Шукшин Василий Макарович - Ораторский прием - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Айваз Михал

Другой город


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Другой город автора, которого зовут Айваз Михал. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Другой город в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Айваз Михал - Другой город без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Другой город = 145.58 KB

Айваз Михал - Другой город => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Айваз M. «Другой город». Роман, повести, рассказы»: Азбука-классика; СПб.; 2004
ISBN 5-352-00964-5
Аннотация
Михал Айваз – современный чешский прозаик, поэт, философ, специалист по творчеству Борхеса. Его называют наследником традиций Борхеса, Лавкрафта, Кафки и Майринка. Современный мир у Айваза ненадежен и зыбок; сквозь тонкую завесу зримого на каждом шагу проступает что-то иное – прекрасное или ужасное, но неизменно странное.
Антикварная книга с загадочными письменами, попавшая в руки герою, не дает ему покоя… И вот однажды случайный библиотекарь раскрывает ее секрет. Книга с этими текстами принадлежит чужому миру, что находится рядом с нашим, но попасть в который не только непросто, но и опасно…
Михал Айваз
Другой город
Глава 1
Книга в фиолетовом переплете
Я бродил вдоль шеренг книжных корешков в букинистическом магазине на Карловой улице и поглядывал сквозь стекло витрины наружу: там начался сильный снегопад, с книгой в руке я то смотрел на вихри снежинок, кружащиеся у стен храма Святого Сальвадора, то опять возвращался к книге, вдыхал ее запах, скользил взглядом по страницам, выхватывая отдельные обрывки фраз, – бессвязные, они сияли ослепительно и таинственно. Я никуда не торопился, я был рад, что нахожусь в помещении, где приятно пахнет старыми книгами, где тепло и тихо и слышен лишь шелест страниц, словно книги вздыхают, пробуждаясь ото сна, я был рад, что мне не надо идти в темноту и метель.
Я медленно вел палец по волнам корешков на полке, и вдруг он провалился в темную щель между толстым французским томом по политической экономии и книгой, на потертом корешке которой было написано: «Geburtshilfe bei Rind und Pferd». На дне углубления палец уткнулся в необычайно нежный на ощупь корешок. Не без труда я извлек с полки книгу в переплете из фиолетового бархата, без названия и имени автора и тут же открыл ее: страницы были испещрены какими-то неведомыми буквами, я принялся машинально листать ее, задержался взглядом на завитках арабесок на форзаце, похожих на снежный вихрь за окном, потом закрыл книгу и сунул ее обратно между учеными трактатами, которые тем временем выдохнули и заняли освобожденное томиком место. Я было пошел дальше вдоль полок, но, поколебавшись, вернулся к книге в фиолетовом бархате, взялся за ее верхнюю часть и наполовину вытащил из ряда прочих корешков. Проще всего было бы снова поставить ее на место и заняться другими книгами, а затем шагнуть в снежную пургу, пойти по улице, вернуться домой. Ведь ничего не произошло, не о чем вспоминать, не о чем забывать. Но я вдруг понял, что букв, напечатанных в книге, нет ни в одном из существующих в нашем мире алфавитов. Еще можно было миновать щель, откуда маняще пахнуло на меня тревогой, и дать этому отверстию затянуться паутиной иных, постоянно обновляющихся смыслов. Такое со мной уже случалось; как и любой из нас, я много раз видел полуоткрытые двери в другой мир – в стылых коридорах чужих домов, в деревенских усадьбах, на городских окраинах. Граница нашего мира не так уж далеко, она не сливается с линией горизонта и не скрывается в неведомых глубинах, но неярко светится совсем рядом, в сумраке окраин нашего тесного пространства, краешком глаза мы постоянно видим этот другой мир, но не придаем этому значения. Мы неустанно бредем вдоль берега и вдоль опушки дремучего леса, нам кажется, что наши жесты рождены тем же единством, к которому принадлежат и эти заповедные пространства, и что эти жесты удивительным образом проясняют их темную жизнь, но при этом мы не слышим шума волн и звериных голосов, этого беспокойного сопровождения собственных слов (а возможно, и их потаенного источника), не замечаем сияния драгоценностей в неведомой стране закутков и, как правило, ни разу в жизни не сворачиваем с дороги. К каким золотым храмам в джунглях мы могли бы пробраться? С какими животными и чудовищами сразились бы в пути, на каких островах позабыли бы о своих планах и целях? Чарующий ли танец снежных призраков за окном, ироническая ли любовь к фатуму, возникшая после многих лет неудач, были тому причиной, но давний страх переступить границу дал о себе знать еле слышно, точно по обязанности, и тут же умолк, так что я достал книгу и снова раскрыл ее; я глядел на равнодушные буковки, округлые, но при этом усеянные острыми шипами, они были замкнутыми – или же стремились к замкнутости, они судорожно корчились и щетинились, некоторые из них точно пронзали острые клинья, загнанные снаружи в их нутро, некоторые, напротив, точно распухли и грозили лопнуть под напором неких распиравших их внутренних сил. Я заплатил за книгу, сунул ее в карман и вышел из магазина. Тем временем на улице стемнело, снежинки кружились в свете фонарей.
Дома я зажег лампу на столе у окна, сел и стал внимательно рассматривать книгу. Я медленно листал ее, в кругу света выныривала, будто всплывая из глубин темного омута, одна страница за другой; словно таинственные ожерелья, лежали на страницах ряды округлых и острых букв. В дыхании букв, которое возносилось над страницами, мерещились какие-то таинственные истории, которые приключались в джунглях и в уличных лабиринтах больших городов, иногда я точно видел их отдельные кадры – злобное лицо непримиримого фанатика загадочной ереси, тихие шаги хищника в недрах ночного дворца, смятенный жест руки в просторном шелке, полуразрушенный каменный забор за кустами в саду. Я обнаружил в книге несколько гравюр. Первая из них изображала просторную пустую площадь, круто уходящую к горизонту и вымощенную уложенной в шахматном порядке брусчаткой. Посреди площади возвышался обелиск, постамент которого имел форму правильного многогранника и был сделан из отшлифованного камня, по обе стороны обелиска красовались трехъярусные фонтаны, и вода, переливающаяся из чаши в чашу, на картинке казалась субстанцией твердой и недвижной. Со всех трех видимых на гравюре сторон площадь окружали фасады дворцов с высокими монотонными колоннадами над одинаковыми лестницами. По коротким и резким теням можно было понять, что сейчас полдень жгучего летнего дня где-то на юге. Сначала я думал, что площадь совершенно пуста, но потом заметил несколько крохотных фигурок, которые были несопоставимо малы в сравнении с гигантскими строениями, их очертания терялись в густой штриховке, изображающей тень в колоннадах двух стоящих друг против друга дворцов. На мраморном полу у стены левого дворца лежал на спине молодой мужчина с раскинутыми руками, а над ним склонялся тигр: придерживая юношу своей сильной лапой, он вгрызался ему в горло. Неумело изображенная темная кровь, бегущая из раны, напоминала раскрытый веер. У подножия одной из колонн правого дворца удобно расположились несколько мужчин, которые курили трубки и играли в карты, – либо они не знали о том, что происходило напротив, либо их это не волновало. Чуть дальше между колоннами стояли мужчина и женщина; мужчина взмахом руки указывал на другую сторону безлюдной, залитой солнцем площади, где терзал свою жертву тигр, а женщина простирала заломленные руки к сводам колоннады. На второй гравюре была раковина-жемчужница в разрезе – она лежала на илистом дне, третья иллюстрация изображала какую-то машину со сложными ременными приводами и невероятным количеством соединенных между собой шестеренок с тщательно прорисованными зубчиками.
Я оставил книгу открытой на столе у окна и отправился спать. Когда я закрыл глаза, передо мной замелькали округлые и острые буквы, их ряды крутились, извивались, взметались снежным вихрем в свете уличного фонаря. Меня страшил тот неизвестный и непредсказуемый предмет, который я принес в свой дом, точно яйцо черной курицы. Но я думал, что мое беспокойство напрасно, что книга, подобно многим другим тревожащим вещам, которые попадают в наш мир, тихо и незаметно врастет в обжитое знакомое пространство и пропитается его соками.
Посреди ночи я проснулся; вглядевшись во тьму, я увидел над открытой книгой неяркий зеленый свет. Я встал и подошел к столу: свечение исходило от букв, в их тусклом сиянии отсвечивали зеленым хлопья снега, тихо падающие за окном.
Глава 2
В университетской библиотеке
Я решил зайти в университетскую библиотеку и расспросить о книге какого-нибудь специалиста. Научный сотрудник, к которому меня направили, работал под самой крышей, в продолговатой комнате с низким потолком, где в косых полосах света кружились пылинки, а на столе и на полу возвышались неровные и шаткие стопки книг. Я пробрался по тропинке, вившейся среди этих холмов, что вздрагивали в такт моим шагам, и увидел гладкое полное лицо мужчины лет сорока, склонившегося над письменным столом.
Я показал ему книгу из букинистического магазина. Он долго и задумчиво разглядывал ее, а потом вернул мне со словами:
– К сожалению, я не могу прочитать эти буквы и даже не знаю, какой народ их использует. Но мне уже приходилось их видеть. Когда после окончания учебы я пришел работать в университетскую библиотеку, мне поручили заниматься книгами, которые нам дарили или завещали. Однажды весной меня отправили разобрать солидную библиотеку в квартире, хозяин которой умер, не оставив наследников. Мне назвали номер дома на набережной Сметаны и имя, которое я должен был отыскать на двери. Я пошел туда вечером, после работы. Ключом, который мне дали, я отпер замок и шагнул в пустую квартиру; уже в прихожей я ощутил запах какой-то затхлой роскоши, я ходил по огромным комнатам, где было множество миниатюрных металлических статуэток – обнаженных женщин, гончих и лошадей, где были разбросаны старые подушки и где повсюду виднелись поникшие воланы и бахрома и топорщилась оторванная обивка. Вдоль стен одной из комнат выстроились высокие, до потолка, застекленные книжные шкафы. Через открытое окно был виден потемневший в сумерках склон Петршина с цветущими белыми деревьями, за башней со смотровой площадкой как раз садилось солнце, в стеклах шкафов отражалось светло-фиолетовое вечернее небо. В шкафу, расположенном напротив окна, была маленькая незастекленная ниша, куда кто-то поместил зеркальце в стиле модерн с необычной фигурной подставкой из металла: овал зеркала держала на вытянутых руках смеющаяся, чувственно изогнувшаяся женщина с развевающимися металлическими волосами, торчащими в разные стороны. Женщина сидела верхом на выгнутой спине дельфина, выныривающего из застывшей металлической волны. Рядом с зеркалом стояла на небольшой треноге стеклянная емкость с прозрачной жидкостью.
