Прилежаева Мария Павловна - На Гран-Рю 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Мин Анчи

Дикий Имбирь


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Дикий Имбирь автора, которого зовут Мин Анчи. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Дикий Имбирь в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Мин Анчи - Дикий Имбирь без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Дикий Имбирь = 133.19 KB

Мин Анчи - Дикий Имбирь => скачать бесплатно электронную книгу



OCR & SpellCheck: Larisa_F
«Мин, Анчи. Дикий Имбирь»: Гелеос; Москва; 2007
ISBN 978-5-8189-1027-7
Аннотация
У нее красивое имя Дикий Имбирь. Она влюблена, но даже подруге боится в этом сознаться. Глупый юношеский максимализм не позволяет отдаться своему чувству. Вместо этого она прячет лучшую подругу Клен в платяной шкаф и просит кашлять всякий раз, когда молодой человек дает волю рукам.
Но неожиданно комедийный сюжет превращается в настоящую драму. Детство заканчивается вместе с первым предательством. И появляется злость. Всепоглощающая бабская ненависть застит глаза. Теперь Дикий Имбирь мечтает только об одном – растоптать, отомстить, сжить со свету. И однажды у нее появляется шанс…
«Дикий Имбирь» – один из ярких романов китайской писательницы Анчи Мин.
Анчи Мин
Дикий Имбирь
«В определенный период жизни у нас есть молодость.
Остаток дней мы проводим в воспоминаниях о ней».
Из дневника одного из бывших красных охранников
1
Я помню ее глаза, такого необычного, желтовато-зеленого цвета. Они напоминали глаза дикой кошки. Девочка стояла в дверях класса, ее лицо было в тени. Солнце появилось у нее за спиной как огромный красный фонарь, внезапно озарив все вокруг ярким сиянием. Лучи света отразились в оконном стекле и в глазах незнакомки. И там, в глубине ее глаз, я увидела движение воды, светлое дно водоема, над которым, словно древние танцоры в одеждах с длинными рукавами, качались водоросли.
Помню, у меня промелькнула мысль: наша новая одноклассница, наверно, не китаянка. Но потом я подумала, нет, не может быть. Видимо, это солнечный свет ввел меня в заблуждение. Новенькая была такой же, как и я, девочкой с двумя косичками в синей маоистской куртке и старых армейских ботинках, настолько изношенных, что большие пальцы ног вылезали наружу. В правой руке девочка держала счеты. На ее левой руке не было повязки красных охранников. Заметив это, я испугалась. Вот что нас объединяло, этот знак политического нейтралитета. Я тогда сразу подумала: наша одноклассница Острый Перец, которая возглавляет красных охранников, сразу наверняка сочтет новенькую реакционеркой.
Помню, я пожалела новенькую. Так же, как жалела себя. Меня отказались принять в ряды красных охранников, потому что в моей семье не насчитывалось трех поколений рабочих. Родители, так же как и бабушка с дедушкой, были учителями. То, что наша семья едва ли не беднее остальных, никого не волновало. Мы тогда жили в Шанхае, восемь человек в одной комнате, представлявшей собой переоборудованный гараж.
Всеми действиями предводительницы красных охранников руководила жестокость, побои рассматривались ею как норма. Острый Перец говорила, что ее цель состоит в том, чтобы «выбить» из меня «грязную буржуазную кровь». Считалось, что головы таких, как я, засорены «реакционной пылью». Учение Мао гласило, что «без метлы от пыли не избавиться», поэтому Острый Перец и называла себя «метлой революции».
У нее были мышиные глазки, занавешенные длинной челкой, и тело, практически без шеи, как у выдры. Предводительница революционной молодежи всегда носила на руке повязку красных охранников и одевались в зеленую военную форму, которая была ей сильно велика. Она чрезвычайно гордилась этой формой: на ней было четыре кармана, что свидетельствовало о социальном статусе – чем больше карманов, тем выше статус. Форма досталась ей от дяди, который некогда служил в Народно-освободительной армии. Еще Острый Перец носила на груди два керамических значка размером с ладонь. Они были нежно-персикового цвета и изображали Председателя Мао. Издалека они напоминали обнаженные груди с головой Мао вместо сосков.
Каждое утро Острый Перец собирала у ворот школы свою команду красных охранников. Они должны были проверять преданность учащихся Председателю Мао. По школьным правилам от каждого ученика требовалось иметь при себе «три сокровища»: значок с изображением Мао, маленькую красную книжечку – цитатник Мао и – для тех, кто принадлежал к числу красных охранников, – повязку на руке. Забывших что-либо их этого списка Острый Перец оставляла у ворот и не пропускала до самого звонка. Иногда она выбирала кого-нибудь наугад и проверяла его знания высказываний Мао. Называла номер страницы, а экзаменуемый должен был процитировать изречение вождя. Допустившему ошибку в качестве наказания полагалось либо неделю чистить школьные туалеты, либо, стоя у ворот, сто раз прочесть вслух какую-то из цитат.
Когда я утром подходила к воротам школы и видела хотя бы тень предводительницы красных охранников, мое сердце начинало бешено колотиться. Я чувствовала, как у меня холодеют пальцы и учащается дыхание. Я лихорадочно проверяла, не забыла ли взять с собой самое необходимое, и начинала мысленно повторять все высказывания Мао. Но Острый Перец всегда находила к чему придраться. Она говорила, что я не сделала требуемой паузы на месте запятой или в конце абзаца, а если пауза была сделана, моя мучительница заявляла, что я слишком медленно процитировала отрывок, и вообще начинала хитрить.
Меня отстранили от участия во всех школьных мероприятиях, включая настольный теннис и плавание, которые я так любила. Неважно, что я хорошо плавала. Наоборот, Острый Перец считала, что я предам страну и уплыву за океан: «Она быстро пересечет море и выплывет в Тихий океан, где ее уже будет ждать западный корабль. Ее возьму на борт, и она продаст врагу все государственные тайны».
Шел 1969 год, разгар грандиозного движения, именуемого Культурной революцией. Мне было четырнадцать лет и я училась в средней школе Первого июля, получившей свое название в честь дня основания Коммунистической партии. Учились мы тогда мало. Мне было семь лет, когда началась Культурная революция, которая свела все образование к изучению трудов Мао. Нас учили писать на земле имя Учителя и выводить иероглифы черными чернилами. Школьники постоянно участвовали в уличных парадах. Появление каждого нового постулата Председателя Мао было для нас событием, мы переписывали его слова на большие плакаты. Пятьдесят шесть человек в классе – пятьдесят шесть плакатов, которые мы развешивали на дверях и воротах по всей округе. Молодежь видела в этом свое предназначение. Острый Перец, которая всегда возглавляла шеренгу, несла громкоговоритель, я же замыкала шествие, и мне приходилось тащить тяжелое ведро с клеем и кисти.
Время от времени нас все-таки собирали в классе. По утрам мы изучали основы математики, а днем по нечетным числам из пригорода или с какого-нибудь завода приглашали человека, который рассказывал ужасные истории о старых временах. Вся трехчасовая речь выступающего сводилась к тому, что без Председателя Мао мы бы погибли. Этот метод действительно работал. Молодежь начала верить в заботу и защиту Председателя Мао и полюбила его. По четным числам мы читали героические истории о солдатах, которые погибли, защищая страну и прославляя Председателя Мао.
Мне хотелось поскорей вырасти и вступить в ряды Народно-освободительной армии. Я жила в предвкушении того часа, когда отдам жизнь и тем самым докажу свою преданность Председателю Мао. Я мечтала отправиться во Вьетнам, Северную Корею или в Албанию и сражаться с врагами, как те герои, о которых я читала.
Мама говорила, что у людей в крови слишком много огня, а когда я спрашивала почему, она понижала голос и отвечала, что причиной тому запрет Коммунистической партии на поклонение духам. Ведь этот ритуал помогал нашим предкам выпускать гнев. Вскоре после маминых слов у меня начались месячные. Я понятия не имела, что это такое, и решила, что огонь, о котором говорила мама, проник и в мою кровь.
В двенадцать лет мне стало неуютно в собственном теле. Я стыдилась своей развивающейся груди. Это было ужасно. Я обматывалась тремя слоями ткани и надевала плотную майку, которую носила даже в самые жаркие дни лета, не обращая внимания на появившуюся на теле сыпь. Я часто задумывалась над тем, что чувствуют другие девочки. Многие из них стали сутулиться, другие, напротив, гордились собой, потому что грудь у них была плоской, как стиральная доска. Однажды несколько девочек из параллельного класса расплакались из-за того, что мальчишки грозились «жениться» на них.
Нам все так же не преподавали ничего, кроме учения Мао о том, как проводить Культурную революцию. «Классовая борьба между буржуазией и пролетариатом усилилась и принимает самые жестокие формы». Жестокость была тогда частью нашей жизни. Общество разделилось. Людей в зависимости от происхождения относили к той или иной социальной прослойке, каждая из которых старалась доказать свою преданность Председателю Мао. Острый Перец гордилась тем, что была красной по рождению. Она происходила из необразованной шахтерской семьи. Я же, хотя и не принадлежала к категории антимаоистов, все же должна была заслужить свое место под солнцем.
– Если я велю реакционеру ползти, то ты должна ползти, – говорила Острый Перец, – или тебе не миновать побоев.
– Класс, у нас новенькая, – объявила наша учительница мадам Ченг, женщина лет тридцати.
Я заметила, что она произнесла это очень осторожно, не «новый товарищ» или «новая одноклассница», а просто «новенькая». При такой формулировке вопрос о происхождении девочки оставался неясным.
– Это Дикий Имбирь, она перевелась к нам из Девятнадцатого округа.
– Дикий Имбирь? – нахмурилась Острый Перец. – Что за странное имя! – Она злобно засмеялась. – Как это пишется? – Голос предводительницы красных охранников звучал с привычной жестокостью, от которой у меня всякий раз мурашки бежали по коже.
– Первая часть имени, Дикий, – «обильная растительность», пишется как иероглиф «небытие», с обозначением травы над ним, – выйдя из тени, произнесла новая ученица. В ее голосе не было страха. – Вторая часть имени – иероглиф «имбирь» и произносится с ровной интонацией.
Все удивленно молчали.
Острый Перец поднялась с места.
– Но такое сочетание иероглифов может также обозначать «пустошь». Исправьте меня, если я не права, мадам Ченг.
Мадам Ченг сделала вид, что ничего не слышала.
Девочка подняла взгляд.
Я заморгала, не веря себе: солнечный свет не обманул меня, ее глаза и вправду были желтовато-зелеными! Я пристально смотрела на новенькую. Неужели она иностранка? Единственной восточной чертой во внешности этой девочки был разрез ее широко расставленных миндалевидных глаз. Нос же ее был длинным и узким, а расстояние между носом и верхней губой – довольно маленьким. По форме ее лицо напоминало утиное яйцо. Шея у нее была длинной и изящной. Еще Дикий Имбирь отличалась от всех остальных учеников более светлым цветом кожи. Если бы не блестящие черные как смоль волосы, ее и впрямь можно было бы принять за иностранку.
– Что у тебя с глазами? Ты чем-то больна? – спросила Острый Перец, садясь на место и скидывая обувь.
Дикий Имбирь ничего не ответила, а лишь заправила за ухо прядь волос. Острый Перец не унималась:
– Такие глаза явно говорят о непролетарском происхождении. Красные охранники, будьте готовы исполнить свой долг!
Все молча смотрели на новенькую.
Мои опасения за нее усилились. Не так давно Острый Перец также издевалась надо мной. В мой первый день в школе она долго не впускала меня в класс. Сначала спросила, почему на мне мальчишеская куртка с пуговицами справа, а не слева. А после того, как я объяснила, что у моей семьи нет денег на одежду и поэтому я донашиваю вещи своего двоюродного брата, она рассмеялась и объявила во всеуслышание, что заметила у меня в волосах вшей.
Другие ученики боялись возражать Острому Перцу. Страх не только присмирил их, но и сделал ее сообщниками. Зачастую после побоев жертва становилась частью банды. Сама предводительница красных охранников говорила, что научилась этому от своего дяди, который объезжал лошадей для армии.
– Такая техника называется ксиа-мавей – предупреждение неповиновения. Дядя как-то показал мне на дикой лошади, как это работает. Все очень просто – он сразу же ударил ее по голове и таким образом выбил из нее все дерьмо!
– Меня зовут Дикий Имбирь. – Голос новенькой звучал непреклонно, она открыто смотрела на предводительницу красных охранников.
Я почувствовала волнение. Наконец кто-то осмелился возразить этой жестокой тиранке! Вот только интересно, сколько она продержится.
Дикий Имбирь казалась уверенной.
– Твое имя звучит не по-пролетарски, – презрительно произнесла Острый Перец. – Смени его! Как тебе Сторонница Красных?
– Нет, благодарю.
– Тогда ты не будешь здесь учиться.
– Я не намерена менять имя.
– Ты что, антимаоист?
– Я Дикий Имбирь.
– Какого ты происхождения? В твоей семье есть враги народа?
– Кто ты такая, чтобы меня об этом спрашивать?
– Я с ходу могу определить по твоей внешности, что ты из вражеской семьи. Ты похожа на реакционерку.
– Будь добра, займись своим делом.
– Объясни, почему у тебя глаза такого странного цвета!
Дикий Имбирь немного помедлила.
– Ну, в таком случае позволь спросить, почему у тебя такая короткая шея? Объясни мне, что с твоей шеей, и я расскажу про свои глаза.
Класс разразился смехом.
Внезапно из висевшего под потолком репродуктора раздался оглушительный голос секретаря партии: «Церемония!»
– Церемония! – эхом отозвалась мадам Ченг, которая явно была рада тому, что спор между девочками так вовремя прервался. – Все приготовили сборники высказываний Мао. Скорей!
Едва послышались первые аккорды песни «Алеет Восток», все ученики встали.
Мадам Ченг поспешно усадила новенькую на свободное место в первом ряду, справа от меня. Это было самое неудобное место в классе: занимавший его должен был все время поворачивать голову вбок, чтобы увидеть, что написано на доске. Дикий Имбирь достала свой цитатник и убрала портфель в парту.
Мы дружно начали петь «Алеет Восток», бесконечно длинную и нескладную песню, которая сложилась из напевов крестьян центральной части Китая и постепенно пришла на смену национальному гимну. Я заметила, что у мадам Ченг опять сочится молоко. На ее блузке, под которой отчетливо виднелся промокший насквозь бюстгальтер, образовались два мокрых пятна, которые становились все больше и больше. Она отлучалась в уборную, но это не помогало, а пойти домой к новорожденному ребенку учительнице не разрешали.
Острый Перец покинула свое место и встала перед классом, чтобы следить за ходом цитирования высказываний Мао, длившегося обычно часа два. Все ученики бездумно повторяли зазубренные фразы.
Эта церемония наводила на меня скуку. Я украдкой поглядывала на новенькую, со своего места я могла видеть ее только в профиль. У девочки были удивительно длинные и густые ресницы. Рукава ее куртки были сильно обтрепаны, а темно-синие брюки настолько заношены и застираны, что сквозь них просвечивали колени. Дикий Имбирь постоянно почесывалась, как будто она страдала каким-то кожным недугом. По ее губам легко можно было определить, что говорит она не то, что остальные ученики. Немного погодя, она склонилась над партой и начала копаться в портфеле. В конце концов она достала книгу Мао и стала листать ее. Новенькая явно не следила за нашим чтением, она никак не могла найти нужную страницу.
Мы цитировали «Три знаменитых эссе» Мао: «Служить народу», «Памяти Норманна Бетьюна» и «Юйгун передвинул горы». Я заметила, что Дикий Имбирь явно хитрила, но при этом не выдавала ни капли волнения. Девочка как ни в чем не бывало переворачивала страницы туда-сюда. Под ногтями у нее была грязь, а кожа рук потрескалась от мороза.
– «Смерть за интересы народа весомее горы Тайшань, – хором повторяли ученики под пристальным надзором Острого Перца. – Смерть за интересы фашистов, за интересы эксплуататоров и угнетателей народа легковеснее лебяжьего пуха…»
Меня начинало клонить в сон, но я напомнила себе случай, когда одного мальчика исключили из школы за то, что он уснул во время цитирования высказываний Мао.
– «…Мы происходим из различных слоев общества, но все мы боремся ради одной цели, которая состоит в том, чтобы освободить мир и дать пищу и кров бедным и обездоленным. Мы истинные революционеры. Мы живем одной большой семьей, в которой все друг другу братья и сестры. Мы учимся справедливости, доброте и заботе о ближнем…»
Я взглянула на висящий на стене портрет Мао. У Председателя были очень добрые черты лица: ясный взгляд, румяные щеки, широкий нос и чуть тронутые улыбкой губы. Это было лицо миролюбивого человека. Острый Перец как-то сказала, что если смотреть на портрет Мао достаточно долго, то может сложиться впечатление, будто он ожил: можно заметить, как моргают его глаза и шевелятся губы. Я несколько раз пробовала так делать, но изображение оставалось неподвижным. Мне наскучило на него смотреть, но на стене класса не было ничего, кроме этого портрета. Пару месяцев назад во время цитирования высказываний Мао я начала рисовать что-то в тетради, меня тогда остановила мадам Ченг. Позже учительница объяснила, что тем самым старалась защитить меня. Хоть она и не пояснила смысла своих слов, я поняла, что она имела в виду. Мадам Ченг поступила правильно, если бы это заметила Острый Перец, то меня исключили бы из школы как реакционерку.
Мокрые круги на груди мадам Ченг слились в одно большое пятно.
Острый Перец, казалось, наслаждалась звуком собственного голоса. Она демонстрировала свое мастерство в цитировании высказываний, все больше ускоряя темп. Мы приближались к концу отрывка, я начала волноваться и думать, как бы сегодня избежать побоев. Может, мне стоит попытаться перелезть через ограду заднего двора, а не идти через ворота школы. Но что, если меня заметят? Об этом доложат предводительнице красных охранников. Никто не мог остановить Острый Перец, даже мадам Ченг.
Я часто молилась, чтобы Острый Перец заболела. Ее насморк делал меня счастливой и давал надежду. Но предводительница красных охранников была здорова как бык. Она иногда спрашивала других учеников, могут ли они подолгу обходиться без еды. По их ответам она причисляла одних к революционерам, а других к реакционерам. У этой девчонки изо рта несло как из мусорного бака, а зубы походили на желтые кукурузные зерна. Язык ее вечно был либо черным, либо синим из-за того, что она постоянно облизывала свою ручку. Теперь она уставилась на грудь мадам Ченг и начала переглядываться с Тити и Яйей, которые входили в ее банду. Все три ехидно захихикали. Кое-кто из учеников, заметив это, последовал их глупому примеру. Вдруг Острый Перец изменилась в лице: она уставилась в одну точку, открыв рот от удивления. Я обернулась посмотреть, что же произвело на нее такое сильное впечатление, и тоже была поражена: Дикий Имбирь сидела, склонив голову на сложенные на парте руки. Она спала.
Удары сыпались градом – моя ежедневная порция побоев. Острый Перец и ее банда налетели на меня со всех сторон. Я защищалась, стараясь прикрыться руками. Улучив момент, попыталась ускользнуть, но Острый Перец преградила мне путь и так сильно ударила зонтом по плечу, что я даже закричала от боли. Яйя и Тити начали щипать меня за грудь, а их предводительница тем временем пнула меня сзади коленом, и я упала лицом в траву.
Я услышала, как весело захлопали в ладоши Тити и Яйя и злобно засмеялась Острый Перец.
Люди проходили мимо, и никто не остановился, чтобы помочь мне. Я как-то рассказала маме о том, как со мной обращается Острый Перец, она пришла в школу и пожаловалась мадам Ченг. Но учительница ответила, что уже беседовала с директором на эту тему и ей сказали: поскольку Острый Перец представляет красных охранников, то от имени Председателя Мао ей позволено делать «все необходимое для изменения мира».
– Если бы Ваша дочь происходила из семьи рабочих, это могло бы ее спасти.
Побои возобновились. Меня оттаскали за волосы, напрочь отодрали рукава куртки и порвали воротник. Я никак не могла добраться до ворот. Чем больше я сопротивлялась, тем сильнее меня били. Закрыв голову руками, чтобы уберечься от ударов, и плача от отчаяния, я закричала:
– Теперь Председатель Мао услышит меня! Я тоже его сторонница! Переписывая его изречения, я никогда не допускала ошибки ни в едином слове. У меня отличные оценки за все контрольные работы. Острый Перец, твое обращение со мной жестоко и несправедливо. Если Председатель Мао узнает об этом, то будет очень огорчен!
– Совсем наоборот! – возразила Острый Перец, больно ударив меня зонтом. – Он скажет: «Сотри эту крысу с лица земли! Если враг не сдается, отправь его на смерть!»
