и можно ли осуждать царицу, если Старец для нее – последняя надежда спасти царевича? А ведь Александра Федоровна не только царица, но и мать. Мать, готовая на все ради спасения своего единственного сына, к тому же наследника престола!
Они не спеша двинулись вдоль гостиной.
– Вы хотите сказать, что у Распутина на самом деле есть некие способности?
– Есть, – Ракелов кивнул и развел руками. – Определенно есть! Присядем? – Он показал на небольшой обитый темно-зеленой кожей диван. – Князь Феликс Юсупов недавно в узком кругу рассказывал, как Старец лечил его от телесного недуга.
Ирина села, аккуратно расправив складки платья. Зачем она сегодня в синем? Надобно было надеть голубое – оно ей больше к лицу.
– И как же он, Распутин, лечил Юсупова? Говорите же, Николай Сергеевич, раз начали! – тихо, но настойчиво попросила Ирина, поправляя выбившуюся из-под шпильки прядь волос.
– Как лечил… По словам Юсупова, Старец велел ему лечь. Провел рукой по груди, шее, голове. Опустился на колени. Прочитал молитву. Затем поднялся и проделал какие-то пассы. И все это, – Ракелов медленно повернул голову к Ирине и встретился с ней взглядом, – неотрывно глядя в глаза… Вот так… Неотрывно…
Ирина, не отводя глаз, крепко сцепила пальцы.
– Смотрел… И не отводил взгляда… – еще тише повторил Ракелов красивым низким голосом.
– Вот так и… не отводил? – Ирина облизнула разом пересохшие губы. – А… Юсупов? Что чувствовал?
– Юсупов? – Ракелов отвел взгляд. – Говорит, что гипнотическая сила Старца действительно безгранична. И тем страшна.
Он взял с подноса, стоявшего на столике рядом, бокал минеральной воды и, сделав несколько глотков, принялся молча крутить его в руке.
– Ну, говорите же, Николай Сергеевич! Это так интересно! Что потом? – нетерпеливо потребовала Ирина, доставая из сумочки веер и обмахиваясь им. – Душно здесь, однако.
Ракелов покосился на приоткрытое окно. Тонкая занавеска колыхалась от сквозняка.
– Потом? – оживился он. – Оцепенение. Юсупов словно впал в полусон. Пытался говорить – язык не повиновался, тело онемело. Только глаза Распутина сверкали над ним, как два фосфоресцирующих луча. Словом, бедный Феликс!
– Юсупов – не бедный, к тому же такой красавец! – оживленно воскликнула Ирина.
– Однако, увы, женат! – Тень улыбки скользнула по лицу Ракелова.
– И впрямь – увы! – Ирина с веселым притворством вздохнула, обмахиваясь веером и украдкой оглядывая гостей.
– Ищите кого-то? – он перехватил ее взгляд.
– Леночку Трояновскую. Беспокоюсь, знаете ли. Как бы не попала под чье-нибудь дурное влияние.
– Ирина Сергеевна…
– Ирэн… – тихо поправила она.
– Так вот, милая Ирэн… – Ракелов осторожно прикоснулся к ее руке. – Как говорил один мой добрый знакомый, дурное влияние может оказать воздействие лишь на человека, в котором присутствуют соответствующие "элементы зла". Лица, обладающие твердым характером, чуждые эгоизму, совершенно недоступны таким попыткам.
– Кажется мне, эту мысль я от кого-то уже слышала… – рассеянно произнесла Ирина, поднимаясь с места. – Точно – слышала…
– Мир тесен, дорогая Ирэн. – Ракелов торопливо поднялся следом. – Вы даже не можете себе представить, как он тесен…
– Мы вам не помешали?
Рядом с ними, в сопровождении поклонников, неожиданно появилась Леночка Трояновская. На ней было розовое платье, и оттого она была похожа на нежный цветок, вокруг которого вьются, оттесняя друг друга, деловито жужжащие шмели. Леночка с интересом посмотрела на Ракелова и улыбнулась ему.
– Куда ты запропастилась? – Ирина придирчиво оглядела ее спутников. – Я весь вечер тебя высматриваю. Уж беспокоиться начала! Ты, часом, за это время еще никому не успела обещать свою руку?
– Нет!.. К сожалению. И знаешь почему? Просто не могу решить, которому из них! – Леночка рассмеялась, бросив взгляд на своих кавалеров. – Кстати, у меня новость. Благодари меня скорее. Хватит тебе затворницей сидеть! Я уговорила Сергея Ильича отпустить тебя пожить у нас. Он на удивление легко согласился. А у нас – дом большой, гости почти каждый вечер, скучать не дадим. Кстати, – она наклонилась к уху Ирины, – скажу по секрету: твой милый рара сдался Софи почти без боя! Вот так! А вы, Николай Сергеевич, – Леночка повернулась к Ракелову, – знайте: отныне эта краса-девица в нашем тереме жить будет. – Грянула музыка. Вальс Штрауса закружился по залу. – Все-все, я исчезаю! Хочу танцевать! – Подхватив под руки кавалеров, Леночка упорхнула за колонну.
– Ирэн… – Ей показалось, что голос Ракелова дрогнул. – Вы любите вальс?
Она подняла на него глаза:
– Люблю.
– Тогда… разрешите вас пригласить… – Он слегка прикоснулся к изгибу ее спины.
– Николай Сер…
– Ники… Пусть будет Ники. Кажется, вы мысленно так меня окрестили? – Он внимательно посмотрел на Ирину.
– Вы умеете читать мысли? – Она положила невесомую руку ему на плечо.
– Иногда, – он взял ее за руку. Его глаза блестели.
"Этот человек будет моим мужем", – вдруг с неожиданной ясностью поняла Ирина.
– Может быть, вас удивит то, что я сейчас скажу, – смущенно проговорил Ракелов, не двигаясь с места. – Никогда не думал, просто не представлял, что можно вот так, с одного взгляда… Мир рушится, а я счастлив!… И кто знает, – он нежно сжал ее пальцы, – может, Россия только для того и разлетается в клочья, чтобы мы обрели друг друга?..
5
Распутин, подойдя к зеркалу, одернул шелковую рубашку. Нечесаная борода. Маленькие, колючие глазки. Зато какова сила, струящаяся из них! Никто не может выдержать его взгляд. Может быть, только сейчас, в свои пятьдесят, он в полной мере обрел эту силу – силу власти над людьми. Приблизив лицо к зеркалу, пристально вгляделся в свое отражение. Мерзкое чувство. Несколько секунд – и чудится, будто отражение вглядывается в тебя. А никому это не дозволено. Никто не может вглядываться в него. Никто. Даже его собственное отражение. Он повернулся к зеркалу спиной.
Раздался осторожный стук в дверь. Слуга внес огромную корзину цветов с приколотой запиской. Распутин неторопливо развернул ее. "Вы – Бог! Вы привносите в души наши чувство покоя и уверенности. Молюсь за вас. Если вы исчезнете из нашей жизни – все будет потеряно. Берегите себя. А." Смял записку и бросил на ковер. Он и так знает, что – Бог… Усмехнулся…
И то, что все рухнет без него, тоже знает. Он так императрице вчера и сказал: "Если меня убьют, царевич умрет". Мама, видать, беспокоится. Полицейский пост у дома выставили.
Часы гулко пробили пять. Сейчас Феликс придет. Красавчик. Безо всякой насмешки – и впрямь хорош. Глаз радует. Сильный. Думает, не заметно, как противится гипнотическому влиянию. И чего противиться? Противься, не противься, все будет, как ему, Старцу, надобно. Усмехнулся. "Старец". В его-то пятьдесят! Да черт с ними, пусть зовут как хотят.
В столовой, куда он вошел, уже кипел самовар, на столе, освещенном большой бронзовой люстрой, стояло множество тарелок с бисквитами, пирожными, орехами и сластями, в стеклянных вазочках лоснилось варенье.
Резкий звонок телефона прервал его мысли. Распутин поморщился и нехотя взял трубку.
– Ну, здравствуй… Ну, чай пьем… Ну, гости у меня… Ах, душка, время-то больно тесно. Ну, пожалуй, приезжай… Нет, без него. С ним мне неча говорить… Нет, ближе к одиннадцати нельзя. Адресок-то знаешь? Я таперича на Гороховой, шестьдесят четвертый дом. С Аглицского прошпекта съехал, а телефончик-то, вишь, прежний – 646 46… Ну, прощай, пчелка моя.
– Одолели…– пробурчал он себе под нос. – Просют все, просют…
В дверях появился Феликс Юсупов – молодой мужчина с высоким лбом, мягкими, спокойными глазами, красивыми, словно нарисованными губами. "Аристократ". Распутину захотелось сплюнуть, но, бросив взгляд на Юсупова, он передумал и, раскинув руки, пошел навстречу гостю:
– Феликс! Рад, рад! Садись. К столу садись.
– Здравствуйте, Григорий Ефимович! Я к вам на сеанс, как договаривались. – Прямо держа спину, Юсупов опустился на стул напротив Распутина.
Старец вперился в него изучающим взглядом. "Что-то напряжен больно гость-то сегодня. С чего бы это?"
– Слышь, Феликс, а может, к черту чай, а? – Не дожидаясь ответа, обернулся к двери и крикнул: – Эй! Прошка! Вина неси! И быстро!
Через минуту в комнату, неслышно ступая, вошел рыжеволосый парень лет восемнадцати и, молча поставив на стол два графина с вином, быстро удалился. Распутин, снова бросив внимательный взгляд на Юсупова, наклонился, почти положив голову на белую скатерть, и сквозь графин с красным вином стал пристально рассматривать гостя. В тишине комнаты был слышен лишь мерный стук маятника. Красные тревожные блики света подрагивали на бледном лице Юсупова.
– Феликс… А Феликс… Смотри-ка… ты и я. А между нами… – Распутин замолк, еще приблизив лицо к графину, – кувшин… с кровью, – тихо произнес он. – Глянь, ежели я смотрю сквозь него – тебя в крови вижу. А ежели ты поглядишь… – Юсупов сидел неподвижно, только лицо стало чуть бледнее обычного. Старец распрямился. – Налить тебе ентого вина? – Гость неопределенно качнул головой. – Не хошь – как хошь. – Распутин отставил графин в сторону. – Тогда давай – мадеру! Она – ласковая! Люблю! – Налил в бокалы вино янтарного цвета и залпом опустошил свой. Юсупов, приподняв бокал, молча рассматривал его.
– Чевой-то не пьешь? Никак боишься чево? – по лицу Распутина скользнула усмешка. А ты – не боись. Со мной– ничего не боись. Вино – Богом дано для усиления души… – Он налил себе еще и, с удовольствием в несколько глотков выпив, причмокнул и откинулся на спинку стула. – Вино да травы… Они – от природы. Через них черпаю ту силу безмерную, которой меня наградил… Бог…
Юсупов пригубил вина.
– Мадера у вас, Григорий Ефимович, отменная. А… скажите, Государь и наследник эти ваши травы тоже принимают? – Неожиданно спросил он хозяина и аккуратно положил в рот кусочек шоколада.
Распутин прищурился. "Не прост Феликс. Так и мы, чай, не лыком шиты. Хошь поиграть? Поиграть – это завсегда".
– Принимают. Пошто не принимать? – Простодушно улыбнулся он. – Только я велю никому об том не сказывать. Всякий раз твержу: ежели кто из докторов, Боткин, к примеру, узнает об моих средствах – лечению конец, один вред больному будет. Потому они от разговоров берегутся. Оно и верно. – Он хитро взглянул на Юсупова. "Ну… Пошто молчишь? Испужался? Спрашивай. Чую ж я, спросить хочешь, промежду прочим, каки таки средства потребляют папа с мамой… Осторожничаешь только… Вспугнуть меня боишься. А ты не боись, мил человек! Глянь, я пред тобой – яки агнец божий. Игра мне с тобой в интерес. Все остальные – игры отыгранные. Посему – скушные. Ну, не боись, красавчик, спрашивай".
– Какие же средства вы предписываете императору и цесаревичу? – Юсупов сделал еще глоток вина и поставил бокал на стол.
"Молодец, красавец. Решился-таки. Только пошто это ты нынче такой беспокойный?"
– Каки средства, спрашиваешь? Разные. Смесь, которая милость Божию приносит и благодать. Ведь коли мир в сердце воцарится, все покажется добрым да веселым. Хотя, правду сказать, – снова поставив перед собой графин с красным вином, Распутин опять принялся рассматривать гостя сквозь графинное стекло, – какой он царь? Он – дитя Божие. Не зря, скажу тебе, друг милый, царица – да знаешь небось, картинки рисует развеселые, насмешница этакая, – так вот не зря она Государя всяк раз дитем изображает на руках у матери… – Заметив, что Юсупов напряженно смотрит на него, ожидая продолжения, выглянул из-за графина и лукаво улыбнулся: – Да ты, милок, не страдай. Все устроится. Увидишь.
"Спроси давай меня, что устроится? Я объясню-вразумлю. А устроится все – точное дело. Как того заслуживаем, так и устроится".
– Что устроится? Как? – Юсупов сделал еще глоток и, оглядев стол, отломил кусочек бисквита. "Вино вареньем закусывать, так это весьма оригинально. Сейчас бы сыр был весьма кстати".
– Что устроится, спрашиваешь? – Распутин помолчал. – Хватит войны. Хва-тит. Что, немцы не братья нам? – Заметив удивление на лице Юсупова, усмехнулся. – Еще Исус учил: возлюби врага, как родного брата. – Хитро посмотрев на гостя, зачерпнул ложкой варенье. – Война скоро кончится. – Облизав ложку, бросил ее на стол. – Чё смотришь? Сладенькое сладеньким закусишь – во рту горько станется.

Вико Наталия Юрьевна - Тело черное, белое, красное => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Тело черное, белое, красное автора Вико Наталия Юрьевна дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Тело черное, белое, красное своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Вико Наталия Юрьевна - Тело черное, белое, красное.
Ключевые слова страницы: Тело черное, белое, красное; Вико Наталия Юрьевна, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Повесть о соли