Научный сотрудник сопровождал свой рассказ размашистыми жестами, от которых зыбкие книжные барханы на столе опасно взволновались. Когда он говорил о женщине на дельфине, то попытался воспроизвести ее позу, но при этом задел кончиками пальцев стопку книг: стопка закачалась, мягко коснулась соседних стопок и пробудила и в них вялое колебание; к счастью, через какое-то время ученому удалось унять оживший стол.
– В последних лучах солнца под стеклом в полутьме комнаты сверкнули рубины, украшавшие корешок кожаного переплета. Когда я дотронулся до стекла, солнце как раз скрылось за Петршином, и тускло блестевший шкаф резко потемнел. Я отодвинул скользнувшее по тоненькому желобку стекло и достал книгу, инкрустированную рубинами. Электричество в квартире было отключено, и потому я подошел к открытому окну, чтобы поймать последние лучи дня. Книга была закрыта на кованую металлическую застежку в виде свернувшейся змеи с глазами из драгоценных камней. Я расстегнул ее, и тотчас на темном склоне Петршина среди деревьев загорелся яркий зеленый свет. Это наверняка случайность, подумал я, вернул застежку на место – и свет мгновенно погас. Я опять потревожил змею, и свет вспыхнул вновь. Его зеленый лучик сиял в полумраке комнаты, как склоненное пылающее копье; он бесконечное количество раз отражался в стеклах книжных шкафов в виде застывших и расплывчатых наклонных зеленых линий, в глубине комнаты попадал в центр овального зеркала, которое держала металлическая красавица на дельфине, и, выходя из его недр, оказывался прямехонько посредине стеклянного сосуда, горевшего теперь ядовито-зеленым светом. Мне было почудилось, что в сосуде раздается тихое бульканье, но книга, которую я держал в руках, так занимала меня, что я совершенно не задумывался о происходящем в сосуде. Да, я увидел те самые буквы, что напечатаны в вашей книге. Я в изумлении листал страницы с незнакомыми знаками, не придавая значения сладковатой вони, которая поплыла по комнате. Скоро с буквами начали происходить какие-то странные изменения. В их очертаниях все сильнее пульсировал какой-то поток, буквы зажигались и гасли ему в такт, будто раскаленные угольки, которые кто-то тщательно раздувает. Каждый раз, когда они зажигались, меня охватывало неведомое прежде и все более сильное блаженство, пульсация головокружительно учащалась, но потом сияние внезапно погасло, черные буквы лежали теперь на страницах книг, как отвратительные дохлые жуки, блаженство сменилось отвращением и ужасом. Я услышал глухой рокот, выглянул из окна и увидел за Петршином волну цунами высотой около километра. Она медленно приближалась, вот она уже перевалила через петршинский холм, снеся при этом обзорную башню. Я закрыл глаза в ожидании удара страшных вод. Грохот все усиливался, но потом неожиданно прекратился. Какое-то время я еще постоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к странной мертвой тишине, а потом открыл глаза и увидел: темная водяная стена замерла за окном на расстоянии вытянутой руки. Я высунулся наружу и погрузил пальцы в прохладную воду.
Научный сотрудник изобразил, как он протягивал руку, и при этом опять задел кипу книг, на этот раз они плавно съехали вниз, причем некоторые по замысловатой траектории спланировали со стола и, призрачно взмахнув в воздухе белыми страницами, глухо шлепнулись на пол. Ученый не стал поднимать их и продолжил свой рассказ:
– Из водяной стены высунула голову большая черная рыба, она долго хрипло смеялась, а потом ехидно заявила: «Ты всю жизнь пытался забыть о том, как сидел в одиночестве в зале грязного кинотеатра на окраинной улочке Радлиц и смотрел журнал, где показывали снятые на морском дне кадры, на которых над мягким песком плыла стая маленьких блестящих рыбок. Внезапно рыбки скучились и сотворили зыбкую скульптуру, изображающую, как ты целовался в привокзальном ресторане в Бакове-над-Йизерой с красивой искусственной девушкой (тебя всегда влекло именно к таким женщинам, ты умилялся перестуку их колесиков, когда они лежали рядом с тобой в ночной тишине), с девушкой, которая жила – сообщая при этом в длинных письмах своему создателю, что находится на пути к Истму, – в разных неприглядных общежитиях вместе с чешскими чертями, которые хрустели печеньем и кивали, когда она простодушно рассказывала им о розовых лампах, светящихся подо льдом пруда среди ночных полей, чтобы было потом что вспомнить на далеких темных звездах, но при этом тайком сговаривались разобрать ее на части и составить из них скульптуру своей Матери, вернее даже, создать саму эту Мать. Из фойе кинотеатра доносился чей-то кашель. Это было похуже того хмурого ноябрьского дня, когда ты прогуливался по пустынной площади какой-то деревеньки под Прагой и вдруг услышал из репродуктора на столбе голос, иронически читавший твое исследование о Граале деревенских почт, которое лежало на дне ящика твоего письменного стола и которое ты никому не показывал, потому что только здесь ты открыто назвал (используя даже те омерзительнейшие согласные, что рождаются из ленивых и порочных движений языка во влажной тьме рта) то, что с хлюпаньем вылезает из глубокой ямы посреди твоей квартиры. Нечто вроде храма Святого Вита, только еще больше того, что на Градчанах, движется по Собеславскому краю со скоростью двести семьдесят километров в час, Истм высится над светящейся гладью двух морей. Пианино превратилось в крабов и расползлось по комнате, еще не наступил подходящий момент для того, чтобы зазвучала музыка, нет, еще не пора, богини в серебряных футлярах еще не провалились сквозь потолок прямо в парламент чудовищ. Чтобы прочитать вслух пиктограмму со спиралью посредине, которая нарисована тушью на спинах резвых пианинных крабов, надо произнести звук, похожий на чиханье в бетонном бункере и означающий: забудьте о плавных движениях руки, унизанной зелеными кольцами, в неосвещенной комнате в доме над озером. (Существует много разных Китаев, на окраине которых мы живем; во всех комнатах соседней квартиры расстилаются рисовые поля.) Ты хотел убежать из зала, но двери были заперты; когда ты принялся стучать в них кулаком, приковыляла старая билетерша и сквозь щель в дверях сказала тебе, давясь смехом, что ты проведешь в темном грязном зале тысячи лет и все это время будешь пересматривать самые мучительные сцены твоей жизни, которые воспроизведут для тебя на экране скопления подвижных рыбок».
Больше я ничего не помню. Я очнулся в больнице: оказалось, что в стеклянной банке было какое-то химическое вещество, которое под влиянием света с определенной длиной волн выделяет некий газ – сильный галлюциногенный наркотик. Мне повезло, что соседи почувствовали странный запах и вошли в квартиру: меня нашли лежащим без сознания на ковре. Врачи сказали, что если бы я вдыхал дым чуть подольше, то никогда бы не пробудился от страшных снов, жил бы себе в Праге, которой постоянно угрожают цунами, зарождающиеся за Петршином и Градчанами, и меня бранили бы черные рыбы. Книга, украшенная рубинами, исчезла из комнаты и так и не нашлась. И до нынешнего дня мне не приходилось заглядывать в книгу, написанную такими буквами. Однако сами буквы я как-то видел: они были вырезаны на стене мужского туалета в пивной Старого города под Ландштейном, рядом с изображением спрута, душащего своими щупальцами тигра.
Некоторое время мы оба молчали; библиотекарь, растопырив руки, пытался успокоить волнение книг на столе, но его прикосновения еще больше раздражали их, наконец он сдался и просто молча сидел за столом, глядя вниз на заснеженный двор.
– Вы никогда не пытались раскрыть эту тайну? – спросил я его.
– Конечно пытался, сначала я всюду расспрашивал о книге, рисовал каждому буквы, так, как я их запомнил. Никто ничего не знал ни о книге, ни о неведомом алфавите, но почти каждому приходила на ум какая-нибудь давно забытая история, странная встреча, нечаянно приоткрывшая дверцу в иной мир, он начинал рассказывать об этом, но обычно запинался, прерывал рассказ на середине и заговаривал о чем-нибудь другом. Кто-то утром нашел в своей комнате на влажном ковре живую извивающуюся морскую звезду, кто-то ночью дождался на маленькой станции поезда, вошел в вагон и оказался в холодной готической часовне. Я слушал это, и во мне крепла уверенность, что совсем рядом с нами существует некий удивительный мир. Я не знаю, как он выглядит и кто в нем живет, не знаю, как к нам относятся его обитатели: может, мы с ними равнодушно соседствуем, может, наш ограниченный мирок – это чья-то колония, а может, за стеной идет подготовка к войне. И я стал внимательнее прислушиваться к историям, которые рассказывали в столовой библиотекари из абонемента и которые прежде я не воспринимал всерьез; это были жуткие рассказы о встречах со странными существами в неизведанных диких закоулках библиотеки. Тогда я впервые попросил проводить меня в те мрачные края. Я смотрел на коридоры, которые вели во тьму, и думал: завтра же отправлюсь в путь, дойду до конца коридора и пойду дальше, но постоянно откладывал начало своего странствия. Каждый день я думал: завтра, завтра – до тех пор, пока вообще не забыл и о библиотечных тайнах, и о книге, инкрустированной рубинами, и о злобном смехе черной рыбы. Теперь я едва ли не ежедневно прохожу вдоль глухих окраин библиотеки, даже не заглядывая в те зловещие коридоры и не обращая внимания на загадочный вой, доносящийся из их недр. Я больше не стремлюсь пересечь границу, мне уже поздно отправляться в экспедицию.
Но я все еще был полон желания узнать тайны мира, из которого вынырнула книга в фиолетовом переплете, и рассказ научного сотрудника только раззадорил меня, так что я схватил его за рукав халата и принялся уговаривать:
– Нет, еще не поздно, сейчас как раз самое время, время поражения и смирения с судьбой, из которого рождается решимость, и снег, лежащий повсюду, – это уже почти начало несбыточного, он тоже призывает нас тронуться в путь, мы наверняка найдем на нем много следов сказочных существ, следов, которые приведут нас к тайным берлогам в глубинах города, оставьте все и пойдемте со мной, отправимся в дорогу вместе. Вот увидите, мы отыщем редкие драгоценности и встретим замечательных чудовищ. А самое главное – я догадываюсь, что там, за границей, скрыта тайна нашего мира, мы сможем по-настоящему жить только тогда, когда побываем по ту сторону. Мне уже давно казалось, что схема привычек, по которой организован наш мир, подобна орнаменту мозаичного пола в Кноссе, ведь эти линии якобы повторяют движения участников ритуальных танцев, фигур в масках, что давно уже сгинули; можно надеяться, что там, за границей, мы наконец увидим тот самый танец, следом коего и является весь наш мир.
– Нет, мне кажется, что в уходе нет никакого смысла, – тихо ответил он. – Ни драгоценности, ни чудовища меня уже не манят. Возможно, за границей действительно скрывается праисточник нашего мира, но мы все равно никогда не смогли бы понять его, он показался бы нам бессмысленным. Осмысленно и понятно для нас только то, что движется по орбитам нашего мира, то, что следует линиям нашего кносского орнамента, и не важно, почему именно он возник – напоминание ли это о танцах благородных богов или о неистовой пляске пьяного демона. Все равно нам не удалось бы поведать о первом в мире танце, ибо наша речь не способна выразить то, что было до возникновения орнамента, мы даже не смогли бы увидеть этот танец, потому что зрительное восприятие неотделимо от сети привычных смыслов и то, что не подпитывается ими, остается для нас невидимым.
– А как же морская звезда на ковре, как же вагон-часовня, как же книги со странными буквами? – напомнил я. – С этим люди из нашего мира все-таки встретились.
– Это вещи, случайно выброшенные на наш берег, и мы, основываясь на своем прошлом опыте и псевдоподобии этих предметов, ошибочно наделили их каким-то значением. Над нами простирает свою длань заботливое и лукавое божество грамматики, которое прячет от нас морды чудовищ; мы говорим: «эта вещь загадочна» и «это событие таинственно» – и, сами того не замечая, облачаем их пугающее присутствие, их черное бытие, ни на что не опирающееся и противное взгляду, в прилагательное, как в старый поношенный костюм, и таким образом выделяем им место в нашем мире. Ничего не поделаешь; кто бы ни нарисовал геометрические фигуры на мозаичном полу, они превратились в наше узилище и в наш дом. Очень возможно, что это след отвратительного и жуткого танца какого-то сумасшедшего бога, но, даже если мы и убедимся в этом, нам все равно придется смириться с его безумием: правдивым и осмысленным для нас может быть лишь то, что заключено в пределах этого безумия. Забудьте о странных книгах, которые напоминают вам о границе нашего мира, я не могу вывести вас отсюда, мне под силу только исподволь разрушать его изнутри. Граница нашего мира открыта лишь в одну сторону, никакой дороги изнутри наружу нет и не может быть.
Глава 3
Петршин
В том, что сказал мне работник Клементинума о границе, многое, вероятно, было справедливым, но я не мог согласиться с ним полностью. Меня не покидало ощущение, что и мы когда-то танцевали самый первый на свете танец, что и мы участвовали в празднестве, что мы как раз и были этим танцующим божеством или демоном и что в нас звучат еще отголоски древних воспоминаний и живет инстинктивное понимание того, что мы потом отвергли и отодвинули за границу. Желание познать мир, откуда явилась книга с незнакомыми буквами, не оставляло меня. В тот же день после обеда я отправился на заснеженный Петршин в надежде, что нападу там на какой-нибудь след таинственного зеленого света. Я поскальзывался на заледенелых дорожках, я падал, я блуждал среди деревьев, и с их ветвей на меня сыпался снег, я перебирался через сугробы. Я вглядывался в гущу кустарника, сквозь разбитые окна и щели в закрытых ставнях смотрел во тьму домиков и запертых беседок, стоявших на склоне, но видел лишь разбросанные садовые инструменты, жестянки с краской и рваные бумажные мешки, из которых сеялся какой-то светлый порошок. К вечеру я сдался; уже совсем было собравшись спускаться к тропинке, ведущей к трамвайной остановке на Уезде, в маленьком овражке среди заснеженных деревьев я наткнулся на цилиндр высотой мне по пояс, на крышке которого лежала высокая шапка снега. В памяти мелькнуло воспоминание: когда мы детьми играли на Петршине в прятки, я несколько раз укрывался именно за этим цилиндром; тогда было лето, и цилиндр окружала густая трава. Я вспомнил, что все время пытался открыть окошко из ржавого металла, которое было в верхней части цилиндра и напоминало печную дверцу, но мне это так и не удалось. Наверное, здесь хранят песок или шлак, подумал я. На этот раз окошко, к моему удивлению, подалось, едва я потянул за ручку, и с протяжным скрипом отворилось. Я наклонился и сунул голову внутрь.
Когда мои глаза привыкли к полумраку, я обнаружил, что цилиндр – это слепой фонарь купола, расширявшегося книзу и венчавшего храмовый неф, пол которого терялся в темной глубине. Неф обрамляли двенадцать часовен, и в центре каждой высилась скульптурная группа из стекла. Полые внутри, статуи были наполнены водой, в которой плавали различные морские животные, иные из них тускло сияли; другого освещения, помимо этого бледного мерцания, в храме не было, и его отблески метались по бесчисленным завиткам позолоченных орнаментов в стиле некоего тяжелого подземного барокко, кудрявившимся на стенах и широких рамах темных картин. Мне показалось, что скульптурные группы составляли законченную композицию, стеклянный комикс, изображающий в хронологической последовательности сцены из жизни некоего героя или бога. Они представляли какие-то жестокие схватки, моменты уединенного исступления и болезненные приступы ясновидения. И внутри скульптур царило смятение и длился вечный бой, морские животные неустанно преследовали друг друга и пускали в ход свои острые зубы. Я увидел, как испуганная светящаяся рыбка, за которой погналась быстрая черная тень, скрылась в голове скульптуры и стеклянное лицо, искаженное загадочной судорогой, засияло во тьме храма, словно бы от необъяснимого восторга; однако в следующий миг резвый хищник настиг рыбку и вцепился в нее, медленно разливающаяся темная кровь погасила свет и заполнила всю голову скульптуры. За главным алтарем стояла тринадцатая скульптура; она изображала уже знакомую мне сцену – тигра, пожирающего лежащего молодого мужчину. Внутри тигриного тела вяло колыхалась одинокая, светящаяся розовым медуза.
Внезапно подо мной загорелись лампочки на концах переплетенных рожков люстры, висящей на длинном тросе, который был прикреплен к фонарю купола прямо возле моей головы; рыбье сияние скульптур в свете ламп побледнело, но большая часть храма по-прежнему оставалась в полутьме. В храм входили люди (видимо, воспользовавшись каким-нибудь подземным коридором) и садились на скамьи. За алтарем появился священник, это был мужчина лет пятидесяти, смуглый, с гладкими черными волосами и тоненькими усиками, его фиолетово-зеленое облачение с золотой вышивкой ниспадало тяжелыми, неподвижными складками. Некоторое время он сосредоточенно молчал, склонив голову, а затем приступил к проповеди:
– Сегодня мы вспоминаем пятнадцатый день блуждания Изгнанника, тот самый, когда его лодка в вечерней тьме доплыла по речке до города; дома, заводы и обветшалые дворцы были обращены к зловонному потоку высокими стенами из неоштукатуренного кирпича, из них выступали, торча над водной гладью, железные балки и концы широких труб, из которых текла грязная вода, от задних двориков домов к реке вели разбитые ступеньки, к которым прибивало всякое гнилье и бурую пену; над двориками к стенам лепились темные террасы, светились огни кухонь. Об этом говорится в «Книге опустевших садов», на странице с жирным пятном от супа с лапшой, следом давнего испуга писаря, испуга, вызванного тем, что на лист, ослепительно сиявший под солнечными лучами, неожиданно легла рогатая тень чудовища, которое в полуденную жару прогуливалось по сонным и безлюдным улочкам после того, как на прокаленных солнцем городских стенах оно выиграло у стареющего короля партию в шахматы, в кои играли фигурками из искрящегося льда; в тишине слышался лишь нежный шелест осколков красных и фиолетовых драгоценных камней, пересыпающихся в песочных часах возле шахматной доски. Это была месть чудовища за давно проигранный поединок под высокой каменной стеной крепости, о которую бились волны ночного моря: сказки не говорят всей правды, чудовища всегда возвращаются. И в вашу дверь позвонит однажды знакомый монстр с шахматной доской под мышкой, и он будет уговаривать вас сыграть с ним партию и настаивать, чтобы на доске непременно присутствовал резной копейщик с тигриной головой, эта фигура ходит по неправильной коварной спирали и может покидать пределы не только шахматной доски, но даже и квартиры. Чудовища возвращаются, их коготь вонзается в самый дорогой для нас бархат, процарапывает на зеркале в прихожей рисунок, изображающий, как женщина, которую вы любите и боготворите, с гордостью участвует в безмолвной мрачной оргии с шестью обрюзгшими мужчинами на борту подземного бомбардировщика, упорно пробивающегося сквозь глину и камни, так что в конце концов его черный нос, подобно морде огромной мыши-полевки, выныривает из-под вспучившегося асфальта на Национальном проспекте перед окнами кафе «Славия», причем как раз в ту минуту, когда молодой поэт, сидящий там за чашечкой кофе, бесповоротно решает не продолжать больше свою поэму о блистательных властелинах городов Внутренней Азии, потому что ему осточертело печатать на пишущей машинке, клавиши которой, вместо того чтобы упорядоченно опускаться на бумагу, то и дело прогибаются в суставах, вытягиваются и хлещут его ядовитым шипом, что у них на конце, по лицу, и потому после сто двадцатого гекзаметра его голова, которой еще месяц назад восхищались женщины и которую они гладили, распухла и превратилась в шар, и под натянутой и истончавшей кожей переливается зеленый