Внезапно побои прекратились. Острый Перец громко вскрикнула – кто-то ударил ее. Бросив украдкой взгляд в ее сторону, я увидела, что это была новенькая, Дикий Имбирь. Она отчаянно схватилась с предводительницей красных охранников, вырвала у нее из рук зонт и отшвырнула его. Разъяренная Острый Перец набросилась на новенькую, вцепившись зубами в ее рубашку. На землю одна за другой посыпались оторванные пуговицы. Еще мгновение, и Дикий Имбирь нанесла крепкий удар. Ее соперница потеряла равновесие и упала на спину.
– Враг выдал себя! – закричала Острый Перец. – Она спала во время занятий, посвященных учению Мао! Посмотрите на это странное лицо! В ней, должно быть, течет кровь какого-нибудь наркоторговца с Запада! Товарищи, пойдемте в учительскую, посмотрим ее личное дело!
2
– Как я и подозревала, – переворошив груду документов, объявила всему классу Острый Перец, – ее отец, покойный господин Пей, был французом и занимался шпионажем. И хотя он уже давно мертв, это не снимает с него вины за совершенное им преступление. Ее мать – китаянка, но я абсолютно уверена, что она какая-нибудь шлюха. Дикий Имбирь – прирожденная шпионка. Председатель Мао учит нас «быть безжалостными к реакционерам любого толка»!
Уже через несколько секунд Дикий Имбирь получала свою порцию побоев, от которых у нее опухло все лицо, из носа пошла кровь, аккуратно заплетенные косички растрепались, а куртка, и без того потрепанная, была разорвана в клочья.
– Перестань сопротивляться! – кричали Острый Перец и ее банда. – Сдавайся! Признай нас, пролетариев, господствующим классом и подчинись нам, или мы забьем тебя до смерти!
Дикий Имбирь с трудом поднялась, вся в крови. Ее глаза горели, как у разъяренного быка.
Острый Перец вновь ударила ее, с энтузиазмом повторяя слова Мао:
– Убьем реакционера! Спасем страну от буржуазной заразы! Убьем реакционера! Спасем страну от буржуазной заразы! Четвертое мая 1939 года, «Избранные работы Мао Цзэдуна», том одиннадцатый, страница двести сорок шестая, «Направление развития молодежного движения».
Все тут же присоединились, и красные охранники принялись хором цитировать изречения Мао.
– «Что должно служить критерием для определения революционности того или иного молодого человека? Какой мерой ее мерить? Существует только один критерий: надо посмотреть, желает ли этот молодой человек сомкнуться с широкими рабоче-крестьянскими массами и смыкается ли он с ними на деле. Если он желает сомкнуться с рабочими и крестьянами и осуществляет это на деле – значит, он революционер; в противном случае – он нереволюционер, или контрреволюционер. Если сегодня он смыкается с массами рабочих и крестьян, то сегодня он революционер. Но если завтра он не будет с ними смыкаться или, хуже того, будет угнетать простой народ, то он уже будет нереволюционером или контрреволюционером».
Дикий Имбирь была похожа на загнанное животное, она пыталась прикрыться от ударов счетами, но и они в конце концов были сломаны. Отбросив в сторону оставшуюся целой рамку, девочка схватилась за портфель. Красные охранники снова набросилась на свою жертву. Я пыталась помочь ей, но Тити и Яйя оттащили меня в сторону и прижали к земле. Красные охранники выхватили у девочки портфель и начали вытрясать из него учебники и тетради. Потом эти бандиты повалили ее на землю, держа за голову и за ноги, чтобы она не могла сопротивляться, а Острый Перец встала ей на спину и стала бить бедняжку зонтом.
Дикий Имбирь душераздирающе кричала, в конце концов она не выдержала и сдалась.
Острый Перец победным тоном процитировала Мао:
– «Изучение книг – это учеба; практическое применение изученного – тоже учеба, и притом еще более важный вид учебы.
Учиться воевать в ходе войны – таков наш главный метод. Люди, не имеющие возможности поступить в учебные заведения, тоже могут учиться воевать – учиться на войне. Революционная война – дело народное; в этой войне человек зачастую воюет не после того, как выучится воевать, а сначала воюет и в ходе войны учится; воевать – это значит учиться».
Дикий Имбирь тихо всхлипывала, лежа на животе. Банда удалилась, школьный двор опустел. Я поднялась с земли и пошла к ней.
Она с трудом встала на ноги, огляделась по сторонам в поисках своих ботинок. Повсюду вокруг валялись ее разломанные счеты, разорванные страницы книг. Заметив один из ботинков в кустах, она направилась за ним. Ей было больно наступать на одну ногу, все лицо покрывали синяки и ссадины. Возвращаясь, она подобрала свой портфель, у него были оторваны застежки.
Я медленно подошла, собирая по пути обломки счет и обрывки книжных страниц. Мне хотелось поблагодарить ее, но я не знала, с чего начать.
– Кажется это твой рукав? – Дикий Имбирь подобрала кусок ткани, совпадающий по цвету с моей курткой, и протянула его мне. – Второй валяется в кустах.
Я кивнула в знак благодарности и протянула ей собранные страницы.
– Как тебя зовут? – спросила Дикий Имбирь, убирая листы в портфель.
– Клен.
– Понятно. Осенью становишься красной. – Она улыбнулась и принялась завязывать шнурки.
– Ты смеешься над моим именем?
– Нет, вовсе нет. – Дикий Имбирь отерла с губ кровь. – Мне нравится твое имя. Звучит очень по-пролетарски. Имя, достойное настоящего маоиста. Просто идеальное. Твои родители, должно быть, очень предусмотрительны… Ну ладно, а как это пишется?
– Иероглиф, обозначающий ветер, и слева – дерево.
– Ты совсем как твое имя. – Она стояла, отряхивая с себя пыль. – Сгибаешься под натиском внешней силы.
Что я могла ей ответить? Что она знала об Остром Перце! Я принялась чинить ее счеты.
– Но я же не сказала, что ты в этом виновата? – Она вкладывала вырванные страницы, пытаясь заново собрать свой учебник.
– Как бы то ни было, спасибо, что пришла мне на помощь.
– Не за что. – Как от резкой боли, Дикий Имбирь опустилась на колени.
– Ты и порядке?
– Со мной… все нормально.
– Мне очень жаль.
– Нет, не надо меня жалеть. Я ношу свои рамы как медали!
Что бы это значило?
– Тебе часто приходится драться?
– Из-за моей внешности меня никогда не оставляют в покое.
– А ты побеждаешь в драках?
– Да нет, я большей частью проигрывала. Однажды мне чуть зубы не выбили.
– Ты очень смелая.
– Я бы так не сказала.
– Ты… ты понимаешь, что выглядишь несколько необычно. Твой отец и вправду француз?
– Только наполовину. Мой дед был французом.
– А где находится Франция? Это империалистическая страна, вроде США?
– Понятия не имею. Я никогда не видела карту мира. Мама как-то сказала, что она где-то в Европе и что это очень красивая аграрная страна. Но как я могу верить своей матери?
– Так, значит, Острый Перец была права насчет твоей семьи?
– Ну, родителей же не выбирают, не так ли?
– Конечно нет.
Она по-старушечьи глубоко вздохнула.
– Мне очень жаль, Дикий Имбирь.
– Мама ошиблась. Она думала, что мой переход в другую школу сможет как-то помочь.
– Но на этот раз ты вступила в драку не ради себя.
– Поверь мне, это не имеет никакого значения. Рано или поздно моя внешность стала бы поводом для побоев или насмешек. Честно говоря, в моей прежней школе ребята были еще более жестоки. Они били меня ремнями с металлическими пряжками.
– Что же ты будешь делать?
– Не знаю. Я не могу их остановить. И покорность тут тоже не поможет, это я знаю наверняка.
Я вздохнула, подумав о своем собственном положении. Боль чувствовалась во всем теле.
– Ты принимаешь все это как заслуженное. – Дикий Имбирь направилась к воротам, а я пошла за ней следом. – Почему ты не борешься, Клен? Ты должна, по крайней мере, показать им, что не согласна с подобным обращением.
– А что толку? Я в любом случае обречена на поражение, я одна.
– Больше нет. – Дикий Имбирь подобрала ивовый прут и резко взмахнула им в воздухе.
Я взглянула на нее.
Согнув ветку, словно кнут, она с треском переломила ее.
Я почувствовала какое-то странное тепло, слезы невольно навернулись мне на глаза.
– Вот твои счеты, – с трудом произнесла я. – Острый Перец опять их сломает, если узнает, что ты связалась со мной.
– Или что ты со мной. – Она улыбнулась. – Где ты живешь?
– Дом 347 по улице Красного Сердца. А ты?
– Недалеко от тебя. Улица Сталина, переулок Чиа-Чиа.
– Кстати, мне нравится твое имя.
В ту ночь я впервые за долгое время почувствовала себя умиротворенно. В моей жизни начиналась светлая полоса. Отчаяние было уже не так велико. Дикий Имбирь заполнила все мои мысли. Я поведала маме о своей новой подруге, рассказала про ее бесстрашие. Я даже почти не обиделась, когда мама уснула. Она начала похрапывать, а я все продолжала говорить, мне нужно было самой слышать имя Дикий Имбирь и ее историю.
В конце лета ночи в Шанхае были сырые. Я слушала, как урчит у меня в животе. Мы были настолько бедны, что не могли позволить себе нормально питаться. Все мои родные спали на полу на бамбуковых циновках. Три сестры и трое братьев лежали, обняв друг друга. Даже во сне все они были вовлечены в борьбу. Боролись за пищу и место под солнцем. Палец ноги одного из моих братьев был во рту у сестры. Младший брат прижимался спиной к груди матери. Одна из сестер вскрикнула во сне: «Лук! Пучки зеленого лука!» – и скатилась со своей циновки, словно преследуя кого-то, кто отнял у нее этот лук. Старший брат, ворочаясь, протиснулся между ножкой стола и стулом. «Лук? Где лук?» – прошептал он, хватая меня за плечо.
Я не могла уснуть и встала, чтобы написать письмо отцу, который уже почти год находился в исправительно-трудовом лагере. Хотелось рассказать ему, что теперь мне легко идти в школу. Хотя я понимала, что побоев и нападок мне по-прежнему не миновать, мысль, что я теперь не одна, давала мне силы.
3
Вскоре по всей округе были расклеены списки «раскрытых за последнее время врагов народа». В них значилось имя мадам Пей, матери Дикого Имбиря. Она обвинялась в шпионаже. Ей было предписано регулярно посещать общественные собрания, на которых следовало публично осудить действия мужа и признать собственную вину. Глава округа поручил ее соседям и их детям следить за «реакционеркой» и сообщать о любых проявлениях сопротивления.
Я поспешила к подруге. Дом, где она жила, располагался в живописном квартале, в дальнем конце переулка Чиа-Чиа. Это был самый зеленый район города, построенный еще в период французского колониального владычества, до Освобождения. Наполовину дом стоял в тени большого фигового дерева. Крыльцо несколько осело, но выглядело по-прежнему изящно. Вся эта картина вызвала у меня ассоциации с покинутой и стареющей в одиночестве любовницей.
Я постучалась в приоткрытую дверь, из-за которой мне навстречу вышла хромая собака.
– Заходи, – появившись на пороге, пригласила меня Дикий Имбирь. – Мама, Клен пришла.
Я вошла в довольно просторную переднюю, которая вела в обветшалые комнаты с белыми стенами и окнами на три стороны. В комнатах было темновато из-за плотно задернутых занавесок с цветами. Мадам Пей поприветствовала меня. Она лежала на старом диване. Это была женщина среднего возраста с поседевшими волосами, очень худая, но все же красивая, как старинная фарфоровая статуэтка. Ее ноги были укрыты несколькими простынями и одеялами. Вокруг дивана по полу были расставлены горшки с разными растениями: орхидеями, густолиственным бамбуком, камелиями и красным мхом.
– Здравствуйте, мадам Пей, – вежливо поздоровалась я.
Женщина попыталась подняться, но силы подвели ее. Тяжело дыша, она опустилась обратно на диван:
– Прошу прощения, – как-то взволнованно пробормотала она, – Имбирь, воды. Клен, милая, проходи, не стесняйся. Тебя никто не видел, когда ты входила в дом?
– Нет. Прежде чем постучать в дверь, я долго пряталась за фиговым деревом, чтобы убедиться, что меня никто не видит.
Мадам Пей облегченно вздохнула.
– Ты видела списки? – спросила меня Дикий Имбирь.
– Поэтому я и пришла, хотела рассказать вам об этом. Они висят на каждом углу.
– Районные активисты расклеили их сегодня утром. – Голос ее звучал как-то отстраненно и безразлично.
– Что… вы теперь будете делать? – Я повернулась к мадам Пей.
Она молча смотрела в потолок.
– Разве у мамы есть выбор? – Дикий Имбирь налила мне стакан воды. – Она допустила ошибку, выйдя замуж за иностранца, и теперь ей приходится пожинать плоды. Мама могла предвидеть, к чему может привести ее брак. Но по отношению ко мне это несправедливо. Я стала жертвой, жертвой ее ошибки. Да, Клен, именно так, этот брак не преступление, это ошибка. Всем людям свойственно ошибаться.
– Это не ошибка. – Мадам Пей попыталась встать. – Нет. Он твой отец!
– Довольно, мама. Я ненавижу этого человека.
– Как ты можешь так говорить о родном отце! В тебе нет почтения к родителям! – вскричала мадам Пей.
– Мне даже думать о нем противно.
– В тебе течет его кровь.
– Ненавижу себя.
– Но ты ничего не знаешь об этом человеке.
– Он был шпионом.
– Нет, не был.
– Зачем он приехал в Китай? Что могло понадобиться иностранцу в нашей стране?
– Твой отец любил Китай. Он был дипломатом и приехал по работе. Он очень хотел видеть Китай процветающей страной.
– Нет. Он был шпионом. Его работой был шпионаж в пользу западных империалистов. Стремление сделать Китай процветающей страной – это только прикрытие. Это все был обман. А правда в том, что он помогал западным империалистам использовать Китай в своих интересах. Ты была слепа и слишком глупа, чтобы заметить это.
– Эгоистка!
– Что, правда глаза колет, да? Как ты можешь верить тому, что говорят власти?
– Я верю представителям Председателя Мао! Я верю Председателю Мао!
– Тебе мозги запудрили!
– Осторожно, мама! Ты говоришь опасные вещи!
– Я твоя мать. Я готова рискнуть своей жизнью, лишь бы открыть тебе правду!
– Ты несчастная жертва.
– Замолчи!
– Мне жаль тебя, мама. Правда, жаль. Мне жаль и себя, хотя мне не нужна жалость.
– Не слушай ее, Клен… – Мадам Пей легла обратно на диван. Закрыв глаза, она тяжело дышала, я видела, как поднимается и опускается ее грудь. – Имбирь сумасшедшая, как и все в Китае.
– Я не сумасшедшая, мама, это скорее относится к тебе! Ты жила мечтой, придуманной этим французом, и, что хуже того, отказывалась видеть реальность.
– Имбирь!
– Проснись, мама!
– Имбирь! Надо было мне послушаться свою двоюродную бабушку и назвать тебя Чистая Вода, как она предлагала. Такое имя сделало бы тебя спокойней и присмирило бы твой нрав. Но я изо всех сил противилась, чем очень расстроила ее! Бабушка пригласила ясновидящую, которая сказала, что при рождении в тебе было слишком много огня. Меня предупреждали, что ты испепелишь саму себя. Но все эти разговоры были мне безразличны. Мне нравилась та страсть, которую символизировал огонь! Мы с твоим отцом назвали тебя Дикий Имбирь, потому что любили в тебе именно этот огонь. Это имя казалось нам особенным. Твой отец обожал все дикое. Мы надеялись, что, когда вырастешь, ты обретешь ту свободу, к которой так рвалась твоя душа. Но как я могла предположить, что все обернется таким образом! Какое наказание!.. Клен, ее отец любил Китай, и свою дочь он тоже любил. Он умер от рака, когда ей было пять лет. Мой муж был благородным человеком.
– Согласно учению Председателя Мао, – перебила мать Дикий Имбирь, – «любовь между людьми, принадлежащими к разным социальным классам, невозможна».
– Ты была всем для отца!
– Я не желаю этого слышать.
– Как только тебе совесть позволяет так говорить?
– Ты обижаешь меня, мама.
– Ради Бога!
– К черту Бога, пустой звук!
– Ты будешь наказана за богохульство.
– Быть дочерью таких родителей – уже наказание, вот я его и отбываю. В какую бы школу я ни ходила, везде меня называют маленькой шпионкой. Все – и учителя, и одноклассники – относятся ко мне с недоверием. Как бы я ни старалась, меня нигде не принимают. Вот, посмотри!
Дикий Имбирь засучила рукав и показала свои раны.
Вдруг я поняла, почему эта девочка все время почесывалась. Причиной было не кожное заболевание, а заживающие раны, которые вызывали у нее зуд.
– Не заставляй меня говорить то, что причиняет тебе боль, мама, – продолжала Дикий Имбирь. – Все, чего я хочу от жизни, это чтобы меня принимали и чтобы мне верили. Хочу быть маоистом, как и все в нашей стране. Я ведь хочу не так много? Правда, мама? Но из-за тебя и этого француза я обречена.
– О Боже, помоги мне. – Мадам Пей уткнулась лицом в подушку.
– Ну конечно, Боже, помоги мне, мой ребенок в руках дьявола, – вспыхивая, воскликнула Дикий Имбирь. – Мама, не вынуждай меня писать на тебя донос. Я отверженный изгой, я донесу на тебя и уйду из этого проклятого дома!
Мадам Пей задрожала под своими одеялами. Она сделала несколько глубоких вдохов и сквозь слезы произнесла:
– Жан-Мишель, прошу, забери меня. Я больше не в силах это выносить…
То, что сказала Дикий Имбирь, для ее матери было лишено смысла, но мне ее слова были абсолютно ясны. Для нашего поколения стать маоистом было равносильно тому, что для буддиста достичь нирваны. Возможно, мы пока и не понимали как следует маоистской литературы, но с детсадовского возраста нас учили тому, что смена взглядов и убеждений является смыслом нашей жизни, что мы должны поработить свои тело и душу, пожертвовать всем, чтобы достичь этого. Пожертвовать означало учиться не только расставаться со своими самыми близкими людьми, но и предавать их во имя справедливости. Нас также учили справляться с болью, которой неизменно сопровождались подобные действия. Это называли «настоящими проверками», в них была сила, привлекающая молодежь. С 1965 по 1969 год миллионы молодых людей по всей стране, несмотря на собственную боль и общественную огласку, доносили на членов своих семей, учителей и наставников, чтобы показать преданность Мао. Их ждали почет и уважение.
Я прекрасно понимала, насколько важно в наше время быть маоистом. Я и сама отчаянно пыталась пройти все «настоящие проверки». Должна заметить, что мы отнюдь не были слепы в своей вере в Председателя Мао Цзэдуна, поклонение ему как спасителю Китая не было безумством. Ведь правда, если бы он не стоял во главе Коммунистической партии и армии, Китай уже давно стал бы добычей таких сильных держав, как Япония, Великобритания, Германия, Франция, Италия и Россия. Мой отец, преподаватель истории Китая, подтверждал достоверность этой информации, полученной мной в школе. Начавшиеся в 1840 году Опиумные войны служат наглядным свидетельством того, как близок был Китай к гибели. Император династии Цин был неумелым политиком, его вынудили подписать договор о «столетней аренде», согласно которому вдоль прибрежной части Китая целый ряд портов открывался для «свободной торговли». Это произошло после того, как солдаты западных держав сожгли Ихэюань, роскошный императорский дворец в Пекине, и командир союзнической армии развлекался с китайской проституткой на постели императрицы.
Японское вторжение в 1937 году – еще один пример некомпетентности правительства. Оно наглядно показало, что в действительности подразумевали иностранные державы, когда говорили о «свободной торговле». Китай не мог ответить на их притязания, иначе это грозило бы ему новой вспышкой насилия. За весь период японской оккупации было убито тридцать миллионов китайцев. В одном только Нанкине японцы зверски уничтожили триста пятьдесят тысяч мужчин и изнасиловали восемьдесят тысяч женщин.
Что могло быть ужасней изображений груд отрубленных голов, которые нам показывали, когда мы были детьми? На самом деле, их можно было и не показывать, так как воспоминания о пережитом ужасе еще не успели стереться из памяти народа. Трудно было найти семью, не пострадавшую во время тех ужасных событий. И тогда именно Мао показал Китаю, как надо противостоять захватчикам, именно Мао спас народ Китая, когда любого запросто могли обезглавить, похоронить заживо, заколоть штыками, расстрелять автоматной очередью, облить керосином и поджечь. Никто в Китае не стал бы этого оспаривать, за исключением разве что моего отца, который порой говорил, что капитуляция Японии в 1945 году связана исключительно с ее поражением во Второй мировой войне. Что, кроме действий Мао, тому, что японцы оставили Китай, способствовали и действия сталинской Красной армии. Иными словами, получалось, что Мао Цзэдун пожинал плоды не только своего, но и чужого труда. К сожалению, взгляды моего отца принесли ему большие неприятности, хотя он не оспаривал тот факт, что для Китая Мао Цзэдун был настоящим героем. Для людей стало естественным следовать заветам Председателя, к этому сводилось все образование, получаемое нами в школе: верить в Мао означало верить в светлое будущее Китая.
Я прекрасно понимала, почему мадам Пей не согласна с дочерью: она подверглась жестокому обращению из-за того, что вышла замуж за иностранца. Но разве можно с легкостью забыть древний императорский дворец, объятый пламенем? Разве можно уйти от воспоминаний о спешном бегстве из собственного дома? Личные переживания вселили в мадам Пей ненависть к Мао. Дикий Имбирь придерживалась прямо противоположного мнения, и она не могла заставить мать понять свои чувства.
Дикий Имбирь хотела стать маоистом, который сможет спасти Китай от всех бед. Настоящим маоистом, не таким, как Острый Перец. Мне казалось, что Острый Перец просто использовала маоизм в собственных целях и совершенно не понимала учения Мао. Дикий Имбирь называла ее «фальшивым маоистом» – и я была с ней полностью согласна, – выкрикивающим заученные лозунги и жестокостью пробивающим себе дорогу, как мнимый буддист, который не только ест мясо, но не остановится и перед убийством. Дикий Имбирь считала, что однажды придет день, когда Острый Перец будет наказана за то, что своим поведением она позорила имя Мао.
Мы сидели в их темной кухне. Я пристроилась на маленькой табуретке возле плиты и смотрела, как Дикий Имбирь наливала в кружку отбеливатель.
– Как выглядел твой отец? – спросила я.
– Я собираюсь сжечь его фотографию. Можешь взглянуть на нее, пока я ее не спалила.
Дикий Имбирь поставила бутылку с отбеливателем и полезла за сервант. Пошарив там, она извлекла маленький ящик грязновато-землистого цвета. Смахнула с него пыль, сняла крышку. В ящике лежали цветные упаковки от мыла, маленькие стеклянные шарики, пустые спичечные коробки, значки с изображением Мао и вставленная в рамочку размером с ладонь фотография молодой пары. Женщина – мадам Пей, хотя ее едва можно было узнать, ее раскосые глаза светились от счастья. Рядом с ней – красивый мужчина, иностранец. У него были светлые вьющиеся волосы, крупный нос и глубоко посаженные глаза.
– Ты поражена? – спросила Дикий Имбирь.
Я кивнула и призналась, что никогда прежде не видела иностранца.
– Ты ведь не считаешь, что я на него похожа, правда?
– Ну, у тебя его нос.
– Почему ты не скажешь, что у меня мамины глаза? Посмотри, миндалевидные и раскосые, восточные на все сто процентов.
– Да, за исключением цвета.
– Ах, если бы можно было поменять цвет глаз, я бы это давно сделала.
– Мне все равно, какого цвета твои глаза. В любом случае я считаю, что они у тебя очень красивые.
– Как бы то ни было, я считаю, что мне повезло.
– Повезло?
– Мои глаза делают меня похожей на китаянку. Представь, если бы было наоборот!
– Если верить Острому Перцу, все, что не китайское, – реакционное.
– Когда-нибудь я уничтожу эту стерву.
– Твоя мама очень красивая.
– Была когда-то.
– На этой фотографии она кажется такой счастливой рядом с твоим отцом.
– Полагаю, она и была счастлива. Плохо только, что она никак не может смириться с его смертью.
– Твоя мама серьезно больна.
– Она умирает. И хочет умереть. Она перестала ходить к врачу. Я ей безразлична. Она говорит, что откажется от меня.
– Она просто рассердилась из-за того, что ты сказала о своем отце. Уверена, что у нее это сорвалось не преднамеренно.
– Клен, ей не следовало рожать меня.
– Как ты можешь так говорить о своей матери?! Дикий Имбирь, это уже слишком!
Она вздохнула, повертев в руках рамку:
– Недавно красные охранники пришли в очередной раз обобрать нас. Они побили Дружка и сломали ему левую лапу.
– Так вот почему он хромает?
– Да. Когда они придут в следующий раз, Дружка повесят, а потом поджарят и сожрут.
– Нет, они этого не сделают.
– Сделают. Я слышала, как они это обсуждали.
Одна мысль об этом заставила меня содрогнуться, я не могла произнести ни слова.
Какое-то время Дикий Имбирь сидела неподвижно, потом она вынула фотографию из рамки и зажгла спичку.
– Что ты делаешь? Ты же не собираешься сжигать снимок?
– Спокойно!
Присев на корточки она подожгла фотографию. У меня перехватило дыхание, но я не смела шевельнуться. Изображение ее отца свернулось, потемнело и постепенно превратилось в пепел. Затем огонь поглотил и ее мать. Уголки губ девочки дрогнули в горькой усмешке.
Пепел осыпался на бетонный пол.
– Тебе не страшно, Дикий Имбирь? – спросила я слабым голосом.
– Я не могу позволить себе бояться. – Она поднялась и направилась к раковине. Достав пакетик лекарственных трав, она принялась перемывать их.
– Чем занималась твоя мама до того, как повстречала господина Пея? – поинтересовалась я, пытаясь хоть как-то прогнать свой страх.
– Пела в Шанхайском народном оперном театре. Она там была примадонной. Мама вела абсолютно нормальную жизнь, пока однажды мой отец не пришел на спектакль. Они влюбились друг в друга, и начались все наши беды.
– Она не вернется на сцену?
– Конечно же нет. Ее считают врагом народа. Тяготы жизни должны ее изменить. Нас обеих надо изменить, как там говорится: «Дочь легендарной личности становится героиней, а рожденная крысой обречена на то, чтобы всю жизнь копаться в грязи». Самое удивительное в том, что я виновна, а она нет. У меня эдакий врожденный дефект, мне понадобилось много времени, чтобы это осознать. Но знаешь, Клен, я не верю в судьбу, и я буду изо всех сил стараться изменить свою жизнь.
Жаль, что я не посмела сказать подруге, что это невозможно.
– Посмотри на меня, Клен, – словно прочитав мои мысли, продолжала Дикий Имбирь, – придет время, и я стану революционеркой. Великим маоистом. Я докажу всем, что я достойна доверия не меньше, чем самые отважные сторонники Мао. Я дала себе такое обещание, и теперь никто не сможет помешать мне стать тем, кем я хочу стать, ни Острый Перец, ни моя мать, ни призрак моего отца.
Дикий Имбирь обернулась к окну. На бетонной стене соседнего дома было изображено улыбающееся лицо Председателя Мао, во все стороны от него шли красные лучи. На Мао была армейская фуражка с красной звездой. Лучи солнца, отражаясь от стены, озарили лицо девочки красным светом. Глаза ее ярко горели. Она перестала мыть чайник, руки замерли, вода продолжала течь из крана и, наполнив раковину, уже начала переливаться через край. Дикий Имбирь не замечала этого.
– Никто! – проговорила она.
Мне казалось, что такой человек достоин восхищения. Я выключила воду.
4
Урок подходил к концу, мы дружно цитировали труд Мао «О затяжной войне». В школе стоял шум, доносившийся из классов, занятия в которых уже закончились. Дикий Имбирь взглядом дала мне понять, что я должна быть готова бежать. Мы спокойно застегнули свои сумки.
Раздался звонок. Я вскочила со своего места и побежала к двери, Дикий Имбирь рванулась за мной следом, но, пока она пробиралась сквозь ряды парт, ее засекла Тити.
– Реакционеры убегают! – заорала она.
– Задержите их! – скомандовала Острый Перец. Толпа красных охранников рванулась за нами. Я вернулась, чтобы помочь подруге, и на меня тут же обрушилась удары – кулаками, деревянными палками, счетами.
– Клен! – Дикий Имбирь притянула меня к себе. Спина к спине, мы отбивались от ударов, успешно продвигаясь к воротам.
Когда мы добрались до переулка Чиа-Чиа, Острый Перец со своими бандитами уже успела потерять нас из виду. Я тяжело дышала, а Дикий Имбирь стала прихрамывать.
– Что у тебя с ногой?
– Острый Перец огрела меня счетами. Свинья!
– Она чуть не выколола мне глаза карандашом. Но и ей от меня досталось, я сломала этот карандаш пополам.
– Острый Перец грозилась подослать своих братьев, трех Драконов. Говорят, они просто звери.
– Я о них наслышана. Они работают на Седьмом деревообрабатывающем заводе, и ходят слухи, будто они забили пять человек до смерти.
– Дикий Имбирь, нам нужна помощь.
– Но кто нам поможет?
– Давай-ка сходим в среднюю школу Красного флага.
– У тебя там есть знакомые?
– Не знаю, вспомнит ли он меня…
– Кто?
– Один маоист. В прошлом году он принимал участие в конкурсе по цитированию изречений Мао. Он возглавляет красных охранников в своей школе. И еще он мой сосед.
– И как же ты с ним познакомилась?
– Мы столкнулись в прошлое воскресенье в магазине соевых продуктов. Он очень торопился к отцу в больницу, а очередь была на три квартала. Ну, он и подошел ко мне, хотя мы не были знакомы. Спросил, не стану ли я возражать, если он подойдет передо мной. Я его пропустила, несмотря на протесты тех, кто стоял за мной. Чтобы их утихомирить, я сказала, что это мой брат. Так он успел купить свое молоко… Не знаю, сможет ли он нам чем-нибудь помочь.
– Как зовут этого парня?
– Вечнозеленый Кустарник.
– Вечнозеленый Кустарник? Как он посмел так назваться! Это же имя главного героя в опере Мадам Мао!
– Верно, я тоже спросила его об этом, спросила, как он посмел позаимствовать имя из оперы Мадам Мао.
– И что же он ответил?
– Сказал, что это она позаимствовала у него имя, которым его нарекли при рождении, в 1954 году, а опера Мадам Мао появилась только в 1960-м.
– Похоже, он парень с характером.
– А я тебе что говорю!
Мы разыскали его. Вечнозеленый Кустарник работал над огромным плакатом, озаглавленным «О чем идет речь, когда мы говорим о преданности». Ему было шестнадцать. Высокий, худощавый парень с широко открытыми глазами. Когда Дикий Имбирь попросила меня описать его, я не знала, что ответить, и сказала только, что он красив. Я не могла найти подходящих слов, чтобы выразить, что я думаю о нем. Я могла бы назвать его человеком честным и хорошо владеющим собой. Он был очень открытым, точно знал, чего хочет, и не боялся попросить об этом. Соседи называли его «правильным», подразумевая, что родители воспитали парня в должной строгости. Но в этом молодом человеке было еще кое-что, привлекшее мое внимание: что-то загадочное и необычное. Он был очень внимательным и одновременно каким-то отчужденным. Меня заинтересовала его способность глубоко сосредоточиться на чем-то и внезапно переключиться на другое. Впечатление было, будто он очень хочет понравиться, но одновременно неприступен, как Великая Китайская стена. А сложен он был как атлет, на худощавом теле ясно вырисовывались мускулы. В синей маоистской куртке он склонился над столом для пинг-понга и мастерски выводил иероглифы каллиграфическим почерком, напоминавшим письменность периода правления династии Сун. Мы наблюдали за ним, дожидаясь, когда он нанесет последний штрих. Взглянув на мою подругу, Вечнозеленый Кустарник отложил кисть и улыбнулся ей. Эта улыбка показалась мне несколько странной и даже какой-то почти нежной.
Дикий Имбирь протянула ему руку.
А он опять взял свою кисть и отвернулся к плакату. Потом, обмакнув кисть в воду, еще раз взглянул на девочку.
– Я тебя не отвлекаю? – Дикий Имбирь вновь протянула ему руку.
– Немного, – улыбнулся он.
– Что плохого в том, что я наблюдаю, как ты рисуешь плакат? Разве это не считается общественным делом?
– Что ты так разволновалась?
– А почему ты все время на меня смотришь?
– Кто, я?
– Я что, похожа на реакционерку?
– «Прямое дерево не испугать кривой тенью». – Он отбросил кисть и выпрямился. – Ладно, извини. Меня зовут Вечнозеленый Кустарник.
– Рада познакомиться.
– Так ты пришла на плакаты посмотреть?
– Ну, не совсем. Я здесь вместе с Кленом, – она подтолкнула меня к парню, – вы с ней, кажется, знакомы.
– Клен! Здравствуй! Прости, я тебя не узнал. Ты выглядишь как-то иначе.
– Это все из-за куртки. Ткань не очень хорошо прокрашена, поэтому после каждой стирки меняет цвет.
– В прошлый раз она была синяя.
– А теперь фиолетовая.
– В следующий раз станет коричневой?
– Можешь не сомневаться… Как твой отец?
– Его выписали.
– Что с ним было?
– Туберкулез. Двадцать восемь лет работы в шахте не прошли бесследно.
– Ему уже лучше?
– Врач разрешил ему есть все, что захочется.
– И что это значит?
– Что он долго не протянет.
– Мне очень жаль. Если я могу чем-то помочь, пожалуйста… Я, например, всегда могу принести тебе молока. (Дикий Имбирь и Вечнозеленый Кустарник не сводили друг с друга глаз.) Ой, давайте-ка, я вас познакомлю. Это Дикий Имбирь, моя одноклассница и лучшая подруга. А это Вечнозеленый Кустарник, мой сосед.
– Дикий Имбирь? Какое необычное имя.
– Но не настолько необычное, как Вечнозеленый Кустарник. Так звали Секретаря Компартии в знаменитой опере мадам Мао.
– Любишь оперу?
Дикий Имбирь, казалось, не хотела отвечать на этот вопрос.
– Ее мама любит, – вмешалась я, – она оперная певица.
– Моя мать – враг народа, – резко произнесла Дикий Имбирь.
Я повернулась к подруге:
– Что ты делаешь?
– Просто говорю все, как есть, чтобы Вечнозеленый Кустарник знал, кто я на самом деле.
– Ты думаешь, это лучший способ знакомиться?
– Мне казалось, мы пришли попросить о помощи. Разве нам не следует говорить правду? – возразила в ответ Дикий Имбирь.
– Нет, нам не нужна помощь. Странным образом я вдруг изменила свое решение. Не знаю точно, с чем это было связано. Я как-то разволновалась, и во мне проснулась гордость, которая не позволяла принимать чью-то жалость.
– О какой помощи, Клен? – поинтересовался Вечнозеленый Кустарник.
– Ни о какой. Я на самом деле просто показываю подруге окрестности. Что у тебя нового, Вечнозеленый Кустарник?
Дикий Имбирь удивилась, но все же подыграла мне.
– Я готовлюсь к предстоящему конкурсу по цитированию изречений Мао, – ответил Вечнозеленый Кустарник, отодвигая в сторону плакат. – Пытаюсь процитировать триста страниц и побить свой собственный рекорд.
– Как амбициозно!
– Я считаю, что в этом и заключаются верность и преданность.
– Любой может принять участие? – спросила Дикий Имбирь.
– Это открытый конкурс.
5
– Там под окном Дикий Имбирь, она зовет тебя, – сказала мне мама. Как всегда, в воскресенье утром она готовила еду, а я колола дрова. – Она, кажется, чем-то взволнована. Куда вы собрались? Клен, захвати мусор.
Я вылетела на улицу, Дикий Имбирь подошла ко мне, все ее лицо было в слезах.
– Моя мама… – произнесла она сдавленным голосом.
Мадам Пей, представшая перед общественным собранием, стала предметом всеобщего осуждения. На грудь бедной женщине повесили табличку «Французская шпионка», а какой-то мужчина средних лет в очках в темной оправе громко зачитывал ей обвинения. Он был тощий как скелет и напоминал осла. Из его кривого рта вылетали злобные слова:
– Покончим с французской шпионкой, и да здравствует Председатель Мао!
– Скоро все закончится, – успокаивала я подругу, мы стояли позади толпы и наблюдали за происходящим.
– А Дружок сейчас варится в котле, – не поворачивая головы, проронила Дикий Имбирь.
– Как? – остолбенела я.
– Утром его забрали…
Я протянула руку, чтобы обнять ее.
– Не прикасайся ко мне! – Дикий Имбирь резко оттолкнула меня. – Кто-нибудь может заметить.
– Кажется, твоя мама уже начинает терять мужество, – отметила я.
– Как раз этого он и добивается, хочет видеть, как она страдает.
– Кто он?
– Господин Чоу, бывший ее поклонник. Он работает бухгалтером на рыбном рынке. Шестнадцать лет назад отец отбил у него маму.
– Откуда тебе это известно?
– Я читала любовные письма, которые он писал ей. Я перечитала все мамины письма, не исключая тех, которые писал отец, но их я, конечно же, не поняла, он ведь писал по-французски.
– А где сейчас эти письма?
– Их больше нет.
– Ты их сожгла?
– Они были омерзительны.
– А твоя мама об этом знает?
Замотав головой, Дикий Имбирь опустилась на землю. Я взглянула на сооруженный наскоро помост, и мне показалось, что мадам Пей умерла. Обессиленно откинувшись на стуле, она была неподвижна. Но руководитель собрания объявил, что она «прикидывается мертвой», и велел продолжать зачитывать обвинения.
Господин Чоу возобновил свою речь.
Собравшиеся с любопытством наблюдали за происходящим.
Дикий Имбирь закрыла глаза и уткнулась лицом в ладони.
День становился жарче, и мне начало припекать голову.
– Пойдем отсюда, – сказала я.
– Лучше бы ей умереть. Лучше бы мне умереть, – чуть слышно проговорила Дикий Имбирь.
В качестве наказания мадам Пей было предписано подметать улицы в округе. Первую пару недель она еще могла кое-как передвигаться и выполнять возложенную на нее повинность. Измученная женщина вставала в четыре часа утра и подметала до восхода солнца. Когда она вконец обессилела и не могла уже подняться с постели, на смену матери пришла Дикий Имбирь.
Я ничего не знала об этом, пока однажды на рассвете меня не разбудили орущие на улице коты. Открыв окно, я услышала тихие мерные звуки: ша, ша, ша… Было еще темно, падающий от фонарей свет окрашивал деревья в оранжевый цвет. Издалека доносился шум парового двигателя. Ветер срывал со стен старые плакаты, и они шуршали по бетонному покрытию дороги. Но те звуки были другие, словно шаги какого-то невидимого существа. Вдруг я заметила знакомую фигуру, которая медленно передвигалась с метлой в руках.
Не помню, сколько я так простояла, перегнувшись через подоконник и свесившись из окна. Рассвет уже начал заниматься. Послышался топот совершавших пробежку солдат Шанхайского гарнизона. Их бараки располагались где-то в миле от моего дома.
Я и не предполагала, что все это время мама стояла у меня за спиной, пока она не спросила, почему я не сплю в такую рань.
– Дикий Имбирь подметает улицы вместо своей матери.
Мама подошла ближе и выглянула в окно. Она глубоко вздохнула.
Я закрыла окно и пошла одеваться.
– Ты куда? – поинтересовалась мама.
– Мам, можно мне взять метлу?
– Но это же работа для… врагов народа, – предупредила мама, – ты можешь навлечь на себя неприятности.
Дикий Имбирь была одета в сильно поношенную синюю холщовую куртку своей матери, на лице – марлевая хирургическая маска, а на ногах – армейские ботинки. Я тихо подошла. Она подобрала мусор, сложила его в коробку, оттащила ее к мусорному контейнеру и, открыв крышку, вытряхнула туда все. Потом положила свою метлу, пошла к старому колодцу и заглянула в него.
– Дикий Имбирь, – окликнула я подругу.
Она обернулась, в глазах был вопрос: «Что ты здесь делаешь?», но, когда она заметила у меня в руках метлу, ей все стало ясно.
– Клен, послушай, тебе здесь не место, – сказала она, сняв маску.
– Одна ты не успеешь подмести всю улицу до начала занятий.
– Прошу тебя, иди домой.
– Что ты там нашла в колодце?
– Мертвую кошку, надо ее вытащить.
– Кого-кого?
– Кошку, мертвую кошку.
– Она утонула?
– Проделка какого-нибудь активиста, который хотел прибавить хлопот моей матери. Чтобы была возможность заявить, что она халтурит, плохо убирает. Тогда они смогут и дальше над ней издеваться.
– Что будет, если ты просто оставишь кошку в колодце?
– Она протухнет и начнет вонять.
– Но ты здесь ни при чем.
– Да я же говорю, мама не может защитить себя.
Работая метлами, как двумя палочками для риса, мы сумели вытащить кошку из колодца. После того как мы бросили ее в мусорный бак, Дикий Имбирь снова стала подметать улицу. Я начала мести с другого конца. Я работала быстро, всеми силами стараясь успеть до рассвета. Вскоре я почувствовала боль в мышцах рук, на ладонях появились мозоли, а ботинки промокли от росы. Наконец, мы сошлись на середине улицы. Было уже полседьмого, и солнце давно взошло.
– Увидимся в школе, – сказала я.
Дикий Имбирь кивнула и отвернулась.
С тех пор я приходила каждое утро, в самое темное время суток. Дикий Имбирь больше не противилась моей помощи.
В школе мы все время держались рядом, словно тени друг друга. В глазах Острого Перца мы превратились в маленькую банду. Она больше не нападала ни на меня, ни на Дикий Имбирь. Мне с трудом верилось, что предводительница красных охранников так и не позвала своих знаменитых братьев. Наверно, они просто не могли каждый день приходить в школу и устраивать драки. А Острый Перец поняла, как отчаянна Дикий Имбирь, что она не пожалеет жизни ради одного момента.
6
Известие о вторжении американских войск во Вьетнам было у всех на устах. Восприняв это как прямую угрозу Китаю, Мао Цзэдун призвал к всеобщей мобилизации нации. За считанные дни наша школа превратилась в настоящий военный лагерь. Все учащиеся проходили военную подготовку под руководством солдат Национально-освободительной армии, которые обучали нас правилам рукопашного боя и штыковой атаки. Чтобы закалить нашу выносливость, школьное руководство организовало для нас месячный пеший поход, получивший название Нового Великого похода. Ежедневно мы совершали восьмичасовые переходы в пригородах Шанхая с тяжелыми рюкзаками за плечами – через Цзиньшань, Пингшань, Лиху и Миньхан, нам также предстояла переправа через реку Хуанпу и поход в сельскохозяйственный район Феньцзян.
В наших тринадцатикилограммовых рюкзаках были одеяла и месячные запасы всего необходимого в походе. Когда мы добрались до Цзиньшаня, у многих появились мозоли на плечах и ногах, невыносимо болели шея и спина. Сопровождающие армейцы научили нас, как избавляться от мозолей. На каждом привале я доставала иголки и, задрав ногу, прокалывала образовавшиеся волдыри. Потом я вырывала у себя волос, продевала его сквозь волдырь и завязывала узелок, чтобы жидкость полностью вытекла и мозоль засохла. Вскоре у меня все ноги были покрыты такими узелками.
Город исчез за горизонтом, перед нами открылась живописная сельская панорама, но мы, к тому времени слишком измученные дорогой, не могли оценить ее красоту. Мы шли мимо рисовых полей, деревенских домов и хлевов, с нетерпением ожидая следующего привала.
Мешки у нас за плечами становились все тяжелее. Острый Перец попыталась укрепить наш дух, запев песню, но никто, кроме моей подруги, ей не вторил.
Дикий Имбирь шла следом за мной. Нам с ней тогда впервые позволили принять участие в общем мероприятии. Новое учение Мао, гласившее, что «для укрепления своих сил мы должны объединиться с людьми низшего происхождения, к которым относятся и дети врагов народа», пошло нам на пользу и ободрило подругу. Она громко подпевала Острому Перцу: «Небо необъятно, но не так, как необъятна сила Коммунистической партии…»
Ближе к вечеру был объявлен привал. Все школьники разместились в деревне Ицун, жителям которой глава местного комитета партии велел предоставить нам ночлег. Наш класс разместили в комнате, где стоял гроб, предназначенный для еще живого старика приютившей нас семьи. Увидеть при жизни свой гроб считалось благословением свыше. У Острого Перца гроб вызывал страх, поэтому она заняла место в дальнем конце комнаты, подальше от этого напоминания о смерти. Дикий Имбирь, напротив, расположилась прямо рядом с гробом, а я устроилась возле нее. Только мы распаковали свои вещи, как услышали свист: таким образом нам приказывали идти собирать на ужин листья травы екай, которую употребляли в пищу солдаты Красной армии во время Великого похода 1934 года. Считалось, что надо вкусить ее горечь, чтобы почувствовать еще большее восхищение Председателем Мао.
Дикий Имбирь и я были отправлены искать екай на западный край кукурузного поля. Мы прошли полпути и уже почувствовали характерный запах, который привел нас к зарослям этой травы с мясистыми листьями и мелкими желтыми цветочками. Солнце уже начало садиться. Вокруг не было ни души. Мы рвали траву, набивая свои сумки.
Лучи заходящего солнца сделали оранжевыми деревенские дома с соломенными крышами. Огромные масличные растения клонились к земле под собственной тяжестью. Запах екай все усиливался. Мы решили немного передохнуть и, отложив в сторону сумки, уселись на землю, полной грудью вдыхая свежий воздух. Через несколько минут небо стало совсем темным, на нем засияли звезды.
– Посмотри, какая луна, – Дикий Имбирь указала на небо. – Словно чье-то виноватое лицо старается укрыться за облаками.
– И чье же это лицо?
– Моего отца, – ответила она с усмешкой.
– А мне это лицо не кажется таким уж виноватым, – сказала я, – по-моему, оно скорее печальное.
– Печальное? Ах, если бы луна могла поспорить с нами.
– Воздух такой чистый.
– Спокойно здесь.
– Не хочешь нарушить тишину?
– Споем?
– У меня совсем нет голоса.
– Да кого это волнует!
– Меня. Хотелось бы мне иметь такой же красивый голос, как у тебя, Дикий Имбирь.
– Знаешь, что говорит моя мама? «У француза был хороший голос».
– Ты имеешь в виду своего отца?
– Мама рассказывала, что он любил выключать свет и петь в темноте.
– А ты когда-нибудь слышала, как поет твой отец?
– Не помню. Мама говорит, что слышала. Мама пела мне его песни. Она хочет, чтобы я сохранила память об отце. Но кому же надо помнить реакционера?
– А твой голос?
– Я неплохо пою… Ну, вообще-то, мне даже нравится петь.
– Споешь мне что-нибудь?
– Конечно нет.
– Я знаю, как выглядел твой отец, если ты споешь, то я смогу представить себе, какой у него был голос.
– Пойдем, Клен. Мне нужно в туалет.
– Присядь где-нибудь, как крестьяне. Дикий Имбирь отошла, и вскоре я потеряла ее из виду.
Я легла на спину. Вокруг царила глубокая ночь. Мне вспомнился мой собственный отец, по которому я очень сильно скучала. От этих мыслей мне стало как-то не по себе, воздух уже не казался таким свежим, а небо превратилось в огромную ладонь, пытающуюся раздавить меня. Я почувствовала какое-то непонятное беспокойство, страх перед будущим. В голове крутилось слово «побег». Я хотела бросить школу и семью и стать маоистом. Это был единственный путь, суливший достойное будущее. Чтобы найти хорошую работу, надо быть маоистом. Но, с другой стороны, что-то меня смущало, я не была уверена, что, став маоистом, обрету счастье. Я не ждала с нетерпением окончания школы. Будущее не казалось мне таким светлым, как обещал Председатель Мао. Возможно, это голод и постоянные тяготы жизни действовали на меня столь угнетающе. И мой отец: то, как с ним обращались. В моей семье Культурная революция никогда не вызывала энтузиазма. Все мои братья и сестры считались политически недальновидными. Мне тоже было непонятно, к чему это все должно привести, В любом случае, рекорд Вечнозеленого Кустарника на конкурсе по цитированию изречений Мао произвел на мою подругу большее впечатление, чем на меня.
Вдруг я услышала пение, на какой-то момент мне даже показалось, что это плод моего воображения: такой нежный, чистый, берущий за душу голос. Песня была на иностранном языке. Это показалось мне странным. Неужели это пела Дикий Имбирь? Что это была за песня? Она на французском? Моя подруга пела так, словно владела этим языком, хотя на самом деле она его не знала, в этом я была уверена.
Песня звучала еще какое-то время, потом она стихла, и вновь появилась Дикий Имбирь.
– Звучит странно, да?
– Мне понравилось. Очень.
– Это шпионская шифровка, – пошутила она.
– Что ж ты тогда ее пела?
– Хотела, чтобы ты услышала, чем мама забивала мне голову. Правда, с началом Культурной революции она перестала.
– О чем эта песня?
– Понятия не имею.
– Врешь. Мама наверняка тебе рассказывала.
– Ну ладно, рассказывала. Сказала, что она о любви. Стихи мерзкие и отвратительные.
– А мне кажется, что они очень красивые.
– Не будь глупой, Клен.
– Но это правда. Они показывают, как сильно ты скучаешь по отцу.
– Ты же не знаешь французского.
– Ты тоже.
– Что же заставляет тебя думать, будто я по нему скучаю?
– Твой голос.
Она удивленно молчала.
– Мне правда очень нравится твой голос, – заверила я подругу.
– Он бы понравился тебе еще больше, если бы я пела: «Я скучаю по Председателю Мао». У меня бы получилось не хуже, чем по радио.
Прежде чем я успела сказать, что мне ужасно надоела эта песня, которую постоянно повторяли по радио и во время церемоний, она повернулась лицом к полю и запела в полную силу своего голоса:
Я поднимаю голову
и вижу Большую Медведицу.
Я скучаю по тебе, Председатель Мао.
Я голодаю, стремясь к тебе,
Думая о тебе, я вижу свет во тьме,
Мысли о тебе дают мне силы.
Тебе я обязана своей жизнью,
Тебе я обязана своим счастьем.
Высоко в небе светила луна, озаряя все поле яркими лучами серебристого света.
На ужин мы ели сваренную в котле с коричневым рисом траву екай. Цвет этой пищи был настолько мерзок, что многих начало тошнить. Через час после ужина все собрались в тесной комнате, нашей спальне.
– Знаешь, Дикий Имбирь, та французская песня мне все-таки больше нравится, – призналась я подруге, когда в комнате погасили свет и мы улеглись спать. – Особенно теперь, когда я знаю, что это та самая песня, которую пел твой отец.
– Клен, прошу тебя, не надо опять заводить разговор о французском призраке.
– Да ладно, мне так легче бороться с тошнотой.
– Говори о чем угодно, только не об этом призраке.
– Но, Дикий Имбирь, этот призрак живет в твоем голосе, и мне кажется, что это очень добрый призрак.
Она перевернулась на другой бок и бросила мне в лицо принесенную с поля пригоршню пшеницы. Я замолчала. Немного погодя Дикий Имбирь произнесла:
– Вообще-то, чтоб ты знала, моя способность все быстро запоминать – это настоящий дар. У меня в памяти откладывается все, на что падает взгляд.
– Ну, тогда тебе нужно развивать свой талант.
– Я работаю над этим. Хочешь, открою тебе секрет? Я собираюсь побить рекорд Вечнозеленого Кустарника.
– Ты имеешь в виду в конкурсе по цитированию изречений Мао?
– Тебя это удивляет?
– Ты много на себя берешь.
– Это мы еще увидим.
– Тихо! – раздался голос Острого Перца. – Пора уже сказать «Доброй ночи» и «Да здравствует Председатель Мао».
«Страница четыреста одиннадцатая, параграф первый: "Американский империализм – это бумажный тигр…"» Я проснулась в полночь из-за того, что Дикий Имбирь во сне вслух цитировала высказывания Мао.
7
Полуденный зной был пронизан стрекотанием цикад. Я сидела в классе, и меня не покидало беспокойство: подруга почему-то не пришла в школу. Я решила зайти к ней после занятий, она наверняка чрезмерно увлеклась подготовкой к конкурсу по цитированию изречений Мао.
Проходя по переулку Чиа-Чиа, я заметила, что дверь дома, где жила Дикий Имбирь, широко раскрыта. Я очень удивилась, когда увидела, что растения мадам Пей разбросаны по двору, а все горшки разбиты. Какие-то незнакомые мне люди входили и выходили из дома. Группа мужчин выносила разные вещи: котлы, подушки, кухонную утварь и туалетную бумагу, они погрузили все на велосипеды и уехали. Я подошла поближе, но все равно не смогла узнать этих людей. У них на руках были повязки красных охранников, и они говорили на мандаринском наречии с акцентом, выдававшим жителей северных районов страны.
– Уйди с дороги! – заорал один из них, увидев меня.
Я отошла в сторону и тут заметила своего соседа, одноглазого старика, вышедшего на пенсию ветерана, который стоял на углу и наблюдал за происходящим. Ему был восемьдесят один год. Левый глаз ему выкололи штыком во время войны с Японией. Старик, как обычно, бродил по округе и наблюдал за всем происходящим.
– Дедушка, что здесь происходит? – спросила я, подойдя к старику.
– Тебе, дитя, лучше в это не вмешиваться.
– Но я подруга Дикого Имбиря.
– Ах, Дикий Имбирь. Бедная девочка. Всевышний Будда, да откроются глаза твои.
– Дедушка, мне нужно знать, что происходит. Умоляю, скажите мне. Дай вам Бог долгих лет жизни!
– А что мне с того? Я устал от жизни, во всяком случае, устал видеть все, что происходит вокруг, – пробормотал старик. – На почте было перехвачено письмо из Франции адресованное мадам Пей, его передали властям, и мадам Пей тут же арестовали и отправили в тюрьму.
– А что было в письме?
– Кто ж его знает! Уверен, что мадам Пей его даже и не читала. Наверно, это бабушка и дедушка девочки просто хотели узнать, как там поживает их внучка.
– А где Дикий Имбирь?
– Я ее не видел. Вероятно, прячется где-нибудь. Она пыталась помешать этим людям, пока ее просто не оттолкнули в сторону.
– Кто они?
– Хулиганы в маоистских куртках!
– Откуда они взялись?
– Понятия не имею. Могу только сказать, что это уже четвертая шайка. Первых подослали местные власти, они забрали книги, письма и альбомы с фотографиями. Потом приходили еще из оперного театра, забрали одежду и мебель. Третьи были вообще из какой-то дальней провинции, они забрали продукты, уголь и одеяла. Тут теперь каждый норовит поживиться.
Только вечером я заметила на фиговом дереве человеческую фигурку.
– Дикий Имбирь! – позвала я.
Она не отозвалась, а лишь спрятала голову в густой листве.
– Дикий Имбирь, что ты там делаешь?
– Жду маму.
– Ты хоть… поела чего-нибудь?
– Я не голодна.
– Слезай. Пойдем ко мне.
– Оставь меня.
– Слезай. Ты ведь не хочешь, чтобы я лезла за тобой на дерево, верно? Ты же знаешь, что я в этом не очень сильна.
Наконец потихоньку она начала спускаться, бедняжка совсем обессилела.
– Дикий Имбирь!
– Все будет в порядке, Клен, – проговорила она.
Я протянула руки, чтобы поддержать ее.
– Клен, у меня голова кружится. Проклятье… – она соскользнула вниз, прямо мне на руки. Мне пришлось приложить все силы, чтобы удержать ее. Я прислонила ослабевшее тело к стволу дерева, потом развернулась и, взвалив подругу на спину, направилась к своему дому.
– Всевышний Будда, да откроются глаза твои! – тяжело вздохнув, проговорил наблюдавший за нами одноглазый старик.
Дикий Имбирь лежала на полу, служившем общей постелью для всей нашей семьи. Она только что проснулась. Мама протянула девочке стакан воды, а сестры растирали ее смоченными в горячей воде полотенцами.
Дикий Имбирь попыталась подняться, но мама остановила ее.
– Ты еще слишком слаба. Давай-ка, поспи лучше.
– Я не могу.
– Но ты должна, дорогая. Твоя мама требовала бы от тебя того же. Я поступаю с тобой, как со своей дочерью.
Дикий Имбирь покорно легла на место.
– Клен, – убирая со стола, мама протянула мне письмо, – от отца. Пишет, что его не отпустят до Нового года.
Эта новость меня сильно расстроила. Но такое случалось уже не впервые. Я вспомнила, как отец учил меня мыслить позитивно: «Значит, Дикий Имбирь сможет остаться у нас, будет спать на папином месте».
Отведя меня в сторону, мама тихо прошептала:
– У нас очень мало еды. Мне пришлось все продать. Я надеялась, что твой отец…
– Мам, ну мы же можем, как и прежде, есть один раз в день и пить воду, почувствовав голод. Я буду ходить на рынок и, может быть, смогу откопать что-нибудь в мусорных баках. По вторникам мне обычно везет. У них в этот день новая смена рабочих, которые не слишком аккуратно перебирают овощи. Можно раздобыть кое-что только чуть подпорченное и вполне съедобное!
– Я не уверена. У твоего младшего брата проблемы с желчным пузырем, на оплату лечения уйдет вся моя зарплата за этот месяц да еще, небось, и те деньги, которые я заняла у твоей тетки. Даже бабушка не хочет приходить к нам, потому что видит, что прокормить еще одного мы не в состоянии.
– А сколько юаней у нас еще осталось?
– Шесть.
– В этом месяце осталось всего семь дней. Шесть разделить на… получается восемьдесят пять центов в день. Попробую подсчитать: двадцать четыре цента на лапшу, двадцать на рис, четырнадцать на пюре, три на овощи, три на бобы…
– Ты что, воробьев кормишь? – покачала головой мама.
Я не унималась:
– Один цент на лук. Ну вот, мам, у нас даже около двадцати центов на мясо остается!
– Двадцать центов на мясо! – горько усмехнулась мама. – Лист бумаги будет толще такого антрекота.
Огни за окном погасли, и мама велела нам поскорей укладываться. Мы все улеглись рядком, Дикий Имбирь оказалась между мной и моей младшей сестренкой.
Около полуночи она разбудила меня.
– Ты опять цитируешь высказывания? – спросила я.
Не отвечая на мой вопрос, она продолжала бубнить:
– «…Мы должны быть беспощадны в борьбе с реакционерами, их надо воспринимать не как людей, а как волков, змей или саранчу. Либо мы, либо они…» – Глаза ее были закрыты.
Я осторожно ущипнула ее за нос, она замолчала. Я попыталась вновь заснуть. Лунный свет озарял комнату голубым сиянием, и можно было ясно видеть все предметы. На шкафу стояла статуэтка Мао, принадлежащая моему брату. Со стены смотрел портрет Мао. Мао был в каждом углу комнаты, одних только портретов было девять. Изображение Мао можно было увидеть на обложках книг, на шкафах, одеялах, окнах, полотенцах, тарелках, чашках, кувшинах и пиалах. Я уже порядком устала все время ощущать на себе взгляд вождя и встречать повсюду его изображение, но жаловаться не смела. Мама научила меня древней мудрости: молчание – золото. В наши дни это было особенно актуально. Любой мог оказаться правительственным шпионом. Если бы у нас на стенах не были развешаны портреты Мао, то всю семью сочли бы за антимаоистов. Помню, мама как-то повесила на стену яркую картину, изображавшую детей, играющих в пруду с розовыми лотосами. Потом картина исчезла, а когда я спросила, что с ней случилось, мама так и не смогла дать вразумительного ответа.
Мой взгляд упал на лежащее на полу письмо отца. Мама перечитывала его снова и снова. Я стала думать о том, что отец может делать в этот час. Наверняка очень скучает. Отец отбывал наказание за то, что открыто выражал свои мысли. Он был преподавателем китайской истории. Однажды партийный секретарь с его работы сообщил руководству, что взгляды отца противоречат учению Мао. Потом мы узнали, что он объявлен «опасно мыслящим» и отправлен в исправительно-трудовой лагерь. Его зарплату, составлявшую шестьдесят пять юаней, урезали до пятнадцати, тринадцать из которых он ежемесячно присылал домой.
Чем он там питается? Травой екай? Я представила, как он, должно быть, похудел. Он был прекрасным отцом и обладал хорошим чувством юмора. В письмах он говорил о себе как о «птице Феникс с ощипанными перьями, ставшей уродливее курицы, но все же оставшейся птицей Феникс». Мама была прямо противоположного склада, она постоянно о чем-то беспокоилась и называла себя «безголовой мухой».
Дикий Имбирь во сне схватила меня за руку. Я попыталась разжать ее пальцы, но она сжала их еще сильнее, словно утопающий, отчаянно хватающийся за соломинку. Что там ей снилось? Победа на конкурсе по цитированию изречений Мао?
Стремление стать маоистом превратилось для нее в навязчивую идею. Была ли моя подруга так сильна, как считала? Не думаю, что она и вправду ненавидела своего отца, будь это правдой, его образ не сохранился бы так живо в ее памяти, где он не только дышал, но и пел. Дикий Имбирь должна была ежедневно отрекаться от него, чтобы доказать свою ненависть. Но если бы она и впрямь ненавидела отца, стала бы она вообще говорить о нем? Не реагировала бы она так болезненно, словно ей сыпали соль на свежую рану, каждый раз, когда ее мать упоминала его имя. Она не запомнила бы этих песен на французском, родном языке ее отца, а ведь запомнила. Возможно, правда была совсем иной. Возможно, она состояла в том, что Дикий Имбирь любила отца так сильно, что наказывала себя за эту любовь.
Может, она видит отца во сне? Что он делает в этих снах? Приносит домой всякие антикварные вещи? Подруга как-то рассказывала мне, что ее отец собирал антиквариат. Дикий Имбирь помнила, как однажды он принес деревянный шар, на котором было вырезано девяносто девять драконов, а она по неосторожности его разбила. Отец хотел было ее отшлепать, но, когда дочка бросилась к нему и обняла за ногу, у него опустились руки.

Мин Анчи - Дикий Имбирь => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Дикий Имбирь автора Мин Анчи дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Дикий Имбирь своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Мин Анчи - Дикий Имбирь.
Ключевые слова страницы: Дикий Имбирь; Мин Анчи, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Нет выхода