Антов Ясен - И вся моя чудесная родня 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Молчанов Андрей

Канарский вариант


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Канарский вариант автора, которого зовут Молчанов Андрей. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Канарский вариант в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Молчанов Андрей - Канарский вариант без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Канарский вариант = 256.71 KB

Молчанов Андрей - Канарский вариант => скачать бесплатно электронную книгу



М.: Эксим, 1998;
ISBN 5-89585-014-6
Аннотация
Роман "Канарский вариант", безусловно относящийся к приключенческо-авантюрному жанру, отображает как актуальные социальные проблемы современного российского общества, так и проблемы конкретных героев романа, которые в череде головокружительных коллизий, разворачивающихся на далеких южных островах, преодолевают с мужеством, юмором и оптимизмом, любые, в том числе и смертельно опасные трудности.
Андрей Молчанов
КАНАРСКИЙ ВАРИАНТ
ПРОЛОГ
Берег…
Неужели он добрался до него? Неужели сумел?
Он потерянно уставился на неуемно дрожащие пальцы со сморщенно-разбухшей, выбеленной морской водой кожей…
В глазах еще плясали блики от ламп аварийного освещения, слабенько мерцающих в зарешеченных матовых колпаках, в ушах стоял скрежещущий треск сварных перегородок и нудное капание просачивающейся через поврежденную обшивку крейсера воды.
Лодка была из последних, спешно штампованных под лозунгом «Ни одного дня без новой субмарины!» - без клепки корпуса, трещавшего на глубине, как сдавленный тисками орех.
Какие-то считанные часы назад он еще находился в торпедном отсеке обреченного корабля, застывшего на грунте, содрогающегося от взрывов глубинных бомб, которыми вслепую гвоздили пучину английские эсминцы-охотники типа «трайбл» - мощные, маневренные, умеющие терпеливо преследовать свою неповоротливую, хотя и коварную добычу.
Впрочем, один эсминец они торпедировали, однако другой неукротимо мстил за выведенного из строя собрата.
Со звоном лопалось, раздирая пучину, начиненное тротилом железо, с хрустом осыпались плафоны освещения, пробочная труха отлетала с перегородок, заполоняя спертый воздух своей летучей взвесью; падали, обдираясь о ходящую ходуном сталь, люди.
Субмарина, продув балласт, дрожала от напрасных усилий моторов, пытаясь всплыть, сдаться на милость победителю, но то ли винты попали в ил, то ли ко дну присосало брюхо, или же вода, пробившаяся через прорехи, тяжким грузом заполонила отсеки - как бы там ни было, крейсер беспомощно ерзал по дну, шумы его летели предсмертным отчаянным воплем в гидролокаторы противника, а он, чувствуя себя частицей корабля, отчетливо сознавал: нет, им не подняться наверх - амба! И единственный шанс на спасение, крохотный, призрачный, - попытаться выбраться наружу через торпедный аппарат, благо глубина составляла пятьдесят метров, и рискнуть стоило.
Накал ламп тускнел, батареи неуклонно садились, выделяя взрывоопасный водород, регенерация воздуха слабела, и духота уже явственно стесняла дыхание. Драло горло от едких кислотных паров: через края эбонитовых баков при контузии лодки бомбой, видимо, плеснул электролит.
Капли воды на перегородках сливались в медленные струйки, неуклонно образовывая лужицы на полу.
И вдруг - тишина.
Визгливые винты эсминца затихли. То ли опустели стеллажи бомб, то ли начавшийся шторм вынудил капитана дать «дробь атаке», а может, застопорив винты, англичане выжидали повинного всплытия подводного корабля.
И он - решился.
Вдруг ему повезет опять, как два месяца назад, когда перед ним, русским матросом, тонущим в холодном северном море среди обломков кораблей конвоя, потопленных немцами, внезапно с шипением и гулом возникла из-под воды рубка вот этой сально лоснящейся, как шкура морского котика, субмарины, и он, ухватившись за опоясывающий ее леер, вскарабкался, вжимаясь в скользкий металл обшивки, на спасительную палубу с черным, в белом круге крестом.
Как во сне раскрылся рубочный люк, мелькнули белые пятна шерстяных свитеров, и его втащили в сырой, заиндевелый отсек.
«Специальность?! Должность?!» - донеслось из качающегося полумрака.
Над ним склонились, размываясь в мглистом, буроватом свете, давно небритые, враждебные физиономии.
«Механик», - вытолкнул он каменным языком из оледеневшего нутра единственное слово.
И услышал в довольном хохоте смазанно скалившихся бородатых рож:
«Механики нам нужны! Отмываем его от мазута… Продуть гальюны! Принять балласт! Погружение!»
И под грохот бронированного тубуса люка уплыл в пахнувшую машинным маслом черноту, уяснив в последнем озарении сознания, что - спасен…
Теперь же погибает лодка. В теплых водах Атлантики, у неведомых Канарских островов.
А что там, наверху? День, ночь?
Он утратил ощущение времени.
Скинул с ног форменные войлочные тапочки, маскирующие шум шагов для «нибелунгов» надводных акустиков, и потянулся за спасательным жилетом, комом валявшимся в углу.
А если там, на поверхности, его ждут штормовые валы с их провальными безднами и многотонными водяными громадами, вздымающимися в небеса? Или же - короткая и жесткая пулеметная очередь с палубы эсминца?
Выбора, однако, не было. И спасти его могло лишь одно: узкая труба торпедного аппарата. Все.
– Ладно, всплытие покажет… - усмехнулся он горько, сжимая потной ладонью запорный рычаг.
Теперь предстояло затопить отсек, где уже не осталось кормовой, густо смазанной тавотом торпеды, и, когда вода подойдет к потолку, нырнуть, протиснувшись в трубу аппарата. Затем - выдержать режим неспешного подъема наверх. Пятьдесят метров водяной толщи, которые надлежало преодолеть, несли в себе угрозу баротравмы легких.
Зная, что надо подниматься, не обгоняя пузырьков выдыхаемого воздуха - хотя как их различишь в ночной темени? - он, полагаясь на интуитивное чувство глубины, опасался лишь зоны температурного скачка и - последних десяти метров до поверхности, на которых расширение воздуха в легких растет стремительно, провоцируя порой спазму голосовой щели. А спазма - верная гибель. Но еще более верной гибелью было нынешнее бездействие в глухо задраенном отсеке - соседний, ведущий к команде, заполнила вода.
Вода… Злобный, несущий смерть монстр.
Перевитым серебристым канатом она выстрелила из раздраенного аппарата, гулко вонзившись в переборку, окутала, кипя, его ступни, закачалась у стен, победно пожирая заключенный в сталь воздушный пузырь, покуда еще спасающий жалкое, барахтающееся существо.
Уткнувшись затылком в потолок, он отдышался и, мысленно перекрестившись, опустился к полу, ставшему дном.
Протиснулся отчаянным рывком в черный зев трубы…
Потом, как ни старался, он не мог вспомнить, как всплывал в прорезанной фосфоресцирующими точками и штрихами темноте, но зато вспышкой запечатлелся в памяти миг, когда вынырнул в неожиданную реальность, где была ночь, дождь, молочная пена волн, слепящие брызги и - звезды в спокойной бездне африканского неба, удивительно безмятежные и равнодушные.
Они-то, эти бесстрастные ориентиры в окружавшей его темени и водяной круговерти, помогли ему. Они и надувной жилет.
И вот он на берегу.
Осмотрелся.
Вокруг бесконечно расстилался золотой песок, нанесенный сюда из Сахары подводными течениями.
Ровная его полоса, омываемая прозрачной бирюзой наполненной солнцем воды, переходила в громоздящиеся гряды сопок-дюн, а за дюнами серо высились бесконечные, однообразные холмы - бывшие вулканы.
Он вспомнил навигатора, называвшего этот остров, где им предстояла стоянка.
Как же лейтенант называл его? Фуэртевентура, вот как.
Военно-морская база располагалась на юге.
Но где он, юг? Согласно уже истаявшим звездным ориентирам, ему предстояло идти влево.
Впрочем, влево или вправо - без разницы. Найти бы хоть какую дорогу… Да и зачем ему эта база? Кто знает, как его встретят там? Русского, взявшегося неизвестно откуда…
Карабкаясь по склону дюны, он вспоминал разговоры офицеров. Из них следовало, что здесь, на юге острова, выпирающего из океанической суши, как узкая кость из куриной ноги, Гитлер решил создать военно-морской форпост Германии в Атлантике, ибо отсюда удобно контролировались пути, ведущие из Европы в Америку.
Франко, не желая портить отношения с горячим фюрером, подарил ему огрызок Фуэртевентуры, тут же отгороженный от остальной части острова, и вскоре на новой германской территории спешно начали отстраиваться казармы, причалы и бункеры. Обновлялись развалины, где некогда обитали испанские конкистадоры, кому еще несколько столетий назад остров также служил перевалочной базой на долгом пути в покоряемую страну инков.
Оступившись на склоне, он упал и, закрыв тыльной стороной ладони глаза от упорного тропического солнца, рассмеялся, подумав, что конкистадорам приходилось хлебать дерьма куда меньше, нежели морякам цивилизованного века двадцатого. По крайней мере, подводники с удовольствием бы поменяли свои тесные вонючие отсеки на обдуваемые свежим морским ветром палубы средневековых каравелл, это уж точно.
Преодолев дюну, с некоторым облегчением он обнаружил, что вроде бы нашел дорогу: узкая притоптанная полоса хрупкого щебня, петляя, уходила в горы - однотонно серые, из растрескавшегося вулканического камня.
Он двинулся по этой нечеткой, порою теряющейся на выступах голого базальта полосе, упрямо взбираясь ввысь, оставляя за спиной утреннюю синь успокоившегося океана, помиловавшего его этой ночью.
Отвесная безжалостная тоска обрывов, уходящих в пропасти, в сухие русла речушек, пыльные пальмы на их берегах, заброшенные пастушьи сарайчики без крыш, сложенные из грубых булыжников…
Да, крыши здесь, судя по всему, были без надобности - дождей на острове вряд ли выпадало более одного-двух в год.
Безжизненный, иссушенный камень выветрившихся скал вселял отчаяние, и внезапно его посетила мысль о том, что, может быть, он умер и находится сейчас в ином мире, вступив на путь неведомых скитаний, и мысль эта показалась не такой уж безумной, ибо расстилавшийся перед ним дикий пейзаж был явно неземным, не укладывающимся ни в какие представления о возможности его существования здесь, на планете Земля, и только усилием воли и логики он сумел подавить заполоняющую его сознание истерику.