гной нарывов. Почему он не раздобудет другую пишущую машинку? Да потому, что все остальные машинки пропали; часть их унесла на Кавказ стая саранчи (доказано, что саранча, объединив усилия, способна поднять и перенести на много километров даже лошадь), часть машинок используется для некоего нового извращения, которым все больше увлекаются в городах, а часть превратилась в белый луч, освещающий изваяние прекрасного звероподобного ангела. Сидя в лодке, Изгнанник долго размышлял о том, почему большие кирпичные дворцы в городе, через который он проплывал, так похожи на вокзалы, и впервые в жизни его посетило искушение оставить священные книги на кипарисовых островах на произвол судьбы, чтобы занудные пометки гномов постепенно заняли все книжные поля и начали перекрывать текст, чтобы там появились сомнительные комментарии, в которых говорилось бы только о тоске пустых запертых танцевальных залов деревенских харчевен, где ножки стульев на столах уставились в белый потолок с географическими картами влажных пятен, тех самых залов, которые якобы будут играть важную роль в постмортальном туризме; его одолевал соблазн бросить все и стать демоном грязной городской реки, каждый вечер поднимать голову над водной гладью, смотреть на свет кухонных окон, питаться тем, что хозяйки оставят для него в мисках на последней ступеньке лестницы у реки, забыть о белом мраморе широких площадей, обжигающем ночью и холодно вплывающем в день, прекрасный, как неисцелимое отчаяние в тихие летние дни в просторных комнатах с окнами в сад. Преодолеть искушение ему помог трухлявый кусок дерева, плывущий по воде; он узнал в нем обломок маленького домашнего алтаря, у которого та, что в коридоре спального вагона, громыхающего в ночи, обнималась со свирепым Минотавром поездов, впервые обнажила лоб и показала ему старый шрам; это был шрам от удара, который нанесла ей стальным клювом птица, блуждающая в зеркалах, когда она оперлась лбом о холодное стекло, чтобы унять жар, сжигавший ее с той минуты, когда она увидела в длинном пустом коридоре учреждения, покрытом блестящим линолеумом, фламинго, который преследовал дьявола; теперь из зеркал в наш мир проникают только острые металлические клювы злых птиц и гигантские, длиною в метр, осиные жала, прокалывающие нам лица, пока мы бреемся, глухое жужжание осы слышится из-за стекла зеркала, когда по вечерам, лежа на тахте, мы читаем книгу, иногда жужжание сменяется словами, а потом раздается голос, напоминающий нам о старом откровении, которому мы изменили. Это было откровение, дошедшее к нам от сфинксов, которых мы видели лежащими на облупившемся металлическом каркасе кровати, стоящей посреди пустого заснеженного поля над Хухлями, когда нам было восемнадцать лет, во время нашей обычной прогулки; начинало темнеть, и за хмурой снежной равниной по сливенецкой дороге скользил свет автомобильных фар; в конце концов мы забыли откровение, которое пронзило нас, как раскаленное лезвие меча; и теперь о нем лишь изредка напоминает голос, который рождается из таинственного гудения гигантских ос, без устали злобно бьющихся в сумерках в обратную сторону зеркала. Что произойдет, если им удастся разбить стекло? Тогда нужно будет выплюнуть бриллианты изо рта и попытаться найти огонь, который мы когда-то спрятали в своей библиотеке. Из боли рождаются новые виды прозрачных животных, лампы сияют в меду, в темном и холодном вокзальном зале ожидания по-прежнему слышны вскрики, хотя мужчина и женщина, из уст которых они когда-то прозвучали, уже лежат в белом Индостане на мозаичном полу и нежно гладят дрожащими руками тела друг друга, обрастающие блестящей пятнистой шерстью. Увидев на воде обломок знакомого алтаря, Изгнанник вспомнил о леопардах на белых ступенях родного дворца и решился окунуться в теплую и липкую мерзость дома, который никогда не отпускает нас и который мы всю жизнь смываем с себя в ярко освещенных отелях. Некоторые толкователи утверждают, будто ему следовало поддаться искушению, стать демоном грязной реки и каждый вечер распевать под светящимися кухонными окнами песни о бесконечных битвах кентавров с машинами. В любом случае решение, которое он принял, совершенно неважно: это главная мысль сегодняшней проповеди и тема, которую вам следует обдумывать на этой неделе.
Послышался однообразный звон; это, видимо, была музыка. Священник раскинул руки; теперь можно было разглядеть вышитые золотом изображения на его облачении: это оказались тигры; он возвысил голос:
– И нам однажды придется выбирать между холодом мрамора и унылыми песнями, которые доносятся из консервной банки с треской на этикетке. И наш выбор, каким бы он ни был трудным, будет совершенно не важен; что бы мы ни выбрали, нам все равно придется ходить в железной маске собаки по бескрайнему бетонному полю…
Верующие на скамьях раскрыли молитвенники и затянули протяжную песню без слов, мелодию, в которой я не мог найти ритма и которая скорее напоминала случайные звуки, издаваемые ветром в зимние вечера, когда он колеблет жестяные уплотнители окон. К пению примешивался какой-то тихий звон. Я слушал странную песнь, ждал, что произойдет дальше, но до меня доносилось только беспорядочное пение, только бесконечное пульсирование одного-единственного тона, потом мелодия внезапно поднималась или опускалась, и снова прерывалась, и снова долго звучала в одном тоне. Пение усыпляло, мне стало холодно, и я вытащил голову из отверстия: уже стемнело, подо мной средь черных ветвей мерцали городские огни, беззвучно ехал вверх освещенный фуникулер. Я сбежал по глубокому снегу вниз на Уезд и сел в трамвай, который приехал от Малостранской площади. Вагон был почти пуст; я смотрел на бледное отражение ярко освещенного трамвайного салона в темных стеклах и размышлял о подземном храме. Я так и не понял, с кем встретился на Петршине. Я наткнулся на какую-то тайную секту? Стал свидетелем зарождения новой религии? Может быть, она распространится из петршинского подземелья по всему миру и завладеет им. Или, наоборот, подземное богослужение – это последняя конвульсия умирающего древнего верования? Может быть, посетители храма – чужеземцы, которые почему-то именно в Праге отмечают свои религиозные праздники, или же эти люди сотни лет незаметно живут рядом с нами? А может, я очутился на границе незнакомого города, который соседствует с нашим? Вырос ли этот город из отбросов, что не переварил и отрыгнул наш мир, или его основали аборигены, которые обитали здесь еще до нашего прихода и которым мы настолько безразличны, что они даже не заметят, когда мы снова исчезнем? Какова карта этого города, на какие районы он делится, по каким законам живет? Где его бульвары, площади и сады, где сияет королевский дворец?
Глава 4
Малостранское кафе
Я еще несколько раз приезжал на Петршин, но окошко в фонаре купола снова заперли, я тянул дверцу со всей силы, но мне так и не удалось ее открыть. С фиолетовой книгой я теперь не расставался: в трамвае, в очереди в магазине, иногда и просто идя по улице, я открывал ее и вновь и вновь изучал незнакомые знаки. Я уже распознавал отдельные буквы, хотя и не понимал, какие звуки они обозначают; меня поражало, что знаков было семьдесят шесть, это письмо либо должно было различать отдельные звуки, которые мы воспринимаем как варианты одного, либо обозначало графически множество звуков, которые в корне отличаются от наших. Я пытался представить себе эти звуки, иногда при ходьбе я пробовал произнести их вслух, и прохожие удивленно оборачивались. Со временем я понял, что те несколько десятков звуков, которые мы используем, окружены неизведанными джунглями иных звуков; а поскольку значения слов таинственным образом рождаются именно из звуков, то эти джунгли кишат беспокойными зародышами неких призрачных вещей, существ и действий. Почему те, кто использует это письмо, чувствуют такую потребность различать звуки графически? Их подвигает на это наслаждение смысловым богатством голосов, наслаждение, желающее уподобить текст партитуре, полнящейся жизненными силами, что пульсируют в языке, – или, напротив, это множество знаков есть проявление боязни того, что со временем значения, слишком тесно связанные с уникальными оттенками звуков, непременно исчезнут? Судя по напряжению, исходящему от букв, они произрастали в мире страха. С одной стороны, большое количество знаков могло быть выражением склонности к педантичному описательству, думал я, а с другой – проявлением отчаянного желания выразить невнятный древний возглас, до сих пор тайно живущий в языке, дабы достичь слуха неведомого грядущего божества. Еще я размышлял о том, что означают мелкие закорючки, возносившиеся над отдельными буквами: долготу, ударение, мелодию, жест или же гримасу, что должна сопровождать произносимый звук? А может, именно эти неприметные дуги и связки как раз и передают главный смысл текста, а сами буквы – это всего лишь орнамент или обманка, которая должна сбить с толку чужака. Или что эти значки – остатки древнего священного письма, которые сохранились на периферии сообщения, подобные развалинам дворцов рухнувшей империи на окраинах новых городов, – и разобраться в них может нынче только секта посвященных, которые читают в книгах лишь этот мелкий и презираемый текст и, наверное, ждут, что после возвращения старых богов эти знаки снова вырастут и засияют на фасадах обновленных храмов.
Я понял, что наибольший ужас и тревогу вызывает не застывшее существование знаков без значения, но скорее ошеломляющее осознание того, что ничто не может быть абсолютно лишено смысла, присутствие загадочного значения, которое дрожало над буквами, как огни святого Эльма, – значения, которое было не столько курьезной особенностью этого письма, сколько смыслом, который пронизывал все сущее и внезапно становился зримым на этих страницах, потому что его не заслоняли, как порою случается, привычные нам значения, которые, как из родника, черпают свои тайны из этого сокрытого смысла, из этого прасообщения, и обновляются в нем для продолжения своей жизни, и одновременно незаметно растворяются им, и погибают от него, как от таинственной болезни. Имел ли я право утверждать, что совершенно не понимаю этой книги? Из переплетения страхов, которые пробуждались при взгляде на испещренные незнакомыми знаками страницы, самым сильным и ошеломляющим был страх, рожденный догадкой, что нечего понимать, не о чем спрашивать, страх, рожденный чувством, что за нами тихо и терпеливо наблюдает некая жуткая победа, которой мы боимся больше, чем самого жестокого поражения.
Я сидел в полупустом малостранском кафе у окна, за которым виднелась заснеженная площадь, передо мной лежала открытая книга. На сером мраморе столиков поблескивал холодный дневной свет. Вошел новый посетитель – худой пожилой мужчина с рассеянным взглядом и порывистыми движениями, один из тех неприкаянных персонажей, что появляются в послеобеденные часы в кафе на Малой Стране; проходя мимо меня, он заметил открытую книгу: на секунду он замер, колеблясь, идти ли дальше, а потом опасливо огляделся, быстро наклонился ко мне и спросил, откуда у меня эта книга. Я рассказал, как она ко мне попала. Он сел напротив на краешек пустого стула, словно марионетка, кукловод которой слишком быстро отпустил веревочки, стремительно перегнулся через столешницу и, не переставая беспокойно оглядываться, заговорил тихо и настойчиво:
– Вот вам добрый совет, избавьтесь от своей книги как можно скорее. Поверьте мне, с той поры что я встретился с этими проклятыми буквами, я брожу, как потерявшийся пес, по унылым задворкам мира и не могу обрести покой. Посмотрите, сколь коварно и лукаво выглядят эти буквы! Это опасная гангрена, которая постепенно проникнет повсюду, буквы дышат ядом, и он незаметно и упорно разъедает знакомые предметы нашего мира, вот увидите, эти испарения исказят облик наших зданий, так что они примут вид варварских храмов, сияющих отвратительной красотой, и повсюду заблестит забытое дурное золото. Яд разъест наши слова и превратит их в древние жуткие звуки джунглей, в эгоцентричную музыку статуй. Жизнь станет плохо прописанной ролью в бесконечной инсценировке пошлого мифа о юном боге, умирающем в джунглях.
Говоря, он на локтях подъезжал по столешнице все ближе и ближе ко мне, он уже почти лежал на ней. Я попросил его рассказать, где он познакомился с загадочным алфавитом. Напряжение несколько отпустило его, и он слегка отодвинулся.
– Эта жуткая история началась в шестидесятые годы. Тогда я преподавал на юридическом факультете; еще во время учебы я опубликовал много научных статей, так что все прочили мне блестящую карьеру. У меня были славная жена и двое детишек. Я никогда не заводил романов со студентками, но где-то в середине шестидесятых на первом курсе появилась девушка, кроткое лицо которой притягивало меня необъяснимым и болезненным образом. Мне казалось, что ее жесты были рождены в неком неизвестном таинственном мире и так до сих пор и не покинули его.
– Что же это был за мир? – спросил я, потому что меня интересовали миры, вырастающие из жестов.
– Это были огромные пустые залы, отделанные мрамором. Нас в женщинах всегда привлекают пространства, которые впитались в их тела, пейзажи, которыми они пропитались и которые при встрече источают их движения. Ах, если бы я знал тогда, в какое темное царство заманивают меня легкие движения любимых рук! Мне казалось, что и ей со мною хорошо. Однажды мы встретились в Старом городе, я пригласил ее выпить бокал вина, потом проводил домой, мы поднялись по неосвещенной лестнице в ее квартиру. Она жила на улице Неруды, в одном из тех домов, которые вырастают из крутого склона и поражают визитеров тем, что можно, взойдя по узкой лесенке на последний этаж, шагнуть в заднюю дверь и вновь оказаться на ровной земле. Я стал регулярно бывать у нее. Меня удивляло, что эта девушка живет одна в большой многокомнатной квартире, но она никогда не рассказывала о себе; мы вообще мало говорили, мы просто лежали в темноте и слушали голоса, доносившиеся с улицы, и разглядывали скульптуры на фронтоне дворца напротив, что были видны через окно. Прикосновения моей любимой вновь и вновь заставляли думать о неведомой стране, о ее травах и листве, о лапках тамошних зверушек…
Он запнулся и снова беспокойно огляделся по сторонам, но в кафе было лишь несколько пенсионеров и студентов, и никто не обращал на нас внимания; и все же он придвинулся еще ближе ко мне и понизил голос:
– В прихожей я всякий раз миновал запертую дверь, выкрашенную белой краской; на ее притолоке кто-то вырезал несколько странных букв. Дверь была на той стороне квартиры, что смотрела на холм… Отчего-то меня неодолимо тянуло к ней, но моя подруга сказала, что за белой дверью всего лишь кладовка со всяким хламом. Когда однажды она ненадолго выскочила за покупками, я не выдержал: я снял с крючка на стене связку ключей и попытался подобрать подходящий к белой двери. Несколько попыток – и замок подался…
Тут мы оба увидели, как к нам семенит метрдотель в тесной жилетке: одной рукой он уже издали махал моему собеседнику, а другую подносил к уху, изображая, что того просят к телефону.
– Никто не знает, что я здесь, – тревожно произнес мой визави, однако же поднялся и направился к раздевалке.
Я с нетерпением ждал его возвращения и окончания рассказа. От нечего делать я смотрел в окно: ветра не было и на землю медленно опускались крупные хлопья мокрого снега. Я увидел, как из-за поворота Летенской улицы вынырнул зеленый трамвай с высокой снежной шапкой на крыше. Он тихо подъехал к остановке перед окнами кафе и замер. Выглядел он так же, как и все пражские трамваи, но только его явно вытесали из цельной глыбы зеленого мрамора; окна в вагоне были из темного непрозрачного стекла. Передние двери трамвая отворились, из них выскочили двое мужчин с длинными курчавыми бородами, в тяжелых серых пальто по щиколотку. В руках у них были больничные носилки; незнакомцы бежали, выпятив грудь, слаженно делая длинные, какие-то балетные прыжки. Они скрылись было в дверях кафе, но почти сразу же снова появились на улице, так и не сбившись со своей размеренной рыси; на носилках теперь покоилось безжизненное тело. Мне не нужно было присматриваться внимательнее, чтобы понять, чье оно. Стоит только однажды из любопытства заглянуть за запретную дверь, подумал я, и то, что выберется оттуда, так и будет ползать за тобой по всем кафе, укладывать тебя на носилки и бегать с тобой по заснеженной площади – с шестидесятых годов до нынешнего дня. Носильщики вбежали в трамвай, и двери тут же закрылись. Трамвай тронулся с места и мгновенно исчез.
Я выбежал на улицу, вскочил в одно из тех такси, что поджидали пассажиров на стоянке возле кафе, и попросил сонного, равнодушного водителя следовать за зеленым трамваем. Снегопад усилился, огромные хлопья густого снега липли к лобовому стеклу машины, в полукруглых просветах, которые неустанно расчищались быстро шаркавшими «дворниками», виднелась задняя часть загадочного трамвая, которая то приближалась, то отдалялась. Сначала трамвай ехал по обычным маршрутам, но, когда мы очутились в пригороде, он внезапно свернул в крутые безлюдные улочки, где трамваи никогда не ходили; он медленно двигался вдоль длинных заводских стен, вдоль фасадов усталых домов, украшенных облупленными лепными изображениями мечтательных женских лиц. На балкончиках высились темные ворохи старого барахла, прикрытые полиэтиленом. Я вспомнил, что иногда во время моих долгих прогулок по окраинам замечал какие-то рельсы, бессмысленно проложенные в асфальте отдаленных улиц, но никогда не задумывался о них, мне казалось, что это заброшенные товарные пути, которые забыли снять.
Наконец трамвай оказался в квартале, застроенном особняками, на самой вершине холма; он ехал мимо обшарпанных домов, стоявших в глубине заснеженных садов, где торчали водяные колонки, обернутые тряпьем и перевязанные шпагатом, и ржавели баки с замерзшей водой. Снег уже не шел, тучи на западе рассеялись, по стенам и стволам деревьев разлился слабый свет вечернего солнца. Дома и сады внезапно закончились, вдоль последних заборов вилась дорога, а за ней начиналась снежная равнина, тянущаяся до черного леса, за который как раз опускалось алое солнце: его лучи окрасили нетронутый снег равнины в розовый цвет. В самом конце улицы, ведущей к полю, стоял ветхий двухэтажный дом, на стене над дверью висела выгоревшая полустертая вывеска «Ресторан», слепая боковая стена дома выходила на заснеженную равнину. Трамвай миновал дом с вывеской и выехал прямо на белую целину, снег брызнул во все стороны, точно лодку спустили на воду, и снежный гейзер осветился изнутри красным. Трамвай медленно удалялся к лесу и оставлял за собой глубокую борозду, оттененную черным, словно кто-то размашисто черкнул тушью по розовой бумаге. Я сунул таксисту деньги и выскочил из машины. Я пытался бежать за трамваем, однако снег был мне по колено, так что надежда догнать его угасла. Тогда я остановился и стал смотреть, как трамвай заворачивает за темный лес… и вот уже не видно ничего, кроме розового снега и недвижных деревьев, которые тянут ко мне через равнину свои зубчатые тени; я повернулся и пошел обратно по заснеженному полю к городу, к домам с ослепительно сиявшими в последних солнечных лучах окнами, на дороге показался автобус, едущий из деревни за горизонтом, в садах раздавался собачий лай.
Глава 5
Сады
Пока я добирался до окраины города, отблеск зари на окнах погас и снег потемнел. В ресторанчике уже зажгли лампы, фонарь над входом освещал грязное снежное месиво на низеньком крылечке. Я вошел внутрь, чтобы залить горечь неудачной охоты на таинственный трамвай, и оказался в просторном, сильно натопленном помещении. Посредине стоял бильярд, зеленое сукно которого резко выделялось в свете низко опущенной голой лампочки. Углы комнаты терялись в полумраке и табачном дыму; у сдвинутых столов теснились мужчины в расстегнутых фланелевых рубахах, их лица блестели от пота; над их головами к стенам были приколоты яркие плакаты с футболистами и с голыми девицами, резвящимися под водопадом. В темной нише оранжево светилась неплотно закрытая печная дверца, бледную синеву окна пересекали сплетающиеся черные ветви сада, который погружался в наступающую ночь. Я с трудом втиснулся на пустое место в середине длинной лавки у стены, откинул назад голову, устало погрузил ее в гроздья висящих за мною на стене пальто, в которых влага тающего снега пробуждала загадочные, дурманящие запахи, и стал слушать приятный гул пивной, в который сливались голоса посетителей. В сумрачных углах, словно потерянные драгоценные камни, светились рюмки с зеленым ликером.
С одного боку я был прижат к плотному мужчине с круглым красным лицом, который ни с кем не говорил, а потихоньку потягивал пиво и читал журнал «Наш палисадник». Допив вторую кружку, я повернулся к нему и спросил, не знает ли он что-нибудь о загадочном трамвае из зеленого мрамора. Мужчина промолчал и даже не пошевелился, как будто не слышал моего вопроса. Но когда я уже отчаялся дождаться ответа и вновь принялся за свое пиво, краснолицый вдруг заговорил, устремив взгляд на тонувшую в полутьме другую часть комнаты:
– Он появляется в нашем квартале ночью, или в туман, или в метель. Тех, кто в него вошел, больше никто никогда не видел. В одной подворотне я когда-то прочитал надпись, процарапанную на штукатурке. Она гласила, что депо этого трамвая находится во дворе монастыря в Тибете, а приезжает он к нам потайными дорогами, идущими через леса и поля. Может, это и правда. Однажды в парикмахерской некий человек рассказывал, как ранним летним утром он собирал в лесу грибы и вдруг прямо рядом с ним тихо проехал трамвай и исчез в тумане. Но есть и такие, кто уверяет, будто это трамвай со дна Атлантического океана, который иногда по какой-то неизвестной причине устремляется к устьям рек, едет по их дну против течения, а по вечерам выбирается на сушу, блуждает по земле и мимо старых заводов на окраинах и деревянных заборов футбольных полей доезжает до города. Никто не знает, что он тут ищет, каково его предназначение. Рассказывают, будто реставраторы нашли в некой ротонде под слоем штукатурки романскую фреску, где князь Бржетислав изображен на фоне чего-то, удивительно похожего на зеленый трамвай…
К нашему столу подошел подвыпивший парень в спортивном костюме и принялся обсуждать с моим собеседником покупку мешка цемента. Потом парень обратился ко мне – ему показалось, что мы встречались на стадионе «Спарта». Поняв, что мне не до разговоров, он махнул рукой и сел за соседний стол.
– Его рельсы проложены в садах, в густом кустарнике, растущем вдоль оград. Ночью мы слышим в своих постелях, как из глубины садов приближается треньканье, по потолку мелькает отблеск, в ослепительном свете дрожит на стене чудовищно огромная тень занавески. Жены в ужасе хватают нас за руки. Но хотя днем мы и избегаем разговоров о трамвае, он постоянно стоит между нами темной тенью. Мы боимся, как бы дети не спросили нас о нем… – Он помолчал и сделал глоток, мне казалось, что он раздумывает, продолжать ли рассказ. Потом он все-таки заговорил: – Когда наша дочь немного подросла, я попросил жену: поговори с ней с глазу на глаз, расскажи ей все о зеленом трамвае. Она еще неопытная и может легко попасть в беду. Жена несколько раз беседовала с дочерью, внушала, чтобы та была осторожна и опасалась трамвая, но дочь только смеялась и твердила, что нам нечего бояться, что она не из тех, кто садится в первый попавшийся трамвай, да к тому же еще и зеленый. А когда мы возвращались с ее первого бала, нам пришлось поздно ночью долго дожидаться трамвая на темной остановке… – Он опять замолк, и я не торопил его, потому что догадывался, что последует дальше. – Трамвай появился неожиданно, он двигался так тихо, что мы не заметили, как он подъехал. Наша дочь, полусонная, погруженная в мысли о бале, вошла в открывшуюся прямо перед ней дверь… Когда она уже была внутри, я заметил, что трамвай какого-то странного цвета, вскрикнул и кинулся к дверям, чтобы вернуть дочь, но двери молниеносно закрылись, и моя рука натолкнулась на холодное непрозрачное стекло, а трамвай тронулся и исчез во тьме…
Мы оба молчали, гул голосов в комнате то усиливался, то ослабевал, подобно прибою таинственного моря.
– Это случилось двадцать лет назад, – тихо проговорил он. – С тех пор мы не встречались с нашей дочерью, мы только несколько раз видели ее лицо в глубине зеркала в темной комнате, слышали ее голос в гудении печи. Поначалу мы изредка находили на дне ящиков или между книжных страниц ее печальные записки, смысл которых чем дальше, тем больше ускользал от нас, она рассказывала о текущих через просторные залы реках, по которым плывут плоты с бронзовыми львами, о бесконечно долгих симпозиумах в окаменелых лесах, о кофейнях, где официанты выныривают из густого тумана. По тому, что она нам писала, казалось, будто она живет в мире, где складки тканей важнее, чем лица, и имеют свои имена, а чащоба лиц растворяется в равнодушной неразличимости. Слова у них – незначащее дополнение к шумам и шелестам, в которых как раз и содержится основной смысл. Иногда строчки ее писем расплетались, вились по бумаге и снова закручивались в непонятные завитки, в коих угадывались начала неясных слов и образов. Ее мир нам чужд. Больше всего на свете я мечтаю хотя бы раз повидаться с ней, но не знаю, сможем ли мы понять друг друга, если встретимся. Я часто думаю о том, что мир, в котором она живет, может быть совсем рядом с нашим, может даже сливаться с ним, потому что он простирается там, где в нашем мире мы видим лишь пустоту, а то, что пусто у них, – заполнено нашим миром.
Он умолк, глядя на противоположную стену, увешанную плакатами, а потом склонился над «Нашим палисадником». Мы еще долго сидели рядом, даже выпили по нескольку кружек пива, но никто из нас не промолвил больше ни слова. Наконец соседи по столу вовлекли моего собеседника в какую-то карточную игру, а я заплатил по счету и оделся. Пройдя по холодному коридору, узор на стенах которого напоминал лица китайцев, я попал в крошечную уборную. Там не было света; за распахнутым окошком простирался заснеженный сад. Мне почудилось, что из его глубины доносится протяжное пение, такое же, какое я слышал тогда в подземном храме. Я дошел до конца коридора, открыл дверь, ведущую в сад, и провалился в глубокий снег, который намело к стене дома. Мороз ночной змеей проскользнул по рукавам и штанинам к голой коже. Я закрыл за собой дверь; голоса, доносившиеся из пивной, утихли. Передо мной темнели заснеженные сады, на белом фоне чернели искривленные стволы деревьев, сквозь ветви, словно сияющие плоды, просвечивали огни далеких фонарей. Из самых недр садов доносилась тихая волшебная музыка, и я чувствовал, что она неодолимо влечет меня к себе. Я пошел на эти звуки по нетронутому снегу в глубину темного сада. За поломанным забором начинался следующий сад; хмельной, брел я по заснеженным тропинкам, среди голых деревьев, на ветвях которых кое-где висели маленькие пожухлые яблочки, мимо компостных куч, покосившихся сараев, пустых крольчатников, вдоль все новых и новых заборов. Не покажется ли среди стволов загадочный трамвай? Не заблестят ли в кустах алмазы на диадеме Королевы садов? Но, кроме веток, качающихся на ветру, ничто вокруг не шевелилось, тишину нарушала только монотонная мелодия, да раздавался иногда отдаленный собачий лай. Я добрался до полуразвалившейся беседки и понял: то, что я принимал за церковное пение, было всего лишь ночной музыкой, которую играл на крыше беседки колеблющийся под порывами ветра полуоторванный кусок жести. Я вошел внутрь и сел. Сквозь выбитые окна были видны черные деревья, снег, далекие огни, звучала усыпляющая музыка, такая же бессмысленная, как переплетающиеся тени ветвей на снегу, как пятна сырости на стенах, вдоль которых я бреду в одиночестве, как непонятные буквы-завитки в зловещих книгах. Господи, куда же я иду, почему не вернусь, пока еще не поздно, к другим людям? Но то, чем пахнуло на меня из ночных садов и с окраин нашего мира, уже овладело мною.
Я пошел дальше, пролез через несколько дыр в заборах, а потом увидел, что за оградой очередного сада сияют уличные огни, вскарабкался на резной штакетник и спрыгнул на тротуар. Скоро я уже был на автобусной остановке. В ожидании автобуса я развлекался тем, что при тусклом бледно-фиолетовом свете фонаря читал выцветшие листочки, приколотые ко дну застекленного ящика, что висел на садовом заборе. Это была витрина, в какие обычно помещают свои объявления общества садоводов или туристов. Листочки предлагали много чего: кто-то продавал рассаду клубники, кто-то – диван и свадебное платье, которое можно было видеть на мятой фотографии невесты, причем голова у нее была отстрижена ножницами. В нижнем углу, рядом с бумажкой, на которой некий мастер предлагал услуги по ремонту холодильников, и напоминанием про обязательную вакцинацию собак, висело машинописное объявление: «Лекция „Новейшие сведения о Великой битве в комнатах" состоится в среду в половине третьего ночи на философском факультете». Я услышал, как подъехал автобус, с тихим свистом открылись двери; я вошел внутрь.
Глава 6
Ночная лекция
Назавтра как раз была среда; хотя точная дата в объявлении не значилась, мне так не терпелось услышать что-нибудь новое о мире, едва показавшем мне свои очертания, что я решил отправиться ночью на философский факультет. Я приближался к нему со стороны Староместской площади, в тишине пустой заснеженной улицы негромко жужжали лампы дневного света, массивное здание факультета темной глыбой возвышалось в самом конце ряда домов. Подойдя к нему, я остановился и посмотрел вверх, но не увидел в окнах ни единого огонька, только на стеклах нижних этажей лежали отблески уличных фонарей. Главный вход под аркадой был открыт, я вошел; в пустом здании оказалось темно и холодно. Я миновал пустой застекленный закуток вахтера и поднялся по широкой лестнице; я ходил по коридорам, окна которых глядели во двор. Иногда я замирал на месте и прислушивался, но в здании стояла мертвая тишина, только дребезжал ночной трамвай, проезжавший по набережной. Я открывал двери аудиторий и заглядывал внутрь, но повсюду было пусто и темно. И вот на третьем этаже, открыв очередную дверь, я увидел холодное помещение, освещенное лишь слабым светом уличного фонаря; за столами сидели люди в пальто, с кафедры раздавался монотонный голос докладчика, на его исхудалое лицо с острой бородкой падала полоса неверного света. Я сел на свободное место на краю скамьи у двери.
Вот что я слышал:
– Еще несколько лет назад научная общественность почти единогласно сходилась во мнении, что большую битву в глубине комнат нельзя считать историческим событием. Утверждалось, что свидетельства в источниках недостоверны и являются следствием историзации некоторых ритуалов, связанных с осенними торжествами в честь изгнания драконов из сберкасс. Также постоянно подчеркивалось, что о битве нет упоминаний в знаменитой Львиной хронике, найденной, как вы знаете, в дождливую ночь завернутой в игелитовую пленку на сиденье в темном купе в тот самый момент, когда поезд остановился на путях и купе оказалось перед ярко горевшим окном виллы в стиле модерн во Вшенорах, свет из которого падал на блестящую мокрую листву в темном саду. Как это ни удивительно, ученым, проявившим подобную гиперкритичность по отношению к источникам, не показалось странным, что хроника была найдена именно перед виллой, через окно которой можно было рассмотреть уголок висевшей на стене потемневшей картины, изображавшей фавнов, танцующих в лесу. Похоже, никто из историков не заметил, что мелкий предмет, нарисованный в траве под березкой, очень походит на щеточку из рисовой соломки, какие и по сей день используются в храме-бане, где однажды вечером священник сказал, обращаясь к облакам пара, клубящимся над ваннами, буквально следующее: «В закусочной в далеком городе, на черной доске с названиями и ценами блюд написан мелом последний наказ Повелителя окраин, предостережение перед тем, что выдыхают в наше пространство почерневшие внутренности ваз. Это дыхание, говорит Повелитель окраин, разъест старые созвездия. Не забывайте также о нетерпеливых и проворных клешнях машин, подстерегающих жертвы за длинными стенами на улицах Смихова. Нирвана не заменит концерта на свежем воздухе». И это не важно, что сходство цветного пятна на картине со щеткой оказалось, как потом выяснилось, случайным (на самом деле там был нарисован шампиньон, а может, это и вовсе был след от латекса). Следует упомянуть еще кое о чем: буква F, с которой начинается слово «фавн», имеет в письменности наших соседей форму вертикальной жерди с двумя параллельными ступеньками, вырастающими из ее середины и верхушки, то есть в точности повторяет то сооружение на городской окраине, с которого каждый вечер неугомонный лже-мэр, стоя на нижней ступеньке и опирая полевой бинокль о верхнюю, высматривал процессию женщин, которая должна была постараться донести до города серебряных волков с рубиновыми глазами, чтобы расставить их за длинными шторами в спальнях. Однако тогда он видел только далекий свет автомобилей на шоссе, холодное сияющее ожерелье. Разве это все случайность? Ситуация коренным образом изменилась, когда пришло молодое поколение историков, не обремененное позитивистскими предрассудками. Новейшие исследования, и особенно последние значительные открытия в области археологии выдвижных ящиков, однозначно свидетельствуют не только о том, что битва действительно происходила, но и о том, что она длится до сих пор. Золотые памятники ее героям сверкают в глубине зеркала в темном углу комнаты, когда на них падает луч медленно вращающегося маяка. Когда обитатели квартир ночами идут по темной прихожей в уборную, их нога ступает порой на колеблющийся понтонный мост; мало кто отваживается пройти по шаткому понтону во тьму, хотя многие знают, что в его конце им было бы позволено забыть свои имена и прижаться лбом к холодному металлу труб, по которым в фантастические прибрежные города течет молоко отчаявшихся животных. Ночью люди замечают фигуру в маскировочном костюме, пятна на котором напоминают узоры персидского ковра; короткими перебежками фигура пересекает спальню, отыскивает под кроватью провода полевых телефонов, в темном углу комнаты тянется окоп, во время ужина над ним вдруг блеснут любопытные глаза. Какой-нибудь ребенок скажет: «Там в углу что-то есть, я пойду посмотрю», но родители тут же прикрикнут на него: «Сиди смирно и ешь!» – все боятся признаться себе в том, что в углах идет война, хотя и догадываются, что их квартира находится посреди поля боя, на забытом Аустерлице домовых интерьеров. Солдаты расшифровывают обои, вопреки всем конвенциям идет безжалостная грамматическая война, ядовитая музыка звучит практически непрерывно: слышны даже ледовые альты, применение которых строго запрещено гуманитарными пактами. Группе диверсантов удалось вписать в собрание мифов противника новый персонаж, демона с оленьими рогами на голове. Некоторые выступили со странным предложением – объявить солдатам и штабу, кто неприятель, а кто союзник, но это нововведение не нашло одобрения; одни утверждали, что узнать, кто неприятель, а кто союзник, невозможно, а другие – что между ними не существует разницы, и потому нечего и узнавать. Взвод добровольцев осторожно, страница за страницей, просматривает толстый том и все же слишком поздно замечает открытку из Зальцбурга, вложенную между страницами триста сорок шесть и триста сорок семь; в ней сообщается о равнодушном холоде пудингов, которым заканчиваются, к счастью вполне удачно, попытки написать репортаж о рождении в парках нового божества. Павшие сонно бродят по Эребу шкафов; когда случается вторжение в прихожие или на ночные пляжи, кое-кто из них опять ввязывается в бой, опять гибнет и попадает в еще более далекий загробный мир, где на бескрайних сумеречных равнинах среди волнующихся трав стоят белые алебастровые локомотивы. В дурманящих джунглях шифоньеров длятся жестокие рукопашные, и никто не знает, из-за какого костюма нанесет удар наточенный клинок. Солдаты, которые проводят среди пальто многие месяцы, в конце концов сами становятся больше похожими на пальто, чем на людей, и мысли их больше подошли бы пальто (к примеру, они часами думают о городе, где дома, памятники и уличные фонари на пружинах, а по улицам бродит одинокий пони), иногда случается, что хозяин квартиры по рассеянности надевает какого-нибудь солдата и выходит в нем на улицу. Солдат чувствует себя оскорбленным и хочет стрелять, но из его мягкого ружья выпадают только тряпичные шарики, которые раскатываются по тротуару, где их клюют голуби. Трагическую ошибку распознает профессиональным взглядом только гардеробщица в кафе; когда обвислого солдата кладут перед ней на стойку, она сразу понимает, что это такое: за ним нужен глаз да глаз, ей на вешалку вечно сдают вместо пальто солдат и прочих существ, которые по какой-то причине, может религиозной, а может гастрономической (упоительные сладкие плоды, дозревающие осенью на лацканах пальто!), переселились в шкаф и постепенно опальтовели, она знает, что если ненароком ошибется и повесит ненастоящее пальто на крючок, то под его влиянием оживут и настоящие пальто, они потом расползутся по всему кафе и полезут на улицу, гардеробщице придется их ловить, и ей будет некогда писать эссе о гносеологических дюнах, а ведь она умнейшая женщина, с ней советовались знаменитые философы современности, когда не знали, как быть; она говорила им: «В философской книге с метафизической точки зрения важнее всего шрифт, которым напечатана книга, толщина или худоба букв и форма их основания (это те коготки, которые буквы вонзают в наши глаза) содержат главные знания о космосе» – и философы поражались глубине и оригинальности ее мыслей. Теперь гардеробщицы перебрались в тайную Гренландию на другом конце гардеробных, где по укреплениям бродят и многие павшие на войне внутри домов, – почтим же их память сегодня, в канун Великого рыбьего празднества и неподалеку от мест, где оно будет происходить, так, как у нас заведено.
Слушатели вытащили из сумок деревянные ящички, положили их перед собой на столы и открыли крышки. Послышалось шуршание, из ящичков высунули головы ласки, оперлись лапками на край передней стенки и принялись шипеть. Люди встали по стойке смирно. Я тоже встал. Хотя в аудитории было полутемно, мои соседи быстро заметили, что я без ласки. По комнате прокатился возмущенный шепот, и скоро все смотрели только на меня. Я поставил свою сумку на стол и попытался изобразить поиски ящичка с лаской, но потом предпочел прыгнуть к двери и выбежать из аудитории. Я пролетел весь длинный темный коридор и оглянулся; я увидел, что дверь опять отворилась и из нее высыпала стая ласок и погналась за мной. Я бежал сквозь тьму и слышал за спиной тихое топанье множества лапок по каменному полу. Ничего себе, думал я, пять лет я ходил по этим коридорам, некоторые из моих бывших сокурсников днем тут преподают, а ночью, значит, меня имеют право преследовать всякие зверушки. На лестнице я оторвался от погони и вылетел на улицу, но не успел я проскочить аркаду, как ласки общими усилиями отворили дверь и снова понеслись за мной. Я бежал по Капровой улице, и перед освещенной витриной книжного магазина на углу Жатецкой улицы ласки, сделав ловкий маневр, окружили меня. Они не нападали, но, когда я пытался прорвать оцепление, какая-нибудь из них больно кусала меня за ногу.
Почти тут же от здания факультета прибежали еще две ласки. Двигались они не слишком быстро, потому что на них была надета сбруя и они волокли за собой маленькие санки: на санках стоял телевизор с укрепленной на нем видеокамерой. С экрана скалился человек, только что читавший лекцию в темной аудитории. Когда санки остановились, он сказал насмешливо:
– Старая пословица гласит: «В летающем соборе ласки не зажаришь». Если бы ты хоть немного задумался над смыслом этих слов, то не оказался бы сейчас в такой дурацкой ситуации, ситуации, которая, возможно, со временем вдохновит кого-нибудь на создание скульптурной группы, изображающей тебя, ласок и санки с телевизором, это изваяние поместят на вершине утеса над океаном: экран телевизора, десять метров по диагонали, будет ночью светить, подобно маяку, далеким кораблям, команды которых теперь уже в основном состоят из морских чудищ, потому что найти настоящих моряков все труднее и труднее, они никак не могут привыкнуть к модному нынче правилу – корабли, мол, должны не искать море, а брать его с собой. Один из моряков недавно сказал мне в доверительной беседе: «Я прекрасно понимаю, что необходимо возить с собою свои сады – вместе с их беседками и густым кустарником, но возить собственное море? Это все равно что захотеть позавтракать монадологией уже в шесть утра, когда через стену слышно, как в лифте негромко трутся друг о дружку жесткие крылышки женщин».
Тут у меня за спиной послышалось пыхтение. Я обернулся и увидел, что от Староместской площади бегут еще две ласки: они тоже тащили за собой санки, на которых подскакивал телевизор с видеокамерой. Ласки подбежали к нам и остановились так резко, что санки врезались в них сзади и зверушки ткнулись мордочками в снег. На экране хмурилось другое лицо; это был проповедник из подземного храма. Телевизоры стояли друг напротив друга и освещали грязный снег. Священник обратился к лектору:
– Что вы себе думаете, уважаемый? Все готовятся к завтрашнему торжеству, не знают, за что хвататься, а вы тут развлекаетесь! У машин снова глюки, монахам достался холодец без единой бабочки, по коврам ползают черепахи с богомерзкими надписями, выложенными бриллиантами на панцирях, никто не удосужился разморозить ангела ночи, а вы здесь рассуждаете о моряках и морских чудищах! Похоже, вы забыли о временах, когда сами были морским чудищем, главарем банды утопленников, и по ночам грабили прибрежные киоски.
Но историк не дал себя запугать.
– Приятно, что вы обо мне вспомнили, – язвительно ответил он, – это, кажется, впервые с той минуты, как я спас вам жизнь, когда вы в депрессии хотели съесть растения, выросшие из забытых клавиатур.
– Что за глупости вы несете?! – вскипел священник. – Клавиатуры к тому времени давно вмерзли в лед, а музыку унесла ночь и легкие, развевающиеся драпри.
С экранов посыпались оскорбления и ругательства. Обе пары ласок, запряженных в санки, скалили зубы и шипели. Они рвались друг к другу и тянули за собой телевизоры. Наконец зверьки принялись кусаться и драться, а телевизоры опрокинулись в снег. Остальным ласкам надоела роль безучастных зрителей, и они тоже разделились на два лагеря, одни взяли сторону священника, другие – историка; и вскоре по снегу уже катался скулящий клубок, состоявший из мохнатых и зубастых зверьков. Поняв, что до меня никому нет дела, я ушел по Жатецкой улице.
Глава 7
Празднество
Следующей ночью я бродил по Старому городу в надежде наткнуться где-нибудь на праздник, из-за которого повздорили историк со священником на экранах телевизоров, влачимых запряженными в санки ласками. По Парижскому проспекту я дошел до Староместской площади. Там не горел ни единый фонарь, окна в домах были темны. Я пересек площадь; тишину нарушал лишь хруст снега под моими ботинками. Подойдя к Тынской школе, я увидел, что из устья Целетной улицы показалось что-то большое и прозрачное. Я отскочил в сторону и укрылся в непроницаемой тьме аркады. Когда это нечто рывком продвинулось вперед, я понял, что вижу одну из тех больших стеклянных скульптур, что мирно светились в часовнях подземного храма; скульптурная группа изображала героя, обнимающегося с обнаженной девушкой возле тонкого столба, к которому была привязана черепаха, из ее панциря торчали длинные острые шипы, а на них было наколото тело мужчины в богатом одеянии, с головы его скатилась на землю усыпанная драгоценными камнями корона, что лежала теперь рядом с равнодушной черепашьей мордой. Скульптура стояла на больших санях; светящиеся рыбы, обеспокоенные тряской, испуганно метались из одной стеклянной фигуры в другую. Скоро появились и те, кто толкал сани, – у всех этих людей на лицах были черные маски с заостренными, престранно вытянутыми и загнутыми кверху краями, кончавшимися серебряными шипами. Каждого опоясывала длинная красная бечева с кистями, стянутыми спереди в узел; за каждую бечеву были заткнуты арбалет и тяжелый молоток. За первой скульптурой следовала вторая, изображавшая мужчину, который стоял на одном колене и вглядывался в огромный блестящий кристалл. Третья скульптура отразила драматический момент схватки: один из соперников упал и выронил меч, а второй совсем было приготовился нанести ему последний удар, но тут в дело вмешался какой-то странный ангел с собачьей головой, который стремительно обрушился сверху и вцепился зубами в занесенную руку. Когда сани заворачивали на площадь, стеклянная ступня ангела стукнулась об угол дома и лопнула, из трещины потекла струйка воды, быстро превратившаяся в сосульку. Одна за другой на площадь прибыли все тринадцать скульптур-аквариумов, маски установили их в круг на снегу между Тынским храмом и ратушей. Светящаяся живность, плавающая внутри скульптур, отбрасывала на снег бледные тревожные отблески, рыбье зарево металось даже по темным фасадам домов. Над кругом призрачно сияющих стеклянных скульптур высилась темная башня ратуши.
Группа масок начала представлять в центре круга немую мистерию о страданиях, смерти и воскрешении какого-то молодого и жестокого бога. Я не вполне понимал смысл экзальтированных жестов актеров, но мне казалось, что пьеса рассказывает о путешествии через джунгли, о блуждании по шумным пристаням и сонным дворцовым дворам под палящим полуденным солнцем, о приступах отчаяния в вечерних садах. И вот в тот миг, когда на горячем мраморе набережной, возле которой тихо позвякивали цепи галер, срослись куски разорванного тигром тела и неприкаянная прежде душа, которую играла женщина в лисьем полушубке, вернулась из потустороннего мира, на площади началось всеобщее ликование, люди в масках набросились на скульптуры и принялись разбивать их молотками. Хлынули потоки воды, на снег посыпались стеклянные осколки вперемешку с рыбами и морскими животными. Они в ужасе извивались на снегу, пытаясь удрать, но фигуры в черных масках достали арбалеты и начали стрелять по мечущимся телам металлическими гарпунами на тонких крепких тросиках, над площадью разносились задорные крики охотников, звон натянутых тросиков, изгибавшихся дугой, и слышно было, как бьются на снегу рыбы. Тунец в панике заполз на памятник Гусу и скрылся между каменными изваяниями, но и там его настигло острие гарпуна. Какая-то пятнистая рыба рядом со мной с усилием втискивалась в водосточную трубу, помогая себе плавниками. Некоторые животные в попытках спастись зарывались в снег: из снега фантастическими растениями торчали колышущиеся рыбьи хвосты, извивающиеся щупальца осьминогов и прозрачная, волнующаяся бахрома медуз. Кое-где снег таинственно светился: там в него при помощи плавников зарылись светящиеся рыбы. Люди стреляли в сияющие на снегу пятна; после выстрела свет угасал, снизу просачивалась темная кровь. Осьминог вскарабкался по фасаду дворца Кинских, цепляясь щупальцами за изгибы орнаментов в стиле рококо, он был уже на крыше и лез в слуховое окно, когда его тело пронзил гарпун, животное скатилось с крутой крыши и упало на площадь, а с крыши ему вслед еще долго сыпался снег. Некоторым рыбам все-таки удалось спастись, я видел большую акулу, которая завернула на Железную улицу; она двигалась по снегу как гусеница, то сокращая, то распрямляя тело. Наконец кровавая пляска смерти завершилась. Люди в масках собрали убитых рыб в авоськи и пошли с ними в сторону Капровой улицы.
Площадь снова опустела и погрузилась в тишину. Я вышел из-под аркады и начал бродить по напитавшемуся кровью снегу. Невдалеке я заметил какое-то шевеление: по пустой площади в шоке блуждал огромный скат, его плоское тело волнообразно перемещалось по снегу, взвихривая белые фонтанчики.
По кровавым следам я пошел за участниками празднества. Ловцы рыб отыскались на Марианской площади, они уже сняли с себя маски и красные шнуры, их недавнее возбуждение улеглось. Они спокойно и дисциплинированно стояли в долгой извилистой очереди и держали в руках авоськи с мертвыми рыбами. Чего они ждали, видно не было; и все же я встал в хвост медленно продвигающейся очереди. Она оказалась очередью на лыжный буксир. К стене Клементинума были прислонены десятки пар лыж; каждый получал свою пару, надевал ее, хватался за бугель, выезжавший из узенькой Семинарской улицы, и исчезал в темном устье улочки. И я, когда пришел мой черед, тоже прикрепил лыжи ремешками и ухватился за бугель. Веревка натянулась и дернулась, лыжи заскользили по накатанной лыжне.
В конце короткой и кривой Семинарской улочки якорь свернул в Клементинум, я неспешно прокатился по обоим внутренним дворикам (лыжня проходила так близко от памятника студенту, обороняющему Прагу от шведов, что я поцарапал боковину лыжи о каменный постамент) и через открытую дверь выехал на Кржижовницкую площадь, где меня ослепил свет фар запоздалого такси; раздался визг тормозов. Потом бугель проволок меня под сводами мостовой башни, и я оказался на Карловом мосту; по ровной лыжне, проложенной моими предшественниками, я медленно ехал мимо заснеженных скульптур. На петршинском холме между темными деревьями белел снег, было тихо; правда, когда я проезжал мимо легких, наскоро смонтированных мачт лыжного буксира, над головой слышалось звяканье, негромко скрипели качающиеся пустые якоря, которые выныривали из тьмы, возвращаясь обратно. Буксир протащил меня по Мостецкой улице, я пересек пустую Малостранскую площадь с припаркованными на ней темными автомобилями, поднялся по улице Неруды, минуя закрытые ворота дворцов, повернул в подворотню, я тихо скользил по лабиринту тесных проходных двориков, огибая мусорные баки и груды фанерных ящиков, якорь тянул меня вверх по холодным и пахнущим сыростью лестницам домов, освещенных одинокой лампочкой.

Айваз Михал - Другой город => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Другой город автора Айваз Михал дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Другой город своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Айваз Михал - Другой город.
Ключевые слова страницы: Другой город; Айваз Михал, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн