Альтов Генрих Саулович - Создан для бури - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Малерба Луиджи

Греческий огонь


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Греческий огонь автора, которого зовут Малерба Луиджи. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Греческий огонь в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Малерба Луиджи - Греческий огонь без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Греческий огонь = 188.08 KB

Малерба Луиджи - Греческий огонь => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Луиджи Малерба «Змея», серия «Современная классика»»: Махаон; Москва; 2003
Аннотация
В сборник вошли три самых известных романа Луиджи Малербы — «Змея», «Греческий огонь» и «Итака навсегда», которых объединяют яркая кинематографич-ность образов, оригинальность сюжетов и великолепный, сочный язык героев.
Луиджи Малерба (псевдоним Луиджи Банарди) — журналист, сценарист и писатель, лауреат множества национальных и международных литературных премий, автор двадцати семи произведений — по праву считается одним из столпов мировой литерататуры XX века, его книги переведены практически на все языки и постоянно переиздаются, поскольку проблемы, которые он поднимает, близки и понятны любому человеку и на Западе, и на Востоке.
Луиджи Малерба
Греческий огонь

Luigi Malerba

IL FUOCO GRECO

© ARNOLDO MONDADORI EDITORE S.p.A 1990

© КОМПАНИЯ «МАХАОН», 2003

©. ДВИН, ПЕРЕВОД С ИТАЛЬЯНСКОГО, 2002
Греческим огнем называлось секретное оружие Византийской империи. Задолго до изобретения пороха греческий огонь позволял византийскому войску с помощью длинных трубок, действующих по принципу сифона, стрелять смертоносными огненными ядрами по судам противника. Эти горящие снаряды не гасли от соприкосновения с водой и потому использовались преимущественно в морских сражениях. Греческий огонь, изобретенный в 672 году сирийским инженером Каллиником, позволил византийскому флоту установить и сохранять свое господство на Средиземном море более пяти веков — с 673 года, когда он был впервые применен императором Константином Логопатом в морском бою с арабами, до 1221 года, когда мусульманам удалось завладеть тайной изготовления огненных ядер и в свою очередь использовать их в битве с христианами. На протяжении пяти исков тайна греческого огня была предметом особого интереса шпионов, которых засылали в Византию не только враги, но и союзники. Формула изготовления греческого огня содержалась в строжайшей тайне, разглашение которой влекло за собой такую суровую кару, что даже летописцы (за исключением Анны Комнины, византийской принцессы, автора исторического труда «Алексиада», ХІІ в.) лишь мельком и очень редко упоминали о его существовании. Пожалуй, за всю историю ни одна военная тайна не сохранялась так долго, как тайна греческого огня, секретный состав которого, известный в то время лишь императору и нескольким мастерам, его изготовлявшим, так и не стал достоянием потомков.
1
Постоянной заботой императора Константина VII Багрянородного, не дававшей ему покоя ни днем ни ночью с тех пор, как он взошел на византийский престол, была плохая акустика в Зале Триклиния*, предназначенном для приема иностранных гостей. Во время этих торжественных пиршеств, призванных закрепить успехи византийской дипломатии, застольная беседа бывала совершенно испорчена, так как голоса сотрапезников, отражаясь от стен и колонн, наполняли Зал оглушительным воем и грохотом. Слыша эхо своих искаженных до неузнаваемости голосов, как будто их передразнивает какой-то укрывшийся за колоннами пакостник-шут, некоторые иностранные гости, усмотрев в том злой умысел и насмешку, умолкали на весь вечер. Многие из них уезжали из столицы Византии глубоко оскорбленными, что, разумеется, не могло не сказаться на результатах дипломатических переговоров.
Зал Триклиния , который из-за обилия украшавшего его золота назывался еще Хризотриклинием , был самым роскошным в комплексе императорских Дворцов, и Константин VII не хотел из-за плохой акустики упускать возможность лишний раз потрясти воображение иноземцев пышностью и богатством Ромейской державы, которыми она славилась далеко за своими пределами.
Зал был круглый, с высокими колоннами из фессалийского мрамора, стены — в форме восьмигранника, отделанные лепниной и украшенные мозаичными гирляндами из цветов и фруктов, а под самым потолком шел орнамент из фантастических птиц. Пол был выложен красными мраморными ромбами, чередовавшимися с пластинами из порфира и аквитанского мрамора. Потолок, инкрустированный ценными породами дерева, повторял геометрический рисунок пола. Но всю эту красоту, услаждавшую глаз, нарушала дикая какофония голосов и звуков, к которой еще примешивались отчаянные попытки музыкантов развлечь пирующих своим искусством.
Придворные архитекторы получили задание исправить акустику, не нарушая мозаичных рисунков. Первый архитектор изложил императору свою теорию полых тел: в сосуде главное не материал, из которого он сделан, а полость, заключенная внутри нею. Так и в пространстве, предназначенном для жизни человека, суть не в стенах, полах и потолке, а в пустоте, которую они собой замыкают и в которой обитает человек.
«Обитает и говорит», — уточнил император. Вот это самое пустое пространство, продолжил свою мысль архитектор, он и собирается изменить таким образом — не касаясь мраморов и мозаик, чтобы эхо голосов пирующих не мешало застолью.
Множество строителей во главе с архитектором долго возились в большом круглом Зале. Между колоннами были установлены вазы с карликовыми миртами и кипарисами, на пол положили ковры, повторяющие рисунок мрамора, окна завесили двойными шторами из шелка и льна, но все эти меры не улучшили акустику Зала. Мозаика на стенах была прикрыта безукоризненными копиями, выполненными на тонких деревянных дощечках, но голоса и звуки как и прежде продолжали вызывать резонанс.
Разгневанный император сослал первого архитектора со всеми его работниками в монастырь в Вифинию и по совету патриарха Константинополя вызвал из Персии архитектора и математика, несколько лет тому назад реставрировавших внутреннюю часть купола Храма Св. Софии, с которого во время священных песнопений осыпались роспись и мозаика. Оказалось, что высокие голоса вызывали вибрацию воздуха, отчего возникали трещины на фресках и мозаике, осколки которых падали на головы молящихся и священнослужителей. В ходе реставрационных работ и каких-то таинственных акустических ухищрений, предпринятых двумя персами с целью устранения разрушительных последствий пения высокими голосами, храм был восстановлен в своем первозданном виде.
После предварительного осмотра Большого Зала персы приказали вынести из него горшки с деревьями, демонтировать деревянные панели, наложенные поверх мозаики, снять шторы и ковры, а затем заперлись в Зале Триклиния с небольшим ящичком для инструментов и длинной складной лестницей на высоту стены.
Через неделю императору доложили, что работа завершена. Обманутый первым архитектором, внушившим ему несбыточные надежды и не выполнившим своих обещаний, император решил сам проверить акустику Зала. В сопровождении двух персов он вступил в Зал Триклиния: первое слово произнес шепотом, следующее уже громче и наконец приказал одному из своих людей кричать что есть сил, ибо императору не подобало повышать голос в стенах Дворца. Эксперимент повторили в разных частях огромного Зала, и всякий раз результат был превосходным: ни эха, ни резонанса.
Константин и сопровождавшая его свита внимательно осмотрели Зал и не заметили в нем никаких изменений. У персов спросили, нет ли тут какого-нибудь колдовства, и те, почуяв недоброе, показали императору тончайшие, словно паутина, шелковые нити, натянутые между колоннами, а также между колоннами и потолком в соответствии с учением Пифагора — так они сказали — о звуках и числах, которое они уже не раз успешно использовали в подобных обстоятельствах. Персы, как и договаривались, получили в награду четыреста золотых номизм , и, кроме того, им вручили еще две памятные золотые медали, специально отчеканенные придворным ювелиром по этому поводу. Перед отъездом архитектор и математик, весьма довольные щедрым вознаграждением, сообщили императору, что акустика Зала стала бы еще лучше, если бы в нем летали бабочки, хотя бы одна, но не больше двенадцати. Константин распорядился, чтобы этот совет учитывали во время весенних и летних приемов.
Это случилось в 957 году от Рождества Христова, за два года до смерти Константина VII. С тех пор ничто уже не мешало застольной беседе, музыке и пению, которыми завершались пышные императорские приемы в Зале Триклиния.
2
Был холодный февральский вечер, и гости, занявшие свои места за пиршественным столом в Зале Триклиния, обнаружили, что поверхность воды, которую кравчие разливали в серебряные кубки, покрывается тонким слоем льда. Трапеза началась с торжественного исполнения глашатаем «In guadio prandite, domine!» , и все склонились над горячей пищей и вином, торопясь вернуть жизнь замерзшим членам.
Стол василевсов , за которым сидела регентша Феофано, размещался в центре Зала, напротив входа. Инкрустированный мрамором прямоугольной формы стол возвышался на обтянутом пурпуром деревянном помосте и обогревался горячим воздухом, поступавшим по трубе прямо из кухни. Остальные столы располагались полукругом напротив стола регентши таким образом, чтобы пирующие сидели к ней лицом. Юноши, дрожавшие от холода в своих коротеньких белых шелковых туниках, развозили кушанья на специальных тележках, начиная со стола регентши и сидевших с ней почетных гостей, а затем уже объезжали другие столы, следуя указаниям распорядителя стола василевсов, который в соответствии с установленным ритуалом наблюдал также и за столами других гостей. По правую руку от регентши Феофано сидел посол эмира Мосула и Алеппо, грозного Сайда аль Даула, с которым пытались заключить перемирие после долголетней войны, обескровившей обе стороны и истощившей казну Византийской империи. По левую руку от Феофано сидел евнух Иоанн Бринга, исполнявший обязанности магистра и паракимомена , то есть буквально «спящего рядом с императором», а в данном случае рядом с регентшей, но который в действительности был тайным вдохновителем всей имперской политики, как внутренней, так и внешней. Остальные гости, сидевшие за столом регентши, принадлежали к числу высших сановников империи: Лев Фока, недавно назначенный на должность куропалата , после того как его брат, Никифор Фока, отвоевал у эмира Сайда аль Даула города Германикию и Алеппо, что в долине Евфрата, и эпарх Георгий Мезарит, верховный судья империи. За остальными столами, рядом с придворными дамами и другими высшими иерархами, сидели мастер риторики, грамматик, теолог, математик, придворный поэт и несколько ученых монахов. Цвет византийской культуры был собран на этом обеде, который по обычаю, заведенному Константином VII, раз в месяц посвящался какому-нибудь античному философу, поэту или историку. На этот раз объектом беседы был избран греческий философ Аристотель.
Лакомясь жареным козленком, гусиными колбасками с луком и чесноком, кабаньим окороком и белым мясом павлина, они обсуждали вопрос, является ли философия Аристотеля истинной философией, всегда ли философская истина совпадает с божественной как источником всякой истины и, соответственно, может ли истинный христианин принять философское учение афинянина. В то время Аристотель еще не был принят христианской культурой, и беседа достигла кульминационной точки разногласий.
— Если бы мы даже и захотели признать Бога в идее Неподвижного Двигателя, предложенной афинским философом в качестве первоисточника окружающего нас мира, как на том настаивают некоторые, — сказал придворный теолог, — непонятно, почему Бог должен быть неподвижным. Напротив того, сам принцип божественной сущности и есть принцип движения, и атрибутами Бога являются воздушная стихия, бесконечность и скорость.
По поводу скорости как атрибута Бога в спор вмешался математик.
— Скорость может быть атрибутом или признаком Бога лишь в том случае, если она абсолютна, это несомненно. Но абсолютная скорость означает, что некто, отбыв из исходного пункта, одновременно прибывает в конечный пункт.
Куропалат Лев Фока застыл на мгновение с вилкой в руке и кусочком гусиной колбаски, которую он положил обратно в тарелку, и вмешался в спор о божественной скорости:
— Это трудноразрешимый вопрос, так как утверждение многоуважаемого математика опровергает принцип противоречия, сформулированный еще Анаксагором , а в дальнейшем принятый и самим Аристотелем в качестве одного из основополагающих принципов логики.
— Аристотель — языческий философ, — вдруг отозвался теолог, — и поэтому, говоря о признаках и свойствах христианского Бога, мы вполне можем позволить себе опровергать принципы егo логики. Следует больше учитывать рассуждения Прокла , который в своих «Началах теологии» утверждает, что существование Неподвижного Двигателя обязательно предполагает также и существование того, что движется, но дать импульс движению может только то, что Аристотель называет Неподвижным Двигателем. Таким образом, в своем рассуждении вы не учитываете, что неподвижное нечто дает импульс движению чего-то, что находится вне его, но не ограничено в своей неподвижности, поскольку включает в себя и другие субстанции, а потому его следует рассматривать как самодвижущееся нечто. В этом случае движение есть не что иное, как простое распространение, не имеющее ни начала, ни конца, и поэтому скорость, которую я привел в качестве примера одного из божественных признаков, осуществляется внутри некоего Высшего Существа, неправомерно отождествляемого с Неподвижным Двигателем Аристотеля. Нo если мы все-таки решим вписать скорость в ряд других признаков, по необходимости бесконечных, то, по словам Прокла, мы будем спорить всуе, и в этом случае лучше помолчать, как то предписывает нам вера.
Лев Фока вновь решил вмешаться, опасаясь, что вечер сведется к перепалке между математиком и теологом, которые вели свой ученый спор с неторопливым спокойствием людей, уверенных, что у них большой запас аргументов и что они могут рассчитывать на внимание слушателей.
— По-моему, бестактно, — сказал Лев Фока, — впутывать религию в вопросы, которые мы обсуждаем в соответствии с принципами логики.
— Я лишь имел в виду те случаи, когда религия предписывает нам промолчать, особенно ситуации, подобные вашей, когда досужая болтовня не отличается ни логикой, ни тактом.
Лев Фока, обиженный и несколько сбитый с толку суровой отповедью придворного теолога, даже не успел собраться с мыслями, чтобы ответить, как свой спор с теологом вновь продолжил математик, предварительно отрезав себе приличный кусок жареного козленка и отложив в сторону нож.
— Итак, вы сводите понятие пространства к небесам, населенным существами неподвижными, подвижными и самодвижущимися?
На этот иронический вопрос теолог ответил с обычной для него невозмутимостью.
— Мне кажется, что предметом нашего спора является Всемогущий Господь, или, если хотите, Неподвижный Двигатель, а не пространство с населяющими его существами.
— Я имел в виду некое Высшее Существо, — сказал математик, — или, говоря словами афинского философа, Неподвижный Двигатель. Но я могу сформулировать вопрос иначе: если Бог Всемогущий допускает понятие пространства, то тем самым он допускает и геометрию со всеми присущими ей формами, включая и сферу, самую совершенную из всех геометрических форм?
— Понятие пространства, безусловно, допускается Господом Всемогущим, со всем тем, что в нем существует и приводится в движение. Но само Высшее Существо, скажем так, включает в себя и бесконечное пространство, и существа, его населяющие, и соответствующие геометрические формы.
— Бесконечное пространство, в соответствии с учением Евклида, складывается из бесконечного множества точек, удаленных друг от друга. Не так ли?
— Я понял, что вы имеете в виду: можно рассчитать расстояние от одной точки до другой, и это расстояние можно пройти с той или иной скоростью. Но, поскольку Высшее Существо присутствует во всех этих точках одновременно, невозможно рассчитать ни расстояния между ними, ни тем более скорости.
Холодный воздух в Зале Триклиния сделался ледяным, и пирующие даже перестали жевать, чтобы не упустить ни единого слова из спора между теологом и математиком.
— Христианские философы часто говорят о небесной сфере. Так что же, и в этом случае нельзя рассчитать отстоящие друг от друга точки? Но ведь если допускается форма сферы, то тем самым допускается некое пространство, ограниченное поверхностью с соответствующими очертаниями. По крайней мере в этом вы со мной согласны?
— Разумеется, — ответствовал теолог, — если исходить из геометрии Евклида.
— А разве существует какая-то божественная геометрия, отличная от геометрии Евклида? Может быть, вы даже собираетесь сообщить мне, будто это новое учение о формах допускает некую бесконечную сферу, которая отождествляется с бесконечным существом? Не кажется ли вам, что учение о геометрических формах, включая и сферу, опровергает идею бесконечности, этого абсолютного метафизического зла, которое существует в космосе, порождая в нем хаос?
— Если вы имеете в виду идею, порождающую хаос в сознании человека, то здесь я с вами согласен, но если вы ведете речь о космосе, то приходится думать, что вы считаете именно Бога тем абсолютным метафизическим злом, которое распространяет хаос в космосе?
— Я говорил об идее, а идея может посеять хаос лишь в воображаемом космосе, существующем в представлениях человека. Мне казалось, что это очевидно и как бы само собой разумеется. Но у меня такое впечатление, что с помощью своих софизмов вы пытаетесь уклониться от ответа на вопрос, существует ли бесконечная сфера?
— Я уже вам ответил.
— Но я имею в виду не ту сферу, о которой говорит Евклид, а ту, о которой говорят наши христианские философы.
— Небесная сфера — всего лишь красивая метафора, и, как вы знаете, метафоры не существуют в пространстве и вообще не имеют материального воплощения, а потому их нельзя измерить, нельзя привязать к какой-либо геометрической форме.
Математик понял, что не сможет продолжать спор далее, нс забредая в опасные теологические дебри.
— Я потратил долгие годы на изучение Евклидовой геометрии и был бы счастлив, если бы в ближайшее время вы соблаговолили посвятить меня в тонкости божественной геометрии, в которой, признаюсь, я полный профан.
После этих слов теолог сосредоточил все свое внимание на куске жареного козленка, лежащем у него на блюде, и присутствующие поняли, что он не собирается отвечать на провокационную реплику собеседника и что такая точная и замкнутая форма, как геометрическая сфера, растаяла в риторическом облачке.
Юная регентша Феофано, устало следившая за этой длинной теологической диатрибой , с трудом сдерживая зевоту, наклонилась к Бринге и зашептала ему на ухо:
— Мне надоели все эти споры. Мы не можем превращать императорский двор в ученую академию, где до бесконечности обсуждаются какие-то бессмысленные, никому не нужные вопросы и где под предлогом философских диспутов плохо едят, хотя и на золотой и серебряной посуде. Я сожалею о тех пиршествах при Константине VII, когда эхо мешало всем этим разговорам, а слова, отлетев от стен, возвращались, как пощечина, к тому, кто их произнес.
— Философские пиры, так же как поэтические или исторические, Возлюбленная Госпожа, — отвечал ей шепотом евнух Иоанн Бринга, — предмет особой гордости и славы Византийской империи. Этим обедом в честь Аристотеля мы хотим показать сидящему рядом с вами послу Сайда аль Даула, что в столице Византии предаются философским диспутам, в то время как наши стратиги воюют с солдатами эмира в Месопотамии. На самом деле это политический обед, пользу из которого я собираюсь извлечь уже завтра, когда мы встретимся с послом, чтобы обсудить на этот раз не Неподвижный Двигатель, а вопрос о наших восточных границах и условия мира, за который, боюсь, нам придется дорого заплатить.
— И все равно я умираю от скуки, — с этими словами Феофано откровенно зевнула.
— Если позволите, — снова заговорил Бринга, — я бы посоветовал Вашему Высочеству постараться не зевать, так как на вас смотрят наши гости.
— Ну и пусть смотрят, увидят то, что заслужили. Все равно это последний подобный обед при византийском дворе.
Лев Фока, заметивший нетерпение регентши во время его короткой перепалки с теологом, решил, что откровенный зевок был адресован именно ему. Несмотря на осторожность, которой он научился за долгие годы жизни при дворе, он не смог удержаться от внезапного искушения обратиться к регентше напрямую.
Мне показалось, что Августейшая принцесса Феофано тоже хочет что-то сказать. Во всяком случае, я заметил, что она открывала рот. Может быть, она хочет что-то добавить о философии Аристотеля?
Слова куропалата застигли Феофано врасплох. Взгляды присутствующих обратились на нее, и кое-кто из гостей злорадно ухмыльнулся, радуясь унижению, которому куропалат осмелился подвергнуть регентшу. Феофано растерялась, не зная, как ей поступить, и не решаясь дать выход охватившему ее гневу. Покраснев от смущения и досады, она пробормотала что-то невнятное, но взгляды гостей, обращенные на нее со всех сторон огромного зала, усиливали ее замешательство.
Иоанн Бринга, не глядя на нее, и так, чтобы не заметили другие гости, принялся нашептывать свои советы.
— Вы должны ответить. Когда вельможа такого высокого ранга обращается к императору или особе его замещающей, этикет требует, чтобы ему был дан ответ.
Феофано, пересилив себя, с трудом сформулировала членораздельную фразу.
— Может быть, Аристотель не верил в Бога или был плохим христианином, раз он называл Господа Неподвижным Двигателем. Мне такое словосочетание кажется богохульством.
Лев Фока, который, чтобы согреться, выпил, может быть, несколько лишних кубков вина, ответил слишком поспешно и опрометчиво.
— Трудно, Моя Августейшая Госпожа, было Аристотелю стать истинным христианином, учитывая тот факт, что он родился за четыреста лет до Рождества Христова.
Мастер риторики, грамматик, придворный поэт, сидевшие за одним столом с куропалатом, с ужасом воззрились на него, осмелившегося выставить в смешном свете саму регентшу, подчеркнув ее ошибку. Остальные гости буквально не спускали глаз с прекрасной Феофано, которая больше уже и не пыталась скрыть свой гнев, оттого что ее унизили на глазах у всех. И только посол Сайда аль Даула оставался безучастным, сделав вид, будто не понимает по-гречески, хотя окружающие знали, что он все прекрасно понял.
Наконец, как будто для того, чтобы разрядить обстановку всеобщей неловкости и замешательства, в Зал вошли жонглеры-мавры и тут же принялись демонстрировать свое искусство, жонглируя тарелками и шариками под музыкальный аккомпанемент, сопровождавший их выступления.
3
Регентша Феофано отнюдь не считала инцидент исчерпанным и сразу по окончании приема вызвала к себе для тайной беседы евнуха Брингу. И тут же заговорила без всяких церемоний и обиняков, как будто ей надо было выговориться и разрядиться после унижения, пережитого на глазах у придворных и иностранных гостей.
— Лев Фока дорого заплатит мне за свою дерзость, — прошипела она в лицо евнуху, — его имя уже занесено в мои черные списки.
— Умоляю вас не мстить ему по крайней мере сейчас, — сказал Бринга. — Лев Фока — брат нашего лучшего стратига, того самого Никифора Фоки, который только что взял города Германикию и Алеппо. Если вы начнете мстить Льву, брат наверняка оставит командование войсками, и это теперь, когда у нас появилась реальная возможность заключить выгодное перемирие с грозным противником, который в этот момент, должно быть, уже ощутил горечь поражения.
Феофано кусала губы с досады.
— Вы всюду вмешиваете политику. Куропалат заслуживает того, чтобы ему за его наглость отрезали язык, а вы говорите, будто это змеиное жало нельзя трогать из соображений безопасности империи. Дерзость порождает дерзость, яд умножает яд. Неужели вы полагаете, что благополучие Византии должно строиться на моем унижении?
— Вы — регентша, и вам совсем необязательно мстить всякий раз, как кто-нибудь из гостей не проявит должной почтительности к вам во время обеда.
— Я ему этого никогда не прощу.
— Прошу вас лишь немного подождать. В настоящее время я веду трудное и изнурительное политическое сражение в надежде добиться некоторых преимуществ на наших восточных границах, но это невозможно без поддержки армии, а такую поддержку мне может оказать только Никифор Фока, брат Льва, куропалата.
— Вы хотите убедить меня в том, будто они не только братья, но еще и друзья. Так ли это?
— К сожалению, это действительно так. А кроме того, хочу обратить ваше внимание на то отягчающее обстоятельство, что сенат облек Никифора Фоку властью использовать по своему усмотрению наше секретное оружие — греческий огонь. Может быть, это было неосторожное и опрометчивое решение, но продиктованное военной необходимостью. А вы знаете, что тот, кто использует это оружие, знаком с принципом действия его пусковых устройств и имеет некоторое представление о секретной формуле его производства. На сегодняшний день во всей империи право использовать это оружие имеют только три друнгария флота и один-единственный стратиг — Никифор Фока. Доверяя ему устройство для запуска греческого огня, мы понимали, что тем самым Никифор вступает в категорию неприкасаемых, но у нас не было другого выхода. Я понимаю, что вам не терпится отомстить Льву, но прошу вас дождаться подходящего случая, а он, уверяю вас, непременно представится.
— По крайней мере, — сказала Феофано, выслушивая советы евнуха с явным неудовольствием, — покончим с этими нелепыми философскими обедами, на которых несут всякую чушь и оскорбляют мою особу.
— Это нетрудно. Однако осмелюсь напомнить, что император — а вы уже взошли на престол как регентша и вскоре взойдете па него как императрица — должен поддерживать все, что идет на пользу империи, способствуя ее блеску и процветанию. Император должен хотя бы в общих чертах знать классическую философию, священные тексты (не только Библию, но и сочинения отцов церкви), основы теологии, математики, финансов, военного искусства. Кроме современного греческого языка, он должен в совершенстве владеть древнегреческим, латынью и хотя бы немного арабским. Но лучше всего мудрый император должен знать придворный этикет, обязанности различных должностных лиц, преимущественные права и льготы, порядок повышения по службе, присвоения очередного титула, наград, церемониал чествований и военных триумфов. Я старался научить вас осторожности и всему тому, что постиг на собственном опыте, но неизвестно, как долго я еще буду оставаться рядом с вами.
— Что вы имеете в виду?
— Что жизнь придворных полна неожиданностей. В любую минуту они могут впасть в немилость и даже умереть.
— Мне кажется, у вас отличное здоровье.
Иоанн Бринга улыбнулся.
— Слава Богу, на здоровье я не жалуюсь.
— Вы уже научили меня, как мне подобает вести себя за столом, как, когда и что я должна пить, как улыбаться, при каких обстоятельствах и в каких формах проявлять скорбь, как мне положено одеваться, ходить, преклонять колени, молиться, приветствовать придворных и иностранных гостей. Вы знаете, что вашим урокам я предпочитаю охоту и купания, но если это необходимо, как вы говорите, для блага империи, то я готова и на другие жертвы. Я даже могу научиться сдерживать зевоту в присутствии скучных и не интересных мне людей, но не могу заставить себя изучать Аристотеля только для того, чтобы доставить удовольствие четырем бледным и чахлым философам, которые живут за счет казны и кормятся с нашего стола.
— Вы самая красивая из всех принцесс, когда-либо всходивших на византийский престол, и было бы жаль, если бы ваша репутация не соответствовала вашей красоте. Я надеюсь, что отныне и впредь вы будете прислушиваться к моим советам, которые касаются не только религиозных и светских наук, но и вашего поведения.
— Вы все еще имеете в виду мою стычку с куропалатом или какую-то новую сплетню на мой счет? Так прямо и скажите.
— Вы должны знать все, что о вас говорят, даже если это неприятно слышать вашим Августейшим ушам.
— Послушаем.
— Говорят, что Император Роман II Лакапин, ваш Августейший супруг, скончался, отведав отравленного фазана.
— Я знаю, кто распускает эти слухи, приписывая мне то, чего я не делала. Это все та же пятерка змей — его сестрицы, которые не жалеют яда, чтобы отравить мне жизнь при дворе и опорочить в глазах придворных.
— Это всего лишь яд слов, от которого умный человек может найти противоядие, — сказал Бринга с коварной усмешкой, — а есть яды, которые убивают, попадая в желудок вместе с пищей. Здесь, при византийском дворе, в ходу оба типа, но, если задаться целью наказать всех виновных, боюсь, византийский двор превратится в пустыню.
— Наказали повара, а пять сестер покойного Романа продолжают себе жить в своих покоях как ни в чем не бывало, хотя сам император перед смертью решил удалить их из дворца и отправить в монастырь в Вифинию.
— Волеизъявление покойного императора было выражено устно, а чтобы наказать человека, принадлежащего к императорской фамилии, нужен письменный приказ.
— Подготовьте такой приказ, и я его немедленно подпишу.
— Составление приказов в ведении эпарха Георгия Мезарита. Он вершит правосудие, но до сих пор не удосужился выполнить это поручение.
— Его нетрудно будет убедить: только справедливо, если наказание этих гадюк будет предписано другой гадюкой.
— Не хотелось бы, чтобы и ваше имя фигурировало в этом гадюшнике.
— Обо мне не беспокойтесь. Я привыкла к дурному обществу.
— Простите, но я не могу не беспокоиться. Сейчас на ваше доброе имя покушается всего пять человек, а после такого приказа их станет двадцать, тридцать, сто. Придворные, как вы знаете, любят злословить.
— Что же мне делать?
— Чем меньше, тем лучше.
— В этом и заключается ваша дипломатия?
— В данном случае я соблюдаю интересы Вашего Высочества. В одних обстоятельствах надо действовать быстро и решительно, в других — делать как можно меньше. Иногда пассивность и молчание могут быть проявлением высшей мудрости.
— Мне уже пришлось стерпеть дерзость куропалата — это была большая жертва с моей стороны. Не вздумайте просить меня еще и о прощении сестер покойного Романа Лакапина.
— Я и не говорил о прощении. Я лишь сказал, что наказание следует отложить до более подходящего момента.
— Присутствие куропалата я еще потерплю какое-то время, но этих милых сестричек нужно отослать как можно дальше, чтобы они не мозолили мне глаза.
Бринга молча усмехнулся, и Феофано поняла, что он и пальцем не пошевелит, чтобы удалить этих гадин. Евнух знал слишком много тайн, чтобы беспрекословно слушаться бесцеремонных приказов Феофано или кого бы то ни было еще. Секретные архивы, которые вел Бринга, делали его опасным и неуязвимым для противников, поэтому Феофано приходилось слушаться его советов, на первый взгляд таких мудрых и доброжелательных, а в действительности, как она полагала, злокозненных и вредоносных для нее. Во дворце ей трудно было найти союзников в борьбе с Брингой, который внушал ужас придворным еще и окружавшим его особу ореолом демонизма. За несколько дней до этого пресловутого пиршества Феофано пыталась встретиться с ним и переговорить, но верные ей евнухи из большого гарема, обшарив все, даже самые укромные закоулки дворца, так и не смогли отыскать его, как будто он растворился в воздухе. И подобные отлучки Бринги не были редкостью. Где он скрывался? На каких тайных сборищах бывал? Некоторые досужие сплетники и фантазеры приписывали ему союз с инфернальными силами, перед которыми он должен был отчитываться в своих кознях. А то, что от него исходил сильный запах серы, можно было с одинаковым успехом приписать как мазям, которыми его лечили от какого-то хронического кожного заболевания, так и его принадлежностью к бесовскому отродью.
4
Три всадника — гонец и два сопровождающих его воина — выехали из Германикии, направляясь в Северную Сирию. Нигде не останавливаясь по дороге, поднялись по продуваемому ветрами анатолийскому плоскогорью до Икония, проехали Каппадокию до самого Дорилея, добрались до Никеи, что в Вифинии, и, миновав Никомедию, прибыли в Хрисополь, с ног до головы покрытые пылью и осаждаемые мухами. Здесь они переменили одежду, чтобы появиться при дворе во всем блеске парадной формы, и, переправившись вместе с лошадьми на военном плоту через Босфор, наконец въехали в столицу. По центральной улице города — Mece — добрались до Большого Дворца и, в соответствии с приказом стратига, вручили в собственные руки его брата куропалата Льва Фоки послание для регентши Феофано. Никифор Фока испрашивал разрешения ненадолго прибыть в столицу, чтобы набрать новых солдат и вернуть на родину славных ветеранов, которые многие годы сражались под его командованием в далеких азиатских регионах, воздав им соответствующие воинские почести и одарив звонкой монетой.
Послание Никифора Фоки, которое его брат куропалат вручил Феофано, было, как считал евнух Бринга, нарочито дерзким и вызывающим. Он говорил о почестях, полагавшихся солдатам, и ни слова — о почестях, которые полагались самому Никифору, водившему их в победоносные сражения.
— По древнему обычаю стратигов, — сказал Бринга регентше, — они могут требовать почестей: это как бы заслуженное ими право по окончании победоносной войны. И то, что теперь Никифор Фока не заявляет о своих правах, означает, что он собирается праздновать триумф в столице, не испросив на то августейшего согласия, и что тем самым он объявляет себя врагом престола, а в данном случае — регентши.
С хитростью опытного царедворца Бринга раскрыл Феофано честолюбивые замыслы стратига Никифора Фоки: после смерти Романа II трон все еще пустует, и поддержка преданных поиск дает ему известные преимущества. Никифор принадлежит к богатой и могущественной армянской семье и сражается в Армении и Сирии не только ради расширения границ империи, но и ради расширения своих собственных владений и владений своих сторонников.
— Кроме того, — сказал Бринга, — во время битвы при Крите Никифор, как вы знаете, применил наше секретное оружие -греческий огонь, заставив высших сановников империи дать ему такое разрешение с помощью угроз и шантажа. И если бы он решился использовать это смертоносное оружие здесь, в Константинополе, никто не смог бы помешать ему войти в Императорский дворец во главе своих войск и занять трон. Вполне возможно, что непочтительность, которую его брат Лев Фока проявил к вам во время обеда, была сознательной, чтобы вызвать ваш гнев и оправдать ответные действия Никифора. Не хотелось бы, чтобы удачные дипломатические переговоры, проведенные мною в эти дни, пошли на пользу узурпатору. Вы меня понимаете?
Феофано спросила, какие меры следует предпринять и какой прием оказать победоносному стратигу.
— Если Никифор Фока войдет в Константинополь, не получив на то вашего Августейшего согласия, как вы думаете истолковать его поступок?
— Вы отвечаете вопросом на вопрос, хотя сами же учили меня, что это не полагается ни по этикету, ни по правилам хорошего тона.
— В своих наставлениях я не имел в виду тот случай, когда собеседником столь ничтожного советника является сам император. Но даже если в данном случае я избрал не лучшую форму выражения, я не ошибся по существу, так как все равно никогда не позволил бы себе принять решение, не согласовав его с вами.
— Но вы имеете право вносить предложения и давать советы. Это входит в ваши обязанности магистра.
— Вступление стратига в столицу во главе вооруженного войска без согласия на то регентши я считаю тяжким преступлением — это пример неповиновения императорской власти, за которое полагается суровое наказание.
— Выражайтесь яснее.
Евнух выдержал многозначительную паузу, сделав вид, будто то, что он собирается сказать, пришло ему в голову только сейчас.
— Думаю, что его следовало бы арестовать, вывести на площадь и публично ослепить, как заговорщика.
— А кто его арестует?
— Дворцовая гвардия.
Феофано дала свое согласие на то, чтобы Никифор, если он вступит в Константинополь без ее разрешения, был арестован и ослеплен на городской площади. Но, не желая вспугнуть его раньше времени, а также следуя советам Бринги сохранять осторожность, она предпочла не отвечать отказом на послание Никифора Фоки. Однако и согласия на его триумф тоже не дала: такое решение казалось ей наиболее подходящим для этого сложного случая, требующего не только особой деликатности, но и умения рисковать.
Бринга предпочел бы, чтобы Феофано заняла более твердую позицию по отношению к Никифору, но сделал вид, будто вполне доволен ее решением из осторожности, которую сам же много раз ей проповедовал.
Когда Бринга получил сообщение, что Никифор Фока приближается к Константинополю во главе своих войск, не имея на то письменного разрешения регентши, его охватила дикая ярость, сопровождавшаяся приступами сильнейшей изжоги и резью в желудке, как всегда, когда он волновался или у него были неприятности. Придворный врач советовал ему в таких случаях пить как можно больше воды и есть ничем не сдобренный индийский рис, и Бринга, беспомощный и беззащитный перед физической болью, всегда послушно следовал этим советам. Так и теперь ему удалось избавиться от изжоги, но не от гнева, который он пытался скрыть под маской бесстрастия. Однако тем, кто хорошо знал Брингу, удавалось отгадать его истинное состояние по некоторым косвенным признакам, вроде неожиданного подергивания губ или беспокойного движения рук. Белые и тонкие пальцы евнуха не подчинялись ему, они жили своей жизнью и непрерывно двигались, как будто перебирая струны невидимой арфы. И собеседники евнуха, наблюдая за его руками, точно знали, когда в разговоре наступит самый опасный момент, требующий от них особой осмотрительности и осторожности.
Было очевидно, что вступление Никифора Фоки в Константинополь после стольких победоносных военных кампаний на границах с Азией в любом случае будет триумфальным. Кто бы мог удержать народ от проявления восторга и криков ликования на площади при виде военной формы, оружия, всадников и плененных, закованных в цепи вражеских военачальников, выставленных на всеобщее обозрение? Бринга тщетно пытался скрыть сообщение о прибытии Никифора и его солдат. Все готовились к празднику, хотя ни препозит , ни протоспафарий не объявляли ни о каких триумфальных церемониях, не было заметно никаких приготовлений к торжествам.
Народ недоумевал, почему на ипподроме не стали возводить помосты для регентши и придворных сановников, почему мощенная булыжником мостовая не была посыпана тонким морским песком, чтобы не скользили копыта лошадей и не гремели колеса военных повозок и колесниц. А музыканты? Почему не построили специальных балкончиков для музыкантов и почему они не репетируют? Было что-то странное в этом неторжественном приеме, уготованном для победоносного стратига, выигравшего войну, любимого солдатами, популярного в народе и до недавнего времени официально превозносимого придворными иерархами. Может быть, по каким-то своим тайным причинам к нему питал неприязнь Бринга? Или регентша Феофано? Город полнился слухами. Люди шептались на улицах, в лавках, в порту, в мастерских ремесленников, которые каждый день бывали при дворе, в управлении эпарха и потому всегда первыми узнавали все дворцовые новости из самых авторитетных источников.
5
Бринга имел тайную беседу с начальником дворцовой гвардии этериархом Нимием Никетом. Разговор был секретный, но происходил на глазах у всех. Хитроумный евнух нарочно выбрал такое людное место, как Грот Нимф, что позволяло собеседникам, прикрытым стеной, разумеется, не имевшей ни глаз, ни ушей, наблюдать за поляной напротив, так что нескромный прохожий не мог приблизиться к ним незамеченным настолько, чтобы подслушать разговор. А если бы кто-то и увидел их вместе, тем лучше: эта встреча на виду у всех не могла вызвать подозрений.
Бринга повел разговор таким образом, чтобы по окончании свидания этериарх точно знал, что ему следует делать. Евнух начал с вопросов.
— Есть сведения о скором прибытии в Константинополь стратига Никифора Фоки?
— До меня доходили только слухи, официальных сведений я пока не получал.
— А если допустить, что эти слухи верны, как бы вы встретили победоносного стратига?
Нимий Никет страшился не столько сатанинских токов, которые, как говорили, исходили от евнуха, сколько его коварства. Уже первые вопросы насторожили его, вызвав подозрение, и он сказал себе, что надо быть начеку, чтобы не угодить в ловушку.
— По правде говоря, — ответил он, — в мои обязанности не входит принимать стратегов, возвращающихся на родину. Вы — магистр, а я всего лишь исполнитель приказов.
— Никифор Фока уже на подступах к Константинополю, а вы до сих пор не решили, что будете делать, и даже проявляете полное безразличие к этому событию, говоря, будто бы не ваше дело встречать ветеранов, возвращающихся с полей сражений. В чрезвычайных обстоятельствах вы должны быть готовы принимать самостоятельные решения. Вспомните, что вы командуете солдатами, которые несут охрану Дворца, а следовательно, и всех входящих в него институций снизу доверху, до самого трона, Скажите честно, может быть, вы испытываете чувство солидарности к стратигу Никифору Фоке, как солдат к солдату?
— Впервые я встретился с ним, когда праздновался триумф по случаю взятия Кандии, и с тех пор не поддерживал никаких отношений. Стратиги подчиняются непосредственно императору, а этериарх, будучи начальником дворцовой гвардии, принадлежит к доместикам , подчиняется магистру и куропалату. И если добавить к этому, что стратиги большую часть жизни проводят далеко от столицы, а начальник дворцовой гвардии, наоборот, годами не выходит из Дворца, то совершенно очевидно, что встречи между стратигом и этериархом возможны крайне редко.
— А не кажется ли вам, что возвращение Никифора Фоки представляет благоприятную возможность для такой встречи?
— Случай, безусловно, может представиться, но, даже если бы я с ним встретился, я бы не знал, что ему сказать и как себя с ним вести.
— Ваше заявление кажется мне более чем легкомысленным. Ходят слухи, что Никифор Фока хочет добиться триумфа, не получив на то согласия регентши Феофано. А это может означать очень многое, в том числе и то, что он намеревается совершить дворцовый переворот, чтобы усадить свою увенчанную славой задницу туда, где ей быть не надлежит.
Этериарх растерянно молчал, не решаясь взглянуть на магистра. Он поправил на плече плащ, как будто собирался вскочить в седло и умчаться неведомо куда, но, заметив нервно двигавшиеся пальцы евнуха, приготовился отражать новые вопросы.
— Вы так и не сказали мне, как собираетесь поступить в том случае, если Никифор Фока попытается провозгласить себя императором и взять Дворец силой.
— Как вы знаете, в чрезвычайных обстоятельствах я получаю приказы от куропалата, а куропалат получает приказы от вас или от регентши. Поэтому я должен спросить у вас, что мне делать.
— А чего же вы ждете?
— Я исполню ваш приказ, только скажите, что я должен делать.
— Сначала я хочу услышать, как бы вы сами поступили, если бы Никифор вдруг попытался войти во Дворец.
— В том случае, если солдаты провозгласят его императором, ему уже будет трудно помешать, не так ли? Поэтому надо было бы попытаться помешать провозглашению его императором на щите или на площади, так как, если Никифор Фока окажется у ворот Большого Дворца коронованным императором, я буду вынужден его впустить.
— Наконец-то вы сказали что-то разумное. Итак, нужно помешать тому, чтобы армия или народ провозгласили Никифора Фоку императором. А как, по-вашему, этому можно помешать?
— Повторяю, вы должны сказать мне, что следует предпринять, чтобы помешать этому.
— Какими силами вы располагаете, как начальник дворцовой гвардии, и как думаете их использовать?
И вновь Нимий Никет оказался в затруднительном положении, так как ответ на этот вопрос связывал его словом, что не входило в его планы, уже не говоря об осторожности, к которой приучила его жизнь при дворе.
— Моими гвардейцами.
— Невелико войско.
— Так точно.
— Но хорошо обученное и закаленное в сражениях, как мне известно.
— Так точно.
— И готовое исполнить любой ваш приказ.
— Солдаты у меня вспыльчивые, но дисциплинированные.
— Что значит вспыльчивые?
— Иногда между ними случаются ссоры и драки.
— Но будут ли они готовы выполнить любой ваш приказ?
— Что вы имеете в виду?
— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду тот случай, если возникнет необходимость арестовать Никифора Фоку.
— Думаю, что да.
Бринга посмотрел на него с презрением.
— Поскольку уже нет сомнений в том, что Никифора Фоку необходимо будет арестовать прежде, чем он войдет во Дворец как узурпатор, отвечать на этот вопрос следует утвердительно, без колебаний. Так вот, я снова задаю вам этот вопрос: будут ли ваши солдаты готовы выполнить ваш приказ даже в том случае, если это будет приказ об аресте прославленного стратига Никифора Фоки?
Мои солдаты выполнят любой мои приказ. И хочу ми помнить, многоуважаемый Бринга, что до сих пор среди моих людей не было ни одного случая неповиновения прикачу. А если простые солдаты иногда дерутся и ссорятся между собой, давая выход своим низменным и жестоким инстинктам, то это никак не отражается на исполнении ими воинского долга.
Бринга пристально посмотрел на этериарха.
— Куропалат — брат Никифора. Как вы думаете, он сможет приказать вам арестовать собственного брата?
— Такую ситуацию трудно себе представить.
— Почему же вы сами умолчали об этой трудности, вынудив меня напоминать вам о ней?
— Я считал бессмысленным напоминать вам о том, что вы и сами знаете.
— И как же вы собираетесь выйти из этого затруднительного положения, если придется? Положитесь на судьбу, станете взывать к небесам или заткнете уши воском?
— Я уже сказал, что, как и прежде, буду выполнять ваши приказы.
— Вы находитесь в непосредственном подчинении куропалата и прекрасно знаете, что я, как магистр, могу давать вам лишь советы, а не приказы.
— Ваши советы — это приказы не только для меня, но и для всего двора.
— А если куропалат прикажет вам нечто противоположное тому, что я вам посоветую, как вы поступите в этом случае?
— Я выполню ваш совет, а не его приказ.
Евнух впервые вздохнул с облегчением за все время напряженного разговора, в ходе которого подверг испытанию закаченное сердце этериарха. Сцепив пальцы рук, чтобы скрыть волнение, которое до конца ему так и не удалось подавить, он заговорил более спокойным тоном.
— Я могу положиться на ваше слово?
— Это слово солдата. Но скажу вам честно, что смогу сдержать его лишь в том случае, если Никифор Фока не предстанет перед входом во Дворец как император.
Нимий Никет был горд тем, что ему удалось с честью выдержать словесный поединок с грозным евнухом, которого при византийском дворе боялись больше всех. Бринга был известен не только своей жестокостью и коварством, о нем ходили самые странные слухи. Так, многие видели, будто в окно его комнаты билась какая-то зловещая черная птица, и утверждали, что это душа Бринги, которая покинула его тело и теперь не может найти покоя, пытаясь вернуться обратно в свою прежнюю мрачную обитель. Кто-то из очевидцев утверждал, будто при появлении черной птицы слышал пронзительный визг, словно стеклом царапают по стеклу, — звук, который вызывал мурашки и навсегда запечатлевался в памяти тех, кто его слышал. Другие говорили, что птица испускала предсмертные крики, которые долго еще звучали в ушах невольных слушателей. Многим, чтобы освободиться от этого наваждения, даже пришлось обращаться за помощью к сердобольным монахам. Рассказывали еще, будто под роскошными одеждами магистра скрывался сам Сатана, будто могущественный Князь Тьмы избрал эту невзрачную фигуру, чтобы обосноваться при византийском дворе. В доказательство приводили тот факт, что Бринга ревностно следил за тем, чтобы к нему не подходили со спины, не прикасались сзади, потому что он будто бы прятал под одеждой омерзительный бесовский хвост с раздвоенным кончиком. Придворному врачу, который лечил его от кожной экземы и видел обнаженным, выкололи глаза и отрезали язык, едва он успел прописать какую-то специальную мазь, изготовлявшуюся из цинка и плесени.
И после того как Бринга наконец удалился из священного Грота Нимф, где происходила их беседа, этериарх был вынужден несколько раз протереть глаза, с ужасом заметив, что, когда евнух уже шел по лугу, тень его все еще оставалась рядом с ним в гроте.
6
На следующий день два евнуха из императорского вестиария вручили этериарху Нимию Никету пергамент с красной печатью регентши Феофано, которая назначала ему тайную и немедленную встречу. Послание, запечатанное красной печатью, уже само по себе означало секретность и неизбежность, то есть содержало не приглашение, а приказ, причем приказ милый. В послании не было указано место встречи, но те же самые евнухи из императорского вестиария, которые вручили ему пергамент, должны были проводить его к регентше. Как только подобное послание попадало в руки адресата, он поступал в полное распоряжение прислужников вестиария, даже если находился в своем доме, в данном случае в главном управлении этерии, где он, как начальник дворцовой гвардии, имел собственные покои.
Нимий Никет одел светлую тунику, символизирующую его принадлежность к сословию стратиархов , накинул на плечи плащ, украшенный золотым шитьем, и снял со стены хлыст, который держал на видном месте, но брал с собой лишь для участия в торжественных парадах и шествиях. Этериарх был не слишком искушен в придворном этикете, и потому, когда перед ним вновь предстали два евнуха из вестиария, он спросил у них, следует ли ему взять с собой хлыст.
— При частной беседе символы власти не полагаются, — последовал ответ.
Нимий Никет снова повесил на стену свой хлыст с золотой ручкой, после чего евнухи обыскали его, как то предписывал дворцовый устав, чтобы удостовериться, нет ли при нем оружия.
Феофано принимала этериарха в вестибуле маленького консистория при трибунале. Место довольно неожиданное, но тем самым, может быть, и более скрытое от глаз любопытных придворных.
Два евнуха из вестиария ввели его в маленькую я совершенно пустую комнату без окон, а затем, пятясь, отошли назад, сделали глубокий поклон и удалились, прикрыв дверь. Феофано сидела в кресле, черный бархат которого резко контрастировал с пурпурным цветом ее шелковой туники и белым плащом, расшитым золотыми павлинами. Она сидела совершенно неподвижно, словно статуя, в то время как этериарх преклонил колени, чтобы поцеловать ступни ее ног, скрытых длинной туникой, ниспадавшей до самой земли. Нимий Никет, сириец по национальности, честный и решительный воин, не разбирался в тонкостях этикета. Какое-то мгновение он колебался, не зная, следует ли ему приподнять край туники, чтобы поцеловать ступни регентши, но потом решил, что тонкая шелковая ткань не может помешать ритуальному значению поцелуя. Однако едва он успел приблизить губы к краю туники, как Феофано неожиданным жестом отдернула легкий пурпурный шелк, открыв не только крошечные туфельки, расшитые жемчугом и кораллами, но и свои сверкающие мраморной белизной ноги до самых колен, тем самым повергнув молодого сирийца в священный ужас. Он вновь приблизил губы к туфелькам регентши и застыл в неподвижности, не решаясь поднять взгляд выше щиколоток. Наконец Феофано протянула руку и, схватив его за кудрявую прядь волос, заставила встать с колен.
Едва вступив в эту комнатку, прилегающую к маленькому консисторию, этериарх понял, что их беседа будет неофициальной, но поведение регентши, такое неожиданное, такое раскованное и бесцеремонное, свободное от условностей, экстравагантное и вызывающее, привело его в замешательство и насторожило. Так он и стоял в растерянности, а Феофано, одернув подол туники, едва заметно улыбнулась скорее своим мыслям, чем собеседнику, и обратилась к нему с вопросом:
— Что происходит в Константинополе, что происходит во Дворце, что происходит вокруг меня? Какие интриги плетут придворные, чиновники, евнухи и военные? Можете вы откровенно ответить вашей государыне?
Этериарх смотрел на Феофано со все возрастающим беспокойством, пытаясь выиграть время.
— Я откровенно отвечу на любые вопросы, которые слетят с ваших уст и достигнут моих ушей, Возлюбленная Госпожа,
Феофано лишь слегка улыбнулась неуклюжему комплименту своего собеседника, а затем переменила тон, и ее голос стал таким резким и пронзительным, что этериарху показалось, будто он видит воочию, как ее слова со свистом рассекают неподвижный воздух маленького вестибула.
— Что вы пообещали магистру Иоанну Бринге?
Этериарх не раз слышал, что при дворе единственным спасением из затруднительного положения является ложь. Ложь обезоруживает собеседника и сбивает с толку, особенно если он хочет вам навредить. Но теперь, услышав этот прямой и откровенный вопрос, этериарх прикинул в уме все за и против и пришел к выводу, что регентша просто ищет его помощи и поддержки и что, солгав, он наверняка рискует больше, чем если скажет правду. А потому, решил он, лучше сказать правду как она есть, без обиняков и недомолвок.
— Магистр хотел знать, послушаются ли солдаты дворцовой гвардии моего приказа в том случае, если нужно будет арестовать стратига Никифора Фоку, который приближается к столице во главе своего войска.
— И что вы ему ответили?
Этериарх с некоторым беспокойством заметил, что Феофано вновь восстановила между ними дистанцию, отбросив тот доверительный и несколько игривый тон, с которого начинался их разговор.
— Я ответил, что мои солдаты выполнят любой мой приказ.
— И конечно, пообещали выполнить любой приказ евнуха Бринги?
На этот раз Феофано произнесла имя Бринги с некоторым оттенком презрения, назвав его просто евнухом. Но этериарх снова решил сказать правду.
— Я ответил, что выполню его приказ, Моя Госпожа.
Феофано несколько мгновений молчала, а затем вновь заговорила, и тон ее показался этериарху вкрадчивым и одновременно угрожающим.
— Тогда знайте, мой верный этериарх, что бы ни произошло, вы будете получать приказы от магистра Иоанна Бринги, но выполнять только мои. А теперь я хочу спросить вас вот о чем. Как вам нравится лицо евнуха Бринги? Я имею в виду, внушает ли оно вам доверие?
Это был странный и неожиданный вопрос, на который этериарх предпочел бы не отвечать. В какой-то момент он даже испугался, что вообще не сможет больше выдержать этот допрос, так как от волнения у него пересохло во рту и путались мысли. И вновь он заподозрил в вопросе подвох.
— Я не умею, Моя Прекрасная Госпожа, судить о людях по их лицам.
— Я и не прошу вас судить о евнухе, а лишь сказать мне, внушает ли вам доверие его лицо.
— На его лице я не могу прочитать ни мыслей, ни чувств, а потому оно приводит меня в замешательство.
— Это полуответ, но пока достаточно. И скажите мне еще, что вы думаете о моем лице?
Феофано слегка улыбнулась, и этериарх понял, что на этот раз от него ждут комплимента.
— Вы прекрасны, Моя Государыня, и я думаю, что ваши мысли и чувства под стать вашей красоте.
— А мои ноги? Как вам понравились мои ноги? Этериарх побледнел. Он был наслышан о распущенности
Феофано, но место и обстоятельства встречи казались ему неподходящими для подобного рода провокации. И как далеко он мог позволить себе зайти в своих комплиментах? А может быть, Феофано как раз и стремилась к тому, чтобы он скомпрометировал себя каким-то дерзким поступком?
— Ваши ноги показались мне под стать вашей внешности, Моя Обожаемая Госпожа.
Феофано выслушала комплимент этериарха вполне равнодушно. Она вновь стала серьезной и, доверительно наклонившись к нему, заговорила, как со своим сообщником.
— Вы должны знать, что у меня нет причин сомневаться в лояльности стратига Никифора Фоки, так как лояльность по отношению ко мне не противоречит его собственным интересам. Но в любом случае тягаться по части военного искусства с умным и опытным стратигом, который вступает в город во главе победоносной армии, как собирается евнух Бринга, -поступок не только самоубийственный, но и нелепый с точки зрения профессионального военного, каким вы зарекомендовали себя на посту этериарха. Я знаю, что евнух Бринга задумал арестовать Никифора Фоку и ослепить. Но даже если это удастся— в чем я сильно сомневаюсь, — кто потом сможет обуздать гнев разъяренных солдат и толпы?
Феофано пыталась его убедить. Она боялась Брингу и его поистине дьявольского умения подчинять любого своим желаниям.
Она знала, что для борьбы с ним ей нужна помощь этериарха и беспрекословное подчинение его солдат. Другие сановники, особенно самые высокопоставленные, будут, как всегда, держать нос по ветру. Поэтому достаточно было выиграть первое сражение, и они все присягнули бы на верность Никифору.
Тайна беседы была скреплена торжественной клятвой, которую Феофано взяла с него как лицо, облеченное божественной властью, если не прямо дарованной ей от Бога, как в случае с императором, то косвенно, так как в качестве регентши она замещала императора на престоле. И хотя Нимий Никет был не особенно религиозен, перед божественной властью он испытывал священный трепет, признавая ее могущество и притягательность, быть может, именно потому, что они достигались не силой оружия, а более тонкими и таинственными средствами, не доступными его разумению простого воина. Сначала он было подумал, что, взяв с него клятву, Феофано проявила слабость, но тут же отбросил эту мысль, так как и сам он оказался в трудном положении, дав Бринге слово солдата, а регентше — священную клятву, прямо противоположную данному слову. Нимию Никету казалось, что он понимает, на чью сторону ему было выгоднее встать, но, если бы он захотел поступить по чести и совести, чью сторону ему следовало принять? Это был трудный вопрос, который он задавал себе, снова преклонив колени, чтобы поцеловать расшитую туфельку регентши, теперь лишь едва отдернувшую подол своей пурпурной туники.
Об этом же продолжал думать Нимий Никет, проходя через Лоджию Святых, по дороге в главное управление этерии. Нo в конце концов, взвесив силы обеих сторон, как и положено военному, он пришел к выводу, что, выступая на стороне регентши, он рискует меньше, чем на стороне Иоанна Бринги. Несмотря на всю свою хитрость и цинизм, евнух был обречен, и сам же он подсказал ему выбор, встав на сторону Феофано.
7
Музыканты не вышли из Дворца навстречу войску Никифора Фоки, входившему в город на рассвете через Золотые Порота. Не было музыкантов, не было придворных сановников и вельмож, не было императорских посланцев, никаких украшений и праздничных убранств на всем пути следования поиска. Зато была многочисленная и шумная толпа, сбежавшаяся со всего города, чтобы приветствовать доблестных солдат и их прославленного военачальника. А кроме того, предусмотрительный стратег собрал небольшой импровизированный оркестрик, который сопровождал войска приветственными звуками труб и цимбал на всем пути их движения от Золотых Ворот до Вала Константина и Форума Быков, а затем до Форума Волов, где на встречу с победителями уже сбежалась другая толпа.
Но несмотря на атмосферу праздника, это был не столько торжественный смотр парадной формы и выездки, сколько самый настоящий военный марш. Войско было приведено в состояние боевой готовности, хотя военные повозки украшали мирные веточки акаций и лавра. За пешими и конными отрядами следовали повозки с военными трофеями, которые были специально выставлены напоказ вместе с захваченными в плен военачальниками врага, покрытыми дорожной пылью и грязью, закованными в тяжелые цепи. Люди подходили, чтобы потрогать позолоченную упряжь арабских скакунов, вражеские шлемы с султанами, доспехи, сабли, пики новых и непривычных форм.
Никифор сам руководил постановкой этого зрелища и специально ввел в парадный кортеж одну деталь, способную повергнуть столицу в ужас и даже вызвать панику. Вслед за музыкантами и сразу после боевых колесниц, на специально изготовленной для этого случая тридцатиколесной повозке, влекомой тридцатью лошадьми, медленно плыл над толпой огромный дромон , участвовавший в морском сражении у острова Крит. Корабль казался снаряженным для боя и продвигался вперед по мощенной булыжником мостовой, покачиваясь и поскрипывая деревянными боками. Змея из позолоченной бронзы, украшавшая нос корабля, возвышалась над крышами домов. Киль и мощные деревянные борта просмолились до черноты.
Дромон был главным украшением военного парада, а Никифор Фока, как истинный герой этого триумфального шествия, стоя на верхней палубе корабля, приветствовал толпу, которая осыпала его цветами, кричала и аплодировала. Но жителей города и окрестностей, сбежавшихся поглазеть на это чудо, ожидала еще одна новость. На корабле, на железном постаменте возвышалось устройство для запуска снарядов греческого огня, секретного оружия византийцев, выставленного сегодня на всеобщее обозрение. Огромная бронзовая труба была прикреплена к подвижной платформе, установленной на носу корабля так, что она могла быть направлена в любую сторону для стрельбы огненными ядрами, которые, как говорили, не гасли от соприкосновения с водой и обращали в пепел вражеские суда. Бронзовая труба соединялась с горящим котлом, который для большего эффекта поддерживался в рабочем состоянии. В Константинополе никогда не видели ничего подобного.
Несмотря на настойчивые предложения сената, в Византии так и не был принят закон, подобный римскому, который предписывал войскам, возвращающимся из военных кампаний, располагаться на постой за городскими воротами. Поэтому военный парад, организованный Никифором Фокой, не мог считаться противозаконным, даже несмотря на то, что в подобных случаях предусматривалось обязательное участие в параде высших сановников двора, а иногда и самого императора, как бы официально подтверждающего своим присутствием данное войскам разрешение войти в город.
Военный кортеж пересек Вал Константина и сделал первую остановку на Форуме Быков, где представители корпорации городских ремесленников преподнесли победоносному стратигу памятные дары: расшитую золотом шелковую тунику, серебряную медаль с его изображением, золотое кольцо с выложенным на нем финифтью рисунком скрещенных мечей, кожаный щит и наконец шлем, сработанный общими усилиями золотых дел мастеров, кожевенников и ювелиров, украшенный золотым обручем с рельефным орнаментом и напоминающий императорскую корону.
Неизвестно, понял ли Никифор намек, только представители корпорации горожан заметили, что за шлем он благодарил их более горячо, чем за другие дары. Военный кортеж вновь возобновил свое шествие к Форуму Волов и дальше на Ипподром, где обычно завершались торжественные парады, после чего победителя принимали во Дворце.
Чтобы не вызывать подозрений, Бринга намеревался выйти навстречу Никифору в золотом плаще магистра во главе небольшого отряда своей личной охраны, тоже в парадной форме. Верные и беззаветно преданные ему сирийцы должны были броситься на Никифора и арестовать его до появления дворцовой гвардии под предводительством Нимия Никета. 11икому не доверяя, Бринга решил, что обойдется силами своих сирийцев. Несмотря на договоренность с этериархом об участии дворцовой гвардий в аресте Никифора, он считал, что достаточно и того, чтобы они не перешли на сторону противника, а об остальном он собирался позаботиться сам со своими людьми.
Бринга продумал все до мельчайших деталей. Первым делом надо было затащить Никифора в подвал под императорскими трибунами и ослепить, с тем чтобы войска, даже если бы им удалось освободить своего полководца, не смогли провозгласить его императором. После ослепления его должны были завернуть в мешковину и незаметно перенести в одну из тайных тюрем Дворца. Но действовать надо было быстро, чтобы успеть осуществить захват Никифора до провозглашения его императором на Ипподроме.
Бринга вообще предпочитал ослепление всем прочим видам наказания и частенько к нему прибегал. Обычно это наказание применялось к заговорщикам, к тем, кто покушался на честь и достоинство императора, членов его семьи и людей, приближенных к особе государя. Многие еще помнили, как евнух приказал ослепить повара только за то, что тот пересолил жаркое из кролика и тем самым будто бы покушался на его, Бринги, здоровье, а следовательно, и на его жизнь. Потом портного, который сшил ему слишком узкую и короткую тунику, оскорбив его честь и достоинство, и наконец придворного врача, видевшего магистра обнаженным, когда лечил от таинственной кожной болезни. Бринга был сторонником ослепления не только из-за эффективности этого средства, которое раз и навсегда обезвреживало преступника, но и из-за его символического значения, провозглашавшегося в приговорах императорского суда. На эти высказывания он мог бы сослаться, если бы ему вдруг вменили в вину наказание, которому он собирался подвергнуть Никифора Фоку.
Когда корабль, влекомый лошадьми, остановился в центре Ипподрома, из-под портика Дворца Дафни появился отряд гвардейцев, возглавляемый Иоанном Брингой, облаченным в золотой плащ высшего сановника империи. Медленным шагом, как и подобало в данном торжественном случае, евнух вместе со своим эскортом направился к кораблю, с которого Никифор, прежде чем сойти на землю, все еще приветствовал толпу. Тем временем метальщики поддерживали постоянный огонь под котлом сифона, а другие не спускали глаз с Бринги и его гвардейцев, идущих по центру Ипподрома.
И вот, когда Бринга и его отряд оказались на расстоянии двухсот шагов от корабля, Никифор скрестил руки и поднял их над головой: это был сигнал. В то же мгновение ствол сифона был наведен на центр Ипподрома, по которому шел евнух. Один из метальщиков поджег фитиль, и в сторону евнуха с гулом полетел огненный шар. Бринга и его гвардейцы слишком поздно поняли, что произошло, — спастись они бы уже не успели. Отряд был полностью уничтожен огнем первого снаряда, но сразу же вслед за ним был пущен второй, который уже просто ударился в землю, рассыпавшись множеством искр и огненных змеек. На мгновение наступила полная тишина, а затем над толпой взметнулся крик ужаса: началась паника, многие в смятении бросились бежать.
На песке Ипподрома лежали обугленные трупы, вернее, части разорванных на куски и разбросанных по всему полю тел.
Несколько солдат корчились на земле, пытаясь содрать с себя кипящую смолу, которая уже сожгла их одежду и теперь пожирала плоть. Тело Бринги, еще узнаваемое по лохмотьям золотого плаща, вздрагивало в предсмертных судорогах. Дым, чад и запах горелого мяса, казалось, возбуждали толпу, над которой стоял смешанный гул голосов и пронзительных криков. Теперь, когда Никифор Фока уничтожил своего самого опасного противника, народ и солдаты победоносной армии были готовы незамедлительно провозгласить его императором, но командиры получили строжайший приказ не допускать провозглашения на щите, как это не раз происходило в подобных обстоятельствах. И вот, вместо того чтобы поднять своего стратига на щит и внести в Тронный Зал, они подчинились приказу сопровождать его до входа в Храм Святой Софии, предоставив привилегию коронации патриарху Полиевкту.
Обратив в буквальном смысле слова в прах своего главного врага при дворе, Никифор Фока направился к Храму Святой Софии с зажженной свечой в руках, дабы вознести благодарение всемогущему Господу, даровавшему ему победу над врагами империи в далеких азиатских регионах, и особенно над теми, которые ожидали его в Константинополе. В Храме его встретил патриарх Полиевкт, который, будучи уверен, что исполняет волю народа и армии, возложил ему на голову корону василевсов и возвел на престол вместе с двумя малолетними сыновьями Феофано — Василием и Константином.
Командиры и простые воины, столпившиеся под священными сводами Храма, с недоумением спрашивали себя, каким образом у патриарха оказалась под рукой эта золотая корона, украшенная рубинами, наверняка не случайно и не в одночасье сработанная константинопольскими ювелирами. Но вопросу этому так и суждено было остаться без ответа, тем более что и сама церемония оставляла впечатление хорошо и заранее организованной. И вот Никифор Фока, уже император, с короной на голове и в простом солдатском плаще, произнес твердым и мужественным голосом свою короткую ответную речь на торжественное приветствие патриарха.
— Я пришел в Храм Божий, чтобы возблагодарить Господа, а не для того, чтобы короноваться на трон василевсов. Но коль скоро корона была возложена на меня самим патриархом, с Божьего соизволенья, от имени народа и армии, я проявил бы черную неблагодарность, если бы не принял ее. Небо устало от тщеславия, спеси, праздности, алчности и роскоши, в которых погрязли придворные. Я — солдат, человек верующий и хочу остаться таким на все то время, что Господь Бог сподобит меня пребывать на троне Священной Византийской империи. Я отдам все свои силы служению делам государства, но это не помешает мне взяться за меч, если понадобится для защиты империи, и не пощажу своей жизни ради веры. По примеру мудрецов древности я буду жить по законам умеренности и чести, и это касается не только меня, но и придворных, которых я должен буду утвердить в их прежних должностях или назначить на новые, чтобы они помогали мне в трудном искусстве управления государством. Многие годы я жил в военной палатке, шагал по пустыням, обдуваемым знойными ветрами, и плавал в штормовом море, но понимаю, что пускаюсь сегодня в гораздо более трудное и рискованное предприятие, чем защита империи на полях сражений. Надеюсь, что Господь в своем безмерном великодушии даст мне силы, твердость, скромность и другие добродетели, которые сделают меня достойным короны, возложенной на мою голову патриархом в этом священном месте.
Закончив свою речь, Никифор Фока преклонил колени перед патриархром Полиевктом и предавался молитве до тех пор, пока святой отец собственноручно не поднял его.
8
С лоджии Дворца Дафни Феофано наблюдала, как корабль проплывает под центральной аркой, у входа на Ипподром. Там, внизу, на посыпанной песком дорожке, где проходили конные состязания, теперь разыгрывалась кровавая схватка не на жизнь, а на смерть между стратигом Никифором Фокой и магистром Иоанном Брингой. Схватка, от которой зависела также и ее судьба, продолжение или конец ее жизни в неге и роскоши, конец преступлениям И злоупотреблениям властью, которые она постепенно превратила в свою привилегию. Феофано знала, что в день, когда она лишится трона, ее никто не пожалеет. Она знала, что ее ненавидят и боятся, что она не может никому доверять и что, лишь укрепив свою власть, она могла бы рассчитывать на что-то в будущем.
Когда она увидела с лоджии два огненных снаряда, выпущенных с корабля Никифора, а потом то, что осталось от Бринги и его гвардейцев на беговой дорожке Ипподрома, она испытала огромную радость: кто-то, то ли на небесах, то ли под землей, на ее стороне. Феофано никогда не доверяла Бринге, хотя и подчинялась в силу необходимости приказам и решениям магистра, нехотя следовала его советам, продиктованным, во всяком случае так она считана, неизбывной злобой. Кто мог бы убедить ее в том, что дерзость Льва Фоки во время Аристотелева обеда не была инспирирована самим же вероломным советником? И почему Бринга всегда оказывал покровительство пяти сестрам покойного Романа II? Почему он позволял им делать и говорить все что вздумается у нее за спиной? Феофано была уверена, что евнух не упускает случая, чтобы поставить ее в неловкое положение, опозорить или оговорить, прекрасно понимая, что, чем сильнее падает авторитет регентши при дворе и в народе, тем больше возрастает его собственный авторитет, укрепляется его власть.
Возвращаясь в свои покои, Феофано обнаружила, что за колонной ее поджидает Теозий Арман, высокий, стройный мальчик, который, приблизившись к ней, заговорил срывающимся от волнения голосом. Его смятение выдавало также и испуганное выражение лица.
— Говорят, Моя Государыня и Госпожа, что, когда тебе надоедает твой очередной возлюбленный, ты приказываешь его убить.
Феофано снисходительно улыбнулась в ответ на эту неожиданную и по-детски наивную выходку, с трудом удержавшись от искушения сказать ему, что так оно и есть, что к надоевшим любовникам она испытывает лишь ненависть и презрение и действительно приказывает их убить, чтобы не оставлять свидетелей своих тайн, и что его она тоже прикажет убить, как всех прочих. Но зачем было говорить правду? Она знала, что юный армянин начнет плакать и его может услышать какой-нибудь придворный сплетник, а сейчас было особенно неподходящее время для подобных историй.
— Ты сам видел хотя бы одного мертвеца?
— Пропали несколько юношей, с которыми я был знаком, и с тех пор о них ничего неизвестно.
— Если время от времени пропадает какой-нибудь мальчишка, я что же, по-твоему, должна рвать на себе волосы? Плакать? Бегать за ним? Искать беглеца? Это не мое дело, не так ли? Не могу же я, в самом деле, приказать дворцовой гвардии сторожить легкомысленных юнцов. Государству нет дела до любовных неурядиц. А если бы я стала обращать внимание на все те злобные сплетни, которые распускают обо мне, у меня не хватало бы времени даже на то, чтобы моргнуть. А тебе не приходило в голову, зачем мне вообще приказывать убивать своих юных друзей, когда у меня столько настоящих врагов, действительно заслуживающих наказания?
Но мальчика не убедили слова Феофано, и отвечал он ей весьма понуро:
— Я хочу продолжать любить тебя, моя Государыня и Госпожа, я не хочу исчезнуть, как мои товарищи. Я только хочу любить тебя.
— Любить должны оба, — отвечала Феофано, которая больше не собиралась терять с ним время. И, повернувшись к нему спиной, она удалилась.
Теозий Арман сделал было несколько шагов вслед за ней, но тут же в растерянности остановился. Он не знал, ни что ему делать дальше, ни куда идти, и так и остался стоять, спрашивая себя, какая участь ему уготована.
Во время их последнего свидания юный армянин спросил у Феофано, как называется черный крапчатый мрамор, которым были отделаны стены маленькой комнаты, где происходили их тайные свидания. А она отвечала, что это очень редкий камень, который называется египетская гадюка. Теозий был суеверен и упоминание гадюки посчитал роковым предзнаменованием. Он тогда же бросился на колени и стал истово молиться, хотя, как теперь оказалось, этого было недостаточна для его спасения.
Войдя в свои покои, Феофано сделала знак двум евнухам из вестиария, которые тут же пошли за юношей. Заткнув ему рот и связав, они засунули его в холщовый мешок и по подземному ходу вынесли прямо на берег Мраморного моря, куда он и был брошен вместе с тяжелым камнем, сразу потянувшим его на дно. Здесь он и остался лежать навсегда без мыслей, без чувств, всеми забытый, даже собственной матерью, которая пасла овец в диких и каменистых горах Армении.
9
Никифор Фока знал, что в Большом Дворце и после смерти Бринги его на каждом шагу будут подстерегать опасности. Военное искусство не могло помочь ему в закулисной войне, и все же у него был некоторый опыт, оттачивавшийся во время военных советов, на которых разрабатывались планы боевых действий. Никифор научился угадывать по одному слову или даже взгляду своих командиров затаенную обиду, ревность, тщеславные, подлые, предательские мысли, которые могли повлиять на исход сражения и подвергнуть опасности его жизнь. Он твердо верил в Господа Всемогущего, но научился не доверять венцу его творенья. Однако, когда у входа в Большой Дворец его, сияя радостной улыбкой, встретила Феофано, ослепительно красивая в своей пурпурной мантии, Никифор отбросил все сомнения, забыл пережитые тревоги и трудности, окончательно убежденный в том, что союзникам можно доверять больше, чем друзьям.
Они медленно поднимались по парадной лестнице из красного гранита, которая вела в Зал Августеона. И здесь рука об руку с регентшей Никифор наконец взошел на золотой трон Византии.
Встреча новоявленного императора с троном, с которого ему предстояло править империей, произошла совсем буднично, чтобы не сказать торопливо, после тяжелого дня, насыщенного эмоциями, ликованием, кровью. Никифор все еще слышал крики толпы, гул летящих огненных снарядов и вопли ужаса на Ипподроме, торжественные слова патриарха, прогремевшие под сводами Храма, и вот теперь возбужденный шепот Феофано, которая говорила ему что-то на ухо, пока высшие сановники империи, распростертые ниц, клялись ему в верности, желали здоровья и славы.
— Можно сказать, что нам сопутствовала удача и покровительствовал сам Господь, — говорила ему Феофано, — но и вы действовали мужественно и решительно. Ваши военные победы упрочили славу трона, но ваши долгие и частые отлучки из столицы позволили этому евнуху добиться безграничной власти. Зато теперь мы можем спокойно улыбаться всем этим сановникам, которые пришли засвидетельствовать вам свое почтение и принести клятву верности. А я счастлива и горда тем, что могу присутствовать вместе с вами при этом великом событии.
Слова Феофано удивили Никифора, но он решил, что этот льстивый придворный язык она переняла у Бринги. Она, такая непринужденная, своевольная и надменная, как в поступках, так и в словах, даже по рассказам гонцов, через которых Никифор и Феофано, тайно от евнуха, поддерживали друг с другом постоянную связь. И лишь после церемонии принятия присяги Феофано наконец удалось предстать перед новым императором в своем самом соблазнительном обличье, окончательно растопить броню недоверия, смягчить и покорить его суровое и простое сердце воина, незнакомого с нравами и обычаями двора.
После того как высшие сановники в знак верности и почтительности осуществили ритуал поцелуя колена императора, Никифор сошел с трона, чтобы принять поздравления и изъявления преданности от представителей семи административных сословий: стратигов, доместиков, судей, секретов, демократов, стратиархов, смотрителей. Никифор устало принял верительные грамоты, знаки различий и символы власти, которые сановники подобострастно вручили ему в надежде, что вскоре они будут им возвращены с подтверждением их прежних должностей и полномочий. Среди этих сановников были также и люди, преданные Иоанну Бринге, но Никифор уже решил для себя, что именно они в первую очередь получат подтверждение всех своих прав. Верность придворных всегда относительна и преходяща. Никифор нисколько не сомневался, что после того, как он убрал Брингу, самые преданные евнуху люди будут стараться изо всех сил заслужить доверие нового императора.
Никифору, родившемуся под знаком Скорпиона, недавно исполнился 51 год, но на эти годы тяжким грузом легли тяготы войны и бессонные ночи, волнения накануне каждого сражения и нервные срывы на следующий день, боль и угрызения совести за непогребенных солдат, тела которых остались лежать в пыли и грязи, и за пошатнувшуюся веру в тяжкие дни поражений. Нынешний успех не стер следов усталости, накопившейся за прежние годы, и волнений сегодняшнего дня, но его поддерживал сильный и мужественный дух. Он доверил Феофано быть его провожатой в лабиринтах Большого Дворца — целого царства, состоящего из бесчисленного множества залов, коридоров, лоджий, садов, лестниц, террас, колоннад и наконец длинной галереи, до самого Дворца Дафни, небольшого и гораздо более уютного, предназначенного не для церемоний: здесь протекала частная жизнь императоров. А императором был он, Никифор Фока, стратиг, который только сегодня, на рассвете, вошел в столицу во главе своего войска, готовый ко всему, к любым неожиданностям, хотя эта ситуация тщательно планировалась его верными посланцами не один месяц. Все было разыграно как по нотам, в соответствии с хитроумным стратегическим планом, и теперь он шел рядом с прекрасной Феофано, молодой, надменной и жестокой женщиной, которая представлялась ему хрупким, трепетным созданьем, нуждающимся в его защите и покровительстве. Ни он, ни она ни словом не обмолвились о длительных и тайных переговорах, подготовивших и сделавших возможной эту встречу. Нынешняя победа вычеркнула из памяти все прежние волнения, в том числе и волнения предшествовавшей ночи, и теперь непосредственная встреча, казалось, окончательно подтвердила единство их намерений, а может быть, и чувств. Феофано показывала Никифору, который после стольких лет отсутствия почти все забыл, расположение покоев, обстановку, утварь, мебель, перечисляла названия драгоценных мраморов с гой царственной сдержанностью, которой учил ее Бринга.

Малерба Луиджи - Греческий огонь => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Греческий огонь автора Малерба Луиджи дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Греческий огонь своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Малерба Луиджи - Греческий огонь.
Ключевые слова страницы: Греческий огонь; Малерба Луиджи, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн