Каабербол Лене - Пробуждающая совесть - 1. Дина. Чудесный дар 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Мишин Михаил

224 избранные страницы


 

Тут выложена бесплатная электронная книга 224 избранные страницы автора, которого зовут Мишин Михаил. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу 224 избранные страницы в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Мишин Михаил - 224 избранные страницы без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой 224 избранные страницы = 118.63 KB

Мишин Михаил - 224 избранные страницы => скачать бесплатно электронную книгу




Михаил Мишин
224 избранные страницы
Родился в Ташкенте, потом переехал из Ленинграда в Москву, куда вернулся из Одессы, где отмечал, что родился.
А именно – второго апреля. А первого-то в Одессе праздник юмора. Я в это время всегда там.
И вот вернулся, а из издательства звонят, что для книжки нужна биография. В смысле, авто.
А у меня как раз есть. Я ее как раз два года назад зачитал в Одессе.
За два года ничего в биографии не изменилось.
Только зуб вырвал.
Ну вот, биография.
Дважды двадцать пять. Десять пятилеток. Восемнадцать тыщ двести шестьдесят три дня. С учетом високосных. Часы считать уже совсем глупо. Поэтому сосчитал – 437 712 часов плюс двадцать минут. Уже двадцать одна. Итоги большого пути.
Теперь подробно. Родился в Ташкенте. Потом из Ленинграда переехал в Москву. Откуда раз в год летал в Одессу, чтобы отметить. Вот, собственно.
Теперь еще подробнее.
Родился в апреле, сочинил слово «Одобрям-с» и опять оказался в апреле. В промежутках переезжал, менял и ремонтировал. Родился, переехал, женился, отремонтировал, развелся, поменял, отремонтировал, женился. И теперь, похоже, буду ремонтировать уже до переезда на окончательную квартиру, которую не поменять.
Теперь совсем подробно.
Родился в апреле, потом не помню, потом апрель в Одессе. Потом зима, потом не помню, потом – апрель в Одессе, но мне уже тридцать. Все мои праздники почему-то в Одессе, почему-то с нулем на конце. Двадцать лет назад та одесситочка была с такими бедрами, что казалась умной. Мама простила мне мое тридцатилетие в Одессе года через три. Папа еще был. Печени еще не было. Хотя уже открыл всемирный закон – число органов в организме с возрастом возрастает. Сейчас тело ими просто набито бит­ком. Потом, помню, простудился, потом апрель, а мне сорок – но не в Одессе. Значит, сорока не было. Потом вроде сценарий, потом вроде книжка, потом вроде Райкин. Потом вроде институт. Или нет, потом премия. В смысле, «Золотой теленок». Или нет, «Золотой остап». Не помню. Но потом, точно, банкет. Банкет помню хорошо, после банкета плохо. Но печень, помню, уже была.
Потом зима, потом не помню, потом в Одессе опять оказались одесситки. У нас была любовь втроем – она, я и печень. Как Маяковский и
Брики. Утром она ушла к другому, кажется к мужу. Мы с печенью несли ее чемодан. Потом не помню, потом не хочу даже вспоминать, потом опять апрель, опять раз в год Одесса. Жена, как всегда, не мешает, дочь еще не доросла, сын уже далеко. Печень ушла к другому. Таков итог.
А в перспективе – зима, о чем помню с каждым днем все подробнее.
Но все-таки это еще потом…
А пока – на прежнем месте.
Между прошлым и будущим.
Где и встречаемся.
Искренне ваш Михаил МИШИН

Период полураспада

Язык наш – усыхает. Сокращается словарь. Упраздняются прилагательные.
– Утюг есть?
– Утюга нет.
В голову не придет спрашивать – какой утюг. Он вообще утюг. Он или есть, или его нет.
Двоичная система – как в компьютере.
«Ветчина», «буженина», «окорок», «зельц», «карбонат», «салями» и черт его знает что еще вместо сотни слов укладываются в одно:
– Колбаса есть?
– Колбасы нет.
Кто спросит про колбасу: «Какая?» – получит матом от продавца и зонтом от бабки сзади.
С рыбой пока еще многословие, она пока еще или «минтай», или «иваси». Но не за горами, видимо, уже последнее упрощение.
Процесс не нравится современным писателям, зато удобство для археологов будущего. Это сейчас они при раскопках находят кости и черепки и, чтобы узнать, когда именно этот глиняный горшок разбили о голову раба, применяют метод полураспада чего-то там из физики. Нашу эпоху можно будет вычислять без всякой физики – по периоду распада нашего словаря.
Скажем: «Рукопись датируется годом, когда из языка у них окончательно исчезло слово „крабы“. А слово „сгущенка“ переживало именно период полураспада: то появлялось на языке, то исчезало».
В школах будут устраивать встречи детей с ветеранами, которые видели людей, которые слышали слово «шпроты».
«Съедобные» слова привожу для наглядности и простоты. Процесс шире и сложнее. При этом некоторые слова, напротив, даже потребовали уточняющих определений. Например, слово «депутат». Раньше определять было нелепо – какой депутат? Обыкновенный, депутатский: чабан, комсомолец, в галстуке, тюбетейке, со значком «Летчик-космонавт» и орденом «Мать-героиня». Приехал, поспал с поднятой рукой, получил свою дубленку и снова пропал где-то между Якутией и Дагестаном. Теперь депутат – «какой». Один – за народ, другой, наоборот, за демократию. Третий хочет подвести черту под ними обоими…
Усыхает язык. Из полнокровного, кудрявого, с мышцами, жилочками, веснушками превращается в трескучий скелет.
Не сами исчезают слова, а потому что им нечего выражать. Нет уже в языке «снегирей», «щеглов», «малиновок». Остались пока «воробьи», «вороны» и эти, посланцы мира. А потом вместо всего порхающего и чирикающего станет просто:
– Птица есть?
– Птицы нет.
Птица больше не будет – «какая». Никакая. Летала птица и отлеталась.
И в лесу – никаких этих «осинок», «сосенок», «елочек». «В лесу родилось дерево, в лесу оно росло».
Понятия нету – и слово ни к чему.
«Будьте любезны, извините великодушно, сердечно вас прошу…»
Сказавший это вслух будет принят за городского сумасшедшего.
Его просто никто не поймет.
Наречия «грешно» или «благородно» пахнут сыростью графских развалин. Попытки реанимации не удаются. Слово «милосердие» пестрит и мелькает, но приживается пока лишь в смысле: пусть скажут спасибо, что вообще не убили.
«Долг чести», «муки совести», «щепетильность», не говоря уже об «уступчивости» и «услужливости», – все это сведено к двум душевным словам нашего современника:
– Куда прешь?
И все понятно сразу, и вопрос нетрудный, и ответить хочется. Потому что слова все родные, свои:
– Куда прешь?
– Да куда и ты! Куда мы все прем!
Прем из проклятого прошлого в светлое будущее. Прем, хороня по дороге понятия, отбрасывая слова…
– Озеро есть?
– Озера нет.
– Кислород есть?
– Кислорода нет.
– Природа есть?
– Нету природы.
– Человек-то есть?
– Вон, последний остался… Прет себе вперед, полностью выражая себя последними междометиями:
– Ах ты!.. Ух ты!.. Ну ты!.. Я т-те!.. Ишь ты!.. А-а! О-о-о-о!.. У-у-у-у!..
Прет, завершая период полураспада и переходя к полному…
1986
География
Судьба – понятие географическое.
Родился бы выше и левее – и звали бы не Миша, а Матти Хрюккинен, и был бы белобрысый, толстый, пьющий, и бензоколонка источала бы запах пирожных.
Родись ниже и правее – и был бы не Миша, а Мжабалсан, остроглазый, кривоногий, пьющий, и выгнали бы в шею из юрты начальника, потому что начальник не любит, когда пахнет не от него.
Или вообще – левее и ниже. Там вообще не Миша – там Марио, загорелый, курчавый, пьющий, полузащитник, тенор, любимец мафии, с надписью на могиле: «Марио от безутешной жены Джулии».
Судьба от географии, а география – как получится. И получилось, что не ниже, не выше, и не правее, а именно здесь – в центре. Ибо где мы, там центр. И действует у нас именно наша география: север сверху, восток справа, запад – там, куда плевали. Ну, в целом, конечно, недоплевывали, но направление угадывали: Европа там, Америка… Но как-то незаметно парадоксы пошли. Как-то по-тихому Япония вдруг стала – Запад, а она же справа и чуть ниже! Потом Корея с Сингапуром. Теперь турки – тоже Запад, хотя эти вообще уже под брюхом… И поляки, и бра-тушки болгарские – и те Запад. Короче: Запад окружил нас со всех сторон! На Востоке остались мы и раздраженная нами Куба.
И многие тут же набросились на партию – якобы это все из-за них. Оставьте, не надо их трогать, они сейчас в таком состоянии… Не из-за них оторвались от всеобщего Запада, а по особенностям самой географии. Очень уж большая территория. Из-за наших расстояний до нас все слишком долго доходит. Отсюда трудности взаимопонимания с остальным миром.
Вот они там удивляются:
– На хрена вам столько танков? Мы отвечаем:
– А сколько?! Они говорят:
– А зачем вы умных людей – в психушки? Мы говорим:
– А куда?
Они нам соболезнуют:
– Как же вы без собственности живете?
Мы их утешаем:
– А мы и не живем!
Так и бормотали, пока наконец через просторы наши и до нас не дошло. Теперь сами друг друга за грудки: «Зачем умных сажали?!», «Как же мы без собственности?»
Депутаты на генералов наскакивают:
– Зачем столько танков наделали? Генералы орут:
– Мы наделали, сколько вы наголосовали!..
Эх, география наша! Эти там, которые мелкие, густонаселенные, иззавидовались: «Какая территория! Сколько возможностей!» Наивно. По нашей географии так: чем больше территория, тем больше возможностей для неприятностей. Поэтому все время там – одно, тут – другое плюс повсеместно тревожное ожидание: вдруг опять урожай?
Которые не разбираются в географии, конечно, опять на партию. Кричат: «Куда вы нас завели?» А те отвечают: «А чего ж вы шли, если такие умные?!»
Для тупых повторяю: не в них дело! Климат, рельеф, осадки – вот что влияло на организмы поколений и сместило наши мозжечки относительно земной оси.
Побочный эффект: мы понимаем то, чего никто в мире больше не понимает. Сидит в телевизоре заместитель, или там заседатель, и при нем корреспондент, и задушевно общаются. Этот, с микрофоном, говорит:
– Насчет остального нашим зрителям уже все ясно, но вот тут товарищ Семенюк из Краснодара интересуется: яиц-то почему нет? Он нам буквально так и пишет: «Ну уж яиц-то?» А заседатель:
– Действительно. Этот вопрос по яйцу вы ставите правильно. У нас сейчас как раз создана комиссия по яйцу (они там так и говорят: «по яйцу», видимо, по одному), и вот она уже разобралась, что в этом году яйца даже на четыре десятых продукта больше!
А этот ему:
– Так товарищ Семенюк понимает, что больше. Но его интересует – где? А тот ему:
– Это вы правильно ставите вопрос…
При другой географии такой разговор вне больничных стен был бы невозможен. А мы исхитряемся понимать…
Конечно, многие уже от этой уникальной географии изнурены. Многие уже ерзают, пихаются локтями и желают выскочить в систему нормальных географических координат. Но уже по первым рывкам и телодвижениям ясно, что, пока начнем по одному отсоединяться, угробим друг друга окончательно.
Есть другой выход: надо всем куда-нибудь присоединиться. Лично я предлагаю Англию. Конечно, англичан жалко… Они к такой радости пока не готовы. Тогда промежуточный вариант. Забрать у них на время Тэтчер нашу любимую. Это и раньше предлагали, но раньше она была занята, а теперь и мы уже дошли. Стране нужен все-таки хоть один толковый специалист с временной пропиской. Тем более она все время повторяет: ей нравится работать с Михаилом Сергее­вичем. И он подтверждал: у них контакт…
… А вообще у меня еще много разнообразных географических соображений. Но о них – в другой раз. Если, разумеется, она, география наша, позволит нам еще встретиться в той же точке наших пространств…
1991

Нормальный ход
Значит, задача такая. Дано: родители – ненормальные. Требуется: чтобы у них выросли нормальные дети. При этом у задачи такое условие, что решать ее сами ненормальные и должны.
В общем, наша задача.
И как решать? Когда не то что у нас – у дальних предков наших о нормальной норме и понятия не было. Жили от подвига к подвигу. Раз в сто лет учиняли подвиг, после чего забирались на печь, где и дремали под гусли Бояна, воспевавшего подвиг. Слезали с печи только для эпохальных свершений. Остановить Орду. Спасти Европу. Разбить шведа. Прорубить в ту же Европу окно. Через которое до сих пор и карабкаемся, изумляя тех, кто привык через дверь.
Изумлять – это наше! Чтоб на весь мир, чтоб в легенду. Раззудиться, размахнуться и – хрряссь! Такую канаву прокопать, чтоб через нее из морей вся вода вытекла! Ахнуть, ухнуть, засандалить такую магистраль, чтоб весь глобус – в столбняке! И чтоб самим тоже ошалеть – сперва от гордости за эту дикую дорожищу, потом от мысли: зачем она?!
А затем, что подвиг! Мы всем миром жилы порвем, полысеем от натуги, но вырвемся вперед других по космосу лет на пять – путем отставания по всему остальному на тридцать пять. Хотя по молоку на сорок. А потому что космос – это всесветно-историческое, это никакому Бояну и за сто лет не обславить. А молоко – это же скукота, это каждый день корову уговаривать, а она тупая, без еды не соглашается. Ее норма – жевать каждый день. А наша норма – подвиг!
Чем и отличаемся от коровы. И от всяких мелких европ. Подумаешь, Бельгия в кармане у Голландии, обе под мышкой у Люксембурга. Тюкают чего-то там в своей мелкоте по миллиметру. Но каждый день. Но по миллиметру. Размаха нашего нет у них. Удали! У нас тут не на миллиметры счет – мы верстами меряем! И на каждой версте – подвиг идет, и на каждой – матерей вспоминают. И его, и твою, и нашу общую… А как не вспомнить, когда уже не раз в сто лет, а уже беспрерывно, повсеместно, с ускоренным ускорением! Когда уже куда ни плюнь – всюду штурм, борьба, страда, битва! Горячая пора! Нормальной поры вообще не бывает, всюду горячая – у монтажников, у химиков, у хлебопе­ков… Приезжие, правда, удивляются: почему в столовой пора горячая, но щи холодные? Почему у молодежи горячая пора, но в аптеке одни горчичники? И вообще, почему у нас каждый второй подвиг – ликвидация последствий первого?
Ну, на то они и приезжие, чтоб удивляться. Они так со своим удивлением и уезжают. Встречая на обратном пути других приезжающих, но уже наших, которые теперь все чаще выпрыгивают через то самое окно, но, к удивлению ОВИРа, многие возвращаются. Причем тоже сильно удивленные. Настолько, что первое время молчат, на вопросы не реагируют, в молчании распихивают по углам привезенные коробки. Но затем, собравшись и взяв себя в руки, рассказывают остальным, что мы тут зато намного впереди по духовности. Логику в точности уловить трудно, но примерно так: чем больше вещей там, тем мы духовнее тут. То есть чем реже дают сосиски, тем сильнее в нас урчит работа духа. И перспективы хорошие. Потому что по сосискам пока мы как раз опять уже еще не совсем… И по колготкам еще уже опять пока… И по пленке цветной еще опять пока уже, хотя зато с цементом, слава богу, уже опять не совсем еще… В общем, если так пойдет дальше, то по духовности мы скоро настигнем Республику Чад.
При этом что интересно: духовно отсталая Европа что-то не торопится догонять нас по духовности. Видимо, чего-то опасается. И Америка, дурная, променяла, видно, всю духовность на свежие фрукты круглый год. А японцы… Это вообще уже наша мифология. Мы уже про них только так и говорим: «Японцы!.. Еще бы!.. На то они и японцы!..» У этих размаха уже вовсе нету – куда им там размахиваться? Они даже не в миллиметрах, они в микронах ковыряются. Но уже почему-то в двадцать первом веке! То есть ползут уже почему-то по нашему светлому будущему! Куда мы до сих пор – семимильными прыжками, как кенгуру: с печи – на подвиг, с подвига – на печь! И опять, и снова, и все семимильно и хотя в разные стороны, но все вперед!..
И должно быть, от этих прыжков, скачков, рывков, от постоянной тряски в нас самих давно уже что-то сильно сотряслось, перекорежилось и перевернулось. Так что нормальными кажутся нам наши нормы, стоящие вверх ногами.
Врач ненавидит больного – нормально. Учитель тупее ученика – нормально. Дом построили – окна забыли, а крышу сэкономили? Ну и нормальный дом, жильцы празднуют новоселье. Правда, за стенкой двое убивают друг друга, мешают праздновать, но мы музыку погромче сделали, нормально все! Нас тогда даже эта чудная придумка не изумила, эта «трезвость – норма жизни». Никому и в голову не пришло, что это при нормальной жизни она – норма!..
Все прыжками стоит на месте. Страшными усилиями не сдвигается. С чем вчера обещали покончить, опять нормальная цель на завтра. Да идет ли время-то вообще? Или это у нас такая специальная теория относительности – чем больше пространство, тем время его дольше пересекает?
Может, поэтому все, что для других давно норма, для нас еще экзотика?
– Гла-асность? Неужели? И все можно?
– Можно!
– Обо всем?
– Обо всем!
– И о самом-самом?!
– О самом!..
… Ну и о чем же таком кипят страсти? О чем таком пишут раскаленные перья в наших лучших журналах? Для чего столько эрудиции, логики, столько ссылок на Монтеня, Шопенгауэра, Михаила Сергеевича? А для того, чтобы в конце XX века попробовать убедить нас, что свинарка лучше знает, как ходить за свиньей, чем все советские и партийные органы, включая Политбюро!
Но мы пока еще не очень, нас так просто не возьмешь. У нас сомнения пока. Мы еще не готовы полностью признать, что Земля – круглая. Хотя все данные со спутников подтверждают, что наши очереди именно криволинейно изгибаются за горизонт.
А мы все топчемся, да мы живем уже в этих очередях, и злобимся на тех, кто впереди, и презираем тех, кто сзади. И вместе с теми и другими все валим на строй. Забываят что строй – это то, что сами себе построили. У «наших» немцев наш строй – нормально живут. У тех немцев тот строй – тоже за сосисками к нам не ез­дят. И тех и других мы победили одинаково. Ибо это в войне количество подвигов переходит в победу. А где подвиги, рядом с нами делать нечего. Но в мирной жизни нельзя двигаться прыжками – от подвига к подвигу. Это не к победе ведет, а к сотрясению, к лихорадке. В нормальной жизни нужен нормальный ход. Пусть по миллиметру, но в одну сторону и каждый день. Но чтоб так идти, прежде всего надо встать с головы на ноги. Нам этого сальто уже не потянуть. Решать задачу про нормальный ход придется де­тям.
Мы можем помочь им только одним: не мешать видеть в нас доказательство от противного.
1988

Век детей
Век атома, век космоса, век сердечно-сосудис­тых… А главное – век скоростей и ускорений. В прошлом все текло и мало что менялось. Теперь все меняется, но не течет, а мчится и несется вскачь.
Предки тихо рождались, неторопливо женились, незаметно заводили двенадцать детей, писали друг другу длиннющие письма и долго доживали свой короткий век.
Наш век вдвое длиннее, но доживают втрое быстрее. О переписке смешно говорить: если кто и нацарапает новогоднюю открытку, так потом надо нести руку на УВЧ. Двенадцать детей завести можно, но для этого надо мобилизовать двадцать четыре родителя.
Зато какие детишки пошли! Они с такой скоростью набирают мускульную силу и наливаются сексуальной мощью, что содрогаются старые фронтовики. Ботинки, которые утром были велики, к обеду жмут. Девочек ростом меньше ста семидесяти дразнят Дюймовочками. Короче, в тринадцать лет он уже может сделать вас бабушкой, в двадцать пять стать дедушкой и к тридцати закончить школу.
Счастливое детство становится все счастливее, потому что длится все дольше и скоро уже достигнет средней продолжительности жизни.
А Пушкин прожил всего тридцать семь. Лермонтов – двадцать семь. Эйнштейну и двадцати пяти-то не было, когда он понял, что все относительно. Он был прав: все относительно. Потому что сегодня-то этому сорок, а он еще молодой специалист. Ему шестьдесят – он еще набирается опыта. Ему девяносто – а у него еще все впереди, вечная ему память!..
И вот в газете все дискутируют, как с этим быть: то ли уменьшить в школе нагрузку, то ли дожать детей до конца. Два профессора чуть не подрались – один говорит: надо им больше давать математики. Другой говорит: ерунда, не больше, а гораздо больше. Потому что в детстве мозг все лучше впитывает, и не надо терять времени.
И времени стараются не терять. Проводят олимпиады, выявляют юные дарования и выращивают двадцатилетних докторов. И они выводят такие формулы, которыми гордится вся страна, хотя не вся понимает.
Но что-то слишком часто стали попадаться другие детишки, у которых формулы гораздо проще. Все, что они усвоили, – это что на вопрос: «Как живешь?» – надо отвечать: «Сколько имеешь».
А кругозор и сила чувств, какие Пушкину и не снились! Тот, бывало, плакал над книжкой. А эти не плачут. Ведь для того чтобы плакать над книжкой, ее надо сначала открыть.
Ну, отсюда и большая внутренняя культура. Скажешь ему: «Уступи тете место!» – вежливо отвечает: «На кладбище!»
Вот, говорят, рождаемость все меньше и меньше. Может быть. Но чем старше становишься, тем детей вокруг все больше и больше. А потом, кроме них, тут вообще никого не останется.
Есть смысл подумать о будущем, имея в виду, что плотно набитый мозг – опасная вещь, если сочетается с пустым сердцем…
1980
Одобрям-с
– Я, местный житель, как и все местные жители…
– Мы, местные жители, как и жители других мест…
– Я, вагоновожатый, как и все вожатые ва­гонов…
– Мы, бурильщики…
– Мы, носильщики…
– Мы все, как и все остальные…
– Решительно и всемерно…
– Целиком и полностью…
– ОДОБРЯМ!!!
Одобряй. С большой буквы. Потому что это – не глагол. Это больше чем действие. Это – название эпохи. У людей был Ренес­санс. У нас был Одобрям-с.
Он был всеобщим. Он торжествовал в балете и нефтеперегонке, при шитье пеленок и возложении венков. Отеческий Одобрям руководящих сливался с задорным Одобрямом руководи­мых.
Одобрям был выше чувств и отвергал формальную логику.
Высокие потолки – Одобрям. Низкие потолки – Одобрям. Больше удобрений – Одобрям. Меньше удобрений – больше Одобрям.
Все газеты и журналы из номера в номер публиковали одно и то же: «Дорогая редакция! С глубоким одобрением встретили мы…»
Издать Сыроежкина – Одобрям. Изъять Сыроежкина – бурно Одобрям. Главным в нашем Одобряме было его единогласие и единодушие – причем в обстановке полного единства! Вопрос «Кто воздержался?» вызывал улыбки. Вопрос «Кто против?» считался вообще чем-то из английского юмора. Реакция на вопрос «Кто за?» была похожа на выполнение команды «Руки вверх!».
Снести церковь – Одобрям! Снести тех, кто ее снес, – сердечно Одобрям! Реставрировать и тех и других – Одобрям посмертно!..
Периодически Одобрям ударялся в свою диалектическую противоположность и тогда назывался Осуждай. Тогда:
– Мы, намотчики…
– Мы, наладчики…
– Мы, профессора…
– Мы, шеф-повара…
– С гневом и негодованием…
– Решительно и сурово…
Узкие брюки – Осуждам. Длинные волосы – Осуждам. Того поэта не читали, но возмущены. Этого химика в глаза не видели, но как он мог?! Пока бросали камни в химика, проходило время, и уже узкие штаны – Одобрям, а Осуждам – широкие. И опять – не поодиночке! Ансамблями, хором, плечом к плечу!
– Как вы считаете?
– Также!
– Какое ваше мнение?
– Еще более такое же!
Не я сказал – мы сказали. Не я наступил на ногу – мы всем коллективом наступили. Не у меня мнение, не у тебя, даже не у нас… А вообще: «Есть мнение…» Оно есть как бы само, а уже мы, доярки и кочегарки, его Одобрям. Или Осуждам. В общем, Разделям…
Казалось, тренированы, казалось, готовы ко всему. И все же многие не могли предвидеть, что начнется полный Осуждам вчерашнего Одобряма!
И вот вместо тишины – шум! Вместо шума – крик! Там, где раньше уныло скандировали, теперь весело скандалят. Заместитель назвал директора дураком – тот обнял его, как брата… Согласных больше нет:
– Как вы считаете…
– Не так, как вы!
– Какое ваше мнение…
– Не ваше дело!!
… И это легко понять. Разноголосица радует наш слух после того единогласия, которым у нас называлось бормотание одного на фоне храпа ос­тальных.
Но пора успокоиться. Пора уже радоваться не столько факту крика, сколько его содержанию. И когда кто-то орет, что он думает иначе, надо сперва убедиться, что он вообще думает. Даже отрицательный результат этой проверки пойдет на пользу. Ибо среди множества орущих мы сможем выявить уцелевших после Одобряма думаю­щих. Надо будет попытаться организовать их размножение.
Это – долгий путь. Но только таким путем мы, писатели, мы, читатели, мы все сумеем начать путь к действительно новой эпохе – к эпохе Размышлямса…
Которая одна способна стать эпохой нашего Возрождения.
1987
Добро пожаловать, хозяин!
Не хочу, чтоб меня поняли правильно… Но где-то хочется чувствовать себя как дома. Если нигде нельзя, то хотя бы дома. Но и дома же иногда чувствуешь себя так, будто зашел не вовремя. Буквально хочется извиняться за собственную прописку.
Тут у нас недавно три художника решили сходить в ресторан. Отметить пятидесятилетие плаката «Добро пожаловать!». Ну и решили – в тот самый ресторан при той самой гостинице. Ну, у нее еще над входом написано: «HOTEL». Конечно, именно туда им хотелось, в этот «ХОТЕЛ». Там действительно чудная кухня, сказочный уют. То есть теоретически. А практически там швейцар. Этот швейцар специально воздвигнут при входе в «ХОТЕЛ» для разъяснения советским гражданам, что для советских граждан местов нет. Потому что «ХОТЕЛ» с его рестораном предназначен исключительно для спецобслуживания.
«Спец»!.. Вы, конечно, не знаете, что это такое. Вас обслуживают, как обслуживают, поэтому у вас так с нервами. А «спец» – это как сон в летнюю ночь: мух нет, горчица есть, и если нахамят, то только по-английски. Потому что «спец» значит – для дорогих зарубежных гостей из всевозможных Чикаго. Для них же по-ихнему же и написано: «HOTEL». To есть «ХОТЕЛ».
Для хозяев же, вроде тех художников, – швейцар. Причем он входящим никаких вопросов не задает – он гражданство по запаху чует. И если он почует кого из Чикаго, у него не лицо делается, а крем-брюле с сиропом: «Оттуда – пли-и-и-из! И мадамочка оттуда – и ей пли-и-из! А ты убери паспорт, и так ясно, что не из Чикаго, а из Чебоксар. Значит, отсюда. Ну, значит, и давай к себе отсюда – пли-из!»
Не хочу, чтоб меня поняли правильно, но что такое паритет? Это как они к нам, так и мы к ним. По всяким там ракетам паритета добились. Теперь задача трудней – добиться паритета по спецобслуживанию. Чтоб у них – как у нас: заходят, допустим, в ихнем Чикаго в ихний «ХОТЕЛ» ихние чикагцы со своими чикажками, а ихний швейцар им: «Пардом, сэры, но придется вам сыграть отвал – у нас тут спецобслуживаются исключительно которые из Чебоксар!..» Правда, есть опасения, что достичь такого паритета им будет непросто, потому что там свободная продажа оружия.
У нас легче, у нас некоторые уже к паритету приближаются. Спортсмены городской команды уже иногда спецобслуживаются плюс еще более специально кушают сами труженики «ХОТЕЛа», плюс двое из их управления, плюс семеро городских жуликов. Эти уже почти достали по почету среднего инвалютного гостя. Остальные хозяева – вроде тех художников: могут сбегать в столовку на углу и скушать биточки, которые какой-то остряк так и назвал – уголовными.
Не хочу, чтоб меня поняли правильно, но «Мерседес» – хорошая машина. И черт с ней. «Жигуль» – тоже нормальная. Но, конечно, не каждый. А только который в экспортном варианте. Экспортный вариант! О, это наше дивное изобретение! Это есть продолжение нашего уникального гостеприимства за наши рубежи. Нет, в других местах, конечно, тоже делают на продажу не для себя. Скажем, если делают для нас, то они должны учесть именно нашу специфику: и наши морозы, и наши дороги, и что чертежи потеряют, а включать будут ногой. Они обязаны все это учесть, утеплить, укрепить и покрасить в наш родной васильковый цвет. Но, скажите, какой же дурак додумается делать для себя не иначе, а просто-напросто хуже, чем для других?! Дурак не додумается – мы додумались. Знаете, почему они тут не бегают по магазинам так, как мы там? Потому, что до сих пор не разгадали – что вообще можно делать с тем, что мы тут у себя для себя делаем…
Не хочу, чтоб меня поняли правильно, но кто мог сочинить эту легенду, что наш балет – лучший в мире? Тот мог сочинить, кто мог видеть!.. То есть все те же гости оттуда плюс приравнявшиеся к ним люди из «ХОТЕЛа» отсюда, плюс трое из их управления, плюс двенадцать городских жуликов. Хорошо, еще спортсмены не пошли – у них режим перед четвертьфиналом. Что касается хозяев города, вроде тех художников, то они из чувства гостеприимства могут поглядеть на театр снаружи, что тоже красиво…
Не хочу, чтоб поняли правильно, но вообще символ нашего гостеприимства – это «Березка». Не танцующая – та водит свои хороводы за морями, а мы на берегу за нее гордимся. Я про «Березку», которая произросла на нашей улице. Говорят, за теми же морями есть такое: «Вход только для белых». Возмутительно. «Только для черных» – оскорбительно. «Только для тех, только для этих…» Унизительно. Но когда тут у нас на нашей улице – «Вход для всех, кроме всех наших»?! Я б эту «березовую рощу» – под коре­шок. Если гость из Чикаго на недельку – перебьется: разрешим ему взять без очереди матрешку в нашем промтоварном. Если он надолго и ему, конечно, трудновато с качеством, среди которого мы-то с детства, – пусть, пока в нас не проснется самоуважение, привозит с собой. Во-первых, на пеньках этой «Березки» мы сможем открыть что-нибудь для этих художников, чтоб не толкались. Во-вторых, утихнет вокруг «Березки» этот хоровод разных мальчиков и особенно девочек. Не хочу, чтоб поняли правильно, но я где-то читал, что даже эти девочки в экспортном варианте – и те какие-то не такие, как на внутреннего потребителя… Они как-то начитаннее, что ли…
А теперь хочу, чтоб поняли правильно: гостеприимство – высокая вещь. Гость – посланец судьбы, ему лучшее место, первый кусок. В Древней Греции почетному гостю хозяин лично сам омывал ноги. Менее почетному мыла жена. Совсем завалящему и то рабыня ополаскивала. Но никакое гостеприимство нигде и никогда не означало, что сами хозяева должны ходить с немытыми ногами.
Мне нравится лозунг «Добро пожаловать, дорогие гости!». Но при условии, что рядом те художники напишут второй: «Добро пожаловать, дорогие хозяева!»
Только вместе их можно понять правильно.
1986
Смешанные чувства
Доисторические времена: всего – понемногу. Причем все – по отдельности. Никаких смесей, соединений и сплавов. Из руды – чистая медь, из родника – чистая вода, из религии – чистый опиум для народа. Действия были конкретные – «Пришел, увидел, победил». Чувства и мысли ясные: «Платон мне друг, но истина – дороже».
Смешанные были только краски у смелых художников и смешанные браки – у еще более смелых.
Ну, еще изредка чудили алхимики: ночью, при луне, бормотали чепуху, кипятили в котле печенку летучей мыши с писюльками черной козы – искали философский камень. За что назавтра их побивали обыкновенными – чтоб не лезли поперед времени.
Но вот – пришло время, грянул двадцатый! Взревел миксер прогресса! Всего стало много, все сливается, перемешивается и взаимопроникает!
На стыке двух наук возникает третья, которая тут же вливается в четвертую, образуя седьмую.
Искусство смешалось со спортом, спорт – с работой, работа – с зарплатой, зарплата – с ис­кусством…
Бушует эпидемия синтеза – гибриды, сплавы, комплексы и смеси. Все, что в чистом виде, имеет вид неуместного антиквариата.
Академик объявил, что круглый год всем надо кушать грейпфруты, эту помесь лимона с апельсином. Видно, смешал в голове свою академию с нашими прилавками…
Но все же главное достижение – это смешанные чувства!
Чистую, беспримесную эмоцию последний раз видели в романе Тургенева. Ныне – сплошные оттенки и полутона. Смутные ощущения стали нормой, двойственные чувства – единственно возможными. В мыслях – вообще сплошной импрессионизм. Вместо «я думаю» у всех – «мне думается». Всем кажется, видится и представляется.
– Вы читали?
– Кажется!
– Понравилось?
– Впечатление сложное: с одной стороны – тошнит, с другой – помнится, кто автор…
Из разнообразных чувств стали состоять лирические эмоции. При этом составляющих может быть сколько угодно. Например, явное ощущение, что она у тебя за спиной улыбается этому подонку, плюс уверенность, что подонок этого давно хочет, плюс светлое подозрение, что хочет, но не может, плюс ночью приснилось, что выпали все зубы, – рождают осеннее чувство, что этот подонок – ее муж…
При перемешивании отдельных ощущений могут возникать материальные объекты. Например, чувство острого желания чего-то новенького плюс чувство, что могло быть и хуже, дают концерт из студии в Останкине. Смесь из ощущений сухой парилки и сырой простыни – вагон поезда Москва – Казань.
От смешанности чувств пошла задумчивость действий. Пришел – увидел, плюнул – и ушел…
Любовь к истине плюс желание дружбы Платона дает сложную суспензию, которую в прошлом называли беспринципностью, а теперь – широтой взгляда.
Чувство гражданского долга, смешанное с чувством, что не один ты должен, дает эффект присутствия на профсоюзном собрании.
Вообще недостаток чистых чувств заменяется в современных смесях соответствующим количеством чувства юмора, которое придает коктейлю товарный вид и пузырьки на поверхности. Такой веселый шторм в стакане.
И все это – только первые намеки на букеты тех сложных чувств, которые расцветут в буду­щем. Смешиваться их будет все больше, а сами они – делаться все меньше, пока в итоге не образуется одно огромное, необъятное чувство, состоящее из бесконечного количества мельчайших чувствочек, практически равных нулю. Останется лишь придумать этому грандиозному гибриду достойное название.
Можно попробовать по аналогии.
Смешанные краски – радуга без границ.
Смешанные браки – дети без предрассудков.
Смешанные чувства – люди без чувств.
1985

Закон загона
Свобода, мужики!
Воля практически!
Уже они там исторически решили: можно выпускать из загона!
В любую сторону твоей души!
Конечно, были схватки. Одни кричали: рано, наш человек еще не готов. Другие: наш человек давно готов, но не дозрела страна. А самые остроумные их уговаривали: закон нужен, потому что его требует жизнь.
Они там до сих пор всерьез думают, что жизни нужны их законы.
– Следующий! Имя, фамилия, отчество?
– Шпак Леонид Львович, очень приятно.
– Объясните, Шпак Леонидович, почему решили уехать из страны?
– А можно вопрос?
– Ну?
– Вы это спрашиваете, потому что у вас инструкция или вы лично идиот?
– Следующий! По какой причине решили…
– По причине – козлы! Я ему говорю: я не превышал! Он говорит: превышал! Я говорю: где превышал? Он говорит: давай права! Я говорю: козел! Он забрал права – я беру визу в правовое государство! Козлы! Козлы! Коз…
Жизнь за жизнью – течет очередь, исходит, истекает, утекает – чтоб нам всем провалиться… Вздохи, всхлипы… «Квота!», «Статус», «Гарант»…
– Следующий! Почему решили…
– Потому что я там живу!
– Так вы не наш? А почему так хорошо говорите по-нашему?
– Потому что я раньше был ваш, потом уехал туда.
– А зачем вернулись сюда?
– Испытывал ностальгию, хотел повидать родину.
– А чего же уезжаете?
– Повидал родину, хочу испытывать ностальгию…
… Оставались проверенные, отрывались доверенные. Писатели – поодиночке, балерины – пачками, парторг сухогруза – вплавь ушел, три эсминца не догнали…
– Следующий! Почему едем, товарищи?
– Нэмци будем. Казахстана будем. Едем родной култура сохранять. Гамбург приедем – хаш делать будем. Гансик, дорогой, попрощайся. Скажи, ауфидерзеен, дядя Султан. Скажи, гуманитарный помощь тебе пришлем – с родной земли на родину…
Утечка мозгов. Утечка рук, утечка сердец… Вслед хлипы: «Пусть катятся!», вслед стоны:
Не может быть
«У, счастливые!..», вслед бормотанье: «Багаж… билеты… таможня…»
– Следующий! Куда собралась, мамаша?
– Куда? Никуда!
– А чего ж стоишь?
– А я знала? Все стоят, я встала, все отмечались, я отмечалась.
– Следующий! Почему…
– Потому! Потому что все прогнило! Хватит терпеть! Хочу бороться против этого кошмара!
– Так тем более, куда вы? Идите боритесь!
– Нет уж, дудки! Я – другим путем. Я, как Ленин, я из Женевы начну…
… И вслед плевали, и первый отдел ногами топал, и собрание было единогласно…
И вот – вперед, время! Вот уже можно официально – из загона. Спасибо за закон! Вовремя. Молодцы!
«Посадка на рейс Аэрофлота…»
«Следующий!..»
Кровотечение из страны.
1991
He может быть
Фантастика
К Семену Стекольникову пришел в гости крестный. Кока пришел. Вернее, Семен сам позвал его в гости, потому что не мог больше молчать, а сказать никому, кроме крестного, он тоже не мог.
Ну, посидели, значит. И так размягчились душевно, и такое расположение ощутили друг к другу!..
– Слышь, кока, – сказал Семен. – Я тебе что сказать хочу.
– Говори! – сказал с большим чувством крестный. – Я, Сема, твой крестный, понял? Ты мне, если что, только скажи.
– Тут такое дело! – сказал Семен. – Нет, давай сперва еще по одной!
– Ну! – закричал кока. – А я про что? Выпили, вздохнули, зажевали.
– Вот, кока, – сказал Семен. – Жучка щенка принесла!
– Жучка! – обрадовался кока. – Ах ты ж золотая собачка! Давай за Жучку, Семушка!
– Стой, кока, – сказал сурово Семен. – Погоди. У этого гада… У него крылья режутся.
– Ну и хорошо! – сказал крестный, берясь за стакан. – Будем здо… А? Что ты сказал? Сема? Ты что мне сейчас сказал?
– Пошли! – решительно сказал Семен. – Пошли, кока! В сарае он. Пошли!
– Мать, мать, – только и сказал кока, когда они вышли из сарая.
– Ну? – спросил Семен, запирая дверь. – Видал?
– Мать, мать, – повторил глуповато крестный. – Как же это, а?
– Я, кока, этого гусака давно подозревал, – сказал Семен. – Идем еще по одной.
– Идем, идем, – послушно сказал кока. – А который гусак, Семушка?
– Да тот, зараза, белый, который шипучий. Тут, помню, мне не с кем было. Ну я ему и плеснул. Вдвоем-то веселей, правильно?
– А как же! – значительно сказал кока. – Вдвоем – не в одиночку.
– Ну! – сказал Семен. – А он, гад, пристрастился. Он ведь и Жучку-то напоил сперва. Он, кока, давно к ней присматривался. Знал, что трезвая она б его загрызла!
– Сварить его надо было, – решительно сказал кока.
– Сварил, да поздно, – с досадой сказал Семен. – Прихожу тогда домой, говорю: «Жучка! Чего ты лаешь, стерва?» Молчит! Ну, думаю, сейчас я тебе дам – не лаять! Подхожу к будке, а он оттуда выскакивает! Ну, я за ним!
Поймал, а он на меня как дыхнет! И она тоже…
– А где ж он взял? – спросил кока с со­мнением.
– У станции, где ж еще! – сказал Се­мен. – Клавка небось продала.
– А деньги? – спросил кока.
– Спер! – уверенно сказал Семен. – У меня как раз тогда пятерка пропала.
– Тогда, значит, Клавка, – решил кока. – За деньги ей все одно кому продавать.
– И чего ж с ним теперь делать? – сказал кока. – Утопить его.
– Вот кока, – сказал Семен, понизив го­лос. – Сперва и я хотел утопить. А теперь я другое придумал. Я теперь, кока, в город поехать думаю. Так, мол, и так. Вывел новую породу собаки. Понял?
– Да что ты?! – ахнул кока.
– В газету пойду, – сказал Семен. – Или там в журнал. Скажу, порода, мол, для погра­ничников, понял? Большие деньги могут быть. Премия.
– Ах ты ж золотой мой! – восхитился кока. – Премия! А его ты, это… с собой возьмешь?
– Нет, – сказал Семен, снисходительно поглядев на коку. – Я сперва сам… Мало ли что. Ты только давай корми здесь его, слышь, кока?
– Это уж, Семушка, ты не бойся, – уверил кока. – Уж мы покормим. А что он ест-то? А?
– Все жрет, – небрежно сказал Семен. – Неприхотливый…
В редакции научно-популярного журнала к Семену отнеслись дружелюбно.
– Вы, товарищ Стекольников, сколько классов закончили? – поинтересовался очень вежливо молодой сотрудник с черной бородкой.
– Это, допустим, неважно, – сказал Се­мен с достоинством. – Ломоносов, между прочим, тоже был самоучка, – добавил он, сбивая спесь с бородатого.
– Слыхали, – вздохнул сотрудник. – Впрочем, это неважно… Только вот что, уважаемый товарищ, журнал у нас научно-популярный, понимаете?
– Допустим, – с легким презрением сказал Семен.
– И я подчеркиваю слово «научно». Понимаете?
– Понимаю, – озлобляясь, сказал Се­мен. – По-моему, не дурак!
– Отлично, – сказал бородатый. – Тогда вам следует знать: то, что вы тут мне рассказываете, – это даже не мистификация. Это, как бы помягче… Если б вы нормально учились в школе, вы бы знали, что подобную ахинею стыдно не только произносить, но и выслушивать… Вы, между прочим, вечный двигатель строить не пробовали?
Семен почувствовал, что это уже оскорбление.
– Вот, значит, как вы с трудящимися говорите, – произнес он угрожающе. – Ясно! Сидите тут по кабинетикам!..
– Если хотите на меня жаловаться, – спокойно сказала борода, – ради Бога. Редактор или его заместитель – по коридору налево. Но учтите, люди они пожилые, могут не выдержать и умереть.
– От чего это? – яростно спросил Семен.
– От смеха, – улыбнулась борода.
Семен вышел в коридор, поглядел на большую дверь с табличкой «Главный редактор» и «Зам. главного редактора», выругался про себя и пошел прочь.
Вахтерша сельскохозяйственного института не хотела пускать Семена. Прием документов окончен, ишь, опомнился! А когда Семен сказал, что он не поступать приехал, вахтерша и вовсе рассердилась.
– Ни стыда ни совести, – привычно начала она. – Вчера вон двое вечером в аудитории закрылись. Еще, главное, врут – лабораторная у них! Знаем мы ихние лабораторные… Ни стыда у девок ни совести… Нет, парень, давай иди отсюдова… Куда?! – закричала она вдруг мужчине с портфелем, который быстро прошел мимо, и кинулась за ним. Семен воспользовался моментом и проскочил внутрь.
Его долго гоняли от одного к другому, пока наконец какой-то человек с изможденным лицом не выслушал его в коридоре.
– Слушай, парень, – сказал он. – Пойми. У меня на носу две конференции. Одна – по неполегающим пшеницам, другая – профсоюзная. А тут – ты.
– Вы поймите, – сказал Семен. – Тут, может быть, всемирное открытие. Для погра­ничников…
– Вот именно, – задумчиво сказал чело­век. – С одной стороны – всемирное открытие. С другой – у половины института взносы не уплачены. Пора переизбираться к чертовой матери… Да и потом, что ты там говоришь? Собака с крыльями…
– Во-во! – сказал Семен. – Я это с помощью особого корма… На спирту…
– Собака на спирту, – повторил чело­век. – Не смешно, ей-богу. В общем, так. Я тебе дам телефон одного человека. Очень крупный ученый. Можно сказать, крупнейший. Ты позвони, он тебе скажет, как и что.
И, представив себе реакцию Бори Генкина, когда этот псих ему позвонит, человек с изможденным лицом впервые улыбнулся.
«Ну подожди, чокнутый! Я тебе это запомню! – бормотал пунцовый от ярости Семен, спускаясь по лестнице дома, где жил Боря Генкин. – Скажи ему, как он размножается! Видали? Все они!..»
Семен остановился, нацарапал на стене гадкое слово и вышел на улицу.
«Летний сезон в зоопарке», – прочитал он надпись на афишной тумбе.
Директор зоопарка глядел мрачно.
– Ну что? – неприветливо спросил он. – Опять крокодил?
– Какой крокодил? – опешил Семен.
– А такой! – еще мрачнее сказал директор и неожиданно закричал: – Вот я б их вешал!
– Это точно, – деликатно сказал Семен. – А кого вешать-то?
– А вот моряков этих! Которые себе домой крокодилов привозят! Он для смеха привезет маленького, а тот раз – и вырос! И чуть жену не сожрал! Он – ко мне: возьмите, избавьте. А куда я его возьму! Куда? У меня что, фонды из своего кармана?
– У меня не крокодил, – твердо сказал Се­мен. – У меня новое животное. Гибрид гуся и собаки. Я их это – скрестил… Под этим де­лом…
Директор зоопарка, багровея, стал подниматься из-за стола.
– Что-о?! – зловеще прошептал он. – Помесь гуся?!
– Папаша! – Семен вскочил со стула. – Вы это сядьте…
– Я тебе сейчас покажу «папаша»! – задышал директор. – Кто пустил?! – заорал он в дверь. – Кто его впустил?!
– Папаша! – повторил Семен. – Я прошу, папаша…
Неожиданно в кабинет влетела какая-то тетка в белом халате.
– Алексей Иванович! – закричала она с порога. – Началось!
Директор схватился за сердце и, забыв про Семена, ринулся из кабинета.
Семен тоже вышел.
– Куда это он как угорелый? – спросил он девчонку-секретаршу.
– На роды, – равнодушно ответила девчонка. – Матильда рожает, бегемотиха.
– Бегемотиха, значит, – желчно сказал Семен. – Интересно – девочка будет или мальчик? Если мальчик – пусть Лёшей назовут.
– Почему это? – спросила девчонка.
– А в честь директора вашего! – рявкнул Семен и вышел вон, грохнув дверью.
В котлетной было уютно и тепло.
– Я ему говорю: всемирное открытие, понял? – кричал Семен. – От-кры-тие!
– Понял, – кивали оба небритых мужика, чокаясь стаканами.
– Он мне: тебе, говорит, учиться надо, понял? – распалялся Семен.
– Понял, – сочувствовали мужики, заглатывая утешающий напиток.
– Учиться! – яростно объяснял Семен. – А сам сидит, борода – во!
– Но, – кивали понимающе мужики. – Этих, с бородой, мы знаем. Слава Богу, с бородой!
Семен чувствовал понимание, которого ему до сих пор не хватало.
– Я им говорю: гусак под этим делом был! И она тоже! А он мне: не может быть!
– Может! – утешали мужики. – Под этим делом – все может!
– А этот говорит: не может! С бородой! – сказал Семен.
– Этих, с бородой, мы знаем, – сказал один небритый. – Вон, видал, еще один! Эй, борода!
– Нет! – сказал Семен. – Этот рыжий. А тот черный был.
– Это неважно, – строго сказал небритый. – Вот счас мы его спросим. – И, качнувшись, он подошел к мужчине со светлой бородой: – Слышь, друг, ты зачем моему другу не поверил?
– В чем дело? – спросил мужчина.
– А чо ты грубишь-то? – спросил второй небритый, подходя. – Ты чо моему другу грубишь?
– В чем дело? – повторил бородатый. – Вас, кажется, не трогают.
– Друг! – обратился один из небритых к Семену. – Он тебя трогал? Мы его не трогали!
– Всемирное открытие! – внезапно закричал Семен. – Для пограничников! Гады!..
И он с размаху стукнул пустым стаканом по столу.
Домой он вернулся через две недели.
– Семушка! – закричал крестный. – Ну как ты там?
Увидев взгляд Семена, крестный смолк.
– Ничего, Семушка, – пробормотал он. – Ничего, я после, потом зайду…
И крестный ушел, часто оглядываясь.
Семен подошел к Жучкиной будке, двинул по ней ногой. Оттуда выскочил рыжий петух и неверным шагом засеменил к забору. Семен поглядел на него, потом вытянул за цепь Жучку. Та даже хвостом не вильнула и не открыла глаз.
Семен бросил цепь и пошел к сараю. Отпер дверь, вошел внутрь.
– Беги! – раздался его злой крик. – Беги, пока я тебя не прибил!
Из сарая выскочило какое-то странное существо и остановилось. Следом выбежал Семен.
– Беги! – закричал он снова, поднимая с земли камень. – Ну!
Существо побежало – сперва медленно, потом все быстрее, выбежало за калитку и скрылось вдали.
Семен поискал глазами, швырнул камень в петуха, но промахнулся.
Жители разных широт видели в тот год удивительную птицу, летевшую в небе с криками, напоминавшими собачий лай.
На глазах у крестьян одной турецкой деревни птица напала на орла и обратила его в бегство.
Английский лорд, пересекший океан на резиновом матрасе, рассказывал, что видел эту птицу над экваториальной Атлантикой.
Впрочем, ему не очень поверили, так как лорд долго питался одним планктоном и мог наговорить ерунды.
Но спустя некоторое время пришло сообщение из Бразилии, что некоему мистеру Джеймсу Уокеру удалось подстрелить необычайную птицу с четырьмя лапами. Птица жалобно заскулила и, теряя высоту, скрылась за лесом. Найти ее не удалось. Мистер Уокер утверждал, что скорее всего она упала в реку и стала добычей крокодилов, которые водятся там в изобилии.
В тот день и час, когда было получено это сообщение, Семен Стекольников находился дома. Он стоял на дворе и, почесывая затылок, глядел на хрюкающего поросенка, у которого прорезались уже приличные рога…
1980
Скрепки
Спустя неделю после того, как я принял организацию под свое руководство, у меня уже был готов «План первоочередных мероприятий». «План» предусматривал резкий бросок вперед и казался настолько очевидным, что было непонятно, почему его не осуществили мои предшественники.
На восьмой день я записал пункты «Плана» на нескольких листках бумаги и сложил листки, чтобы сколоть скрепкой. В коробочке скрепок не оказалось. Я нажал было кнопку звонка, но тут же вспомнил, что секретарша взяла отгул. Где у нее хранились скрепки, я не знал.
Я снял телефонную трубку и набрал номер заместителя.
– Ящеров, – холодно сказала трубка.
– Здравствуйте, Иван Семенович, – сказал я.
– Добрый день, Игорь Андреевич! – голос в трубке обрел деловитость и бодрость. – Слушаю вас!
– Тут, понимаете, какая штука, – сказал я. – Я сегодня секретаршу отпустил…
– Безусловно! – с горячностью сказал Ящеров. – Я полностью согласен.
– Да нет, – сказал я. – Не в том дело. Просто мне скрепка нужна, а я найти не могу. Попросите, пожалуйста, кого-нибудь занести мне коробочку.
– Очень нужная мера, – сказал Ящеров. – Ваше указание понял.
– Какое тут указание, – засмеялся я. – Просьба.
Я положил трубку и стал ждать.
От кабинета Ящерова до моего кабинета было полминуты хода. Через полминуты скрепок мне не принесли. Через полчаса тоже. Я снова набрал номер Ящерова. Трубку не снимали. Не откликались также ни канцелярия, ни плановый отдел.
Я вышел из кабинета и направился вдоль коридора, заглядывая во все двери подряд. Всюду было пусто. Мне стало не по себе. Хорошенькая история: среди бела дня исчезает штат целой организации!
Тут до меня донесся смутный шум.
Звук шел из конца коридора. Я приблизился к двери с табличкой «Конференц-зал» и чуть приоткрыл…
Зал был заполнен людьми. На возвышении стоял стол президиума. Среди сидевших там я узнал начальника планового отдела и женщину, которая убирала в моем кабинете. Слева, впереди стола, находилась трибуна. За трибуной стоял Ящеров. Он глядел в зал и неторопливо бил в ладоши. Спустя некоторое время Ящеров перестал хлопать и покашлял в микрофон.
– Товарищи! – сказал Ящеров. – В заключение я хочу выразить уверенность, что отныне мы будем руководствоваться основополагающими указаниями товарища Игоря Андреевича Степанова о необходимости улучшать снабжение скрепками. Скрепку – во главу угла! Таков наш девиз!
«Какой девиз? – подумал я. – Бред какой-то!»
Ящеров было покинул трибуну, но, хлопнув себя по лбу, сказал в микрофон: «Спасибо за внимание» – и пошел к пустому столу в президиуме. Затем к трибуне вышла женщина, убиравшая мой кабинет, и призвала, согласно моим указаниям, развернуть кампанию, чтоб скрепок не бросать на пол. Я тихонько прикрыл дверь и пошел в кабинет.
До конца дня я обдумывал, что делать. В голове вертелась одна фраза: «За вопиющее нарушение дисциплины, выразившееся…» Однако в чем именно выразилось нарушение, сформулировать не удалось.
Я уже собрался уходить, когда зазвенел теле­фон.
– Докладывает Ящеров!
– Зайдите ко мне, – приказал я и не успел положить трубку, как он уже стоял в дверях.
– Что все это значит? – спросил я. – Что вы тут устроили?
По лицу Ящерова было видно, что он оша­рашен.
– Виноват, – забормотал он. – Я, Игорь Андреевич, несколько недопонимаю… Так сказать, не совсем улавливаю…
– Чего вы не понимаете? – спросил я. – Я вас утром просил прислать мне скрепок. А вы что устроили?
– Общее собрание, – пролепетал Яще­ров. – Поняв ваши указания в самом широком смысле, счел необходимым донести… Как основу для работы вверенной вам организации… Безусловно, были допущены отдельные искажения, но…
– Постойте, Иван Семенович, – сказал я. – Какие указания? Какие искажения? И потом, почему меня не поставили в известность о собрании?
– Моя вина! – прижав руку к груди, сказал Ящеров. – Не мог предполагать, что вы лично пожелаете участвовать… Ошиблись… Готов понести самое суровое…
– Слушайте, Иван Семенович! – сказал я. – Надо делом заниматься, а не болтать попусту.
– Безусловно! – вытянулся Ящеров. – Именно заниматься делом. В этом надо видеть смысл нашей работы!
– Вот-вот! – сказал я. – Я рад, что вы поняли. Идите.
В конце концов, я только начал тут работать и недостаточно знал людей, чтобы принимать поспешные решения.
Утром следующего дня я снова перечитал свой «План первоочередных мероприятий» и окончательно убедился в его продуманности. Нажав кнопку звонка, я вызвал секретаршу
– Принесите мне скрепок, пожалуйста. Секретарша помедлила и сказала:
– У меня нету, Игорь Андреевич.
– Что значит «нету»?!
– Все скрепки собраны по указанию товарища Ящерова и будут распределяться по специальным заявкам.
– Ящерова ко мне! – закричал я.
– Ящерова нет на месте, – сказала секретарша.
– А где он?
– Проводит совещание.
– Совещание? – тихо переспросил я. – Ладно, сейчас посмотрим…
В коридоре в глаза мне бросился свежий номер стенной газеты. Еще вчера ее не было. Всю газету занимала одна заметка под названием «Искоренять болтовню, заниматься делом, как учит тов. Степанов».
Заметка была подписана Ящеровым.
Идти в конференц-зал уже не имело смысла.
– Как только Ящеров освободится, пусть зайдет, – сказал я секретарше, вернувшись в кабинет.
Ящеров освободился через два с половиной часа.
– Иван Семенович, – сказал я, – как прикажете понимать ваши действия?
– Простите, Игорь Андреевич, – начал Ящеров, – я не совсем понимаю ваш…
– Я вижу, что не совсем! – сказал я. – Что за новые совещания? Что за глупости вы в газете написали? Люди над нами смеяться будут, если уже не смеются!
– Кто смеялся? – деловито спросил Яще­ров, доставая записную книжку.
– Уберите книжку! – закричал я. – Я вас спрашиваю, чем вы занимаетесь?
– Так ведь как же! – расстроенно сказал Ящеров. – Дабы ознакомиться с новейшими указаниями… Незамедлительно довести… Как руководство к действию…
– Подождите, – сказал я, пытаясь держать себя в руках. – Может, по крайней мере, вы объясните, зачем отобрали у всех скрепки?
Ящеров оживился и торопливо заговорил:
– Реорганизация системы снабжения сотрудников скрепками, проведенная мною в соответствии с данными вами основополага…
– Ящеров!! – заорал я. – Что вы мелете?!
– Виноват, – сказал Ящеров, хлопая глазами. – Готов понести…
– Слушайте меня внимательно, Ящеров, – сказал я. – Чтоб завтра навести полный поря­док. Чтобы у всех были скрепки. Газету вашу сейчас же снять. И больше никаких глупостей, иначе придется принять решительные меры. Вам ясно?
– Абсолютно! – воскликнул Ящеров. – Завтра утром все будет исполнено.
Завтра утром началось созванное Ящеровым общее собрание. Двухчасовая речь Ящерова завершилась словами: «Будем принимать решительные меры, как призывает товарищ Степанов!»
Я был начеку. Как только Ящеров стал собирать листки своего доклада, я вошел в зал. Увидев меня, Ящеров округлил глаза до размера чайных блюдец и радостно крикнул в микрофон:
– В нашей работе принимает участие сам товарищ Степанов!
– Товарищи! – крикнул я. Зал замер. – Неужели вы не понимаете, что никаких указаний Ящерову никто не давал? Он же несет абсолютную ахинею! И вообще, по-моему, это форменый идиот!
Секунду в зале царила жуткая тишина. А потом на меня обрушился пульсирующий грохот оваций. За моей спиной рукоплескали те, кто находился за длинным столом президиума. Краем глаза я увидел Ящерова. Он стоял за столом и хлопал громче других.
И тут я понял, что выполнить намеченный мною «План» будет не так-то легко…
1974
Превращения Шляпникова
Лежа в кровати, Шляпников дочитал последнюю страницу брошюры «Как себя вести» и заснул. Проснулся он другим человеком – он теперь знал, как себя вести.
Утро начинается со службы. Шляпников пришел на работу, сел за стол, откинулся на спинку стула и стал глядеть на сотрудников. Сотрудники приходили, усаживались, доставали из своих столов входящие и исходящие. Без пяти девять, как обычно, пришел Дорофеев и, как обычно, принялся с каждым здороваться.
– Здравствуйте, Борис Андреевич, – бормотал Дорофеев, протягивая руку для пожатия. – Здравствуйте, Пал Палыч… Здравствуйте, Анечка! – сказал Дорофеев и протянул руку Анечке. – Чудесная у вас сегодня прическа.
– Ой, что вы! – расцвела Анечка и протянула руку Дорофееву.
– Постыдились бы! – раздался голос Шляпникова.
– Что такое? – испуганно посмотрели на него Анечка и Дорофеев.
– Хамство какое! – сказал Шляпников. – Пожилой человек!
– Что? Почему? – зашумели сослуживцы.
– Потому! – произнес Шляпников. – Разве мужчина даме первым руку подает?! Бескультурье! А вы, Аня, тоже вели бы себя поприличней! А то вот так, один руку протянет, другой. А там вообще…
Анечка заплакала. Дорофеев взялся за сердце.
Шляпников поморщился и сказал Дорофееву:
– Полюбуйтесь! Довели даму до слез! Культурный человек на вашем месте хоть бы воды подал! Мужлан!
И Шляпников вышел из комнаты. В остальном рабочий день прошел спокойно, потому что Шляпников решил себя пощадить и не трепать нервы по мелочам.
После работы Шляпников зашагал к магазину. Надо было купить подарок ко дню рождения Петухова.
Народу в магазине было много. Но очередь оказалась какая-то вялая, неразговорчивая. Да и продавщица работала быстро. Шляпников совсем было скис. Но, подходя с завернутым в бумагу галстуком к выходу, он приободрился. У дверей стояли люди, пропуская входящих с улицы. Шляпников ринулся вперед и прямо в дверях сшибся с заходящей в магазин бабушкой.
– Спятила, старая? – вежливо спросил Шляпников. – Совсем одурела?
– Ты что, сынок? – напугалась бабушка. – Дай пройти-то…
– Во-первых, надо говорить «пожалуйста», – сказал Шляпников. – Темнота! Во-вторых…
– Чего там встали? – крикнули сзади. –
Пропустите женщину-то!
– Деревня! – бросил через плечо Шляпни­ков. – У магазина культурные люди сперва пропускают выходящих, а уже потом лезут. А эта прет, как танк. На похороны свои, что ли?
Когда Шляпников с женой пришел к Петуховым, гости уже сидели за столом, ели, пили, курили, шумели.
– Поздравляю вас! – сказал Шляпников Петухову, торжественно протягивая сверток. – Это вам подарок от меня и моей супруги. То есть наоборот: от моей супруги и меня.
– Спасибо большое! – сказал Петухов. – Садитесь, сейчас мы вам штрафную – за то, что опоздали!
– Во-первых, – строго проговорил Шляп­ников, – если гость опоздал, значит, у него были веские причины, и говорить об этом просто неприлично и бестактно.
Шум за столом стих.
– Извините, – сказал Петухов, краснея, я не думал…
– Думать надо всегда! – указал Шляпни­ков. – А во-вторых, когда гость приносит подарок, его следует развернуть и посмотреть, после чего сердечно поблагодарить дарителя. Чек из подарка я тактично вынул.
– Простите, – пробормотал Петухов и потянулся было к шляпниковскому свертку.
– Теперь уже ничего! – с горечью сказал Шляпников. – Настроение гостям вы уже испортили. Кроме того, здесь многие курят. А культурные люди прежде обязаны спросить окружающих, может, они не курят. Положим, мы с женой курим. Но все равно!
За столом воцарилась уже могильная тишина.
– Кушайте! – пискнула жена Петухова. – Кушайте, вот салат вкусный…
– Во-первых, – сурово сказал Шляпни­ков, – хозяйке не подобает хвалить свои изделия. Гости сами похвалят, если сочтут нуж­ным. Во-вторых…
Жена Петухова приложила платочек к глазам и выбежала из комнаты.
Кто-то боязливо сказал:
– А знаете анекдот: уехал муж в командировку…
– Во-первых, – сказал Шляпников, – анекдоты рассказывают лишь те, у кого за душой ничего нет. Во-вторых, анекдот может быть принят кем-нибудь из окружающих как на­мек. В-третьих…
Гости стали прощаться с Петуховым.
– Подождите, – сказал бледный Пету­хов, – может, кто хочет потанцевать…
– Во-первых… – начал Шляпников.
Комната опустела.
– Что ж, – сказал Шляпников, – посидели, пора и честь знать. Мы тоже пойдем. Пойдем, Клавдия.
– До свидания, – сказал плачущий Пету­хов. – Приходите еще.
– Непременно, – учтиво сказал Шляпни­ков. – Только, во-первых, запомните… Дверь за ним захлопнулась.
– Абсолютно никакой культуры, – сказал Шляпников жене.
– Жлобы, – вздохнула жена. Она тоже читала книжки.
Приехав домой, Шляпников попил чаю, походил по комнате. Телевизор включать было уже поздно, а спать еще не хотелось. Шляпни­ков задумался. Потом подошел к стенке и прилип к ней ухом. Отлепившись, он посмотрел на часы. Было пять минут двенадцатого. Шляпников расправил плечи и пошел к соседям по площадке.
– Добрый вечер, – открыл двери сосед, молодой человек с бородой. – Пожалуйста.
– Вежливый! – иронически сказал Шляп­ников. – Поучился бы себя вести в быту! – закричал он на бородатого.
– Что случилось, Женя? – выбежала в коридор какая-то сопливая девчонка в халате, должно быть, жена бородатого. – В чем дело?
– А в том! – Шляпников стукнул себя по часам. – Людям спать надо! А вы после одиннадцати на полную катушку включаете!
– Что вы! – сказал бородатый. – Мы спать ложимся. У нас только трансляция…
– Вот хамло, а! – сказал Шляпников. – Во-первых, старших некрасиво перебивать, а во-вторых, все равно слышно, если прислушаться как следует! А в-третьих…
– Извините, – сказала девчонка. – Мы сейчас выключим.
– А в другой раз милицию вызову, – пообещал Шляпников. – Пусть она вас культуре поучит!
И Шляпников вернулся к себе.
– Смотри, какую я книжку купила, – сказала ему жена, когда он уже лежал в кровати. Она дала в руки Шляпникову брошюрку под названием «Становление гармоничной личности».
Шляпников открыл книжку и стал читать.
Уже за полночь он перевернул последнюю страницу и заснул.
Проснулся он другим человеком. Теперь он был уже гармоничной личностью.
1975
Под музыку Вивальди
Я его столько раз предупреждал: «Коль, ты своего организма не уважаешь. Ты против организма пойдешь – он против тебя пойдет. Вот ты в завязке был, так? Потом помаленьку развязал, так? Ну так вот: обратно завязать захочешь – тоже помаленьку давай. А резко затормозишь – организм сбесится от неожиданности».
Как в воду глядел.
В прошлую субботу это было. Нет, в воскресенье даже. Потому что в ту субботу мы как раз у Коли на квартире гуляли. Провожали его брата назад в деревню. Мы брата Колиного на вокзал свезли, а потом вернулись – отметить, что свезли его на вокзал. Сперва у нас там еще было, потом Юра сходил, принес, а потом Коля сам уже сбегал, принес, а ту бутылку мою – это уже мы с Юрой вдвоем, когда от него ушли, потому что он уже не мог. Ну да, в субботу. Ну и в воскресенье, конечно, нормально все. Только, конечно, голова. Ну, освежиться пошел к ларьку. А Юра уже там был. Видимо, с ночи. Мы сперва с ним по большой взяли, потом уже еще по большой. Потом взяли по большой, Юра и говорит:
– Давай еще по большой, что ли? Я говорю:
– Ну не по маленькой же! Стоим так, разговариваем. И тут как раз из-за угла Коля выгребает. Юра говорит:
– Пришел, да, Коль? Давай полечись. С утра-то после вечера.
А Коля стоит, не отвечает ничего и так задумчиво на нас с Юрой смотрит. Мне его вид сразу не понравился – больно задумчивый был.
Ну, пьем помаленьку с Юрой, и Юра говорит:
– Ну, чего делать будем? Я говорю:
– А чего ты будешь делать? У меня вон двадцать семь копеек. Вот тут Коля и начал.
– А давай, – говорит, – мужики, сходим куда.
Я говорю:
– Куда сходим-то, Коль? Я ж говорю: у меня двадцать семь копеек. А у Юры вообще ничего.
А Коля и говорит голосом таким нездоровым:
– Нет, – говорит, – я не про это. Давайте, – говорит, – для интереса куда сходим. Юра говорит:
– Куда, Коль? В общежитие, что ли? Так как ты пойдешь? У него же вон двадцать семь копеек, а я вообще пустой, а если у тебя есть, так чего ты выламываешься? Доставай, сейчас возьмем и к этим сходим, ну в общежитие.
А Коля глаза в небо уставил и говорит:
– Вы, – говорит, – мужики, меня не поняли. Я не это предлагаю, а я предлагаю вам сходить в какое место.
Я говорю:
– Ты чего, Коль, тупой? В какое место? Когда у нас двадцать семь копеек? Вон, гляди, двугривенный, пятак и по одной – вот одна, вот две. Куда ты хочешь сходить-то?
А он так это сплюнул и говорит.
– Хотя бы, – говорит, – в музей.
Юра как стоял, так кружку и выронил. Я говорю:
– Повтори, Коль, чего сказал?
А Коля так чуток отодвинулся и говорит:
– Да нет, в музей – это я для примера. Лучше, – говорит, – в филармонию.
Тут уже я кружку разбил.
А Коля стоит, как памятник «Гибель „Варяга“», и говорит:
– Я, – говорит, – сегодня, мужики, рано проснулся и телевизор включил. И там, – говорит, – как раз один выступал профессор. И он сказал, мужики, что, если только пить и ничего больше, так и будешь все только пить и ничего больше вообще. А надо, он сказал, так жить, чтоб в библиотеку ходить, чтоб сокровища культуры, и также регулярно в филармонию.
Юра мне говорит:
– Ты чего ему вчера наливал? – И гово­рит: – Коль, ты чего, первый раз профессора по телевизору видал? Мало ли какой дурак по телевизору чего скажет? Так всех и слушать, а, Коль?
И мне говорит:
– Я понял. Я понял, Мишань, чего он по телевизору смотрел. Там такая передача есть, когда от этого дела гипнозом лечат. Там точно, профессор выходит и говорит: «Водка – гадость! Я с водкой рву! Все рвем! Рвать!» И они там все рвут и отучаются. Слышь, Коль, ты эту смотрел передачу, да?
А Коля говорит:
– Я на мелкие подначки не отвечаю. Я, – говорит, – без балды вас приглашаю. Я в кассу сходил и на дневной концерт три билета взял. Как раз, – говорит, – у меня последняя была пятерка.
– Видал, Юр, – говорю. – Я ж помню, у него еще должна быть пятерка. Вон он, гад, на что ее пустил.
А Коля говорит:
– Идете или нет?
И стоит, подбородок задрал – ну точно как в кино разведчик, которого в тыл врага засы­лают. Только вместо парашюта у него фонарь под глазом. Ему этот фонарь его родной брат поставил, который из деревни к нему приезжал погостить. Потому что они с Колей поспорили, кто за меньше глотков бутылку портвейна выпьет. И Коля выпил за один. И думал, что выиграл. А брат его вообще без глотков – влил всю бутылку в себя, и все. А Коля сказал: «Без глотков не считается». А брат его сказал: «Нет, гад, считается» – и навесил ему под глаз фонарь. А Коля ему нос подправил. А потом они помирились, и мы это дело отметили, что помирились они.
Юра говорит:
– Видал? Во, гады, гипноз дают, а? Я говорю:
– Его одного сегодня бросать нельзя – видишь, он поврежденный.
Ну, пошли – Колька впереди, мы сзади с Юрой.
Юра говорит:
– Хочешь, Коль, мы тебе мороженого купим? На все двадцать семь копеек. Хочешь крем-брюле, а, Бетховен?
А Коля на нас только поглядел, будто он правда Бетховен, а мы с Юрой два ведра му­сорных…
Ну ладно, подходим, значит, к этой филармонии. У входа толпища, как в торговом центре перед праздником. Ну, показались мы там, и я так скажу, что по глазам ихним было видно: нас они вовсе не ожидали.
Коля так это небрежно свой фонарь ладонью прикрыл – вроде бы у него там чешется. И Юра, гляжу, как-то загрустил, как-то пропало настроение у него.
Говорит:
– Лучше бы в общагу сходили, там тоже музыка!
– Не бэ, – говорю. – Прорвемся! Он говорит:
– Глянь-ка, у меня везде застегнуто? Я говорю:
– Вроде везде. А у меня? Он говорит:
– У тебя на рукаве пятно жирное. Я говорю:
– Это у меня с пирожка капнуло. Вчера на вокзале. Я ж не знал, что у меня сегодня филармония.
И ладонью пятно закрыл, чтоб не видно было.
Тут Коля, значит, и говорит гадким голосом:
– Идемте, товарищи, а то можем опоздать.
Ну, на «товарищей» мы ничего ему не сказали, встали плечом к плечу, как на картине «Три богатыря», только без лошадей, и пошли. Ну, Коля одной рукой глаз защищает, второй билеты сует. Старушка долго на нас глядела – тоже, видать, не ждала.
А внутри – свет сверкает, колонны везде, паркет фигурный. Культурное место, что ты! Ну а мы так и стоим плечо к плечу возле стеночки. А эти мимо нас парами гуляют, один на меня поглядел, чего-то своей бабе сказал, та тоже поглядела, и засмеялись оба. Я думаю: «Ты бы у нас во дворе на меня засмеялся. Ты бы у меня посмеялся!..»
Тут к нам еще одна старушка подъюливает.
– Не желаете, – говорит, – молодые люди, программку?
Ну, Коля глаз рукой еще плотнее прикрыл и отвернулся – вроде бы ему ни к чему никакая программка, мол, он тут и так все знает. Бетховен, ну.
А Юра мне на ухо говорит:
– Это чего за программка? Навроде меню, что ли? Мишань, спроси ее, чего у них тут на горячее?
Он когда на нерве, из него всегда юмор прет.
Ну, купил эту программку за десять копеек, но поглядеть не успел – звонок дали. Коля от стенки отлепился.
– Пора, – говорит, – в зал, товарищи.
Ладно, пошли в зал. Бетховен впереди, мы с Юрой за ним. Так и сели, потому что билеты у нас оказались: два вместе – мы с Юрой сели, а Коля прямо передо мной. Юра у меня программку взял, зачитывает:
– «Музыка Возрождения, Антонио Вивальди. Концерт для двух скрипок, альта и виолончели». Слышь, Мишань, «Возрождение» – это как?
– Я что, доктор? – говорю. – На Рождество ее играли, наверное. На Новый год.
– Понятно, – Юра говорит. – С Новым годом, значит. Квартет, понял. Значит, четверо их будет. Как бременские музыканты. Видел по телеку? Осел там классно наяривал.
А вокруг, между прочим, народ рассаживается. И ко мне с левого бока молодая такая садится, вся в бусах, в очках и спина голая. И духами от нее пахнет – такой запах! А у меня пятно как раз с ее стороны на рубашке, ну, я сижу и рукой зажимаю его, как Колька свой фингал. И дышать стараюсь в сторону Юры.
И тут она вдруг ко мне:
– Простите, – говорит, – вы слышали? Говорят, Лифшиц в Париже взял первую премию?
Ну, я ей, конечно, не сразу ответил. С мыслями собирался. Потом говорю:
– Ну.
Она говорит:
– А ведь его сначала даже посылать не хотели. Представляете? Я говорю:
– Ну.
Она говорит:
– А вы не в курсе, что он играл на третьем туре?
Я думаю: «Ну, Коля!» – и ей говорю:
– На третьем именно как-то я не уследил, замотался…
Так, думаю. Если меня еще спросит чего – Кольке сразу по башке врежу.
Но тут на сцену вышел этот самый квартет бременский. Два мужика и две женщины. Все в черном.
Юра мне говорит тихонько:
– Слышь, а чего у того, у лысого, такая скрипка здоровая? Он у них бригадир, что ли?
Я ему хотел сказать, что я ему не доктор, как тут на сцену еще одна вышла, в длинном платье, но уже без скрипки. И стала говорить про этого Вивальди, что он был в Италии великий композитор и что его музыка пережила столетия, и вот нам сегодня тоже предстоит жуткое наслаждение. Долго говорила, я полегоньку вроде расслабляться стал. Решил посчитать, сколько народу в зале умещается. Сперва стулья в одном ряду посчитал, потом ряды стал считать, чтоб перемножить. Но только перед собой, впереди, успел сосчитать, а позади уже не успел, потому что эта, в платье длинном, говорить закончила и со сцены ушла. А эти уселись на стулья, скрипки свои щечками к плечикам прижали, а лысый свою виолончель в пол воткнул. Смычки изготовили, замерли. Раз – и заиграли. И главное, быстрое такое сразу: ти-ти-ти-ти-ти – так и замелькали смычки. Минуту так играют, две, и ничего, не устают. Я на эту поглядел, которая от меня слева, она вся вперед наклонилась, шею вытянула, духами пахнет. «Ладно, – думаю, – прорвемся».
И Юре говорю шепотом:
– Юр, – говорю, – гляди, какие светильники. Я б себе на кухню от такого не отказался. А ты б отказался?
А Юра глаза закрыл, на спинку откинулся.
– Мишань, – говорит, – отдыхай со светильниками. Дай я кайф словлю.
А эти знай смычками выпиливают. Ти-ти-ти-ти-ти! Как заводные! Я колонны подсчитал. Красивые колонны, мраморные. Я Юру в бок толкаю, говорю:
– Юр, погляди, колонны какие!
А он уже все – спи, моя радость, усни. А тут еще сзади шикнули, что, мол, тихо, то­варищ.
«Товарищ». Тамбовский волк, думаю, тебе товарищ. Тихо ему. Да на, сиди, слушай своих музыкантов бременских, не расстраивайся.
Только не надо на меня шикать. Не надо себя надо мной ставить, понятно? У меня не хуже, чем у тебя, билет, понял? А сижу даже ближе!.. Ти-ти-ти да ти-ти-ти. Они тут умные все. Вон, вроде Коли… Корешок тоже. Уж лучше бы совсем зашился бы… И эта тоже сидит со своим Лифшицем… Знаем… Сама-то – смотреть не на что… Позвонки одни с очками… А эти все себе наяривают. Ти-ти-ти… Быстро так и, главное, все вместе. Ти-ти-ти, ти-ти-ти… А потом вдруг раз – стоп машина!
Я думал, все. Но гляжу – не хлопает никто. Я один хлопал… Оказалось, нет, не все. Оказалось, это у них пауза, понял, ну, пере-курчик такой. И тут же обратно смычки подняли – и поехали. Только уже не быстрое, а наоборот, тягучее-тягучее и жалостное… Такая грустная музыка, честно, у меня даже в животе засосало… Чего, думаю, это он такое жалостное сочинял, Вивальди этот… Жизнь, наверное, хреновая была… А может, за деньги… Эти вон тоже небось не за красивые глаза, тоже небось имеют со своих скрипочек… А которые в зале – они-то чего?.. За свои же деньги, в выходной. И чтоб такое грустное… Дома больно весело, что ли?.. А эти, музыканты бременские, все играют, аж глаза позакрывали… Конечно, чего же не постараться… Колонны, светильники, духами пахнут… Конечно… А вот поставить их с восьми до пяти… И вентилятор не работает. Или когда в ночь… А так-то каждый бы мог… Думаешь, я б не мог?.. Да я, может, еще в пионерлагере в хор хотел, да неохота было… А то сейчас бы, может, сидел бы, как вон лысый со скрипкой здоровой, и дуриков расстраивал. И чувствую, чего-то у меня внутри такое поднимается, прямо не знаю чего… Играют, глаза закрыли… Да на, тоже закрыть могу… Охота мне на вас на всех смотреть… Насмотрелся… Возьму, думаю, и уйду со своей шараги. Заявление на стол – и в гробу видал… Чувствую, такое внутри расстройство… Как тогда, в общаге… Пришел к Надьке, сидим… Все путем… Она взяла и цыган поставила… Всегда ставила – ничего, а тут расстроилась… Я говорю: «Надь, чего ты? Ну чего ты, Надь?» Сидит, плачет. Я говорю: «Да ты чего?» Она говорит: «Жалко». Я говорю: «Кого жалко, Надь?» – «А всех», – говорит. Ревет, и все… Потом ничего, отошла… Повеселела… «Когда поженимся?» – говорит. Ну тут я расстроился… И вот вспомнил – тоже так обидно стало… Жизнь, да?.. Вот так ходишь, гуляешь, пиво пьешь… Потом закопают тебя – и гуд бай, Вася… Чего жили-то? Умрем все. И Колька умрет. И Юрка. И эти музыканты бременские. И со спиной голой… Тогда уж духами не попахнешь… Вот тебе твоя филармония… И до того грустно стало! До того жалко! Прямо взял бы всех да поубивал!.. Прямо чувствую: еще немного – и не знаю, чего сделаю, но только с резьбы соскочу!..
И эти бременские как почуяли. Остановились на момент, потом как рванут – быстрей, быстрей, прямо взвились штопором, смычков не видать! И вдруг раз – и амба!
И со всех сторон сразу: «Браво! Бис!» И хлопают все. И Юра от грохота проснулся, под­скочил.
– Старшина! – кричит. – Отпусти руки!..
И – в слезы! Видать, страшное приснилось ему. Еще хорошо, в шуме не разобрал никто. Я его в бок: очухайся, Юра! А он со сна не соображает ничего, только слезы по лицу разма­зывает. Как я его на антракт из зала выволок – не помню. Спустились с ним вниз, где курилка.
Я к стенке его приставил, а он все всхлипы­вает.
– Ай, елки! – говорит. – Ну, елки, а?! Я его отвлечь пытаюсь.
– На, – говорю, – Юр, покури! И папиросу ему в зубы сунул. И тут вдруг эта подходит, ну, которая со мной сидела. На Юру поглядела и говорит:
– Да-да, – говорит. – Понимаю вас. Я тоже не могла сдержать слез. Особенно вторая часть. Закроешь глаза – и как волшебный фонарик в ночи, правда?
А этот стоит, весь в слезах, из носу дым валит.
И тут, вижу, появляется Коля. И робко так вдоль стеночки к нам направляется. Ну, та увидала Колин фонарь – про свой забыла, пошла в другое место курить.
А Бетховен шага за два встал, на нас глядеть боится.
Я Юре говорю:
– Успокойся, Юр, не расстраивайся. Ты же не виноват, правда? Мы ж сюда другу нашему ходили помочь. Нашему товарищу Коле.
А Коля потоптался, потоптался, потом все же подходит и так это неуверенно говорит:
– Тут, это… На второе отделение вроде необязательно… Я узнавал…
И уже голос у него и глаз нормальные, уже видно, что осознал он себя.
Я Юре говорю:
– Видишь, Юр. У товарища Коли организм с одного отделения в себя пришел. Это ж главное, Юра. А нам с тобой чего – у нас еще семнадцать копеек.
Тут звонки дали, народ в зал устремился, на второе отделение. Ну и мы с Юрой устремились – на улицу. Идем с ним, и Колька тоже идет, но чуток на расстоянии. Он опасался – чего мы ему сделаем.
Возле дома Юра вдруг встал, ногой топнул и говорит:
– Ну, елки, а? Вот елки, скажи?! Я говорю:
– Ничего, Юр, не бери в голову. Прорвемся.
А Коле говорю:
– Я тебе вот что, Коля, скажу: я тебя предупреждать больше не буду. Но только если у
тебя еще хоть раз организм сбесится – ты лучше с этого дома съезжай. Я сказал.
Ну, Коля, конечно, обрадовался, что мы его простили, и говорит:
– Так как насчет общаги, мужики? Может, давай займем у кого и сходим?
Юра только поглядел на него. А я говорю:
– Чего в общагу-то, Коль? Ну чего там, в общаге? Домой пойду. Спать буду.
И пошел домой.
Долго спал. До вечера. А потом опять зас­нул. И во сне все мысли разные снились. Про Надьку, и про шарагу нашу, и про Кольку, и про Вивальди этого. Чего, правда, такое грустное сочинял? Хотя, может, во втором отделении веселей было? Хотя вряд ли, конечно.
В общем, сгорел выходной.
1985
Место среди звезд
Когда теперь меня спрашивают, что главное для актера кино, я отвечаю: найти себя. А чтобы найти – искать, а искать – значит пробовать. Вернее – пробоваться… Ах! Если бы вы знали, что это такое, когда режиссер впервые говорит тебе: «Я хочу попробовать вас на главную роль!» Да, он так и сказал! Он сказал: «Правда, придется попробовать еще трех актрис на главную роль!» Да, он так и сказал! Он сказал: «Правда, придется попробовать еще трех актрис, но это для проформы, чтобы худсовет мог сделать вид, что они там что-то решают… Но снимать я буду только вас!» У меня даже глаз задергался! От волнения у меня всегда… А тогда – я была настолько наивна!.. Я еще не знала тогда, что человечество делится на две половины: на честных людей и режиссеров. Я уже потом узнала, что каждой из тех трех он тоже сказал, что снимать будет только ее. Так что каждая из нас была за себя спокойна. И режиссер был за себя спокоен – он с самого начала знал, что снимать будет только свою жену…
Теперь – если кто не знает, что такое пробы. Это значит – снимают какой-то эпизод будущего фильма с разными актерами, чтобы потом сравнить и взять того, кто хуже всех. Причем если речь идет о главной героине, то сто процентов – режиссер будет снимать на пробах любовную сцену. Моя сцена была такая: я признавалась главному герою, что люблю его. Он говорил, что любит другую. Я должна была зарыдать, потом крикнуть: «Подлец!» – и дать ему пощечину. Очень жизненно. Режиссер сказал: «Мне репетировать некогда, найдите партнера и порепетируйте сами».
Я репетировала дома. Партнером был мамин муж. Я его не выносила. И как только мама могла?..
Я с ненавистью глядела ему прямо в глаза и говорила: «Я вас люблю!» Он меня очень боялся. Он съеживался и, запинаясь, бормотал, что любит другую. Я рыдала так, что в стену стучали соседи. Потом кричала: «Подлец!» – и с наслаждением отвешивала пощечину. После каждой репетиции он шел на кухню отдышаться. Там тихо плакала мама. Она считала себя виноватой перед нами обоими.
В общем, мне казалось, к пробам я готова. Но когда я узнала, кто будет моим настоящим партнером… у меня задергались сразу оба глаза… Это был не просто известный… Это был… Ну в общем, на площадке от ужаса у меня пропали слезы… Уж я и на юпитер смотрела, чуть не ослепла, и щипала себя за бедро – потом были жуткие синяки, – и ничего! Ни слезинки! А уж когда дошло до пощечины… Дубль, второй, третий – не могу! Режиссер уже орет: «Да пойми ты! Он же тебя унизил! Он же любовь твою предал! Он же гад! Неужели ты гаду по морде дать не можешь?!»
Я и так уже ничего не соображаю, а после этого у меня еще и горло перехватило. Ну, снова начали. И вместо «Я вас люблю» у меня вышло какое-то «Яй-юй-ююю…». Ну и тут партнер не выдержал. Он режиссеру сказал, что он тоже любит кое-что. Например, он любит, чтобы с ним пробовались нормальные артистки, а не что-то икающее, мигающее и хрипящее… Я в таком шоке была, даже не сразу поняла, о ком это он… Зато когда до меня дошло… На нервной почве все получилось – и крик, и слезы!.. А уж что касается пощечины… В общем, только через неделю он мог сниматься…
Господи! Если бы вы только знали, что это такое – провалить пробы!.. Я так плакала!

Мишин Михаил - 224 избранные страницы => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга 224 избранные страницы автора Мишин Михаил дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу 224 избранные страницы своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Мишин Михаил - 224 избранные страницы.
Ключевые слова страницы: 224 избранные страницы; Мишин Михаил, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Замуж не напасть