Дорога вывела его на небольшую площадку с отвесно высившимся над головой уступом скалы.
Он повалился на бок, переводя дыхание. И - замер, оцепенело-очарованный.
Словно толчком крови в испуганно обмершее сердце, раскрылась вдруг истина всей невероятной прелести простиравшихся вокруг пологих склонов - вечного камня океанских глубин, некогда вздыбившегося из вод и простертого ныне под гулким и бесконечным небом - царствующим и торжествующим. Под небом, будто хранящим в себе тайну творения. Суши из воды.
Он никогда и нигде не видел такого неба. В нем словно сошлись космические стихии, наполнив его глубь древней, неподвластной человеческому рассудку сущностью.
Оглушенный тишиной и красотой, он всматривался в пологие вулканические склоны, сглаженные миллионами пронесшихся над ними лет, словно витавших в пространстве первобытной массы света и воздуха, чей ошеломляющий простор вновь поселил в нем ощущение посмертия, иного измерения, неведомого октанта вселенной…
И вдруг, словно бы из ниоткуда, на краю обрыва возник черный поджарый ворон. Сел неподалеку, ничуть не боясь человека, пристально и немигающе глядя на него.
Он снял легкую форменную куртку из суровой матросской нанки, обнаружив в ней ломоть подразмокшего походного хлеба, завернутого в фольгу. Протянул ладонь с влажным крошевом птице.
Спокойно и даже с достоинством приблизившись к нему, ворон принялся этот сухарь склевывать.
Так они и сидели.
Серые горы, перекатывающиеся под ветром комья пепельной травы аулаги, похожей на грязную вату, силуэты диких коз вдалеке и небо - какого нигде нет на земле.
Он выжил.
ИГОРЬ ВОЛОДИН
Московская зима - это сволочь!
Ее темный, настырный диктат в последнее время я начал воспринимать как домогательства нагло вторгнувшегося в мою жизнь рэкетира, способного вызвать лишь глухую и справедливую ненависть. Впрочем, российским гражданам не везет во всем: начиная от правителей, кончая климатом. Но если от вельможных происков можно как-то увернуться, то куда деться от этой всепроникающей гадины-зимы с ее грязным снегом, черной морозной жижей, летящей из-под колес замызганных автомобилей и взвесью заполняющей пространство, и общим унылым фоном однообразных коробок-домов на голых пустырях под бесцветным, как бы несуществующим небом, за которым и при желании трудно угадать космос.
Вероятно, виной подобного ощущения города, в котором я родился и прожил более тридцати лет, стал неизбежный возрастной скептицизм, а может, объехав за постперестроечное десятилетие едва ли не полмира, я уже бессознательно противился тому, что ранее воспринималось как естественная и вполне приемлемая данность бытия.
Но как бы там ни было, а на сей момент угнетала меня московская зима-грязнуля - бесконечная, нудная; давила свинцовым прессом серой своей безысходности, и жаждалось соскользнуть куда-нибудь вниз по глобусу - к теплой океанской водичке, пальмам и столь неодинаково светящему жителям планеты солнышку. Собственно, светит-то оно всем, но не всем везет под ним загорать.
Однако мечтать можно разно и всяко, а в реальности - ближайшие три месяца надлежало сидеть мне в городе-герое безвылазно, протирая штаны на уютном, впрочем, кожаном креслице в офисе американской компании «Соломон трэйдинг» - посреднической конторке, возглавляемой моим одноименным боссом Соломоном Спектором, активно паразитирующим на российском, а ранее - на советском рынке по направлениям самым разнообразным и порою непредсказуемым.
Соломон - представительный, двухметрового роста мужик, сама вальяжность и обаяние, походил скорее на англосакса, чем на еврея: голубые глаза, светлые реденькие волосы, крупные, однако правильные черта лица. В общении шеф олицетворял собой интеллигентность, покладистость и предупредительность, очаровывая любого собеседника, и сия участь поначалу не минула и меня, но позднее, потеревшись с ним бок о бок в повседневной работе, открыл я основные черты его характера, присущие, кстати, большинству янки: холодный расчет, абсолютное отсутствие глубоких духовных переживаний, иначе именуемых рефлексиями, и - всепоглощающая устремленность к приумножению уже имеющейся денежной массы.
Соломона интересовал исключительно доллар. Все остальное, в том числе рауты, приглашения в гости и прием гостей у себя, походы на культмероприятия и в кабаки, преследовало если не явную, то подспудную цель выйти на нужных людей и - заработать, заработать, заработать!
Помню, однажды, когда синусоида нашей коммерческой активности начала плавно скатываться к точке замерзания, я, вопросив шефа, отчего у него столь удрученный вид, получил ответ на судорожном выдохе, через отчетливый, как при запоре, скрежет зубовный:
– Очень хочется денег, Гарри! Очень!
Мне, вероятно дураку-идеалисту, подумалось тогда, что у шефа финансовая мания: ну ведь и в самом деле - оправданны ли подобные страдания, когда по банкам европейских стран упрятаны от налоговой службы США восемь миллионов долларов; когда есть вилла в Нью-Джерси и яхта в Майами, а расходы на жизнь некурящего, непьющего и к тому же разведенного джентльмена, чей взрослый сын работал на приличной должности в компании «Крайслер», - эти расходы, по моим наблюдениям, мало чем отличались от среднестатистических американских.
Повторно жениться Соломон принципиально не желал, полагая, что жена - это дорого; в ресторан ходил только с перспективными клиентами, относя расходы на их угощение в минусовой баланс дивидендов, а сам же пробавлялся в повседневности дешевыми гамбургерами; зарплату выплачивал мне хотя и аккуратно, но каждый раз с такой трагической миной, что я поневоле чувствовал себя бессовестным грабителем нищего инвалида.
Впрочем, все это жлобство постепенно мне начало приедаться; к тому же безудержные общественные перемены заставляли пересмотреть как свой статус, возможности и перспективы, так и аналогичные категории, отнесенные уже к личности работодателя.
В середине восьмидесятых, по началу перестройки, я вышел из зоны, где отбывал срочок за незаконные валютные операции - то бишь за продажу малохудожественного полотна и получению за него трехсот долларов, - и оказался в затхлой комнатенке одной из обочинных московских коммуналок, милостиво отведенных мне супругой от первого и последнего до сей поры брака.
В течение моего вынужденного отсутствия супруга ловко разменяла нашу прошлую трехкомнатную квартиру на двухкомнатную и ту конуру, где благодаря ее жилищно-обменным манипуляциям я очутился.
Соломон, превосходно мне известный по прошлым временам и общим знакомым, при нашей случайной встрече сделал внезапное предложение: мол, готов взять тебя на работу с зарплатой в двести долларов, благо язык ты знаешь, окончил иняз и вообще на роль адъютанта-»шестерки» и прислуги за все вполне сгодишься. Я, пребывавший во взвешенном финансово-социальном положении, от предложения не отказался и влился таким образом в коллектив «Соломон трэйдинг», состоящий, впрочем, из двух человек - меня и босса.
Тогда компания еще прочно держалась на плаву, поставляя оборудование в СССР согласно госзаказам, и схема Соломоновых злодеяний была проста, как первородный грех: ответственным чиновникам раздавались подачки и приглашения посетить фирмы-изготовители, а чиновники, в свою очередь, бестрепетно пересылали казенную валюту на указанные Соломоном счета.
Кроме того, наш офис, располагавшийся в престижном Центре международной торговли, время от времени посещали дяди явно комитетской принадлежности, и не знаю уж за что, но оказывали они господину Спектору покровительство в его посреднических махинациях, благодаря чему греб тогда шеф шестизначные суммы, полагая, видимо, что так оно будет всегда. Ну а я варил кофе, исполнял функции переводчика, убирал помещение, сидел на телефоне и бегал за жратвой и выпивкой по магазинам - престижно-валютным и убого-отечественным.
Соломон в ту пору челноком сновал между Союзом и Штатами, и в его отсутствие мне вменялось в обязанность контролировать текущие дела, а дела тогда были - ой какие!
Шеф работал по-крупному, поставляя оборудование для нефтедобычи и газопроводов, деревообрабатывающие станки; сотнями тонн перепродавал российское сырье, и от сумм, проставленных в его контрактах, иной раз я впадал в транс беспомощного патриота, на глазах которого иноземцы-захватчики устраивают конюшни в церквах Кремля.
Грянувшая перестройка съежила эту малину, как внезапный мороз, и советские граждане, получившие возможность выезда за рубеж и открытия собственных компаний как на территории отечества, так и вне ее, быстро разобрались, что великолепно могут обойтись без посредников, съездив в те же Штаты с нанятым переводчиком и без труда отыскав там любого необходимого партнера, заключить контракт напрямую, выгадав явную финансовую выгоду.
Прошлые чиновнички-крохоборы со стонами уходили в безвестное никуда, хозяйственники на местах обретали независимость, знания рынка, перебирая денежки уже в собственном кармане, а не в государственном, и наша «Соломон трэйдинг» благодаря всеобщей ликвидации, коммерческой безграмотности стремительно теряла халявные позиции, предоставленные ей благодушным недоразвитым социализмом, ратующим за дружбу и взаимопонимание между народами.
Соломон-эконом, курсирующий между Нью-Йорком и Москвой в дешевом туристическом салоне, с негодованием рассуждал о всяких там свежевылупившихся нуворишах, позволяющих себе летать первым классом, проживать в «Шератоне» и ездить по Америке в умопомрачительных «Мерседесах». Однако, шипя и пуская завистливую слюну, сознавал Соломончик, что процесс идет объективный, время зарубежных захребетников заканчивается, доступ к бюджетным деньгам перекрыт, и те, кто ранее смотрел на него как на важного американского господина, соблаговолившего осчастливить своим пребыванием зачуханные российские просторы, ныне утратили восторженную гостеприимность, уяснив наконец, что перед ними - всего лишь представитель шакальей стаи, решившей поднажиться на периоде становления новой российской державы.
Время жирных кусков сменилось для господина Спектора временем подбирания объедков.
Мое же время прислуживания также закончилось.
Многие из прошлых приятелей открыли собственные фирмы, я тоже был способен начать автономное плавание в штормовых волнах российского бизнеса, но решил покантоваться в прежней, привычной лодке, принципиально поговорив по данному поводу с потускневшим, хронически грустным Соломошей.
Последние контракты шли уже через мои связи, а потому я решительно потребовал равную долю, сознавая, что даже в ниши среднего бизнеса, вполне доступные для меня, шефу-иноземцу пробраться уже затруднительно.
Постенав и бесполезно поторговавшись, Соломоша меня партнером признал, для варки кофе и уборки офиса нанял секретаршу, и, съехав из Центра международной торговли с непомерно возросшими арендными требованиями, мы сняли помещение в одной из редакций литературно-художественного журнала с резко упавшей по нынешним временам популярностью и, соответственно, тиражом.
Ныне я твердо убежден, что существует журнал исключительно за счет наших выплат по субаренде. А вот во имя какой цели существует нерентабельное издание - загадка.
Там все как при ленивом социализме: чаепития, грошовые зарплаты, дискуссии ни о чем и - многочасовые производственные совещания. Прибыль же - нулевая. Однако сотрудники убеждены в своей миссии хранителей высоких традиций отечественной поэзии и прозы, и переубеждать демагогов - занятие пустое, тем более - убежден - дело тут заключается в инерции прошлого, в привычке к нему и в нежелании что-либо менять.
В отличие от наших соседей по зданию, привычно и счастливо пополняющих российский литературный архив, мы с Соломошей, объединенными усилиями врубаясь в бетонную стену русского бизнеса, день за днем выдалбливали в ней свою нишу, поставляя на рынок уже не промышленные дорогостоящие агрегаты, а всякого рода шелупень, именуемую товарами народного потребления.
И в поисках подходящего товарчика довелось мне порыскать в глубинах Таиланда и Китая, Латинской Америки, Европы и США.
Компаньоном своим я был доволен: Соломоша обладал просто мистическим чувством конъюнктуры, с необыкновенной точностью прогнозируя запросы рынка, и в принципе мы не бедствовали, хотя никакими сверхдоходами деятельность компании не отличалась. А лично я к ним и не стремился. Купив приличную квартиру, нормальный «Мерседес» и обзаведясь счетом в «Сити-банке», я расценивал себя парнем из среднего класса, для которого деньги - не самоцель, а средство, дающее возможность не унижаться перед жизнью, становившейся день ото дня все более дорогой и изощренно жестокой.
Что же касается банковских сбережений, то были они сродни, как выразился мой отец, бывший подводник, кислороду в баллонах, и таковое сравнение я находил верным. Действительно, коли создалось вокруг тебя разреженное пространство, есть время, спокойно дыша через загубник, осмотреться и - двинуться в спасительном направлении, ни у кого ничего не выпрашивая, никому в ножки не кланяясь и долгами себя не обременяя.
Но покуда черный день на жизненном моем горизонте не маячил, покуда я ехал в тепле и уюте кожаных кресел «Мерседеса», правда, донельзя замызганного, в потеках засохших хлорных капель и соляных разводов, отвлеченно размышляя о далеких коралловых островах, где надлежало бы, по идее, пересидеть гнусную московскую зиму, и о необходимости тянуть ту лямку, в которую впрягся.
Ничего не поделаешь: на коралловых островах обрести работу непросто, а платят за нее мало; там свои законы жизни и выживания, а уж сегодняшний мой проект по широкомасштабной оптовой распродаже уругвайских дубленок претворить под сенью тропической флоры и вовсе невероятно. Хотя, с другой стороны, если застрянет синусоида нашего с Соломошей бизнеса на мертвой отрицательной точке, плюну я, пожалуй, на все и отбуду к лазоревой водичке; израсходую часть сэкономленного кислорода, вникну в местный быт, завяжу знакомства, а там, глядишь, мысли какие-нибудь зашевелятся, перспективы начнут вырисовываться, и вот сооружу себе шалаш, заведу козу и стану рыбку ловить и помидоры на грядке окучивать…
Наверное, размышления подобного рода имеют под собой ассоциативную почву. Вырос я в Феодосии, откуда родом мой папа, каждое лето проводил у бабки с дедом, чей домик стоял практически на берегу моря; общаясь с местной ребятней, выучился плаванию и подводной охоте, со временем превратившейся в страсть, и каждую осень, возвращаясь в Москву, в школу, безмерно страдал без этой восхитительной сини, что виднелась в окне дедовской мазанки, - солнечно-ультрамариновой, вечной, зовущей в сказку неведомых стран…
Где эта мазанка, где это море? И где вера в сказки?
Все проходит. Поздно или рано,
Снегопадом завершится лето.
Раньше я мечтал о дальних странах,
А теперь - об импортных штиблетах…
Хотя со штиблетами - полный порядок. Их целая коллекция. А сегодняшняя моя тяга к морю, вероятно, следствие подспудной, отстраненной тоски о детстве. О его невозвратности.
Моя мать погибла в автокатастрофе, и с шестнадцати лет жил я с отцом, на повторную женитьбу не сподобившимся, до пенсии работавшим водолазом в речном хозяйстве столицы - санитаром загаженного дна московских водоемов.
Наше совместное проживание прерывалось три раза: первой причиной была моя служба на флоте в качестве боевого пловца, второй - женитьба, третьей - срок. Отец, кстати, когда я устроился на нарах, здорово мне помог в моральном, что называется, смысле. В свое время он оттрубил в лагерях десять лет, ибо во время войны оказался в плену у немцев, и даже служил у них матросом на подводной лодке. Но то история отдельная.
Наказание меня за преступление против коммунистического человечества, не должного прикасаться к твердой валюте, папа оценил как злобные происки тоталитарных властей и сокрушался лишь по одному поводу: угораздило же нас родиться в государстве с преобладающим количеством дебилов, жуликов и тиранов, причем каждая из данных категорий обладала основными чертами двух остальных.
Зона - дело, конечно, прошлое, но всякий раз вспоминаемое болезненно, равно как и тот факт, что шесть лет из своей жизни, включающих флотскую повинность и ударный труд на общем режиме, я родному государству ни за грош ломаный даровал. Однако на последующие презенты от меня оно могло не рассчитывать, ибо на примере старших поколений я уверился: ответных не будет. Тем более, мифу о грядущей эре всеобщего благоденствия пришел полный капут, а нынешнее государство в лице своих новых правителей заботилось не о гражданах и их социальной защите, а лишь о том, как бы вытрясти из граждан поболее средств, недоплачивая им за труд, и, сколотив бюджетик, значительную его часть рассовать по личным безразмерным карманам. Так что какие уж там подарки!
Я притормозил у перекрестка, различая вдалеке сумрачные фигуры бомжей, рывшихся в мусорных баках, паривший в туманном воздухе волевой ковбойский лик с рекламного щита «Мальборо», укрепленного на карнизе дома, где ранее располагалась цитата усопшего генсека с призывами достроить такой же усопший коммунизм…
И подумалось: все-таки - слава тебе, Господи, ниспослал Ты мне возможность очутиться на переломе эпох, переломе фантастическом, ирреальном, схожим с предтечей Апокалипсиса, и кто знает, участником каких невероятных событий доведется еще стать; но, что бы ни случилось, все равно любопытно узреть стыковку веков и тысячелетий. А повезет - так даже и минуть ее…
Я остановил машину у подъезда редакции терпящего финансовые и литературно-художественные недомогания журнала и прошел через холл в наш с Соломошей отсек, состоящий из двух мило обставленных комнаток и маленькой кухоньки, где хлопотала длинноногая, как положено, секретарша Маша.
На кожаных диванах, окруживших стеклянный столик, располагались гости - трое респектабельных азербайджанцев, один из которых, Тофик Мустафаев, был мне известен по совместному пребыванию в колонии.
Тофик парился за дела, связанные с браконьерством, поставками в столицу «левой» черной икры и балыков, и, замечу, сидя на нарах, имел стабильный подогрев с воли рыбными деликатесами и отменным коньячком.
Азербайджанской «семьи» в зоне не было, Тофик примкнул к той, в которую входил я, и проживание в тягостной неволе здорово нас сблизило.
По выходе на свободу отношений мы не прервали, а, напротив, крепили их в борьбе за хлебушек насущный.
Тофик пользовался немалым авторитетом в своем московском землячестве, а вернее - в той его части, что именуется мафией; крутил серьезные махинации, и доказательством тому являлись два небритых типа в коже, что сидели в соседней комнате, положив на колени компактные автоматы «Барс-2».
Когда господин Мустафаев в сопровождении своих автоматчиков впервые явился в наш офис, Маша уважительно мне заметила:
– Сразу видно, человек делом занят…
Кстати, при первом же наезде московского рэкета на нашу с Соломошей конторку мне пришлось обратиться к Тофику за помощью, хотя мистер Спектор высокомерно намекал на свои связи с крутыми - видимо, из бывшего КГБ - дядями и даже звонил куда-то там в инстанции, предваряя звонки уверениями, что разделается со всеми московскими мафиози в одно легкое касание.
Однако полномочные дяди на просьбы Соломоши, утратившего для них, вероятно, всякий художественный интерес, как и тот идеологический литературный орган, под крышей которого мы ныне обретались, реагировали на просьбы американца вяло, говоря, что, дескать, один-то раз отмажем, но вот что касается второго - не гарантируем, а потому попытайтесь как-нибудь сами… И я, не обольщаясь Соломошиными левоохранительными связями, давно к тому же уяснивший, что менты помогают редко, но гадят охотно и часто, решил разобраться с проблемой на народном, неофициальном уровне, попросив защиты у Тофика.
При этом ни о какой «крыше» речь не велась, ибо делиться доходами ни с азербайджанскими, ни со славянскими бандитами я принципиально не желал, да и какая, в сущности, разница, кому платить?
Договорились так: «крыша» будет условной, а вот в оказании с нашей стороны дружеских и коммерческих услуг азербайджанской братве нужда имеется, так что братва вправе рассчитывать… Услуги ограничились визовыми поддержками и совместными походами соискателей на поездки в США вместе с Соломошей в посольство с полосатым, как матрац, флагом на фасаде, где мой компаньон имел влиятельных знакомцев среди дипломатических работников.
Время от времени, безо всякой для себя выгоды мы поставляли кавказцам автомобили и запчасти к ним; устраивали приезжающих в Америку гостей, возили их по магазинам и экзотическим притонам - в общем, отношения отличала относительная деловая нейтральность и дружелюбие, способные быть охарактеризованы как гуманитарный общечеловеческий контакт.
Положительное же решение вопроса с бесплатной «крышей» укрепило мой авторитет в глазах мистера Спектора, не любившего платить никаких налогов: ни добровольно-официальных, ни безысходно-принудительных.
Сейчас же, пожимая руки Тофика и его соотечественников и усаживаясь за стол с чашкой кофе, я невольно напрягся, не очень-то доверяя благим намерениям гостей - сладеньких, когда им что-то надо, и горьких, как хина, в «предъявлениях за базар» и в восточных вероломных подляночках.
За подобным визитом могло стоять все, что угодно: просьба дать денег в долг, жесткий намек на участие в совместной коммерции и, соответственно, во вкладах в нее… что вскоре увижу океан, похожу по деревянному настилу набережной на Кони-Айленд, дыша морским чистым воздухом; вообще как-то развеюсь…
Северная Атлантика, увы, не тропики; черноватая нью-йоркская водичка не чета синим волнам теплых морей, но что посылает судьба, тем и утешимся.
СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ
Полковник Одинцов, начальник отдела ФСБ, томился в приемной начальника управления, то и дело открывая служебную папку с документами, лежавшую у него на коленях, и перебирая листы бумаги, увенчанной грифами «Совершенно секретно».
Информация, пришедшая от агента и предназначавшаяся для доклада руководству, была бесспорной в своей правдивости, актуальности и даже сенсационной, как казалось полковнику, по сути, однако грызли Одинцова сомнения: как расценит руководство сведения, касающиеся интересов, а вернее - махинаций одного из высших лиц государства?
Информация - оружие обоюдоострое, им можно убить противника, но можно и смертельно пораниться самому - сей факт полковник уяснил давно. К тому же еще вчера, будучи в гостях у одного из заместителей министра внутренних дел, услышал он от него следующую историю: при докладе высочайшему лицу о проворном вице-премьере, погрязшем в мафиозных играх с алюминием, прозвучало следующее:
«И вот еще факт: на свадьбе своей дочери он подарил ей конверт с семьюдесятью тысячами долларов наличными…»
«Но ведь дочке же!..» - с укоризной отозвалось Его Наипревосходительство.
Вот так. Какие еще комментарии?
А потому, с сомнением поджимая губы, перелистывал Одинцов секретные бумажки, преисполняясь тоской и сознавая, что, ознакомившись с ними, нечто подобное способен изречь и генерал, чудом державшийся в своем кресле при всей осведомленности о государственных делах и деятелях, их осуществляющих.
Адъютант снял трубку звякнувшего внутреннего телефона. Выслушав указание, небрежно кивнул Одинцову на ведущую в кабинет руководства дверь, приглашая к аудиенции с властительным монстром.
Генерал сидел в уютном кожаном кресле и задумчиво курил сигарету. Некурящий Одинцов, расположившийся на стуле напротив начальника, терпеливо морщился от табачного дыма.
Генерал выглядел утомленным, и приветливость, с которой он встретил Одинцова, показалась тому явно и трудно наигранной.
– Ну, докладывай, что там у тебя сверхъестественного… Одинцов молча протянул папку.
– Давай на словах, - поморщился начальник. - И так все дни, как в библиотеке…
– О новом газопроводе вы, естественно, слышали? - начал Одинцов.
– Западноевропейском?
– Так точно.
– Ну и?..
– Суть такова. Газопровод протянется через территорию России и Европы с созданием сети газохранилищ в Германии. Что широко оглашено в прессе.
– Пусть тянется, туда ему и дорога…
– Товарищ генерал, покуда агентура не разъяснила мне некоторые детали, я думал примерно так же.
– Давай о деталях, - согласился начальник покладисто. - Где детали, там пакостный бес и хоронится, это верно.
– А детали таковы. Газохранилища - это своеобразные конденсаторы. Бывают они двух типов: наземные и подземные. А потому, не имея их, перекрыть кран, лишая ту или иную территорию сырья, невозможно. Если помните, мы уже пытались таким образом погрозить Украине, но запала хватило, по-моему, лишь на неделю. Дело в том, что возрастает давление газа в трубе…
– А газохранилища?
– Значительно облегчают проблему! - кивнул Одинцов. - Однако наземные имеют ограниченную емкость, а вот подземные - дело иное… И представляют они собою естественные полости, стены которых состоят из пористых пород, создающих эффект губки… И в такие хранилища газ качай и качай…
– Ну-ка… - Генерал, надев очки, раскрыл папку, погрузившись в чтение.
Одинцов терпеливо высиживал на стуле, озирая знакомый казенный интерьер кабинета.
– Н-да, материален, - сказал тот, закрывая папку. - Забавно. Таким образом, немцы получают колоссальное стратегическое преимущество. А… ты уверен, что на территории России подобные полости также существуют и версия об их отсутствии - вредоносно-надуманна?
– Только под Ленинградом с гарантией установлены две…
– Под Санкт-Петербургом, полковник.
– Уж как привык, товарищ генерал… Генерал снял очки, устало потер глаза.
– Кем установлены?
– Независимыми квалифицированными специалистами, - ответил Одинцов. - Довольно авторитетными. А что касается организации, официально отвечающей за геологическую разведку подобных полостей, то руководство ее превосходно себя чувствует.
Нынешним своим положением генерал весьма удручался. Перестановки в ФСБ не прекращались уже много лет, он находился на той должности, что среди сотрудников именовалась «местом на вылет», и в новой системе кадров-пешек, не имеющих ни четких перспектив, ни какой-либо стабильности, приходилось лавировать: учитывать интересы покровителей, каждодневно оценивать их позиции с точки зрения возможных падений и взлетов, а также прикидывать целесообразность оказания услуг тем или иным сторонам, смертельно враждующим в своем высшем политическом клоповнике.
Сложная, изматывающая нервы игра…
Вчера он доложил одному из бонз о планируемой против бонзы интриге, затеянной иным кремлевским деятелем, но вот уже сегодня пожалел о скороспелом доносе, ибо ситуация изменилась, и состоись интрига - сыграла бы она генералу на руку. Теперь же приходилось выкручиваться в новых маневрах, дабы не раскрыть себя как источник информации, не подставиться под гнев самого влиятельного клана…
А все ради чего? Ради теплого местечка, твердо обещанного ему взамен за услуги, когда высшая политическая целесообразность выкинет его из этого кабинета…
И разве он один рассуждает подобным образом и живет подобной жизнью, вернее, как-то пытается выжить? Здесь, на Лубянке. Да и только ли на Лубянке?
Эх, а ведь были возможности уйти во внешнюю разведку, где все более-менее тихо, пусть и голодно, не говоря уж о ГРУ - там, за заслоном чиновного ареопага Министерства обороны, принимающего на себя первый удар, куда как проще, чем в центральном аппарате контрразведки, столь нелюбимом вождями и парламентариями за свое нахождение в эпицентре внутренних передряг и столь опасную для многих информированность…
Но что делать, коли так вышло? А вот что!
Сегодняшнему своему Хозяину он непременно обязан сообщить о докладе Одинцова, поскольку именно о нем, Хозяине, не ведающий того полковник и доложил.
А что сказать? Такая-то, мол, ситуация, держим ее под контролем, отрабатываем хлеб насущный и будущий?.. Заботимся о качестве распространяемых о вас слухов?
Он потянулся к телефону, но, подумав, принял руку обратно.
Торопиться не следовало.
Надо точно подобрать слова, интонацию и, главное, отработать саму концепцию доклада. Концепция же обязана нести в себе этакую небрежную мыслишку, что, дескать, путаются тут под ногами разные доброхоты, падкие на скандальные разоблачения, а потому вы там подумайте о подходящем камуфляже для своих злодеяний - как, например, об упреждающем разные слухи интервью по актуальному поводу; далее - об определенной политико-воспитательной работе среди специалистов геологоразведки, газовиков… Или - как их там?
Ну а итог - укрепление нынешнего генеральского кресла. За заслуги пусть и небоевые, но…
Он внезапно подумал, что находится сейчас в роли перевербованного агентишки, пытающегося выслужиться перед новым начальством, способным растереть его в пыль, и стало от такой мысли генералу мерзко и одиноко, и все оправдания, которые мгновенно начали выстраиваться в мозгу, затмевая собой едкий униженный стыд, отмелись им, прекрасно о таких оправданиях ведавшим, бесповоротно и жестко.
Да, он выживал. Очередной раз в новых условиях. И все. Да, он приспособленец во власти. Иная же перспектива - жалкий, всеми забытый старик.
Внезапно вспомнился бывший приятель - ныне покойный генеральный прокурор. Как бы предстал перед взором: в добротном пальто, шляпе, выпрастывающий, как медведь из берлоги, свое громоздкое туловище из казенной «Чайки», горделиво, с невидящим взором следующий к лифту, а затем - в кабинет под шорох спешно скрывающихся за дверьми сотрудников…
А после возник иной образ, также присутствовавший в памяти генерала: сутулый пенсионер, стоящий в очереди за картошкой, продаваемой из кузова грузовика. Кургузая курточка, вязаная лыжная шапочка, драная авоська…
Генерал помнил, как попросил шофера остановить машину и долго, не веря глазам, приглядывался к этому дедку, с болезненным недоумением уясняя: да, он самый, генеральный, сверзившийся из ослепительной вышины некогда грозный небожитель…
Ну нет!
Он снял трубку телефона правительственной связи.
– Виктор Сергеевич, тут у меня деликатный момент… Вы не могли бы уделить минут пять? Завтра? После обеда, ага. Благодарю, Виктор Сергеевич…
ИГОРЬ ВОЛОДИН
Аэрофлотовский «боинг», благополучно миновав просторы северной Атлантики, приземлился в Нью-Йорке, и, проследовав узким извилистым коридором в полуподвальное чрево аэропорта, я вскоре стоял в длиннющей очереди, вившейся в отгороженных бархатными канатами проходах, ведущих к стойкам иммиграционных служителей.
Клац! - скрепки впились в лист паспорта, пришпилив к нему белую карточку с оранжевой чернильной датой разрешенного мне пребывания на американской территории.
Далее, пройдя через толпу встречающих, я очутился у телефона-автомата под сенью прозрачного пластикового колпака и, достав из сумки обернутый фольгой металлический цилиндрик, вытащил из него российскую двадцатирублевую монету с двуглавой курицей, не отмеченной символами имперской власти.
Российские «двадцатки» вполне заменяли собой американские квотеры, и всякий раз вез я их сюда по просьбе Мопса, с чувством глубокого удовлетворения, полагаю, расплачивавшегося туфтой за парковки, проезды по дорогам, а также за телефонные звонки.
– Ну, - услышав голос однокашника, молвил я, - стою на месте, ЖДУ тебя.
– С прилета звонишь?
– Естественно.
– Поднимайся на вылет, на прилете теперь только такси могут кантоваться. Завинчивают гаечки, суки, качают из народа валюту… На платную, мол, стояночку давайте! А там один час - четыре зеленых!
– У нас не легче…
– Да весь мир скурвился, чего базарить! Значит, на прилете узенькая такая дорожка на самом въезде… Я приторможу, а ты и запрыгнешь. Жди! Двадцать минут, и я…
Повесив трубку, я двинулся к лифту.
Мопс прибыл на каком-то обшарпанном драндулете трудно идентифицируемой марки. Скрипнула провисшая в петлях дверь, долго не желавшая захлопываться; затем мы дали кружок вокруг терминала прибытия, нырнули в трубу туннеля и вскоре помчались по пустынной солнечной трассе, ведущей в Бруклин.
Ерзая на замасленном дерматиновом сиденье, я полюбопытствовал, отчего Мопс, парень состоятельный, не обзаведется более приличным средством передвижения.
– Чтобы его сперли? - донесся вопрос-ответ. - Да и вообще на хрена? Этот агрегат как обошелся мне в триста монет, так за триста и отъедет через полгода к новоприбывшему лоху. А потом - я же не фрайер, мне выпендреж ни к чему… - Он задумался, посерьезнев своим пухлым, румяным личиком. - Да и вообще, я человек бедный, - продолжил убито.
– Ну, да-да…
– А чего, не так? - завелся Мопс. - Это вы там на «Мерседесах» разъезжаете, миллионы наживаете…
– А когда доходит до дела, - торопливо процитировал я, - вам требуется лопух, который потянет на себе весь груз работы и получит несчастные, рабские крохи… «Шестерка», которую используют.
Мопс покосился на меня с демонстративным неприязненным вызовом, но промолчал.
Слово «использование» в Штатах больше чем слово. Это категория. Популярная норма, обозначающая бескорыстную услугу или бесплатный труд. И американское население повседневно и упорно озабочено тем, чтобы данного лиха избежать, одновременно уловив в его силки утративших бдительность соотечественников.
– Что насчет этих «линкольнов»? - перевел я беседу в деловое русло. - Подступы обнаружились?
– Пока нет реальных денег, сдались мне подступы! - хамовато отозвался Мопс.
– Деньги будут завтра.
– Ну и подступы завтра! Я - человек конкретный! И вообще, здесь - Америка! Это вы там у себя языками чешете, а тут разговор простой: есть бабки - есть песня! А пока бабок не видно…
Я равнодушно пожал плечами. Мопс оставался самим собой, ничего не менялось. Сейчас последуют пространные рассуждения о российской необязательности, несобранности, о том, что никто там, за океаном, не думает, что господин Мопсельберг теряет массу времени, олицетворяющую упущенные деньги, отвлекаясь на пустой маркетинг, не подтвержденный финансовыми гарантиями…
Рассуждения последовали, и я выключил слух, вглядываясь в океанскую даль залива, отделенную от трассы низкими бурыми холмами с редкими проплешинами снега на их склонах.
Мелькали в глазах островки высохшей прошлогодней травы, брошенные на обочинах автомобили - запыленные, с разбитыми стеклами…
И все-таки я убежал от зимы, все-таки здесь меня постигало сладкое предощущение весны, уже жившей в американском небе, воздухе, в деревьях, хранивших ее в своих соках, уже оттаявших, устремленных к ветвям, к неприметно набухающим почкам…
Мопс проживал в престижной части Бруклина, именуемой Манхэттен-Бич, занимая первый этаж аккуратного домика, стеной к стене стоящего в череде ему подобных на небольшой улочке, упиравшейся в закованный бетоном заливчик.
В трех комнатах обреталась семья Мопса: жена и малолетняя дочь, бойко лепетавшая по-английски и языка русского не признававшая, что, впрочем, Мопса, гордого сознанием американского происхождения дитяти, ничуть не огорчало.
Жена - анемичная бесцветная особа, затырканная Мопсом как морально, так и материально, встретила меня молчаливым кивком; ребенок, жуя жвачку, даже не обернулся на гостя, поглощенный мультфильмом, и я, распаковывая свои немногочисленные пожитки, подумывал, куда бы направить стопы, дабы скоротать вечер вне скуки этого дома, тем более Мопс наверняка сорвется до полуночи по своим местным коммерческим делишкам.
– Свой диван ты знаешь, белье Аня тебе даст, жратва и пиво в холодильнике, - сказал мне Мопс, тыкая пальцем в кнопки телефона. - Але, Гриша? Ты еще в офисе? Как на новом месте? Ты не очень бизи [занят англ.)]? Так я заеду, там митеры [счетчики парковочного времени (англ.)] у вас есть? - Он выразительно посмотрел на меня, и, уяснив смысл такового взгляда, я вытащил из сумки увесистые цилиндрики российских «двадцаток», которые едва не забыл прихватить сюда, вспомнив о них лишь в последний момент и не без ужаса представив себе сцену, которую бы устроил мне Мопс, не выполни я его завет.
Мопс между тем сделал еще пару звонков, блеснув в диалогах с собеседниками неологизмами русскоязычных эмигрантов, и вскоре отбыл в город, а я, сообщив на пейджер местному уполномоченному Тофика свой номер телефона и не дождавшись в течение получаса ответа, побрел пешочком в сторону близлежащего Брайтон-Бич, где в питейном заведении «Гамбринус», усевшись с кружкой бочкового пльзеньского пива у окна, предался смакованию мелких крабов в чесночном, с зеленью соусе, глядя на чистую сухую улицу и вспоминая замызганную зимнюю Москву.
Грязи в Нью-Йорке нет. Мусор имеется в изобилии, но асфальт и бетонные плиты тротуаров всегда будто бы вымыты.
Я глотал холодное свежее пиво, думая, что обитателям этой страны все-таки есть в чем позавидовать.
Нигде в мире не найти такого обилия и разнообразия вкуснющей жратвы, доступной без исключения каждому. То же можно сказать о миллионах хороших и одновременно сравнительно дешевых машин. Да и вообще многому удручаешься, возвращаясь в родные пенаты и вспоминая государство за океаном, с его круглосуточным сервисом любого рода, развитой социальной защитой, жизнью согласно закону, а не постановлениям, должным образом оплачиваемому труду. Но главная и несомненная прелесть Нью-Йорка - воздух! Морской, родниковый, не отягощенный мерзостью промышленных выхлопов…
И часто, просыпаясь здесь ночью, я с наслаждением ощущал льющуюся в легкие кристальную зимнюю прохладу из проема сдвинутой книзу фрамуги.
Но все же… Все же Америка была мне чужда. Я ощущал здесь разрыв каких-то энергетических связей с той землей, на которой родился и хлебнул столько лиха. И меня, идиота, возможно, неуемно тянуло обратно, и противиться такому желанию я не мог, ибо на уровне тех самых мистических тонких материй сознавал, что мой берег и почва там - за океанскими и земными просторами, и останься я здесь, зачахну как береза в тропиках или кактус в тайге. А может, выживу, пущу, истощая силы своего существа, корешки, но ведь буду уже не тот.
Смутирую, точно.
Утром следующего дня, когда мы с Мопсом попивали кофеек с бутербродами, у дома остановился вылизанный «кадиллак» последней модели, из которого вылез молодой, лет двадцати с небольшим, парень.
Худощавый, хлипкого сложения, с характерной кавказской физиономией.
Парень вошел в гостиную, представившись хрипловатым неприятным голосом:
– Аслан. Вы мне звонили.
Лицо его было бесстрастно-отчужденным, темные злые глаза смотрели как бы сквозь нас, и никакого намека на коммуникабельность в этом типчике категорически не ощущалось.
– Мне сказали, что через вас будут решаться все финансовые вопросы, - сказал я.
– Что-то из машин уже подобрано?
– Простите, - вступил в разговор Мопс, - как подбирать что-либо, когда…
– Я понял. - Не удосужившись взглянуть в сторону Мопса, Аслан расстегнул пухлую кожаную сумочку и, достав из нее пять пачек сотенных в банковской упаковке, бросил их на обеденный стол. Осведомился: - Хватит на первое время?
– Сколько здесь? - заинтересованно вопросил мой компаньон.
– Пятьдесят.
– Но это же всего на две машины…
– Сколько надо еще?
– Для старта? Хотя бы еще столько же…
– Завтра в это же время. - Гость хмуро кивнул и направился к двери.
Заверещал стартер «кэдди», и машина скрылась из виду.
– Ну вот теперь и начнем, - удовлетворенно констатировал Мопс, сгребая деньги со стола. - Правда, не нравится мне этот звереныш… Чечен, вроде, как думаешь?
Я ничего не ответил.
Мне тоже не пришелся по вкусу уполномоченный Тофика, но отступать теперь было некуда.
– Я с чеченами в Бутырке в одной камере три месяца оттянул, - делился между тем Мопс. - Знаешь, с содроганием вспоминаю…
– А чего так? - поинтересовался я.
– Если бы не моя статья антисоветская, не знаю, как бы выжил… Статью они уважали, а так, в быту… За любое слово цеплялись, вообще, я понял: раз ты не их роду-племени, цена тебе - грош ломаный. Это - закон.
– Весьма похожий на еврейский, - вставил я.
– Ну-у!.. - протянул Мопс. - Сравнил! Мы - агнцы! Интернационалисты! А эти… - Опасливо покосился на дверь. - Облапошить тебя, ограбить, унизить - для них доблесть.
– Ну и чего? - спросил я. - Будем давать реверс?
– А уже бесполезно, - сказал Мопс, настроение которого после получения аванса перешло в фазу редкого благодушия. - Уже влезли… неизвестно, правда, во что. Ты «понятия» знаешь. За реверс полагается неустоечка. Теперь главное другое: грамотная тактика.
– То есть?
– То есть принял он «тачку» - все, никаких дальнейших претензий, новый абзац. И так далее. Акт - подпись. Справимся! Кстати, две телеги уже стоят у приятеля на площадке, поехали смотреть…
Я допил остывший кофе и поднялся со стула. Вскоре мы с Мопсом мчались на его содрогающемся всеми частями кузова и шасси тарантасе в трущобы Куинса. Работа началась.
АЛИХАН
Сквозь сонную сладенькую истому постепенно прорезалось желание, унося остатки утренней дремы.
Он обнял спавшую рядом женщину, прижал ее - размякшую, горячую - к груди, вдыхая запах духов из разметанной копны соломенных волос, и медленно скользнул ладонью по лилейной коже ее бедра, почувствовав волнующе-зовущий жар…
– Ты измучил меня, - шепнула она бессильно и обреченно. Однако прильнула к нему.
Эта девочка была одной из трех его давних подружек, с которыми он, Алихан, спал.
Относясь настороженно к случайным связям, он дорожил этими женщинами, считая их результатами долгой и удачной селекции.
Девочки, не задавая никаких вопросов ни о прошлом его, ни о нынешнем, считали Алихана желанным любовником, а никак не клиентом, и, давая им деньги, он, также не причисляя их к категории платных шлюх, говорил всегда одно и то же: мол, не стоит, по его разумению, дарить то, что может оказаться ненужным, а потому купи себе все сама, дорогая, по собственному усмотрению…
Денег на женщин он не жалел.
Да и вообще с презрением относился к скрягам и златолюбцам, полагая, что эти людишки никогда не смогут оценить всю прелесть жизни, испытать ответную благодарность, беззаветную верность и любовь других, ибо начисто, как правило, лишены способностей к поступкам и глубоким чувствам. А старую истину о земных богатствах, которых в могилу не возьмешь, понимал особенно остро, навидавшись в своей жизни столько крови и трупов, что и десятку гробовщиков во снах не привидится…
Он, родившийся в Афганистане, воевал с пяти лет. В четырнадцать стал главой крупной банды, а к двадцати - наверное, сгинул бы в череде кровавых стычек, не сведи его судьба с одним русским, влиятельным офицером КГБ.
Тогда его звали не Алихан, а Рашид. Тюркское имя присвоил ему в качестве кодовой клички новый патрон, движимый неизвестно какими соображениями.
Пару лет он выполнял его распоряжения, затем был отправлен в Москву, вернее - в Балашиху, где располагался диверсионный факультет; окончив его, получил звание, вновь очутившись в Афганистане, где безвылазно провел долгие годы войны уже в качестве советского офицера госбезопасности.
Может, сейчас бы он занимал значительный пост во внешней разведке или в ГРУ, не случись срыва: один из ответственных чинов резидентуры - мерзавец и пакостник, постоянно выказывающий ему начальственную дурь и спесь, зарвался в выражениях, и обошлось ему вельможное хамство дорого: пулей в лоб. Впрочем, и Алихану, недешево этот труп встал, тремя годами кабульской тюрьмы обернулся…
Но все-таки вытащили его из узилища дружки из КГБ, в Союз переправили и, хотя оказался он уже никем, выправили паспорт, и с жильем помогли, а там потихонечку в бизнес он втянулся, затем в серьезной охранной фирме поработал, а потом уже сам свою стезю нашел…
Стезю опасную, но именно такой он и желал, именно для такой был и создан…
– Алиханчик, - Лариса застегивала резинку на чулке. - Ты меня не выручишь, милый? Стиральную машину хочу купить… Автомат. А то все пальцы уже обломала со старой. Без отжима она… Кстати, и тебе давай буду стирать, а то ты сам, да все в тазиках каких-то…
– Сколько?
– Тысяча. Хорошая, с установкой, сейчас так и выходит…
– Там, в секретере, две, по-моему, - кивнул он, уходя в ванную. - Сколько надо - бери.
– Да я же в долг…
– Бери, бери! Подарок тебе…
– Ой, Алиханчик!
Ожесточенно растеревшись после холодного душа, он вышел на кухню, выпил стакан молока, припоминая расписание предстоящего дня.
Начиналось расписание со встречи с земляком, должным с минуты на минуту пожаловать в гости.
Земляк, служивший ранее в спецназе правительственных войск, также проживал в Москве, крутился в каких-то деловых кругах, однако результативностью в бизнесе не отличался, как, собственно, практически все ему подобные, привыкшие добывать блага земные стволом и ножом. Теперь же, попав в условия цивильного бытия, соотечественник дергался в нем, как вытащенная на берег щука.
Земляк Фарид, одетый в длинное модное пальто, галантно поцеловал руку замешкавшейся в прихожей Ларисе, затем проводил даму до лифта и, возвратившись в квартиру, воодушевленно доложил:
– Прибыл с классным коммерческим предложением, Алихан!
– Ты хоть пальто-то сними… Завтракал?
– Да. Так вот. Предложение - подарок судьбы! - Он поднес сложенные в щепотку пальцы к губам и восхищенно причмокнул. - Но потребуется твоя помощь.
– Что надо?
– Два нормальных человека и три «Калашниковых».
– Интересное предложение… - Алихан не удержался от кривой усмешки. - Очень коммерческое, это ты точно заметил.
– Ахмеда помнишь? - ничуть не смущаясь, продолжал Фарид. - Шакала этого?
– Ну.
– Он, сука, спер все деньги мира! Большая финансовая шишка в нашем родном правительстве, Афганистан имею в виду… Так вот, на следующей неделе прилетает сюда. Информация точная.
– Дальше.
– А с ним - чемодан баксов.
Алихан угрюмо покачал головой.
– Но почему? - с искренним удивлением воскликнул Фарид.
– Это уже не мое, - произнес Алихан категорическим тоном. - Я дал зарок.
– Но, может, сведешь с людьми…
– И таких людей я не знаю.
– Ты странный… - Фарид в огорчении покачал головой. - Не узнаю… Просто не узнаю тебя! Как ты живешь? - Обвел глазами скромный интерьер стандартной кухни. - Чем занимаешься?!
– Преподаю боевую подготовку, ты знаешь.
– В воинской части?
– Да, меня вполне устраивает…
– И все? И на том успокоился?
– Лучше успокоиться самому, нежели тебя успокоят другие.
– Ты говоришь, как… - Фарид запнулся.
– Как трус, да? - продолжил Алихан. - Ты не прав. Я говорю, как не заинтересованное в подобных предложениях лицо. Если бы он был твой кровник, я бы говорил иначе. И вот что, Фарид. - Алихан потянулся. - Давай так. Нужен тебе будет кров, деньги, хлеб - я всегда помогу. Просто посидеть со мной захочешь - тоже всегда рад буду. Но со своими коммерческими предложениями - не ко мне. А сейчас - пора… - Он взглянул на часы.
– Понял. - Фарид поднялся со стула, прошел в прихожую.
Закрыв за ним дверь, Алихан начал переодеваться. Через час начинались его занятия с курсантами в учебном классе. Сегодня он читал лекции.
Новенький БМВ стоял в «ракушке» на охраняемой стоянке в десятке метров от подъезда.
Вот на что он, Алихан, не просто не жалел денег, но и с удовольствием их тратил: на эти мощные немецкие машины - надежные и удобные.
«Машины, оружие, бабы», - подвел он, легонько усмехнувшись, итог своим устоявшимся привязанностям.
На выезде из города машину остановил гаишник. Холодно козырнул:
– Документы!
С понимающим прищуром глядя на стража порядка, Алихан привычно уяснял его логику:
«Черный, в импортной «тачке», бандюга -…как пить».
А вот и сюрприз: удостоверение майора ФСБ.
Глаза милиционера впились в корочки, отмечая необходимые детали: замысловатую узорчатую вязь налакированной бумаге, размер фотографии, ее идентичность с подозрительным типом за рулем БМВ, подпись начальника управления кадров…
Удостоверение было подлинным, хотя, с другой стороны, вполне могло расцениться как липа. Попытайся сейчас гаишник пробить документик по соответствующим каналам, подтверждение он бы, естественно, получил. Но выдана была эта могучая ксива Алихану отнюдь не на Лубянке, а в одном из кабинетов той спецслужбы, которой он ныне служил и о которой мало кто в государстве ведал.
Спецслужба покуда была маленькой, развивающейся, хотя и оснащалась, благодаря Хозяину, так, что и ЦРУ позавидовало бы, а уж руководство ее имело все надлежащие концы и связи везде и повсюду. И в тех недрах госбезопасности, где выписывалось данное удостоверение, с уважением возвращаемое гаишником, нынешние патроны Алихана знали каждую паркетину и щель.
Конечно, гаишник ведал, что офицеру гэбэ не полагается иметь в собственности этакое диво западной автомобильной промышленности, но кто ведает, каков парк оперативных машин секретных служб?
Через полчаса Алихан, стоя у доски, чертил мелом таблицы, отражающие дальность прямого выстрела из машины по грудным, поясным и по бегущим фигурам, твердя назубок заученные цифры:
– По грудным из АКМ - 350 метров; по поясным - 400; по бегущим - 500. Из РПК: 365, 400, 500. Записали? Из ПК: 400, 500, 600. Теперь - из «Кипариса»…
Курсанты усердно скрипели шариками по пронумерованным конспектам.
– Далее - об особенностях, - мерно продолжал он. - Стрельба с ходу осложняется тем, что при фланговом и косом движении машины каждая пуля отклоняется в сторону ее движения. Данное отклонение получается из-за того, что пуля, вылетев из канала ствола с начальной скоростью, сохраняет и направление движения машины в момент стрельбы. Ну и в итоге фактическое направление полета пули относительно определенной точки на земле будет отличаться от начального направления… Уяснили? Значит, запомните: значение угловых отклонений возрастает с увеличением скорости машины. Величины угловых отклонений пуль в тысячных при фланговом движении машины под углом девяносто градусов относительно цели следующие… Мел вновь зачертил по доске.
– Пример. Машина едет со скоростью двадцать километров в час. Значит, из АК-74 или РПК-74 угловое отклонение составит восемь тысячных. Другими словами, если с двухсот метров целишься в неподвижную или появляющуюся цель, при стрельбе пуля отклонится от нее на сто шестьдесят сантиметров. И чтобы попасть, выносите точку прицеливания в сторону, противоположную движению машины. Если же цель и машина движутся в разных направлениях, к поправке на движение машины прибавляется упреждение на движение цели. Обычно скорость движения цели - три метра в секунду, а говорю я вам сейчас про удаление от нее на четыреста метров включительно… - Он выдержал паузу. - Я не слишком заумно объясняю, нет? Ну, если и заумно, то на практике все дойдет… У меня, правда, наоборот дело было: сначала практика, потом теория…
Курсанты хохотнули.
– Но лучше все уяснить заблаговременно, чтоб в голове основы утрамбовались, - продолжил Алихан. - Когда перейдем к стрельбе по воздушным целям или же, наоборот, с вертолетов, к примеру, там тактика посложнее будет с учетом боевых скоростей полетов, уязвимых участков поверхностей, линейных величин относа пули… - Он взглянул на часы.
Лекция заканчивалась через двадцать минут, затем он займется с другой группой, а вот пострелять сегодня не удастся, жаль… Уже неделю он не сжигает ни одного патрона, и новая мелкашка с мощной оптикой покуда не пристреляна, а ведь скоро ее предстоит испытать в деле…
Но ничего не поделаешь. Сегодня у него плановый сеанс бесконтактной связи с посредником, и пропуск сеанса исключен. Так что с унылого спецобъекта с бетонным забором надлежит ехать в праздничную респектабельную суету международной выставки, а оттуда - на одну из конспиративных квартир, где предстоит расшифровать сообщение-задание. Далее с помощью тайниковой связи он должен передать заказчику акции свои пожелания и подтвердить готовность. А это означает, что помимо всего предстоит тащиться в заснеженный ночной лес, оставив в обозначенном месте контейнер…
Алихан работал не только на карманную спецслужбу Хозяина. Он выполнял, деликатные поручения еще нескольких силовых ведомств. Получая за это те суммы, которые закрывали все его материальные проблемы.
Поручения характеризовались просто: заказные убийства.
СЕРГЕЙ ОДИНЦОВ
Он очнулся в затхлой темноте какого-то неизвестного подъезда, обнаружив себя стоящим на неосвещенной лестничной площадке.
Одичало повел глазами вокруг, соображая: «Дом старый, послевоенный…»
Пол устилала выщербленная мелкая плитка, широкий подоконник из прессованной мраморной крошки являл собой непозволительную по нынешним временам роскошь в строительстве типовых зданий, а потолок над головой, усеянный сморщенными сталактитами сгоревших спичек в темных ореолах подпалин, отличала завидная высота.
Потом его лихорадочным жаром пробрал ужас.
«Папка! Где папка с документами?! Нет папки…»
Обшарил карманы.
«Так, бумажник на месте, ключи, служебное удостоверение в потайном, на молнии кармашке, тоже здесь… Но где папка и пистолет?»
Он присел на подоконник, принявшись перебирать смутно возникающие в памяти события ближайшего прошлого.
Сейчас половина пятого утра. Тэк-с. Вчера в семь часов вечера он приехал в МУР, где с хорошо знакомым ему начальником отдела обсудил детали совместной операции; после, часам к девяти, в кабинете собрались приятели-оперы, был открыт несгораемый шкаф, хранивший в своем чреве множество бутылок с качественными алкогольными напитками, недостатка в которых сыскари не ведали даже в суровые времена «сухого» закона, а вот с другой муровской традицией - скудостью закуски - дело также обстояло по-прежнему, что в результате, видимо, и сказалось…
Последняя вспышка памяти донесла до Одинцова событийный фрагмент, не отличающийся информативной ценностью: кто-то протягивал ему полный до краев стакан и дольку подгнившего яблока. А вот что происходило после этого стакана…
«Пили мы до двенадцати… кажется, - размышлял он. - Ага! Вот оно! Я же хотел еще на Лубянку заехать, идиот! Может, действительно туда поперся? На автопилоте? И папка сейчас в сейфе? Или она где-то тут, в подъезде?»
Ощущая медную сухость во рту, свинцовую боль в затылке и чугунную тяжесть в членах, он осторожно присел, слепо водя рукой по полу.
«Нет, ничего…»
Вновь пошарил по карманам, обнаружив в одном из них зажигалку.
Одинцов не курил и потому присутствию зажигалки в своей одежде несколько удивился, тем более была она явно дамской: изящной, узенькой, зыбко сверкнувшей во тьме сусальным золотом…
– Твою мать! - в сердцах ругнулся он, нажимая на клавишу и всматриваясь в темные углы площадки, озаренные слабым огоньком.
Папка отсутствовала.
Марш за маршем, сантиметр за сантиметром полковник Одинцов исследовал недра незнакомого подъезда, не достигая никаких положительных результатов в поиске совершенно секретных документов.
Отчаянно пыхтя, он просовывал голову в узкие пространства за мусоропроводными трубами, на ощупь, обдирая запястья, исследовал пазухи за батареями, с омерзением ощущая на пальцах сбитую в войлочные клочья пыль…
Напрасно!
Взопрев от отчаяния, растерянный, как потерявшая хозяина собака, он, выбежав из подъезда, замер с открытым ртом, не понимая, в каком районе находится, и тут узрел одинокие «Жигули», двигающиеся по темной улице.
Поднял вверх словно отлитую из металла руку, отдаленно ассоциируя себя с памятником.
– Площадь Дзержи… На Лубянку, в общем.
– Сколько?
– Договоримся!
Машина, поплутав по неизвестным улочкам, выехала на магистральную трассу, и, пережив мгновение безрадостного узнавания местности, Одинцов сообразил, что неведомым образом нелегкая занесла его на окраину Лефортово.
На Лубянке, пройдя мимо клюющих носом прапоров, с видимой неохотой повиновения уставу исследовавших его служебное удостоверение, он вошел в кабинет, открыл сейф и, затравленно перебрав лежавшие в нем бумаги, кинулся к письменному столу, шумно выдвигая из него ящики.
Папки в кабинете не было.
Фотографией на белой стене взирал на полковника с озорной иронией застекленный железный Феликс в куцей фуражечке.
Достав из кармана две банки пива, купленных по дороге, Одинцов совершил глубокий глоток ледяного напитка, произнеся в сумрачную кабинетную тишь:
– Картина Репина «Приплыли»!
Затем схватился за телефон, намереваясь позвонить домой муровскому начальнику, но передумал, решив обождать хотя бы до семи часов утра.
Табельный пистолет был на месте в сейфе, трофейный, изъятый у бандитов «вальтер», столь бездарно утраченный, было хотя и жаль, ну да плевать, все равно он носил его как расходное оружие на случай непредвиденных ситуаций, когда можно было хлопнуть противника и бестрепетно зашвырнуть пистолетик в канаву, не обременяя себя объяснениями начальству и походами в прокуратуру. Тем более, благодаря регулярным командировкам в Чечню, трофейных пушек у него хватало в избытке.
Но папка! Папка - это в лучшем случае вылет из органов, а в худшем - вполне, кстати, реальном - трибунал!
Он допил целебное пиво, спрятал пустые жестянки в карман пальто и, положив несчастную больную голову на сложенные на столешнице руки, погрузился в полуобморочный, неспокойный сон.
Через пару часов, очнувшись от дремы, достал из ящика стола сотовый телефон, набрал заветный номер.
После долгой череды гудков в трубке раздался нутряной стон, следом за которым собеседник трудно и злобно выхрипел вопросительное:
– Да?..
– Миша? - спросил Одинцов, сглотнув холодную слюну вновь охватившей его паники. - Миша, это я, Сергей. Слушай, первый вопрос: где папка?
– Что?!
– Я говорю: где папка? Ну та, с которой я вчера к тебе… На том конце провода утомленно вздохнули.
Одинцов, сжимая трубку дрожавшей рукой, почувствовал щекотно скользящую по лбу змейку нездорового пота.
– Да замотал ты меня со своей папкой! - донеслось возмущенно.
– То есть? - вопросил Одинцов, предчувствуя благополучную развязку страшного приключения.
– Вчера же ее в мой сейф положили! Вместе с железом твоим криминальным! Ты откуда звонишь? - поправились настороженно.
– Да я по сотовой, все в порядке…
– Ну, вчера, значит, выходим с тобой из кабинета, ты - хвать себя под мышку!.. Где, говоришь, документы? Я тебе: в сейф же положили! А ты: покажи! Вернулись, я сейф открыл, показал… Потом в лифте - снова-здорово: где папка? В сейфе! Покажи! Потом та же бодяга на улице… Замотал же, говорю!
Одинцов с облегчением прикрыл глаза.
– Понял, - выдохнул через трепыхнувшийся ком застрявшего в горле сердца. Затем, отдышавшись, спросил: - А чего потом было?
– Чего-чего… Потом вы с Ваней из кадров к каким-то его девчонкам упилили, дальше у него спрашивай.
– Понял, - уже окрепшим голосом повторил Одинцов. Добавил нейтральное: - Сам-то как?
– С капельницей лежу, вот как! У меня же язва! Доктор только что ушел!
– Ну, отдыхай-отдыхай!
Встав со стула, Одинцов механически перекрестился.
Нет, пить надо меньше, в последнее время участились возлияния, да и тяга известная к ним появилась, чего уж греха таить…
Оправдываться, конечно, можно разно: и одиночеством, длящимся уже год после развода с женой, и тупиками, то и дело возникающими на службе, когда месяцы работы улетают псу под хвост, ибо значительная часть последних разработок, касающихся коррупции, - напрасно потраченное время, бои с тенями, что, обрастая плотью, превращаются в монстров, защищаемых государственным статусом неприкасаемости и личным оружием безграничной власти. Кроме того - возня и грызня внутри Лубянки, ежедневная готовность получить нож в спину - как абстрактный, так и вполне натуральный.
Нет, не его это время, не его. Он - продукт тоталитарного государства, где все было ясно - кому служить и ради чего. А находясь в нынешнем болоте, недолго и в самом деле спиться. Взяток он не берет, ибо просто органически не в состоянии брать и, более того, отчего-то уверен, что если возьмет, так сразу же и погорит! Толстосумам не прислуживает - презирая их как руководящую и направляющую силу свершившейся криминальной революции, повторно утвердившей правомерность лозунга «Кто был никем, тот станет всем».
Он не был против частных предприятий и собственности, но ведь основное достояние страны - труд умелых рук и талантливейших умов, достался кучке никчемных, грязных гадин, неспособных гвоздя забить, но зато изощренных в паразитизме и хитроумной продажной подлости.
Жена - директорша АОЗТ, в девичестве инструкторша ВЛКСМ - рассталась с ним, не сумевшим проникнуться коммерческими веяниями новой эпохи, как с вышедшим из моды пальто.
Возглавляемое бывшей пламенной комсомолкой купеческое новообразование закрытого типа помог ей открыть новый супруг-банкир - давний воздыхатель из прежней партийной номенклатуры среднего звена.
Анализируя подобные трансформации, связанные с неслыханным идеологическим приспособленчеством, Одинцов, дурея, уже глубоко начинал сомневаться в правильности собственной позиции и в целесообразности вредной и нервной службы за нерегулярно выплачиваемые гроши.
Но куда податься? На пенсию? Выслуга, положим, позволяет, однако чем заниматься? Что он умеет? Не пропадет, конечно, вывернется, но стоит ли менять привычное в своих формальных аспектах бытие офицера госбезопасности?
«Поскрипим еще, старая галоша, потопчем коридоры Конторы…»
Сегодня надо отовраться перед начальством, сославшись на текущие оперативные делишки, и отправиться домой, выспаться как следует. Вечером он идет в гости, на день рождения к одному известному журналисту, кого время от времени консультирует по связанным с деятельностью Конторы вопросам. А порой и информацию подбрасывает. Принципиально, не за мзду. Чтобы сориентировать парня в некоторых нюансах внутренней и внешней политики. Может, оно и бесполезно по большому счету, как генерал утверждает, но есть пока издания, где все-таки можно правду-матушку прочитать, очистив мозги от пудры, щедро осыпаемой в массы популярными демократическими - ха-ха! - изданиями.
С генералом он столкнулся в коридоре управления в восемь часов утра.
– Ты чего какой-то… как из-под танка вылез? - спросил Одинцова выспавшийся, одетый в идеально отглаженный костюм начальник.
Сдерживая дыхание, густо отдающее перегаром, Одинцов поведал, что всю ночь просидел в МУРе, куда снова сейчас собирается.
– Тут из СВР нам подарок преподнесли, - сказал генерал. - «Контрабас» готовится. С территории нашего Большого Друга. Ну… зайди, что ли, ознакомься… Нет, давай, пожалуй, завтра с утра, а то глаза у тебя как у ведьмака… Езжай в свой МУР… - Вздохнул понятливо. - Выпей коньячку и отоспись.
И генерал проследовал дальше.
Сокрушенно выдохнув через нос теснивший грудь воздух, отравленный алкогольной поганой перекисью, последовал Одинцов на выход, ощупывая в кармане пивные жестянки, с которыми надлежало расстаться у урн метрополитена.
Вечером, тщательно выбритый, пахнущий дорогим одеколоном и весьма посвежевший, полковник сидел в квартире журналиста, попивая «Абсолют» с апельсиновым соком и закусывая его севрюгой холодного копчения.
Журналист, парень с острым, дотошным умом, пытался, естественно, выжать из полковника какую-нибудь остренькую информашку, но многоопытный Одинцов, видевший в каждом без исключения агента врагов - возможных и нечаянных, умело уходил от вопросов, выверяя каждое свое слово.
Впрочем, не столько благодаря выпитому, сколько исходя из глубокой личной неудовлетворенности неиспользованной информацией, решил все же полковник хозяину потрафить, поведав про газопровод, утрату страной стратегических сырьевых инициатив и о финансовом механизме вознаграждения за такие злодеяния ответственных негодяев.
Журналист заинтересованно напрягся.
Пикантную фактуру секретнейших банковских таинств Одинцов в разговоре опустил, но общую их канву изложил, дав заодно координаты специалистов, способных проконсультировать борзописца относительно специфики темы.
Возвращаясь домой, Одинцов еще раз взвесил все им произнесенное. Вроде бы в своей откровенности он не переборщил. Так, дал толчок творчеству. Что бумагомаратель раскопает своими личными усилиями, пускай будет также его личным достижением. Хотя - что он там способен раскопать? Номера швейцарских счетов? Данные на финансовых агентов власть имущих? Ха-ха! Так что, будет прецедентик, очередной пинок хилой пяткой оппозиции в толстую задницу монстра властной коррупции, но большим и не утешишься. Он, Одинцов, выполнил, исходя из сегодняшних возможностей, свой гражданский долг патриота из подполья, и на том тема для него закрыта.
Вспомнились слова генерала о готовящейся контрабанде из Штатов.
Это представилось интересным, тем более сигнал пришел из СВР. Данный факт вселял некоторую надежду на стандартный исход оперативных мероприятий: преступники арестованы, население о подвигах чекистов извещено, а значит, пошла раздача медалей и звезд.
«Если только сверху не потребуют вернуть контрабанду получателю, - уныло подумал Одинцов. - И такое ведь было год назад… И вернули ведь! И как тут не спиться, блин!»
Он вдруг почувствовал себя в этой сегодняшней - хитрой, подлой и жестокой жизни подобно доживающему свой век черно-белому телевизору, не способному отразить все радостные краски такого пестрого и феерического бытия, захлестывающего страну и мир.
ИГОРЬ ВОЛОДИН
На практике процедура с покупкой «линкольнов» оказалась куда более хлопотной, нежели предполагавшаяся в теории.
Большинство из обнаруженных на рынке машин отличались поникшей внешностью от перенесенных нагрузок, и на их доведение до псевдодевственного блеска требовались дорогостоящие непредвиденные расходы, К тому же мы напоролись на нежданную проблему скручивания электронных счетчиков пробега.
Освоение каждого прибора обходилось в пять сотен долларов, за меньшую цену специалист-электронщик не соглашался и пальцем пошевелить, утверждая, что данный акт - федеральное преступление, грозящее тремя годами тюряги, а кроме того, любая ошибка в манипуляциях с подключением дополнительных микросхем, позволяющим влезть в бортовой компьютер, чревата выбросом на табло специального значка «S», увидев который полиция и таможня машину за пределы страны без проведения расследования не выпустят.
Может, набивал себе электронщик цену, но гарантии давал твердые, а потому пришлось на такого рода траты пойти.
Платили мы и за охраняемую стоянку, и за номерные знаки давно ушедших в небытие автомобилей, ибо гнать машины без номеров в порт Элизабет, располагавшийся за мостом Верразано, означало залет в полицию и далее - в ту же тюрягу за езду без обязательной страховки и опознавательных аксессуаров.
С другой стороны, риск попасться с фальшивыми номерами предусматривал ответственность еще более суровую, однако платить четыреста долларов за грузовик-перевозчик с платформой было по меньшей мере глупо. Тем более, Мопс сумел договориться с каким-то знакомым ему русскоязычным полицейским, вызвавшимся сопроводить нас в порт на своей бело-черной телеге со светомузыкой за куда более скромный гонорар.
Угрюмый Аслан, отвечавший за инспекцию автотовара, не отличался той дотошной привередливостью и капризами, которых мы первоначально опасались. Машины осматривал поверхностно, а деньга на их приобретение выдавал исправно, небрежно кидая на капот своего «кэдди» из наручной сумочки увесистые пачки наличных и забирая себе автомобильные паспорта.
Через две недели ударного труда я доложил Соломоше, что парк «линкольнов» укомплектован, его доля у меня на счету и подошло время перегона машин в порт.
В ответ партнер поведал мне неутешительные московские новости: сорвались один за другим три контракта, мы ушли в финансовый минус, проклятая редакция повышает аренду, ибо намеревается заняться изданием поэтических сборников, которыми беден рынок - по причине, как полагает Соломон, их объективной невостребованности, однако, что докажешь этим упертым литературным долдонам? То есть поводов для головокружения от успехов у нас нет, тем более что портфель конструктивных коммерческих идей абсолютно пуст.
Приехав на стоянку, я застал там Аслана, блуждающего возле машин в компании какого-то латина с разбойничьей, в затейливых шрамах рожей, одетого в джинсы, простеганную куртку на гагачьем пуху и чепчик с длинным козырьком.
Выслушав мой доклад о начале операция перемещения автомобилей в порт, кавказец, кивнув на латина, изрек:
– Этот парень - хороший механик, он посмотрел телеги, нашел две сомнительных…
– Каких еще сомнительных?! - заверещал я. - Начинается! Ты же все принимал, все видел…
– Спокойно, друг - заметил мой визави невозмутимо. - Не порть себе нервы. Я прозевал, я и отвечу. Давай ключи и номера.
– Апорт?
– И в порт сам пригоню.
– Но что за проблемы-то? - искренне озадачился я.
– Гляди. - Аслан подвел меня к одной из машин, указал под днище. - Видишь пятно на асфальте? Это бензин. Возможно, микротрещина в баке. Или же в бензопроводе. У другой «тачки» - то же самое.
Я не нашелся что возразить. Со стороны Аслана было даже благородно освободить меня и от лишних трат, и от разъездов по станциям, а уж тем более - взять на себя криминал перегона «линкольнов» в порт.
– Ну, если какие расходы… - промямлил я. - Мы готовы, все-таки упущение…
– Я дал «добро», пусть у меня голова и болит, - равнодушно отрезал чеченец. Добавил нехотя: - У нас так принято…
Глядя вслед отъезжающим «линкольнам», я пребывал в изрядном недоумении, ибо все случившееся выходило из устоявшихся в моем сознании стереотипов. Суть Аслана я интуитивно понимал, находя ее сутью бандита и мерзавца; ничего, кроме негативных эмоций, этот субъект во мне не вызывал, а зная к тому же ухваточки его соплеменников - крайне жестких в коммерции, никаких поблажек не допускающих и с наслаждением использующих любой твой промах, я обескураженно сознавал, что мои оценки данной народности и ее здешнего американского представителя, видимо, излишне однобоки и категоричны.
Вскоре прибыл Мопс с подручными водилами, и первая колонна машин, сверкая на солнышке отполированным лакокрасочным покрытием, покатила в сторону корабля.
Из порта мы с Мопсом возвращались в Бруклин на его громыхающем ветеране американских трасс.
Я сетовал на то, что, всецело занимаясь контрактом, упустил из виду личные выгоды: к примеру, покупку дешевой резины, которую за бесценок продавал один мой знакомый, бывший москвич, владеющий ныне станцией техобслуживания в Куинсе.
– Дай «тачку», - просил я Мопса. - Завтра с утречка скатаю к Валерке, куплю у него всякой всячины, а то в Москве ей цена антиконституционная… Доставка к тому же дармовая, грех не воспользоваться…
– Вот… все на мне расчет строят, - бубнил Мопс.

Молчанов Андрей - Канарский вариант => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Канарский вариант автора Молчанов Андрей дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Канарский вариант своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Молчанов Андрей - Канарский вариант.
Ключевые слова страницы: Канарский вариант; Молчанов Андрей, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Злоключения дачного гостя