Бунин Иван Алексеевич - Тень птицы. Свет Зодиака 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Зеленский Александр

Порочный круг


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Порочный круг автора, которого зовут Зеленский Александр. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Порочный круг в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Зеленский Александр - Порочный круг без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Порочный круг = 322.08 KB

Зеленский Александр - Порочный круг => скачать бесплатно электронную книгу



ЧАСТЬ 1

...Сначала я услышал скрип рассохшихся половиц, по которым осторожно ступали чьи-то ноги, затем звякнул таз, и кто-то, шумно выдохнув, вылил воду из него на себя. Отфыркиваясь, существо прошлепало босыми ногами до буфета, вынуло оттуда початую бутылку и с характерным звуком налило из нее в стакан, потом, жадно урча, заглотнуло похмельную жидкость и облегченно произнесло:
— Сегодня Верка получку притаранит!..
...Ее предсмертный крик все еще стоял у меня в ушах. Сорокалетняя женщина даже переодеться после работы не успела. Зверь налетел на нее в прихожей и тут же зашарил жадными лапами по тем местам, которые женщины считают укромными.
— Отдай, падла! —хрипел зверь.
Но женщина денег не отдала, она заранее, зная нрав мужа-алкаша, спрятала получку под крыльцом. И тогда зверь, схватив топор, раскроил своей жертве голову...
...На следующее утро из интерната вернулись дети, чтобы побыть с родными в выходные дни. Белокурый мальчик лет двенадцати первым вбежал в дом. В полутьме прихожей он не заметил тела матери, на нее наткнулась чуть позже его младшая сестренка. Сам же
он, позвав: «Мам? Пап? Вы дома? Это мы!», прошел в комнату и сначала не понял, что делает его отец. Может быть, он выкручивает перегоревшую лампочку?.. И только потом мальчик с ужасом осознал, что из-под потолка на него смотрят уже мертвые глаза...
Именно в этот момент мне послышался чей-то тихий смех из самого темного угла комнаты, будто кто то радовался тому, что здесь произошло.
Стряхнув с себя ночное наваждение, я вскочил с набитого свежим пахучим сеном тюфяка и попытался вспомнить, как оказался в этом старом деревенском доме.
...Я получил письмо от давнего своего знакомого, священника из сельского прихода в Тверской области, приглашавшего меня посетить его незамедлительно. К этому времени я уже устал от своей медицины и потому принял предложение.
Деревушка Берестово находилась в двадцати километрах от Торжка. Я приехал туда поздним вечером. Отец Сергий, которого я помнил еще безусым семинаристом, уговорил меня переночевать в одном из пустующих домов, где он и сам частенько отдыхал после церковных служб. А вообще-то, у него был свой дом в Торжке.
Прогулявшись перед завтраком по саду, я совсем забыл о тех ночных кошмарах, что привиделись мне под крышей этого ветхого сооружения. К тому же отец Сергий направил ход моих мыслей в иное русло.
Разглаживая бороду, священник — коренастый, невысокого роста человек — повел свой рассказ, медленно подбирая слова.
— Не секрет, что разные люди по-разному относятся к жизни. Некоторые, бессребреники, ощущают жизнь как праздник, который означает движение к возвышенной цели. Другие, напротив, преодолевают одну преграду за другой, как бы поднимаясь по вечной лестнице, у которой нет конца. И заметьте, уважаемый доктор, вторых гораздо больше, чем первых. И хотя, в сущности, и те и другие — неплохие люди, им трудно жить рядом в мире и покое. Между ними всегда пропасть непонимания, потому что у них разный уровень ощущения жизни...
Витиевато изъяснялся отец Сергий. Подобное водилось за ним и в те времена, когда он еще не принял сана и звался просто Валера. Будучи студентом медицинского института, я часто наведывался в прежний Загорск, где мы бродили с ним по полям и лесам, ведя бесконечные споры о смысле жизни, о нашем предназначении, о многом-многом другом. А потом произошел случай, разделивший мою жизнь на две части — до и после...
Это произошло в одном из туристических походов, уже после окончания медицинского вуза. Во время дневки, в грозу, в меня неожиданно угодила шаровая молния. Когда друзья отыскали мое бездыханное тело, шансов выжить у меня почти не осталось. И все-таки меня вернули в этот мир... Оклемавшись, я ушел в лес, чтобы вернуться в лагерь уже другим человеком. Способным видеть и слышать то, чего не могут другие...
— Хочу закончить мысль о хороших людях, — продолжал отец Сергий. — Мой дьяк — очень хороший человек, но именно он сподобился написать на меня заявление в прокуратуру, обозвав мерзавцем и мздоимцем. За что, спрашивается? За то, что я якобы продал заезжим спекулянтам икону «Архангел Гавриил», заменив подлинник на копию... Результатом этого оговора стало уголовное дело, возбужденное против меня правоохранительными органами. Последовали бесконечные допросы, следственные эксперименты, которые просто выводили меня из себя. К тому же верховный церковный иерарх временно отстранил меня от исполнения обязанностей. Богослужение в моем приходе проводил тот самый оклеветавший меня дьяк, что, вообще-то, противоречило канонам святой церкви... Минуло месяца три. Моя виновность оказалась недоказанной, и я вернулся к своей прежней деятельности... Подозрения, оскорбления, которые я перенес ни за что, — все это можно пережить. Меня сейчас куда больше волнует судьба иконы. Куда она девалась? Кто ее подменил? Ведь ей цены нет...
— Откуда вы знаете о ее художественных достоинствах? — спросил я.
— Меня просветил один художник, приезжавший к нам на этюды. Он сказал, что икона «Архангел Гавриил», вполне возможно, принадлежит кисти кого-то из иконописцев рублевского круга. То ли Феофану Греку, то ли Прохору с Городца, то ли Даниилу из Андроникова монастыря. А может быть, даже и самому Андрею Рублеву... Честно сказать, я поначалу не очень поверил тому художнику, пропустил его слова мимо ушей. И только после того, что со мной произошло, всерьез задумался: что, если в моих руках действительно находился шедевр древнерусской живописи, который я не смог сохранить?.. Вот и маюсь теперь, как тот пуританский аскет, который считал, что в жизни нет места веселью и шуткам, ибо сама по себе жизнь для этого слишком серьезна.
— И чем же могу помочь вам я?
— Мир слухами полнится... — хитро прищурившись, сказал отец Сергий. — Вы, насколько мне известно, добились успехов в области неких наук... Меня все эти новомодные течения, типа экстрасенсорики, тоже чрезвычайно занимают. Но я хочу понять, божественны ли те откровения, которые получают экстрасенсы, не являются ли они кознями сатаны...
набитого свежим пахучим сеном тюфяка и попытался вспомнить, как оказался в этом старом деревенском доме.
...Я получил письмо от давнего своего знакомого, священника из сельского прихода в Тверской области, приглашавшего меня посетить его незамедлительно. К этому времени я уже устал от своей медицины и потому принял предложение.
Деревушка Берестово находилась в двадцати километрах от Торжка. Я приехал туда поздним вечером. Отец Сергий, которого я помнил еще безусым семинаристом, уговорил меня переночевать в одном из пустующих домов, где он и сам частенько отдыхал после церковных служб. А вообще-то, у него был свой дом в Торжке.
Прогулявшись перед завтраком по саду, я совсем забыл о тех ночных кошмарах, что привиделись мне под крышей этого ветхого сооружения. К тому же отец Сергий направил ход моих мыслей в иное русло.
Разглаживая бороду, священник — коренастый, невысокого роста человек — повел свой рассказ, медленно подбирая слова.
— Не секрет, что разные люди по-разному относятся к жизни. Некоторые, бессребреники, ощущают жизнь как праздник, который означает движение к возвышенной цели. Другие, напротив, преодолевают одну преграду за другой, как бы поднимаясь по вечной лестнице, у которой нет конца. И заметьте, уважаемый доктор, вторых гораздо больше, чем первых. И хотя, в сущности, и те и другие — неплохие люди, им трудно жить рядом в мире и покое. Между ними всегда пропасть непонимания, потому что у них разный уровень ощущения жизни...
Витиевато изъяснялся отец Сергий. Подобное водилось за ним и в те времена, когда он еще не принял сана и звался просто Валера. Будучи студентом медицинского института, я часто наведывался в прежний Загорск, где мы бродили с ним по полям и лесам, ведя бесконечные споры о смысле жизни, о нашем предназначении, о многом-многом другом. А потом произошел случай, разделивший мою жизнь на две части — до и после...
Это произошло в одном из туристических походов, уже после окончания медицинского вуза. Во время дневки, в грозу, в меня неожиданно угодила шаровая молния. Когда друзья отыскали мое бездыханное тело, шансов выжить у меня почти не осталось. И все-таки меня вернули в этот мир... Оклемавшись, я ушел в лес, чтобы вернуться в лагерь уже другим человеком. Способным видеть и слышать то, чего не могут другие...
— Хочу закончить мысль о хороших людях, — продолжал отец Сергий. — Мой дьяк — очень хороший человек, но именно он сподобился написать на меня заявление в прокуратуру, обозвав мерзавцем и мздоимцем. За что, спрашивается? За то, что я якобы продал заезжим спекулянтам икону «Архангел Гавриил», заменив подлинник на копию... Результатом этого оговора стало уголовное дело, возбужденное против меня правоохранительными органами. Последовали бесконечные допросы, следственные эксперименты, которые просто выводили меня из себя. К тому же верховный церковный иерарх временно отстранил меня от исполнения обязанностей. Богослужение в моем приходе проводил тот самый оклеветавший меня дьяк, что, вообще-то, противоречило канонам святой церкви... Минуло месяца три. Моя виновность оказалась недоказанной, и я вернулся к своей прежней деятельности... Подозрения, оскорбления, которые я перенес ни за что, — все это можно пережить. Меня сейчас куда больше волнует судьба иконы. Куда она девалась? Кто ее подменил? Ведь ей цены нет...
— Откуда вы знаете о ее художественных достоинствах? — спросил я.
— Меня просветил один художник, приезжавший к нам на этюды. Он сказал, что икона «Архангел Гавриил», вполне возможно, принадлежит кисти кого-то из иконописцев рублевского круга. То ли Феофану Греку, то ли Прохору с Городца, то ли Даниилу из Андроникова монастыря. А может быть, даже и самому Андрею Рублеву... Честно сказать, я поначалу не очень поверил тому художнику, пропустил его слова мимо ушей. И только после того, что со мной произошло, всерьез задумался: что, если в моих руках действительно находился шедевр древнерусской живописи, который я не смог сохранить?.. Вот и маюсь теперь, как тот пуританский аскет, который считал, что в жизни нет места веселью и шуткам, ибо сама по себе жизнь для этого слишком серьезна.
— И чем же могу помочь вам я?
— Мир слухами полнится... — хитро прищурившись, сказал отец Сергий. — Вы, насколько мне из вестно, добились успехов в области неких наук... Меня все эти новомодные течения, типа экстрасенсорики, о тоже чрезвычайно занимают. Но я хочу понять, божественны ли те откровения, которые получают экстрасенсы, не являются ли они кознями сатаны...
— Значит, если эти «откровения» помогут мне узнать, кто и когда подменил святую икону в вашем храме, вы, отец Сергий, уверуете в Божественный глас? Я правильно вас понял?
— Во всяком случае, вы снимете с меня подозрение, которое все еще висит надо мной в этом приходе. А оправдание невинного — это всегда Божеское дело!
— Хорошо. Я помогу вам. Прежде всего мне необходимо осмотреть иконостас в вашем храме.
— Пойдемте прямо сейчас, — сказал священник и, перекрестившись, встал из-за стола.
Сельские церквушки, подобные той, что была воздвигнута на самом высоком месте в округе, казались мне космическими кораблями, устремленными к иным мирам и другим пространствам. Под их сенью я каждый раз ощущал повышенную энергетику, которую определил для себя как «музыку сфер». Вот и теперь, подойдя к белой церкви с золочеными куполами, я уловил знакомую мелодию, нараставшую у меня в душе. Представьте себе колокольный набат и еле слышный перезвон гитарных струн...
— Благословите, батюшка, — попросила отца Сергия у ворот храма полная женщина с больным лицом.
— Бог благословит, — перекрестил ее священник, а мне, когда женщина прошла мимо, пояснил: — Несчастная вдова Воронова. Сейчас она совсем одинока. Два ее сына с пути истинного сбились. Сидели в тюрьме за кражу. Старшего, Дмитрия, было выпустили, а он опять со старыми дружками связался и погиб. Недавно похоронили на нашем погосте. Я его и отпевал...
— Что же с ним случилось? — поинтересовался я.
— Застрелили. За что, где — не ведаю... Тяжелые сейчас времена, великие испытания посылает нам небо...
— Недаром же говорят, кого Бог любит, того и наказывает, — сказал я.
— Но не до смерти! — поднял перст к небу отец Сергий.
Церковный сторож — худой, сморщенный старик с единственной рукой — издали поклонился батюшке и подал знак, показывая, что двери церкви уже открыты и можно готовиться к заутрене.
— Войдем в храм Божий! — пригласил меня свящснник.
Под высоченным куполом звуки наших голосов раздавались непривычно звонко и как-то протяжно, из-за чего хотелось говорить тихо, вполголоса. — Вот наш иконостас! — торжественно произнес
отец Сергий. — А вот та самая икона, о которой я говорил...
Архангел Гавриил, шествуя по облаку, держал в руках длинный свиток с какими-то наставлениями и поучениями. Мне очень хотелось прочитать, что написано на свитке, но сделать это, как я ни старался, не удалось. Тогда я обратил взгляд на иконы, висевшие рядом. Подобные свитки находились в руках еще двух святых, изображенных на них. На одной пророк Исайя предупреждал: «Ослепли очи и окаменели сердца их, да не видят очами, не разумеют сердцем, и не обратятся, чтоб я исцелил». Другой пророк, Давид, пристально взирая на меня, вопрошал: «Подлинно ли правду говорите вы, судьи, и справедливо судите сыны человеческие? Беззаконие составляете в сердце».
К кому обращены были эти слова? К властям предержащим? Эти слова должны напоминать им, что ничто не вечно в подлунном мире? Все преходяще: и слава, и успех, вечна только Божественная любовь и бесконечное познание. Но никакими словами не достучишься до тех, у кого души омертвели...
Какие-то неясные образы витали передо мной, кто-то настойчиво пытался достучаться до моего сознания, о чем-то поведать, предупредить, предостеречь.
Я мысленно отогнал рой видений. И, ближе подойдя к иконе, изображавшей Архангела Гавриила, коснулся ее левой рукой, а правую приложил ко лбу и сосредоточился, глядя внутрь себя...
* * *
Когда я захожу в дом, где живет моя хозяйка и начальница Нина Евгеньевна Бродле, то мне сразу становится как-то не по себе от той роскоши, что ее окружает. Впечатление такое, будто вы оказались в восемнадцатом веке. Подлинное рококо! Тут и канделябры, и бра в виде восковых свечей. Обои имитируют шелк, диваны — мягкие и пышные. На стенах картины старых мастеров и зеркала в массивных рамах. Пол выложен разноцветным наборным паркетом. Здесь же находится невысокий камин, покрытый мраморной плитой и тонко отделанный гипсовыми украшениями. Весь интерьер пяти комнат дома на набережной Мойки 15 продуман до мелочей и отличается изысканным вкусом.
— Константин, это вы? — слышу я голос хозяйки и
спешу засвидетельствовать ей свое уважение.
— Да, это я, Нина Евгеньевна! Ваш покорный раб! Это она любит. Я единственный из ее подчинен них, кому удалось проработать вместе с ней более трех лет. Всех остальных ждала печальная участь — пополнить ряды безработных в городе на Неве. Владелица антикварного магазина мадам Бродле любила только подхалимов, тех, кто смотрел на нее снизу вверх и при этом, закатывая глаза, твердил с придыханием: «Вы само совершенство! Вы идеал!»
Сейчас-то, зная о ее неблаговидных делишках, я мог позволить себе всякую вольность в ее доме, даже дерзость. Сейчас она вынуждена терпеть мои выходки. Например, такие...
...— Я пришел, мадам, поговорить с вами на очень серьезную тему!
Я усаживаюсь напротив Нины Евгеньевны в кресло с гнутыми ножками и подлокотниками.
— Слушаю вас, Константин, — жеманно отвечает молодящаяся пожилая дама в пеньюаре и чепчике времен знаменитой пиковой дамы. При этом она прихлебывает чай из фарфоровой чашки не менее знаменитого кузнецовского сервиза.
— Мне все осточертело! — продолжаю я, независимо положив ногу на ногу. — Надоело все время от вас зависеть...
— На мое место потянуло? — ухмыльнулась Бродле. — Смотри, как бы не слиплось в одном узком месте! Руководить в нашем бизнесе нынче ой как нелегко! Запомни это... Ты помнишь Арнольда Борисовича? Какой был мужчина! Как умел дела обделывать!
— Потому и сидит...
— Это я ему помогла сесть, Костик! Я! Ты понял? Он тоже попытался сесть мне на шею... Но краденое скупать надо очень аккуратно, Костик! Чтобы комар носа не подточил...
— Не забывайте, мадам, что у меня на вас есть компромат. И если мою папочку вдруг получат представители весьма компетентных органов, вас тотчас упекут вслед за Арнольдом Борисовичем. Контрабанда антикварных ценностей, знаете ли, дело серьезное. За это по головке не погладят...
— Ладно, ладно, Костик! Как-нибудь на досуге вы мне покажете свое глупое досье на меня. Сейчас же я хочу вам показать одну денежку... Вот она! Да, это сто-
з долларовая купюра. Мне ее вчера принес Игорек, которого вы почему-то прозвали Дауном. Пусть это будет на вашей совести. Так вот, как я поняла, сию куп'юру изготовил наш мастср-умелец Николай Феок-тистов...
— Николай? Чего это он? Опохмелиться не на что?
— Просто человек ищет свое место в рыночной экономике и, кажется, найдет, если я ему помогу.
— Что найдет? — не понял я.
— А это не ваше дело, Костик. Ваше дело выполнять мои распоряжения, только и всего!
«Уела, грымза! — подумал я. — Однако еще не вечер. Я еще смогу попользоваться твоим счетом в швейцарском банке...»
— Слушайте меня внимательно, коль вы пока мой заместитель по коммерческой части! — сверкнула она на меня злыми глазами. — Вы прямо сейчас отправитесь в мастерскую нашего гения Феоктистова и передадите ему, что я готова взять у него партию его «капусты». Пусть скажет своим подельникам: «Пора включить станок!» И больше ничего. Вам ясно?
— Опять вы со мной «в темную» играете... — недовольно проворчал я, но тут же покорно вскочил и помчался на полусогнутых выполнять ее приказ.
Как же я проклинал свое малодушие в этот миг! Очередная попытка вырваться из когтей этой хищницы ни к чему не привела. И все же я найду способ отомстить, хоть раз увидеть, как она заскулит от страха за свою драгоценную шкурку и подожмет под себя лапки с острыми когтями. Я буду охаживать ее кнутом, как дрессировщик в клетке, и не остановлюсь, пока не выбью из нее всю золотую и бриллиантовую пыль, осевшую в се тайниках за последние двадцать лет...
* * *
Меня вывел из состояния транса отец Сергий.
— Виталий Севастьянович, пообщайтесь с нашим сторожем Кузьмой. По-моему, он знает о подмене и краже иконы гораздо больше, чем говорит. По крайней мерс, мне так кажется. Поговорите с ним, возможно, вам удастся узнать от него то, что не удалось следователю. Он, правда, чуть-чуть с приветом, но вы не обращайте на это внимание...
Разные люди попадались на моем пути, но такого,
как этот церковно-кладбищенский сторож, я еще не
встречал.
Жил Кузьмич в старом дворянском склепе. Когда
то, еще до революции, здесь оборудовали гранитную мастерскую, но, по-видимому, дело у новоявленных
каменотесов не выгорело и они бросили это занятие,
Через тридцать лет после мастеровых, вернувшись со фронта калекой, Кузьмич занял эту «жилплощадь» и с тех пор сторожил покой мертвецов.
В склепе, как ни странно, оказалось довольно уютно. Была здесь печурка с лежаком, стол, две табуретки. Но больше всего поразил меня шкаф с книгами...
Над лежаком углем на белой стене было начертано: «Тебе не дает покоя судьба Авраама, описанная в «Ветхом завете»? Тебе завидно, что он в сто лет умудрился сделать ребенка своей девяностолетней супруге Сарре? А когда она отошла в мир иной, он вновь женился на даме по имени Хеттура, с которой прижил еще шесть сыновей и умер в возрасте 175 лет «в доброй седине престарелый и насыщенный»... Не бойся! Тебе это не грозит!»
— Я называю сие «Отповедь похотливой старости», — заметив мой интерес к написанному на стене, усмехнулся Кузьмич, умиротворенно посасывавший трубку в углу каменного склепа. Скупой свет падал из двух небольших окон, пробитых для вентиляции, на его желтоватое лицо.
— Я вижу, вы не чужды изящной словесности? — начал я искать ключи к новому знакомцу.
— Только не уподобляйте меня Аврааму. Евреи так возлюбили своего родоначальника, что в своем мифотворчестве приписали ему черты культурного героя и наделили педагогическим даром. По их убеждению, именно он стал первоучителем астрономии и математики среди своего народа, изобрел алфавит и письменность у иудеев. И еще Бог знает чего!..
— Понятно, — кивнул я. — Проще говоря, вы не желаете, чтобы вас считали всезнайкой...
— Даже у Ахилла был свой Автомедонт... — покачал головой Кузьмич.
А я подумал: «При чем тут возница Ахилла? Да, его имя стало нарицательным для обозначения искусного водителя, но к моему утверждению это не имеет отношения. Или я чего-то не понял...»
Я совершенно не ожидал встретить в могильном склепе знатока древних текстов. И вообще, чтобы понять то, о чем говорил семидесятилетний старик, требовалось определенное напряжение мысли. Интересно, как он объяснит подмену иконы?
— Вы ведь явились сюда не для знакомства с понятием «абхирати», что означает у буддистов рай, то есть полное уравнивание всего. Там отсутствуют горы, долины, камни. Все деревья абсолютно одного роста, будто их кто-то подстриг. Главное же, что все люди там одинаково счастливы, свободны от пороков, ничем не болеют...
Кузьмич вдруг зашелся в приступе кашля, который не прекращался довольно долго.
«Э, да у старика застарелый хронический бронхит, — определил я его болезнь. — Удивительно, как до сих пор он не перешел в бронхиальную астму или, что еще хуже, в злокачественное новообразование! А уж заболеть здесь туберкулезом — просто ничего не стоит...»
Отдышавшись, старик продолжал:
— Кое-кто меня считает не в своем уме... Как-то милицейский начальник хотел разузнать об исчезновении нашей иконы. Я ему поведал историю об Аваддоне — фигуре, близкой к ангелу смерти. Как вы знаете, в Апокалипсисе он назван Аполлоном, что значит «губитель», поскольку в самом конце времен ведет против человечества чудовищную рать саранчи. Капитан милиции спросил меня: «Дед, а при чем здесь саранча?» Я-то имел в виду казнокрадов, мошенников — в общем, уголовников разных мастей, а он не понял, подумал, что я над ним насмехаюсь. И отправил меня в дурдом...
Кузьмич вызывал у меня все больший интерес, как у врача, интересующегося психиатрией. Но я одернул себя. В конце концов, я здесь не для того, чтобы копаться в изречениях из священных писаний, которыми, чувствуется, старик набит под завязку. Меня интересована подмена икон, на разгадку других «ребусов» у меня просто не было времени. Кузьмич же уходил от прямого разговора. И тогда я решил узнать то, что хотел, опосредованно. При этом способе старик не сможет спрятаться за магическими для любого смертного цитатами из великих.
Первым делом я полностью отключился от всего
им сказанного. Затем напряжением воли приказал ему
спать. Удивительно, но заснул старик только со второго посыла, — по-видимому, он обладал сильной волей и сопротивлялся моим установкам. Следующее мое действие — вызов фантома сущности по имени Кузьмич и его «допрос». Я спросил: «Что тебя мучит?» И стал «слушать»...
* * *
Они приехали втроем на белой красивой машине.
Стояла холодая февральская ночь, когда все живо
жмется поближе к огню. Их лица зачем-то были закрыты масками, как будто в ночной тьме их кто-то мог запомнить и потом опознать.
— Дед, если хочешь и дальше коптить небо, давай ключи от церкви и живи, — сказал самый рослый из пришедших.
Я им не отдал ключей, сказав, что они у церковного старосты.
— Откроем и так! — буркнул второй, припадавший при ходьбе на левую ногу.
Они и в самом деле обошлись без ключей, попросту выбив дверь кувалдой. Потом незнакомцы целый час шуровали в церкви и вышли оттуда, неся в руках что-то тяжелое, завернутое в холстину. Однако их теперь было только двое...
— Дед, — снова подошел ко мне рослый. — Там, в храме, отдал Богу душу наш приятель, так ты его прибери. И помни, если хоть кому-нибудь проболтаешься, тебе крышка. Из-под земли достанем, так и знай! — Сказав это, рослый сунул мне пятидесятитысячную купюру и добавил: — А про сломанную дверь легенда простая: алкаши постарались. Понял?..
Когда незнакомцы уехали, я вошел в храм и перекрестился. У алтаря с перерезанным горлом лежал тот, что припадал на левую ногу.
Не знаю, почему я не сообщил в милицию. Наверное, не очень-то доверял им, не верил, что смогут разобраться в этом черном деле. А уж меня-то и подавно не защитят...
Кое-как я зарыл убитого в яме, предназначенной для мусора. Нормальную могилу в промерзшей земле мне было не откопать, а с могильщиками связываться не хотелось: народ ненадежный, за лишнюю бутылку готовы отца родного продать...
На душе у меня было скверно до той поры, пока в деревню не вернулся Митька Воронов — старшенький Клавдии Петровны, нашей прихожанки. Три года назад его вместе с братом Игнатом отправил за решетку бывший руководитель зверосовхоза, ныне генеральный директор акционерного общества «Поляны» Ни-кодим Евграфович Семирсчный. Именно у него братья трудились кормачами. Он возвел на них поклеп, обвинив в краже норковых шкурок. Украл же шкурки, я думаю, он сам...
* * *
— ...Никодим Евграфович, дело швах! Горим, как
шведы под Полтавой! — схватившись за голову, причитал заместитель генерального директора акционерного общества «Поляны» по сбыту продукции Тугриков. — Если этот деляга с меховой фирмы подаст иск в суд, мы по миру пойдем...
— Не бойся, Тугриков, не подаст. В наше время в суд обращаются либо и диеты, либо дураки. Есть более быстрый и надежный способ выколачивания долгов. Он просто-напросто «продаст» наши долговые обязательства каким-нибудь крутым ребятам, и тогда уж... Попробуем, Тугриков, найти консенсус. Будь он неладен! Это ты во всем виноват! Втянул меня, понимаешь, в авантюру, предложив отправить больше, чем надо, шкурок зарубежным перекупщикам, а нашего постоянного партнера посадить на голодный паек — он, мол, потом сговорчивее станет. Чья была идея, идиёт?
— Моя, Никодим Евграфович, не спорю, — как-то сразу успокоился лысый человек с воровато бегающими глазками. — Зато с долларовым наваром тоже я придумал. Вспомните, как вы хорошо отдохнули с двумя своими красотками на Багамах.
— Да... Незабываемые деньки!..
— То-то и оно! И я неплохо провел время — порыбачил на Красном море... Есть что вспомнить!
— Правильно говоришь, Тугриков, правильно, но все же ты идиёт... Ведь прекрасно знал, за все придется расплачиваться, — погрустнел директор.
— Надо сделать так, Никодим Евграфович, чтобы расплачиваться пришлось другим, — хитро прищурился Тугриков. — Кто там из рабочих высказывал вам свое неудовольствие в последний раз?
— Братья Вороновы просили прибавки жалованья...
— Так и запишем! Завтра, Никодим Евграфович, можете вызывать милицию, только дайте мне одну ночь...
— И что же ты за одну ночь учудишь? — недоверчиво спросил генеральный.
— Подложу норковые шкурки в сарай дома, где живут братья Вороновы, а том пускай наша уважаемая милиция братьев обезвреживает, как расхитителей...
— Ты думаешь, смогут?
— Поможем, подскажем... Вы, главное, не забудьте в заявлении указать недостачу с учетом наших расходов за весь год... Тогда-то мы все на Вороновых и спишем!
— Дело буровишь, Тугриков. Поощрю!
* * *
...В общем и целом, сели братья, так толком и не уразумев, за что. «Паровозом» пошел младший Игнат, которому дали пять лет. Митька же отделался тремя годами лишения свободы с конфискацией имущества. Ну а мать, конечно же, убивалась. Да и в деревне, надо сказать, никто в их вину не верил. И я сам, еще ничего не зная, верил в честность братьев. С малолетства знал их. Мать, бывалоча, в поле едет, а братьев ко мне пришлет, чтобы я за ними приглядывал...
Три года прошли-пробежали незаметно, как один день. Смотрю, летним днем заявляется ко мне Митька.
— Вернулся, — говорит. — Хочу всю подноготную разузнать о делишках Семиречного.
Я его отговаривал, как мог. Даже рассказал известную у нас историю, как Семиречный, находясь в сильном подпитии, вместе с дружками основательно отметелил двух офицеров налоговой полиции. Однако осудили только дружков. Уголовное дело против самого Семиречного было прекращено, поскольку он являлся членом областного законодательного собрания, которое разрешения на привлечение своего депутата к ответственности не дало.
— Ничего, Кузьмич, я этого гада задушу без разрешения парламента! — сказал Дмитрий Воронов. И я ему поверил. Этот задушит, если пообещал...
Уходя, Дмитрий подарил мне зажигалку из гильзы — он смастерил ее в зоне...
* * *
Когда я вновь взглянул на Кузьмича, он все еще спал, сидя на табуретке. Трубка, вывалившись из беззубого рта, валялась на каменном полу, а вот подаренную зажигалку он крепко сжимал в пальцах своей единственной руки.
И тогда я решил наладить «общение» с духом Дмитрия. Для этого мне нужна была любая вещь, принадлежавшая ему при жизни. Зажигалка подходила как нельзя лучше.
Она была простенькая. Такие делали в прежние времена солдаты, вернувшиеся с фронта. Кузьмич потому и дорожил подарком Воронова, что сам был фронтовиком.
«Что ты за человек был? Поведай о себе», — мысленно начал я разговор с духом Дмитрия, держа в левой руке зажигалку, взятую у деда. Дух отозвался тотчас, будто давно ждал, когда его призовут к покаянию...
* * *
Я не собирался никого убивать! Просто хотел посмотреть в глаза тому подонку, который отправил нас с братом в тюрьму.
Вернувшись из мест лишения свободы, я первым делом наведался к своему корешу. Его звали Федор. Он единственный, если не считать матери, отвечал на мои письма из зоны.
У Федора была своя семья, подрастали сын и дочь. А его жена Галя когда-то считалась у нас в деревне моей невестой...
Мы сидели за столом, и, когда было достаточно съедено и выпито, я спросил:
— Ты все еще горбатишься на Семиречного?
— А где еще можно найти работу в наших местах?
— На грузовике вкалываешь?
— Нет. В личных водилах числюсь.
— Какую машину водишь?
— «Мерседес»...
Я пытался вызвать Федора на откровенность, узнать, как он относится к шефу.
— Была бы возможность, дня бы у него не задержался, — признался Федор. — Сволочь, каких еще поискать...
— Чем же он тебе не угодил?
— Ему, видишь ли, моя дочка приглянулась, а ей недавно только пятнадцать исполнилось...
Помолчав, я пристально посмотрел на Федора и спросил:
— Ты поможешь мне сотворить этому ублюдку козью морду?
— Я мечтаю об этом! Скажи только как...
— Скажу. Вот только повидаюсь с одним большим человеком в городе.
Прекрасно понимая, что одному мне с Семиречным не совладать, я решил сначала заручиться поддержкой босса мощной группировки, державшей в
руках значительную часть нашей области. Он, как
меня уверяли знающие люди, не откажется от возможности присоединить к своему «послужному списку»
жертву «несчастного случая», члена законодательного
собрания, к которому почему-то испытывал большую
неприязнь. Вот только какую цену потребует от меня
уголовный авторитет за помощь?..
Уголовник по кличке Тундра, с которым я парился а
на лесоповале в Восточной Сибири, называл Режиссера большим человеком.
— Ты только ему вякни: «Привет от Тундры!» —-он тебя как родного встретит, — инструктировал меня уголовник перед выходом на свободу (самому ему са близкое освобождение не светило). — Мы с ним корефаны. Такие дела вместе обделывали — до сих пор ... А теперь мотай на ус! Он президент фирмы «Наташа». Занимается туризмом и строительством, но это так, для отвода глаз. Есть у него своя студия манекенщиц... Ему сорок лет. Настоящая фамилия Павлышев. Сергей Никитич. Ты должен подойти к нему тринадцатого июня в девятнадцать ноль-ноль в спортклуб «Класс». Если опоздаешь, останешься ни с чем...
Но больше всего мне запало в память последнее наставление бугра.
— Режиссер человек крутой и начитанный. Он физически не выносит «фени». Так что гляди не крякни лишнее...
Спортклуб «Класс» в областном городе я отыскал без труда — почти все телеграфные столбы здесь были обклеены рекламными плакатами с завлекательными цветными картинками, обещавшими «райский отдых для новых русских». Однако проникнуть в сам клуб оказалось не так легко — у его дверей торчали двое вышибал с бульдожьими физиономиями. Они пропускали только тех, кого знали. Мне же посоветовали «исчезнуть». Я не испугался и пообещал им, что Режиссер «размажет их по асфальту за срыв важного мероприятия». Они сразу стали сговорчивее и разрешили пройти, правда, в сопровождении.
Режиссера я увидел в бассейне. Он резвился с тремя красотками, которые дико визжали. По-моему, больше для вида...
— Сергей Никитич, — боязливо обратился к Режиссеру мой сопровождающий, когда тот вылез из воды и устроился на кушетке для массажа. — Тут к вам человек...
— Как зовут? Должность? — мельком взглянув на меня, пробасил Режиссер.
Пришло время заговорить и мне.
— Вам передает привет и низко кланяется Тайга... Режиссер отстранил массажистку, завернулся в
простыню и сказал:
— Пойдем погуляем.
Когда мы оказались на другом краю бассейна, он спросил:
— Чего ты хочешь?
— Мне требуется ваша помощь. Необходимо разобраться с одним типом.
— Кто такой?
— Депутат Семиречный.
Услышав эту фамилию, Режиссер вздрогнул и как-то странно на меня посмотрел.
— Что у тебя с ним?
— Личные счеты. Он меня посадил...
— Стоп! — прервал меня Режиссер. — Твои байки меня не волнуют. А помочь я тебе помогу. Потом сочтемся. Согласен?
— Конечно! — воскликнул я, не заглядывая в будущее. Я всегда жил одним днем. День завтрашний меня мало волновал.
Прощаясь со мной, Режиссер сказал:
— Тебе дадут денег и номер в гостинице. Приведи себя в надлежащий вид. Потом я тебя найду...
Честно говоря, я и подумать не мог, что все сложится так хорошо. Потому, наверное, легко позволил увлечь себя двум молоденьким девицам в сауну, где они, нисколько не смущаясь, освободили мое грешное тело от грязи, а затем занялись моей шевелюрой.
Вскоре на мне сидел чудесно сшитый костюм, роскошная машина доставила меня в гостиницу. Я вошел в номер-люкс и, заглянув в зеркало, остался собой доволен. Все было очень романтично! Правда, когда я попытался одну из девиц затащить к себе в постель, мне недвусмысленно дали понять, что «эта услуга не входит в оговоренный прейскурант». Я было обиделся, но потом махнул на «детали» рукой и уснул...
* * *
Неожиданно ударили в колокола. Кузьмич вскочил со стула и забегал по склепу, приговаривая:
— Опять нечистая сморила! Опять на утреню опоздал!
Прихватив упаковку свечей, он, не обращая на меня внимания, выскочил из склепа. Я последовал за ним.
Церковь преобразилась. Как только зажгли свечи и лампадки, сразу появились таинственные светотени на ликах святых. Сильнее запахло ладаном. Какие-то убогие старушки в черном быстро и сноровисто приготовили все необходимое для утреннего богослужения.
Я стоял и смотрел. Церковь постепенно заполнялась людом из окрестных селений.
Рядом с отцом Сергием находился низкорослый
полный дьяк с козлиной бороденкой и не менее козлиным тенором. Подпевал он в каком-то молитвенном
экстазе и вообще походил на фанатика, если, конечно,
подобное словечко уместно для определения глубоко
верующего человека, способного жизнь отдать за веру,
за дело, которому служит. Я постарался отвлечься от самой заутрени и сосредоточил свой взгляд на знакомой иконе. «Контактная цепь» с ней у меня наладилась еще ранним утром, и теперь я мог подключиться к информационному полю иконы даже с расстояния в несколько метров. Я вызвал в себе ощущение полного доверия, чувство проникновенной любви к простой вещи, наделил ее разумом и душой, и она откликнулась звоном в моих ушах и серией цветных «картинок», похожих на ряд диапозитивов, проецируемых поочередно на экран. На одной из «картинок» я усилием воли и остановил свое внимание. Это было изображение художественной мастерской с бородатым человеком, стоящим с палитрой и кистями в руках. Через мгновение изображение ожило, задвигалось, заулыбалось...
* * *
— Константин, поведай мне, недостойному, кто же столь качественно переснял на слайды икону из той деревенской церкви? — спросил художник кого-то, кто стоял за его спиной.
— Кто же у нас в совершенстве владеет фотоискусством, как не наш общий любимец Даун, — ответил зам по коммерческой части антикварной фирмы Филатов. — Только он один способен устроить фотосъемки в храме Божьем без зазрения совести...
— А тебе не кажется, что все его дела и поступки становятся сразу же известны нашей матери-кормилице, мадам Бродде? — издевательским тоном спросил художник Феоктистов.
Филатов тяжело вздохнул и произнес:
— Кажется, Коля. Ох как кажется! Он и о нас с тобой все ей рассказывает. А точнее сказать — доносит! Например, он поведал мадам о последнем твоем «произведении» — клише стодолларовой купюры. Даже передал ей один из пробных оттисков...
— Вот же сволочь продажная! Что будем делать с этим ублюдком? Он ведь не даст нам самим прокрутить авантюру с «доской» из деревенской церкви...
— Не даст. Для того к нам и приставлен, — согласился Филатов.
' — Стало быть, надо его убрать... Как считаешь? — Раз надо, значит, уберем. Только вот момент надо выбрать подходящий. Слушай, Коля, когда ты трудился в реставрационном центре Грабаря, тебе
приходилось заниматься иконами? В Феоктистов отложил в сторонку палитру и полез в книжный шкаф. Достав альбом с красочными иллюстрациями, он открыл его на изображении алтарной иконы «Вознесение Марии».
— Смотри, Фома неверующий! Здесь два изображения иконы шестнадцатого века неизвестного немецкого художника. На одном икона до реставрации, на другом — после. Я участвовал в этой работе!
— Здорово! А чего же тебя поперли из мастерской?
— Вот язва! Будто бы сам не знаешь. Перепил, а потом в морду дал научному руководителю... Мы с ним поцапались по поводу иконы «Максим Исповедник». Я доказывал, что она принадлежит кисти художника Истомы Гордеева — крепостного человека Максима Яковлевича Строганова, а дурак-профессор все талдычил, что она относится к так называемой «Невьянской школе», что написал ее кто-то из старообрядцев Чернобровиных, которые после официального запрещения раскольничьей иконописи в 1845 году перешли в единоверие и продолжали работать для ортодоксальной церкви. В споре он попытался мне доказать, что я неуч и дебил, не способный отличить икону шестнадцатого века от девятнадцатого. Я осерчал и лишил его фарфоровой челюсти, благо у него была запасная... Но меня, конечно, уволили, без выходного пособия. Я не очень обиделся. Подумал и стал зарабатывать больше.
— Отважный ты человек, Коля! — покачал головой Филатов. — Профессору с мировым именем — и в морду...
— Я и тебе могу рога обломать, если еще хоть раз наступишь мне на больное место.
— Все, все, ухожу! Меня мадам Бродле ожидает. Значит, как договорились: провернем дело с «Архангелом Гавриилом» и выйдем на заказчиков мадам. Ее саму — побоку. Все деньги пополам! Так?
— Нет вопросов! — согласился художник, повернувшись лицом к доске, покрытой слоем левкаса, на которой уже начинали проступать знакомые черты...
* * *
«Картинка» неожиданно пропала. Ее «стер» в моем
сознании какой-то более мощный энергетический
всплеск. Он не был светлым, незамутненным, не искрился точечными бликами ауры, которой отличалась простая деревянная доска, превращенная человеческими руками в копию иконы. Это поле было сероватого цвета и совсем не светилось. Я услышал внутренний монолог Константина Филатова. Несомненно, этот В
человек обладал огромной внутренней энергией, направленной во зло...
...Я знал совершенно точно, когда и где состоится встреча Нины Евгеньевны с деловыми людьми из Финляндии. Кто они были? Обычные водители туристических автобусов, регулярно привозившие в Питер своих соотечественников. Но я знал также и то, что «пустыми» они никогда не приезжали и не уезжали. Через границу они провозили к нам различную валюту, а обратным рейсом отправлялись с художественными ценностями, скупленными у воров и грабителей всех мастей.
Мадам Бродле была, пожалуй, самой известной скупщицей краденого в определенных кругах уголовного мира. Ей почти всегда везло. «Ничего, — думал я, — будет и на нашей улице праздник...» Спрятавшись за деревянной дворницкой будкой в одном из питерских двориков-колодцев, кутаясь в полушубок, я ждал приезда гостей, чтобы попытаться лично войти с ними в контакт и договориться о продаже с их помощью подлинника иконы «Архангел Гавриил». Решение мое было твердым: пойду на кражу только в случае удачных переговоров с финнами.
Они приехали на белом «форде», принадлежавшем начальнице, и тут же отправились в подвал дома, используемый как складское помещение для антикварного магазина нашей фирмой.
Как я и предполагал, пробыли они там около часа, подбирая для очередного вывоза произведения искусства. Когда вышли из складского помещения, Бродле с ними не было: она должна была, как всегда, проверить и опечатать склад. Этим-то коротким промежутком времени я и воспользовался.
Подойдя к финнам, я попросил у них закурить.
— Люблю все скандинавское! — разглядывая герб на пачке сигарет, польстил я им.
— Возьми всю пачку! — сказал тот, что был в очках. — Презент!
— Спасибо, — поблагодарил я, закуривая. — Я работаю вместе с Ниной Евгеньевной...
— О! Нина Евгеньевна!.. Очень замечательная женщина! — сказал второй, на вид довольно крепкий мужик.
' — Я хочу предложить вам уникальную икону конца четырнадцатого столетия. Это «Архангел Гавриил» работы Андрея Рублева... — сказал я и сунул в руки финна пачку цветных фотографий размером девять на двенадцать.
— Эти фото мы возьмем с собой. — Улыбка исчезла с лица очкарика. — Сколько бы вы желали за нее иметь?
— Миллион! — брякнул я и затаил дыхание.
— Миллион чего? — уточнил финн.
— Не «деревянных», разумеется, — буркнул я, сожалея о своей несдержанности.
— Мы подумаем, — кивнул очкарик.
— Но я не хотел бы, чтобы мадам Бродле знала о моем предложении...
— Не волнуйтесь, мы умеем хранить коммерческие тайны!
Идя домой, я уже физически ощущал в своих руках тяжесть кейса с миллионом долларов. При этом я вновь и вновь взвешивал свои возможности: ведь мне предстояло перевести весь бизнес Бродле на себя...
Главный мой козырь — выигрыш во времени. Я опережал Бродле в этой игре. Она еще только собиралась продать икону, а я уже договорился о ее сбыте.
Как моя хозяйка вышла на эту икону? Однажды в ее загородном доме отдыхал давний приятель — генеральный директор акционерного общества «Поляны» некий Семиречный. Он любил сюда заезжать после «посиделок» в областном законодательном собрании. Мне удалось подслушать следующий разговор.
— Почему бы нам с вами, драгоценная моя, — предложил Семиречный, — не воспользоваться деньгами, которые сами идут к нам в руки... Есть у нас небольшая церквушка с уникальной иконой, которую толком никто не охраняет, кроме придурка сторожа, живущего в склепе графского рода Жеребятниковых. Продадим икону и махнем на Канарские острова! Я там еще не был.. А что?
— Я — за! — ответила Бродле. — Завтра же начнем готовить операцию.
«Махнете, только после меня!» — подумал я тогда.
Мороз крепчал, идти по набережной из-за пронизывающего ветра было просто невозможно. Хотелось поскорее добраться до дома.
У подъезда меня встретил человек, с которым мне
меньше всего хотелось видеться. Это был племянник
мадам Бродле, числившийся в фирме «подносчиком
снарядов», как он любил сам себя называть.
— Тетушка желала бы с вами повидаться, — сказал
он. — Карета, граф, торчит уж у подъезда...
«Будет строить планы в отношении реализации фальшивых долларов», — подумал я и не ошибся.
А через несколько дней вместе с художником Феоктистовым и прихвостнем Бродле Игорьком по кличке Даун я уже катил на том самом «форде» в сторону Торжка, где нас ожидало приятное свидание с подлинником «Архангела Гавриила»...
* * *
Филатов, несомненно, обладал волей огромной силы и большим зарядом энергии зла, и все же эта энергия, клубившаяся грязно-серым облаком вокруг моего сознания, не могла противостоять освежающей и оздоравливающей энергии добра и любви, исходившей от божественных слов, произносимых священником:
— «Верующий в Меня не в Меня верует, но в Пославшего Меня. И видящий Меня видит Пославшего Меня... Ибо Я говорил не от Себя, но пославший Меня Отец, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить. Итак, что Я говорю, говорю, как сказал Мне Отец».
Божье слово подействовало на меня, как родниковая вода на томимого жаждой в знойный полдень, освежила и прибавила сил.
Утреню я отстоял до конца.
Выйдя из церкви, я отправился бродить по аллеям ухоженного кладбища. Я шел и думал о даре, которым наградил меня Всевышний.
Я давно пытался понять собственный феномен, разобраться в нем. Однако беспокойный характер никогда не позволял довести исследования до логического конца. Я все время отвлекался на какие-то сиюминутные дела, помогал страждущим и болящим. В понимании же самого себя и собственных возможностей продвинулся мало.
Гораздо больше, чем я сам, понимал меня знакомый психиатр, Виктор Николаевич Блохнин. Его уволили из одного престижного научного института за то, что он якобы «занимался всякой чертовщиной». А он просто-напросто самостоятельно пытался разобраться в некоторых странностях. Например, почему обыкновенный и ничем не выдающийся инженер-строитель начинает вдруг мудрить, громогласно заявляя: «Вектор эволюции: от самосознания через самопознание для самосоздания». Этот человек никогда не занимался философией. Больше того, он утверждал, что и словто таких не знает... А как объяснить феномен так называемой психографии? Когда далекий от изящной словесности человек неожиданно для окружающих начинает создавать замечательные литературные произведения. Американский летчик Ричард Бах, к примеру, как-то услышал незнакомый голос, убеждавший его
взяться за перо. Он сел за стол и записал все, что ему нашептывал голос. «Чайка по имени Джонатан Ли-вингстон» — так были названы эти уникальные записки — произвела фурор среди читающей публики и сделала бывшего летчика довольно известным писателем.
То же говорила про себя Г.Бичер-Стоу. Когда она создавала роман «Хижина дяди Тома», информация постулата к ней через некоего рассказчика, которого сама она видеть не могла.
Психиатр Блохнин часто повторял при наших встречах:
— Я изучаю автоматическое письмо, или, если вам так больше нравится, психографию, упоминания о которой восходят к далекой древности. Люди, получающие информацию от «невидимых корреспондентов», не склонны афишировать свои способности, и потому их мало изучают.
— А что, психография проявляется только через литературное творчество?
— Конечно же, нет! Голландец Мансвелд, который никогда не занимался изобразительным искусством, войдя в определенное состояние, начинал рисовать одновременно правой и левой рукой. И, заметьте, разные картины. А один бразильский живописец рисовал даже в кромешной тьме... А что вы скажете про способности американки Тейлор Колдуэлл? В своих романах она очень точно и со знанием дела описала методы лечения больных средневековой медициной, которой она не увлекалась и никогда специально не занималась... Другая же писательница, Кржижановская-Рочестер, создавшая с помощью психографии более сорока романов, столь точно описала древнеегипетские церемониалы, что ей была присуждена научная премия Международной ассоциации ученых-египтологов.
— Виктор Николаевич, выходит, что все «провидцы» и «психографы» существуют только на других континентах? — как-то спросил я у Блохнина.
— Нет! — с самым серьезным видом ответствовал знаток «запредела». — Я знаю нескольких психографов и в нашей стране. Это и девушка-почтальон, и студент физтеха, и мастер цеха Чернобыльской АЭС... Кстати, один наш атомщик-ядерщик утверждает, что «3 еще за два года до аварии он увидел вещий сон: взорвался четвертый блок АЭС. Как вам это понравится?.. И знаете что, Виталий Севастьянович, почему' бы о вам самому не овладеть методом психографии? Для этого вы должны прежде всего полностью расслабить

ся. Ваша рука с карандашом свободно висит над листом бумаги. Вы от всего отключены. Вокруг вас пустота, ничего не существует... Прислушайтесь! Внутри вас рождается связующая нить с иными мирами. Вы чувствуете? Ваша рука помимо сознания что-то записывает! Так и должно быть...
Когда я очнулся после сеанса психографии и взглянул на то, что вывела моя рука, меня едва не хватил удар. Это были самые настоящие китайские иероглифы! Не знаю, что там было написано. И не хочу знать! Боюсь превратиться в великого китайского писателя...
Мои размышления были прерваны неожиданным обращением со стороны: «Верни то, что присвоил!»
Я огляделся, но никого вокруг себя не обнаружил. А голос-то звучал так реально, что я просто не мог ошибиться. И тут я обнаружил, что стою совсем рядом с могилой, на надгробной плите которой значится: «Дмитрий Павлович Воронов, 1960—1993 гг.».
Неужели это тот самый Митька, о котором поведал мне дед Кузьмич? Я весь напрягся, и в этот момент голос прозвучал вновь: «Верни то, что присвоил!» И тогда до меня дошло, о чем он просил. Я быстро отыскал в кармане брюк зажигалку и поставил ее на землю у памятника. И опять прозвучал тот же голос, принадлежавший — я был уверен в этом — покойному Дмитрию: «Я должен тебе рассказать! Слушай!..»
* * *
Режиссер, он же Сергей Никитич Павлышев, президент фирмы «Наташа», появился в номере гостиницы вечером следующего дня.
— Вот что значит профессионалки! — оглядев меня, похвалил он девушек, занимавшихся вчера моей внешностью. — Распорядок ночи таков: едем в ночной клуб, там у нас деловое свидание, а после обсудим детали «несчастного случая» с твоим обидчиком. Тебя такой план устраивает?
— А что, разве я могу выбирать? — усмехнулся я.
— Только в пределах ресторанного меню! — захохотал Режиссер. — Правильно мне про тебя Тайга говорил: ты мужик с головой...
о В небольшом ресторанчике под названием «Тверца» я бывал и раньше. Но теперь я его не узнал. Здесь появилось несколько новых баров, казино, а главное — концертная площадка. Когда мы приехали, на площадке, превращенной в подиум, длинноногие манекенщицы демонстрировали умопомрачительные экземпляры нижнего дамского белья. Но не только...
— Нас уже ждут, — сказал Режиссер и кивнул на один из столиков у самого подиума, за которым расположилась компания из трех человек. Они были еще молоды, но одеты уже шикарно... Главного среди них я, страстный хоккейный болельщик, признал сразу. Выдающийся хоккеист, легионер, выступающий теперь за команду американских профессионалов...
Режиссер нас знакомить не стал. Просто подошел и сел за столик на единственное свободное место. Мне же пришлось довольствоваться местом за спинкой его стула и, как бы сказал Тайга, «торчать стоймя».
Из полутьмы зала у столика возник официант и спросил:
— Что будете пить?
— Я обойдусь апельсиновым соком, — сказал спортсмен. — А для моих друзей, пожалуйста, кока-колу.
— А мне бутылочку мартини, — продемонстрировал хороший вкус мой новый хозяин. Не забыл он и про меня: — Да, еще «сто с прицепом» водочки для моего друга...
Через несколько минут заказанные напитки появились на столе, и Режиссер завел разговор, отпивая из бокала:
— А вы, господин Штурм, вообще не пьете?
— Ну почему же? Иногда я пью шампанское.
— Но это ведь дамский напиток...
— Я не употребляю крепких напитков. После них трудно восстанавливаться на хоккейной площадке.
— Скажите, Федор, почему вы занялись антикварным бизнесом, ведь вы и так, насколько я в курсе, одна из самых высокооплачиваемых звезд хоккея?
— Меня, видите ли, привлекает азарт, риск, чувство борьбы. И в спорте, и в жизни, — усмехнувшись, проговорил хоккеист. — Да и потом, пока я молод, надо успеть набраться впечатлений, накопить житейского опыта, чтобы после выхода на пенсию заняться мемуаристикой. Мы ведь очень рано заканчиваем свою карьеру. К тому же слово «пенсия» в моем понимании — это то, что я смогу накопить сам...
—А вы с кем раньше играли в канадском клубе? Там были и наши легионеры?
— А как же! Буре, Семенов, Ларионов... Многие из этих ребят с трудом вырвались из тогдашнего Союза. Павел Буре, например, зарабатывал какие-то копейки в ЦСКА, хотя играл за них добрых четыре года. Не без его участия команда стала чемпионом СССР. Когда же
Павел уехал в Канаду, подписав контракт с «Ванкувер кэнекс», то ЦСКА получил за него еще и компенсацию в 250 тысяч долларов... Ладно, давайте перейдем к делу, а то наш разговор напоминает мне журналистское интервью. А журналисты, признаться, мне здорово поднадоели. Вообще я что-то подустал в последнее время. Все на нервах! Вот прокрутим наше дело — сразу куплю дом в Лос-Анджелесе. Там океан рядом, пляж... Что еще нужно для восстановления сил?
Режиссер понимающе покивал и перевел разговор в деловое русло.
— Хорошего специалиста для нашего дела я уже присмотрел. Думаю, он вас устроит. У него прекрасные рекомендации и впечатляющий послужной список...
Я уже понял, что Режиссер говорит про меня, но какую именно специальность имел он в виду из тех десяти, которыми я владел? Он, например, говорил о моем «послужном списке». Скорее всего, речь шла о воинской службе. Видимо, Тайга передал ему некоторые сведения обо мне, он ведь знал, что в Афганистане я служил минером, потом, оставшись на сверхсрочную, занимался в звании прапорщика переподготовкой молодых солдат, натаскивая их в области минно-саперного дела. В Афганистане даже воины из хозяйственных подразделений обязаны были иметь хотя бы самое общее представление о минах... Значит, Режиссер считал меня классным подрывником.
— У меня нет причин не доверять вам, господин Павлышев, — проговорил Федор Штурм. — Но такой уж у меня принцип в жизни — верить только собственным глазам. Пусть ваш претендент на высокооплачиваемую работу докажет свое мастерство, и тогда мы тут же ударим по рукам.
Обдумывая ответ, Режиссер неторопливо потягивал из бокала зеленоватое мартини.
— Ладушки! Будут вам «показательные выступления», — наконец проговорил он, придя к какому-то решению. — Билеты в первом ряду партера я беру на себя* будете довольны!
— Приятно иметь дело с понятливым человеком, — улыбнулся хоккеист. — Буду с нетерпением ожидать от вас приглашения на «смотрины». Думаю,
' не разочаруюсь в вашем кандидате... Режиссер встал и откланялся. Он пошел в противоположный угол зала, где его ожидал собственный столик. Я последовал за ним, захватив с чужого стола
свои «сто с прицепом». — Присаживайся, — предложил мне хозяин. —
Немного закусим перед серьезной беседой. Как известно, на сытый желудок легче договариваться. Эй, официант! — позвал он тут же. — Дайте нам по две порции курицы «бург-ан-бресс» в фарфоровом теремке, говяжью щечку в красном вине и овощное фрикасе... Гулять так гулять!
Я никогда не ел ничего подобного. Наверное, никогда больше и не буду есть...
— Ты все слышал сам и, надеюсь, обо всем догадался. Я, как и обещал, помогу тебе с твоими врагами, а ты за это поработаешь на моего клиента — хоккеиста, — сказал Режиссер.
— А что я должен буду делать? — спросил я.
— Все инструкции получишь от хоккеиста. Мы же с тобой сейчас должны пораскинуть умишком, как угробить твоего неприятеля. Красиво и без лишнего шума и пыли...
— Можно ему в машину взрывчатку подложить. Только ведь могут пострадать невинные люди... — сказал я.
— Например, твой приятель, что пашет на Семиречного, — усмехнулся Режиссер.
— А откуда вы про него... — начал было я, но тут же осекся.
— Правильно мыслишь, — удовлетворенно заметил президент фирмы «Наташа». — Я знаю про тебя все. Знаю, на что ты способен. Собственно, таких мужиков, как ты, я и подбираю для выполнения боевых задач в разных регионах нашей страны и за рубежом. За вас, «солдат удачи», хорошо платят в наше время. На хорошо обученного русского супермена сейчас очень хорошая цена...
Только теперь до меня дошло, чем я должен буду заниматься, «выполняя отдельные поручения». Но отступать было уже поздно. Я должен был справиться с любым заданием.
— Мы сделаем таким образом... — начал излагать свой план Режиссер.
Я внимательно выслушал его и не нашел ничего, к
чему мог бы придраться. Фейерверк должен был полу
читься на славу!..
* * *
Голос Дмитрия Воронова смолк так же неожидан-
но, как и возник. Видимо, кто-то или что-то мешало
его психофизической сущности продолжать свою исповедь.
Вот ведь интересно получается, подумалось мне, говорю об этом человеке как о живом, а он лежит совсем рядом в могиле. Значит, прав мой приятель Блохнин, когда утверждает, что жизнь бесконечна и не ограничивается рамками одного лишь бренного тела. Кроме физической оболочки, есть еще и иная разумная субстанция, не разлагающаяся после смерти.
Я поискал место, куда бы мог присесть в ожидании следующей «порции информации», но никакой скамейки рядом с могилой Воронова не оказалось. И тогда, вынув из кармана областную газету, я разорвал ее на две части, постелил одну из них прямо на бетонную стенку цветника, уселся поудобнее и непроизвольно глянул на вторую часть газеты, оставшуюся у меня в руках. В глаза сразу бросился крупный заголовок — «шапка»: «Известный меценат Сергей Павлы-шев передает в дар детскому дому игрушки и сладости. Дети в восторге!» А под этим двусмысленным заголовком была напечатана большая, на четверть полосы, фотография еще молодого человека с прямыми волосами, свободно спадавшими на лоб и закрывавшими часть лица.
«Вот ты какой, Режиссер!» — подумал я и тут же решил попробовать установить с его сущностью прямой контакт: даже растиражированное клише фотографии продолжало нести слепок его психофизической личности.
И он откликнулся, хотя и не сразу: мешали «летучие образы» фотокорреспондента, рабочих-печатников и даже детей, изображенных на фото рядом с ним.
...Раздался дьявольский смех, от которого у меня мурашки побежали по спине...
* * *
...Знаю, чего ты хочешь! Тебя интересует, почему я с таким рвением взялся помогать тому деревенскому кретину с неплохой боевой подготовкой? Все до занудства просто. С депутатом Семиречным у меня были собственные счеты. В самом начале карьеры в предпринимательстве я хотел вложить весь свой основной капитал, полученный от одной удачной авантюры, выкупку ликеро-водочного завода. Семиречный, у которого под началом был небольшой заводик, отказался его мне продать. Не знаю уж, из каких соображений, но он продал его моему конкуренту. Я не люблю подставлять левую щеку, когда мне съездили по правой. Подослал к Семирсчному наемного убийцу. Но
мой противник, что называется, сумел выстрелить первым, при этом угрохал не только наемника, но и молодую женщину, случайно оказавшуюся «на линии огня». После этого, как ты, наверное, догадываешься, каждый прожитый день для Семиречного стал подарком судьбы...
В один из душных летних вечеров депутат законодательного собрания в компании приятелей ужинал на открытой террасе ресторана. Ровно в 23.00 к их столику подошли четверо мужчин в камуфляжных костюмах и с автоматами в руках. Представившись сотрудниками ОМОНа, они приказали приятелям Семиречного лечь на пол. «Будем изымать оружие и наркотики!» — сказал один из «омоновцев». Возмущенный Семиречный начал размахивать перед носом предводителя группы своим депутатским удостоверением.
— Ты-то нам и нужен! — сказал предводитель.
Семиречный позволил усадить себя в легковую машину и молчал до тех пор, пока «нива» не свернула на проселочную дорогу, ведущую в лес.
— Куда вы меня везете? — спросил он. Предводитель похитителей, обернувшись с переднего сиденья, ухмыльнулся.
— Что же ты, дорогу в собственный «гарем» запамятовал? Тебя там с нетерпением поджидают твои курочки...
На лесном кордоне, где постоянно «отдыхали» несколько молоденьких девушек, отбором которых для увеселения начальства занимался лично Тугриков — зам Семиречного по коммерции, стоял дым коромыслом. Топилась банька на берегу речки. В саду, под яблонями, накрывался стол. Все было как всегда. Одного Никодим Евграфович не мог припомнить: когда это он отдавал приказ о подготовке очередного банкета на свежем воздухе? Видимо, Тугриков проявил самодеятельность.
«Омоновцы» вели себя довольно нахально. Они, как
только увидели красоток, казалось, вовсе позабыли о Семиречном. Красотки выскочили из бани в чем мать родила, чтобы охолонуться в струях лесной речушки.
«Омоновцы», молодые мужики, с гоготом бросились к
реке и, быстро раздевшись, принялись гоняться в воде за
«нимфами». Семиречный понял, что судьба предоставляет ему шанс. Он еще раньше заметил, что ключи остались в машине, и стал перебираться на переднее силе :
. Но я неожиданно для него открыл дверцу и делан
но-укоризненным тоном произнес: о
— Что же это вы, Никодим Евграфович, из собственного «гарема» лыжи навострить собираетесь?.. Нехорошо! Вот помоемся, закусим от щедрот ваших, покайфуем, а там я вас и... пришибу.
— Что ты сказал, мерзавец?! — заорал побагровевший Семиречный. — Да я тебя!..
— Не волнуйтесь, я пошутил, — улыбнулся я. — Люблю, знаете, пошутить с моими врагами.. Выходите, Никодим Евграфович, из машины и марш в баню! Там вас ваши девочки обмоют напоследок...
Я вытащил сразу как-то сникшего Семиречного за шкирку из салона «нивы» и пинками погнал к бане.
Мои помощники между тем развлекались с «нимфами». Я не очень на них сердился. В «горячих точках» планеты, где они окажутся очень скоро, такой возможности им может больше и не представиться. Жизнь наемника, как известно, слишком коротка...
— Раздевайтесь, Семиречный! — приказал я. — Сейчас ребятки закончат баловаться и вместе с девочками попарят вас веничками...
Примерно через час полуживой Никодим Евграфович выполз из баньки на четвереньках. Не замечая меня, он пополз прямиком все к той же «ниве», в которой его привезли. Я с некоторым даже уважением смотрел на его действия. А когда он кое-как влез на водительское место и, заведя мотор, рванул со стоянки на приличной скорости, я быстро сел в стоявший рядом другой автомобиль и поехал за ним.
Я следовал за машиной Семиречного так, чтобы не упускать ее из виду, но держался от нее на почтительном расстоянии.
На повороте проселочной дороги Семиречный увидел машину ГАИ и решил, что он спасен. Но метров за сто до своих спасителей в его машине рванул заряд динамита, заложенный как раз под передним сиденьем. После взрыва от машины Семиречного мало что осталось...
Осторожно объехав горевший остов «нивы», я подрулил к машине ГАИ, из которой вышел улыбавшийся Федор Штурм.
— Класс! — показал он большой палец. — Ваш специалист меня вполне устроит. В общем, по рукам!..
Он буквально подкрался ко мне и сказал:
— Вот вы где, оказывается, Виталий Севастьяно-вич! А мы с отцом Сергием вас обыскались...
На челе дьяка было самое радушное выражение.
— Отец Сергий, — продолжил он, — просит вашего извинения за то, что не может уделить вам внимания. Он сейчас в воскресной школе, преподает детишкам главный предмет — православие. Мне же он поручил позаботиться о вас, пригласить на обед. Моя матушка Клавдия Степановна сегодня расстаралась в честь столичного гостя. Наготовила чего только душе угодно.
— Большое спасибо, — сказал я, неохотно отвлекаясь от размышлений. — С удовольствием приму ваше приглашение.
Я аккуратно сложил газету с портретом Павлышева и убрал ее в карман пиджака.
По дороге в деревню дьяк, которого звали-величали Игнатием Северьяновичем, то и дело пытался выведать цель моего визита. Я повторял одно и то же: приехал сюда на денек отдохнуть, подышать свежим воздухом. Но по-моему, он мне не поверил.
За столом, уставленным блюдами со всевозможными кушаньями, мы с Игнатием Северьяновичем заговорили на религиозные темы.
— Вот вы утверждаете, что религия во благо всякой твари, в том числе и человеческой, так? — спросил я.
— Конечно, — ответил дьяк.
— А как же вписываются в вашу теорию жуткие жертвоприношения у ацтеков? Я вас понимаю, современные ученые объясняют их изуверства мифологическими воззрениями на конец света. Ацтеки, как известно, разделяли свою историю на эры четырех солнц. Самым первым воплощением солнца считался у них Тескатли-пока. Его эра завершилась уничтожением поколения великанов ягуарами. Эпоха второго солнца — Кепалькоатля — кончилась ураганами, а люди имели несчастье превратиться в обезьян. Очередная эра — Тлалока — ознаменовалась величайшим всемирным пожаром. При эре четвертого солнца — Чальчиутликуэ — они жили и очень боялись наступления эры пятого солнца — Тона-тиу, которое должно было уничтожить все живое на земле. Потому-то они и применяли регулярные жертвоприношения своим богам, чтобы те отсрочили наступление последней эры жизни...
Я промочил горло домашней наливочкой и, убедившись в том, что дьяк с интересом меня слушает, продолжил:
— Вы можете сказать, что древние ацтеки вам не указ, что христианство более снисходительно к своим апологетам. Ан нет! Давайте вспомним Торквемаду из средневековой Европы и его дикие сожжения еретиков на кострах...


— Вы о святой инквизиции? — робко спросил Игнатий Ссверьянович.
— Разумеется! Вы говорите, что первооснова всего сущего — Господь Бог. Но это, любезнейший, не совсем так. Сам-то ОН откуда появился? Из Мирового яйца! Есть такое понятие в мифологии ряда стран. Именно из Мирового яйца рождается демиург, который создает, творит вселенную. Значит, начало начал в Мировом яйце...
— Тогда у меня вопрос, — поднял руку, будто школьник, дьяк. — А кто снес это яйцо?
Игнатий Северьянович явно был из простого мужицкого рода-племени, обладал крестьянской сметкой, но, к сожалению, не имел хорошего образования. И потому я не стал отвечать на его наивный вопрос. Впрочем, если бы я даже и захотел ответить, то не успел бы. В гостиную дома неожиданно ввалились четыре здоровяка в камуфляжной форме. Вслед за ними в дверь вошел человек, которого я сразу узнал. Это был Режиссер...
— Э, да у вас пир горой! — сказал он, бросив на меня быстрый испытующий взгляд. — А я вот проезжал мимо, дай, думаю, проведаю знакомца.
Дьяка словно подменили. Куда девались его вальяжность и неторопливость. Он сразу превратился в истого холерика, забегал вокруг гостя на полусогнутых, не зная, как ему услужить.
— У тебя, Севсрьяныч, гость... Откуда будете,, господин хороший? — спросил Режиссер.
Я счел неуместным сердиться на главаря местной мафии и постарался изобразить из себя придурковатого интеллигента.
— С вашего разрешения, проездом. Врач из столицы. Отец Сергий прихварывает, потому есть нужда ему помочь: проконсультировать, диагностировать...
— С хорошими врачами нам не повезло, — уже без всякого видимого интереса к моей персоне сказал Режиссер. — Ладно, кушайте на здоровье, мешать не стану. А ты, Северьяныч, выдь на крыльцо, у меня к тебе разговор имеется.
Я остался один в просторной гостиной, хотя мне очень хотелось оказаться рядом с дьяком и Режиссером, а Невидимым для них!.. Увы, даже мне, меченному шаровой молнией, такого не дано. Зато я мог вызвать фантомные изображения беседующих во дворе людей, услышать их диалог, но выходя из комнаты. Что я и еде тал...
Что это ты, друг ситный, полные штаны наложил от страха? — спросит Режиссер дьяка.
— Я вам позвонил на всякий пожарный, как вы приказывали...
— Я после твоего звонка подумал, что к вам прибыл «важняк» из Генеральной прокуратуры, а тут... Словом, у меня и без твоих детских страхов и ночных кошмаров дел по горло. Члены нашего не очень уважаемого законодательного собрания такую свистопляску устроили после исчезновения своего драгоценного депутата Семиречного, что только держись! Слышал небось?
— Да, наслышан...
— Семиречный принадлежал к либерально-демократической партии. Ее лидеры очень опасны, любят пошуметь, раздуть дело. Они считают, что это политическое убийство, как и убийство депутатов Государственной думы Мартемьянова, Айздердзиса и Скороч-кина. Поэтому смотри в оба, могут быть провокации...
— Не извольте беспокоиться, Сергей Никитич, я всегда на посту, вы же меня знаете...
Вернувшись в гостиную, Игнатий Северьянович, заикаясь, проблеял:
— Ме-е-естное руководство!.. Вы уж извините, что оставил вас одного...
— Все в порядке! — сказал я и мысленно перекрестился.
* * *
Признаться, дьяк заинтересовал меня чрезвычайно. И даже не сам дьяк, а то, какую роль он играл в истории с подменой иконы. По всему было видно, что он не так прост, как могло показаться на первый взгляд. И потому я с удовольствием принял его предложение посидеть после сытной трапезы на берегу речушки с удочкой.
— Вот мы сейчас червячка насадим и поймаем пес-карика... Их здесь уйма! — Сидя на берегу реки у плакучей ивы, дьяк разматывал удочку. — Матушка Клавдия Степановна терпеть не может чистить этих рыбешек. Они же мелкие и скользкие. Так я сам их чищу для ухи. Приноровился не ножом, а обыкновенным гвоздем тушки вскрывать. Получается отлично!
За два часа мы наловили около сотни пескарей и обеспечили его котов хорошим ужином. Когда клев прекратился и дьяк начат подремывать, я решил «разговорить» его своими методами. И вот что узнал...
...Семиречному о драгоценной иконе, находившейся в церковном иконостасе, поведал я. Хотелось не В
много подработать. Я и троих иконщиков, приехавших к нам зимой на белом «форде», встретил. Рассказал им, как закреплены иконы и что лучше сделать, чтобы нужную «доску» снять, а новую на ее место укрепить. Впрочем, иконщики в моих советах особенно и не нуждались. Однако я своего добился, и они мне за труды неплохо заплатили. Позже я пошел к Семиречному и напомнил ему о должке. Так он меня с лестницы спустил, скупердяй чертов. Ну да на том свете ему все зачтется...
С Сергеем Никитичем Павлышевым меня свел случай еще несколько лет назад. Как-то, возвращаясь после сбора грибов в деревню, я увидел на берегу лесного озера разноцветную палатку. Опять, думаю, в наших лесах цыганский табор остановился. Надо всех деревенских предупредить, чтобы они за своим скотом приглядывали, особенно за лошадьми.
Подошел ближе, смотрю, нет, не цыгане. Трое молодых парней и две симпатичные девушки на костре шашлык жарят.
— Эй, человече! — крикнул один из них, заметив меня. — Ты чего там по кустам прячешься? Иди к нашему огоньку, у нас и закуска имеется, и прочее...
Чего ж не подойти к добрым людям, коли приглашают. Я и подошел.
— Илья, налей грибнику чарку. А ты, Николай, подай шашлык, — скомандовал высокий красивый парень в стройотрядовской куртке. — Много грибов набрал?
Я выпил водочки и взял в руки шампур с шашлыком.
— Как вам сказать, бывало и получше. Сейчас же в наших лесах грибников больше, чем грибов. Но десятка два боровиков нашел. Есть и подосиновики, и подберезовики. А вы кто, туристы?
— Можно и так, — ответил парень в стройотрядовской куртке, которого друзья почему-то называли Режиссер. — А если уж откровенно, то мы студенты из Института культуры. Ходим по деревням, собираем фольклор, ищем добрых людей, сохранивших старинные книги, утварь всякую, иконы...
— А старыми кастрюльками, мисочками не интересуетесь? Опять же старой обувью? У меня этим добром весь подпол завален. Матушке маринады да
а соленья ставить некуда.
— Так вы бы выбросили то барахло на свалку, — посоветовала девушка.
— Выбросить недолго, а вдруг еще пригодится. В прошлом году ремонт в храме Божьем делали, так В много чего из моего подпола сгодилось...
— Значит, в церкви работаете? — спросила девушка.
— Служу, милая, — поправил я ее. — На мне дьяконский чин рукоположен...
— И иконы у вас в церкви старинные имеются? — поинтересовался Режиссер.
— Есть и иконы, — ответил я. — Одна икона «Архангел Гавриил» чего стоит! Говорят, очень древняя...
— Илья, наливай еще по чарке! — повеселевшим голосом приказал Режиссер. — Ваше здоровье, человече!..
Потом Режиссера и его друга Николая я несколько раз встречал в нашей церкви. Они любовались иконостасом...
Дослушать рассказ Игнатия Северьяновича мне так и не удалось. Объявившаяся на берегу его благоверная, Клавдия Степановна, напомнила мужу, что уже пора отправляться в церковь на вечерню.
* * *
Прихожан в церкви было не очень много. Я, как и во время утрени, занял место неподалеку от алтарного иконостаса, предварительно поставив свечку перед образом Николы Чудотворца. Уж я-то знал, за что благодарил небесные силы... Если бы Господь не сподобил отвести глаза этому бандиту Режиссеру, мне бы не сдобровать. Не знаю, где и кто отыскал бы мои останки...
Оказавшись рядом с изображением архангела, я постарался отрешиться от дум о себе и вновь наладить контакт со своими «информаторами» из небытия.
На этот раз желаемого я достиг не сразу, что-то мне очень мешало. Но вот наконец знакомо зазвенело в ушах, и сеанс начался. И сразу же развернулась передо мной вся картина, и я услышал нервический тенорок Константина Филатова...
* * *
Несносный племянник мадам Бродле приехал за мной в два часа ночи. Вытащив меня из постели, он весьма невежливо заехал мне кулаком в физиономию.
— Что это вы себе позволяете?! — заорал я, размазывая льющуюся из разбитого носа кровь по всему
лицу. — О вашем пьяном самоуправстве будет доложено Нине Евгеньевне!..
Изловчившись, я попытался садануть Андрея Бродоле ногой в пах, но этот гаденыш успел увернуться и прорычал:
— Я тебя убью! Но в другой раз... А сейчас собирайся! Тетушка велела приволочь тебя к ней живого и здорового, а я ее почитаю, как родную маму-покойницу.
Одевшись и кое-как остановив кровь из носа, я поплелся за Андреем к его машине. Когда-нибудь я сломаю хребет этой семейке, но пока вынужден подчиниться...
Меня привезли не в хоромы Бродле, а на тот самый склад, возле которого я недавно беседовал с финнами.
В самом глухом помещении подвала, в котором я никогда раньше не бывал, потому что обычно оно было закрыто на замок, меня уже ждала Нина Евгеньевна.
— Андрюшенька! Тащите этого предателя на дыбу! — крикнула она, натягивая на себя синий халат. — Мы его немножко попытаем...
Это было уже что-то новенькое. Неужели я недооценил свою хозяйку?..
Андрей втолкнул меня в темное помещение, и я увидел двух амбалов, лица которых закрывали капюшоны.
— Нина Евгеньевна! — заблажил я. — Какая еще дыба в наш просвещенный век? Это же подлинное средневековье и варварство!
— Приступайте, ребятки! — приказала она, пропустив мои слова мимо ушей.
Я попробовал защищаться, но они вывернули мне руки, связали их и подвесили меня на железный крюк под самый потолок. Потом началось избиение резиновыми милицейскими дубинками...
Я уже терял сознание, когда услышал голос хозяйки:
—Хватит, хватит, ребятки! Он мне нужен живой. Ну что, Костик? Как ты там, наверху?
Я ответил стоном.
— Опустите его вниз, а то мне трудно с ним разговаривать...
Меня опустили, и она продолжила допрос:
— Куда вы дели икону, за которой я вас посылала?
— Она... Она у художника Феоктистова. Он должен был ее вам привезти, — соврал я, понимая, что только ложь может меня спасти.
— Верю, верю... Второй вопрос. С вами должен был отправиться наш общий друг Игорек. Где он?
— Дауна с нами не было. Наверное, струхнул впоследний момент. Мы ждали его с художником до последнего, а потом уехали.
— Где же он может прятаться? — пожата плечами Нина Евгеньевна. — На работу не вышел... Неужели опять запил, мерзавец?.. Ладно, Костик, будем считать, что я тебе поверила. А сия экзекуция — урок на
будущее. Будешь знать, что я женщина терпеливая, но и у меня бывает предел терпению. Если обманешь еще раз, я прикажу жечь тебе пятки раскаленным железом... Андрюшенька, заводи машину! — крикнула она племяннику. — Мы сейчас все вместе прокатимся до мастерской Феоктистова.
Только тут до меня дошло, что мне каюк. Теперь-то уж я никак не смогу отбояриться, Николай продаст меня с потрохами...
Феоктистов, как и я час назад, сонно хлопал глазами, не понимая, зачем его разбудили. Но он, надо отдать ему должное, был половчее меня, умел выкручиваться. На требование Нины Евгеньевны срочно выдать ей икону «Архангел Гавриил» он, не задумываясь, брякнул:
— Так она же у вашего Игорька! Он ко мне вчера вечером прибегал, сказал, что от вас. Я ему икону и отдал. Все чин чинарем. А что случилось-то?
У Нины Евгеньевны задрожали губы.
— Анрюшенька, мальчик мой, найди эту гниду в человеческом образе и доставь ко мне в любом состоянии.
— Я его убью! — рыкнул племянник; других слов из богатого русского языка он, похоже, просто не знал.
— Извините, господа, за беспокойство. — Нина Евгеньевна сделала реверанс. — Но в наши сволочные времена никому нельзя доверять. Особенно когда речь идет о большой поживе. Прежде чем откланяться, я хотела бы сразу же оговорить и наше второе дело... Что там у нас с партией ваших фальшивочек? — обратилась она к Николаю.
— Все готово, Нина Евгеньевна! Завтра, как и договорились, у ресторана «Ботик Петра» вы отдаете десять тысяч долларов, настоящих, а послезавтра вам привозят наши фальшивки на десять миллионов. Все остается в силе.
— Не совсем, милый Коля. Будет баш на баш! Я вам привожу деньги, вы сразу же отдаете мне вашу «моченую капусту». Только так!
— Ну хорошо, хорошо! Будь по-вашему. Только тогда придется и место встречи изменить. Как вы смотрите на гостиницу «Метрополь»?
— Вполне респектабельное заведение, — согласно кивнула Бродле, а Феоктистов удовлетворенно потер. — Вас подвезти домой? — обратилась она ко мне.
— Не стоит утруждаться, — ответит я, держась за побитые места. — Как-нибудь сам доберусь...
— До завтра, господа!
Нина Евгеньевна опять сделала реверанс и вышла
за дверь.
— Ты просто гигант, Николай! — проговорил я и без сил опустился в кожаное кресло. — Если бы не твоя сообразительность...
— Я всегда говорил, что ты меня плохо знаешь. Смотри, на какую прелесть я вышел...
Феоктистов принес красочный журнал по изобразительному искусству на английском языке и показал мне иллюстрацию на целую страницу. Я взглянул и буквально потерял дар речи.
— Это же... Это же наш «Архангел Гавриил»! — наконец воскликнул я.
— Наш, да не совсем... — улыбнулся Николай. — Я тут кое-как перевел с английского. Автор статьи пишет о биографии Рублева. Оказывается, наш великий иконописец избрал иноческую жизнь не в ранней молодости, а в зрелом возрасте, когда ему исполнилось сорок пять лет. Летописец называет Рублева чернецом в 1405 году. Чернец — самая низшая ступень в монашеских чинах. К тому же автор утверждает, что иноческая жизнь иконописца протекала не в стенах Троице-Сергиевой лавры, как думали раньше, а в Андрониковом монастыре, где был также его старший друг иконник Даниил.
— На кой черт ты мне все это рассказываешь? — не вытерпел я. — Меня интересует только наша икона!
— Погоди, не горячись. Все это очень важно... Андроников монастырь был основал лично митрополитом всея Руси Киприаном в память Куликовской битвы. Там была учреждена своеобразная академия «изящных искусств». И там же Андрей и Даниил почили в бозе, почти одновременно, около 1427 года. Там же они погребены. А теперь слушай и запоминай. Икону «Архангел Гавриил» Андрей Рублев писал дважды.

Зеленский Александр - Порочный круг => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Порочный круг автора Зеленский Александр дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Порочный круг своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Зеленский Александр - Порочный круг.
Ключевые слова страницы: Порочный круг; Зеленский Александр, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Дневник Джулиуса Родмена