Сергеев-Ценский Сергей Николаевич - Взмах крыльев 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Плугарж Зденек

В шесть вечера в Астории. Возвращения


 

Тут выложена бесплатная электронная книга В шесть вечера в Астории. Возвращения автора, которого зовут Плугарж Зденек. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу В шесть вечера в Астории. Возвращения в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Плугарж Зденек - В шесть вечера в Астории. Возвращения без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой В шесть вечера в Астории. Возвращения = 112.8 KB

Плугарж Зденек - В шесть вечера в Астории. Возвращения => скачать бесплатно электронную книгу


— Итак, Руженка, схлынула волна восторгов класса по поводу возвращения блудной дочери, и начались суровые будни, — говорила Ивонна, усевшись в кресло перед рабочим столом Руженки. — Надо мне найти работу и какое-то жилье. В гостинице долго не проживешь: та горстка долларов, что я привезла с собой, испарится, не успеешь и оглянуться.
— А дома, у родителей?
Почему же удивил меня этот вопрос Руженки? Ведь вчера, на банкете, у нее просто не было случая расспросить меня о житейских делах!
— Никакого дома, Руженка, у меня уже нет. Папа умер — и меня немножко грызет совесть, нет ли в этом доли моей вины; говорят, он гораздо тяжелее переживал мой отъезд, чем я могла вообразить... А мама, оставшись одна, не в силах была видеть мою опустевшую спальню и переселилась к сестре в провинцию. Монику мама пока взяла к себе, но я не хочу оставлять девочку у бабушки, хочу, чтоб она училась в пражской школе.
Руженка, с трудом подавив зевоту, машинально поправила прическу.
— Прости — после вчерашнего никак не очухаюсь..,
— Да и не удивительно!
Руженка и всегда-то не очень понимала иронию. Правда, за эти десять лет она, по крайней мере внешне, стала прямо-таки светской дамой: даже на работе прическа — словно только что от парикмахера Антуана, экстерьер— будто от Елены Рубинштейн, хотя и в отечественном варианте; только вот голова тяжелая после каких-то там двух бокалов — да, милая моя, не скоро еще преодолеешь ты в себе прежнюю Руженку...
— Выпьешь капельку? — Руженка открыла низенький шкафчик: стопка папок с рукописями, и там же—-три бутылки.— Писатели повиднее преподносят мне свои средства производства; провинциальные простачки притаскивают коробку конфет и три розочки. Ты не поверишь, до чего подобострастны чешские Бальзаки, когда им нужно, чтоб я дотянула их рукописи до издания!
Хорошо бы удалось тебе дотянуть кого-нибудь из них до алтаря... Но вслух Ивонна сказала:
— Теперь, может, и Камиллу наконец-то выпадет шанс, когда ты заняла, как я полагаю, прямо-таки ключевое положение в издательском царстве.
— Не переоценивай положение, Ивонна. — По лбу Руженки пробежала тень.— Камилл родился под несчастливой звездой и все еще живет в каком-то нереальном мире. При всем том издание книги для него — вопрос престижа.
— Одним словом, чем больше хочется, тем меньше мо-жется, как говорил не только Гёте, но и наши хоккеисты.
— Ну, а как ты? Уже раскинула сети?
— В жилотделе меня, правда, не погнали взашей, но их обещания явно рассчитаны на долгожителей. По двум адресам, где сдают комнаты, я уже ходила. Но странное дело—-едва хозяева узнают, что у меня шестилетняя дочь, сразу охладевают, а выяснив, что я вернулась из Западной Германии, вдруг вспоминают, что вообще-то они уже обещали комнату зятю.
— Что за ерунда: была ведь объявлена амнистия!
— Поди объясни людям, что я даже не послефевраль-ская беженка... Наше поколение одержимо страхом; лучше подальше от всяких там возвращенцев, вдруг они — агенты империализма!
— Надо что-то предпринять, Ивонна, причем раньше, чем что-то предпримет Роберт Давид! Намерения у него добрые, но иногда меня просто бесит, что он обращается с нами, будто мы навеки зависимы от него!
Well!1 Ее слова звучат обнадеживающе; Руженка — давно уже не та жалкая краснеющая курочка, которую где оставишь, там и найдешь...
Небрежный стук, в кабинет ворвался здоровенный мужчина с толстыми губами и целым гнездом волос на голове, похожих на проволоку, припорошенную снегом. Руженка представила Тайцнеру Ивонну:
— Моя школьная подруга. Теперь навсегда вернулась из-за границы и ищет работу. А ты что хотел, товарищ главный редактор?
Что это он так благостно меня разглядывает, точно я икона?
— Конечно, Руженка, я что-то хотел, да, как увидел
1 Хорошо! (англ.)
твою подругу, все разом вылетело из головы, — загрохотал Тайцнер, и звук «р» перекатывался у него в горле. — Знаю я один надежный источник дохода, да это, пожалуй, не устроит молодую пани: рекламные фотографии для салона красоты!
— Спасибо за комплимент, но с некоторых пор я не люблю сниматься.
Руженка нервным движением передвинула с места на место стопку корректур.
— Салонов красоты теперь нет, товарищ главный редактор. Теперь это называется Институт косметики, а там реклама не нужна, — сказала она, приятно улыбнувшись.
Ого! Но, Руженка, я не виновата, я и не собираюсь его соблазнять! Впрочем, кажись, как ни старайся, это не удается и тебе... В противном случае он выражался бы осторожнее...
— А если секретаршей у руководства издательством? Насколько я понимаю, вы справитесь с этим одной левой!
Руженка как-то деревянно выпрямилась за своим столом.
— Это было бы замечательно, товарищ главный редактор. Но товарищ директор уже наверняка обещал это место пани Мразковой.
Как все меняется с годами, и люди тоже! Когда-то, девочка, ты краснела, теперь бледнеешь...
— Ты права, черт возьми, — заклокотало в горле Тайц-нера. — Ах, что бы вам вернуться месяцем раньше! Как вспомню, зачем я к тебе заходил, — звякну, — это он обращался уже к Руженке. — А вы, если я смогу быть вам полезен, заходите ко мне в кабинет!
Казалось, он намеревался поцеловать Ивонне руку, да все же раздумал.
— Немного чокнутый, но работать с ним можно, — сказала Руженка, когда топот Тайцнера стих в коридоре.
А этот беспечный тон, девушка, стоит тебе немалых усилий! Но будь спокойна, я не взяла бы этого места, даже если б оно было свободно. Не в моих привычках лезть к подругам в огород, себе же на беду!
— Я уже думала о том, что первые дни ты могла бы пожить у нас. Да только мама моя к старости становится все раздражительнее, а у папы прогрессирующая глаукома, он почти ничего не видит — недавно уронил со стола тарелку с рулетом, да еще наступил на него, у мамы не выдержали нервы, накричала на папу, а потом жалела, плакала— так вот все у нас и идет.,, Скажу тебе, не хотела бы я дожить до такой старости. Теперь сама видишь — это не для тебя...
— Спасибо за доброе намерение, Руженка; если узнаешь о чем-нибудь подходящем — дай знать...
— Положись на меня, дорогая, теперь я только об этом и буду думать.
На улицах оживленное движение, машины совсем не такие, как раньше, на трамвайной табличке, слава богу, уже не немецкая надпись — «Hohlwegbahn», а чешская: «Глоубетин»; ничего, все как-нибудь образуется. У каждого из нашей Семерки есть шестеро, к кому можно обратиться в случае нужды, потому как все за одного и так далее. Посмотрим по порядку: к кому теперь? Рассудок голосует за Мишь — но именно потому, что она единственно надежна, порой даже тягостно самоотверженна (это у нее вроде рыцарского или, вернее, какого-то монашеского обета),— именно поэтому оставлю ее напоследок. К Пирку!
— К сожалению, сегодня и завтра муж в служебной командировке...
К голосу женщины в телефонной трубке примешался прерывистый, такой знакомый, крик младенца. Ага, стало быть, наш Пирк наконец-то бросил якорь в гавани супружества, и даже потомство налицо... Идти к Камиллу не совсем удобно (да и кто бы захотел признаваться в тотальном поражении именно отвергнутому влюбленному!), а Роберт Давид, Проповедник, который так предостерегал меня от тогдашней авантюры, — вообще уж самая последняя инстанция; что ж, обратимся к другому, еще более давно отвергнутому воздыхателю...
— Мне особенно приятно, Ивонна, что ты пришла ко мне, — говорил Гейниц, с гордостью показывая ей новую квартиру — он получил ее от Строительного треста, то ли в награду за участие в строительстве плотины, то ли в компенсацию за годы, прожитые в жалком бараке. — Я сейчас же наведу справки в нашем тресте, не найдется ли там что-нибудь достойное тебя и приемлемое в материальном отношении...
А все же к радости польщенного Гейница примешивается и некоторое чувство удовлетворения: видишь, гордая принцесса, тогда, в Татрах, я был для тебя «слабак», нуль,— и вот бывшее ничтожество, быть может, станет твоим спасителем... Однако униженные и оскорбленные, попав на роли спасителей, нередко слишком уж размахиваются в своем стремлении благодетельствовать.
— А насчет жилья, пока ты что-нибудь подыщешь, — смело и все же не совсем уверенно начал Гейниц, озирая свою квартиру, но тут щелкнул ключ в замке, послышались голоса — женский и детский.
— Привет! Моя супруга, Якоубек, — а это моя одноклассница. Ивонна только что вернулась из Германии, и пока ей с ребенком негде жить. Вот я и говорю, на пару дней, пока она получит ответ на объявления, они могли Он у нас...
— Славный парнишка, — Ивонна погладила мальчика по голове. — По виду настоящий озорник. Якоубек? Кажется, теперь в Чехословакии это модное имя — у Камилла сын тоже Якоубек, насколько я помню...
Почему жена Гейница как-то смешалась? А Гонза? Да так краснеть не умела даже Руженка десять лет назад!
— Беги делать уроки, — хозяйка подтолкнула мальчика к двери в соседнюю комнату.
Гейниц потрогал свой шрам, вспухший, как красный шнурок.
— Это, видишь ли, и есть тот Якоубек, — глухо выдавил он из себя, когда за мальчиком закрылась дверь,— Тот самый.
— Вот это гол! — весело вскричала Ивонна. — А вы вчера никто ни слова! Скрыть от меня такую новость...
— Как-то не заходила об этом речь, — пискнул Гейниц, Ивонна с любопытством разглядывала чопорно застывшее лицо бывшей жены Камилла. Припомнила давнее письмо, в котором Мишь красочно описывала свадьбу Камилла: по ее беспощадному портрету выходило, что Павла, скорее, курица.
— Сколько лет вашей дочурке? — без улыбки осведомилась Павла.
— Шесть.
— Боюсь, будут некоторые сложности насчет того, чтобы вы пожили у нас, хотя бы и временно. Вашей девочке шесть, Якоубеку девять, а дети нынче куда развитее в сексуальном отношении, чем были мы...
Ну, здесь уже нечего терять.
— Думаете, станут играть в папочку и мамочку? Что ж, исключить этого нельзя — вдруг Моника пошла в маму? Да она вашего Якоубека в два счета совратит! Так что спасибо вам —и до свиданья.
Отчего это, с тех пор как я вернулась на родину, мне с таким блеском удается, мягко выражаясь, попадать впросак? Неужто это следствие того, что у меня на столько лет прервался контакт со своими? Впрочем, стоит ли удивляться что у Павлы так безрадостно на душе: бросив Гейница, она рассчитывала, поди, на нечто большее, нежели чем на покаянное возвращение к нему же... В сущности, девушка, тебе бы радоваться, что у обеих нас кое-что не получилось, — а ты на меня хмуришься!
Ну, кто теперь? На очереди Мишь (она не простит мне, если узнает, что я ходила к другим...); но тут закопошился червячок любопытства, да все настойчивей...
В это время его, конечно, нет дома. Баррандовская киностудия, правда, настоящий лабиринт, но все же не стог сена, а звукооператор Карел Патек не иголка, чтоб нельзя было его отыскать!
Вопреки напускному безразличию Ивонна нервничала тем сильнее, чем выше карабкался автобус по баррандов-ским серпантинам. Как-то он выглядит, этот человек с чувствительной душой и пером поэта? Кто из нас смутится больше? Что, если он дерзко свяжет мое возвращение с тем, что писал мне, и сделает из этого неверные выводы? Надо быть вдвойне осторожной, как бы не увеличить галерею отвергнутых влюбленных, причем на сей раз я обидела бы необычайно чувствительного и порядочного человека. Скорее всего, это будет для него большим разочарованием, но мне ничего не остается, кроме как сразу объяснить ему, что в моем возвращении нет никакой, ни такусенькой его заслуги, просто мне самой опротивела тамошняя жизнь.
В Баррандовской киностудии Ивонна в конце концов доспрашивалась до Карела Патека, и кто-то его привел, долговязый тип с вялой походкой, в полутьме коридора не разглядишь как следует лица.
— Патек, — назвался он. — Мне сказали, вы хотели меня видеть.
Ивонна выждала, чтобы ушел тот, кто его проводил к ней.
— Мне пришло в голову познакомиться с вами, и вот я здесь,
Патек смотрел недоуменно:
— Да, но я не припомню...
— Я — Ивонна,
Патек обошел ее так, чтобы свет падал ей на лицо.
— Как ни стараюсь, не могу...
— Ивонна из Франкфурта!
Он открыл было рот и тотчас захлопнул его. У него не хватало переднего зуба.
— А, черт! — Он вскинул свою длинную руку на затылок и не сразу убрал ее.
Черное подозрение зародилось у Ивошш где-то в области желудка — похоже на сладковатый спазм.
— Я так и знал, это плохо кончится! А тот господии казался таким порядочным...
— Какой господин?
— Да тому уже два года! Такой с усами, немолодой, и он еще так хмурил брови на нас...
— На кого на нас?— Ивонне трудно было говорить, она задыхалась от унижения и ярости.
— На меня и на Шмерду — режиссер Шмерда сидел с ним как-то в буфете, они подозвали меня и стали уговаривать, чтобы я согласился дать свой адрес для ответа на какое-то письмо...
— И вы... вы читали этот ответ?
— Я сунул его в конверт и отослал тому профессору. Сказал себе, если тут что-то не чисто, лучше не совать туда нос. Ответов пришло потом еще несколько... Впрочем, чего это я вам рассказываю, ведь вы, полагаю, сами их писали?
Теперь только б не разреветься при нем от стыда и злости!
— И вам не совестно было согласиться на такое безобразие?
— Да я так и сказал тому профессору, а он рявкнул, мол, не моя это забота. Говорил еще в том смысле, что я радоваться должен, если могу принять участие в благородном деле. Что-то в этом роде. Но вот смотрю я на вас — пожалуй, действительно хорошо, что вы вернулись, жалко было б, если бы такая красивая ба... пани пропала. А, теперь вспомнил — вы тогда читали стишки перед микрофоном, в них еще повторялось «Жду, не дождусь... освобожденья»...
Последние слова Патек произносил уже в спину Ивонны — слезы все-таки брызнули у нее из глаз, и она пошла прочь, не попрощавшись.
— Постойте, пани! — Патек догнал ее, попытался ухватить за локоть. — Раз уж мы с вами так славно переписывались... Я сейчас жалею, зачем, дурак, не читал ваши ответы... Так, может, вы свободны вечерком? Я бы за вами заехал, у меня, правда, всего лишь «популяр», но классный... Знаю, вы привыкли к роскошным драндулетам, но я покупаю «Спартак» кофейного цвета, а крыша черная...
Ивонна спиной чувствовала, как стоит там этот человек, со своей маловатой, не по росту, хотя и вполне честной головой, со своими длинными, уныло опущенными руками.
Она не помнила, как снова очутилась в автобусе. И надо же, чтобы я, именно я, самая искушенная из всей нашей компании, попалась на удочку, как глупая курица! Ну, с Крчмой порвала, раз и навсегда. До смерти! Рыжий усач, старый обманщик, интриган!
В квартиру Навары Ивонна ворвалась богиней мести.
— Я прямо с «Баррандова», чтоб тебе было ясно! И поди прочь от меня, нечего протягивать руку, змея! Не пытайся мне теперь доказывать, что ты ничего не знала!
— А я и не пытаюсь, — возразила Мишь.
— Кто еще знал об этом? — Ивонна мерила комнату большими шагами, подобно разъяренной львице; швырнула сумочку на стол. — Кто еще делал из меня шута горохового?!
— Это мы коллективно... все, кроме Гейница, тот был тогда на строительстве плотины. Писал Камилл.
— Об этом я и без тебя догадалась, думаешь, я совсем дура? Нет ли у вас тарелок подешевле?
— На что они тебе?
— Чтоб расколотить! Все разом!
— Но Камилл... у него ведь это шло от сердца, Ивонна, он даже не давал нам эти письма читать. Ни твои, ни его. Насколько я его знаю, ведь, в сущности, он впервые получил возможность без помех выразить тебе свои чувства! Просто ты — его судьба на всю жизнь.
И эта Руженка, эта бывшая праведная коза, Руженка Вашатова, тоже строила из меня петрушку! Ни словечком не обмолвилась, когда я зашла к ней в редакцию!
— Ну, а на вечеринке? Неужто у вас не хватило порядочности шепнуть мне хоть слово?
— Там это было как-то не к месту — встретить тебя таким... Да и не предполагали мы, что ты сразу двинешь к Патеку.
— Как же вы не подумали, что я первым долгом полечу к нему, — Ивонна уже иронизировала над собой, — чтобы броситься ему на шею, как горничная, переписывавшаяся с солдатом? — Она схватила свою сумочку, вынула пачку писем. — Где тут у вас клозет?
Она начала рвать письма еще в прихожей, по два сразу, яростно, в клочки. Вернувшись, с демонстративной брезгливостью отряхнула руки.
— Так. А теперь налей мне что-нибудь, да покрепче! И в стакан из-под горчицы!
— Правильно, запьем это дело, как и эти письма! — Мишь налила две изрядные порции водки. — А где ты остановилась? На вечеринке, опьяненные твоим возвращением, мы как-то не опустились до практических вопросов. Ивонна рассказала о своих мытарствах.
— Значит, пока поживешь у нас.
— Это с твоей стороны великодушно, но в Быджове, у бабушки, моя дочь...
— Значит, будешь жить здесь с Моникой. Если, конечно, втиснетесь в детскую комнату. По крайней мере в ней хоть на время поселится ребенок.
— А что скажет Мариан?
— Он все равно живет больше в институте и для института— чем дальше, тем больше. В последнее время он приходит домой уже только ночевать.
— Ну, тогда спасибо, змея подколодная!
Крчма уселся в «свое» кресло под торшером, машинально взял газету, словно был у себя дома.
— Что вам предложить, пан профессор? — осведомилась Мишь.
— Как всегда.
Из детской комнаты донеслись голоса, потом оттуда выбежала девчушка, остановилась при виде незнакомого человека.
— Ты Моника, правда? Какая красивая у тебя кукла. Она тебя слушается? А как ее зовут?
— Долли. Ее зовут Долли.
— По-моему, она не очень послушная, если ты так часто дерешь ее за волосы: вон уже чуть ли не половину выдрала!
— Тетя Мишь сшила ей платье. — Моника решила отвлечь внимание от грехов своего раннего детства и с гордостью понесла показывать куклу Крчме. За нею вошла Ивонна, поздоровалась.
— Моника, не приставай к дяде, — взяв дочку за руку, вывела ее из комнаты; когда Ивонна злилась, у нее сужался кончик прямого носа, а ноздри, наоборот, расширялись.— Ну, пан профессор, вы отличились!..
— Но-но, что за тон! — С маленькими женщинами я еще кое-как справляюсь, со взрослыми дело обстоит хуже.— Подумай сама, Ивонна! Где бы ты сейчас предпочла быть, только — правду! Там или здесь, дома?
— Типично ваша демагогия... Ну, здесь, — досадливо ответила Ивонна.
— Тогда в чем дело? Ты здесь — и, вполне возможно, в известной мере благодаря нам. Так что радуйся и не дери глотку... Пардон, — он оглянулся на дверь детской, но Моника уже скрылась за нею.
— Никогда бы не подумала, что вы такой интриган!
— У меня теперь больше времени на интриги — мне ведь не надо теперь исправлять школьные тетради.
Открыв входную дверь своим ключом, вошел Мариан, поздоровался с Крчмой, кивнул Ивонне.
— Вот чудо, что ты сегодня так рано!—воскликнула Мишь
— Когда в институте начинают новую тему, всегда работы невпроворот. — Мариан, избегая взгляда жены, обращался словно к одному Крчме.— За день, то есть за смену, успеваешь чем дальше, тем меньше. Об этом заботятся кой какие инстанции, не желая понять, как важно оградить хотя бы некоторых работников от помех в рабочее время. Корреспонденты радио или газет заставляют отвечать на непрофессиональные, из пальцев высосанные вопросы и ни
черта не знают о том, что тридцать пять процентов людей умирает от злокачественных опухолей!
Ивонна посмотрела на Мариана так, будто ее удивил его обиженный и в то же время самоуверенный тон; он это заметил.
— Тем более, что отдельный человек не в силах сделать так уж много. Можно говорить о великой удаче, если он сумеет продвинуть знание проблемы хоть на шажок по сравнению с предшественниками. — Мариан попытался смягчить впечатление от своих резких слов.
— А известно тебе правило, рекомендуемое для творческих натур, — о необходимости поддерживать максимальный контакт с жизнью? — спросил Крчма, и пускай Мариан сам решает, насколько этот вопрос провокационен.
— Мне прежде всего необходим контакт с жизнью белых мышей.
— Не очень лестно для людей, — заметила Ивонна.
— Льстить людям не входит в мои обязанности, а мыши нужны мне по совершенно ясной причине,— ласковым тоном произнес Мариан. — У них, в отличие от людей, цикл воспроизводства краток, что дает нам возможность выводить генетически точно определяемые так называемые ин-бредные или сингенные линии опухолей.
А вот теперь, приятель, ты малость переборщил, глянул на него Крчма. Интересно, что хочешь ты компенсировать этаким способом?
— Это называется поставить кое-кого на место, — бросила Ивонна. — Однако мне стоять на месте некогда, мне пора лапшу варить.
— Разговаривай с нами как с людьми, — вмешался Крчма. — Речи твои, приятель, уж больно для нас учены.
— Прошу прощенья, — нахмурился Мариан.— Мне бы не хотелось докучать вам неинтересными вещами. Тем более, что мы уже долгое время топчемся на месте: природа бывает порой стойким противником...
— Не оттого ли, что вы, ученые, все стараетесь навязать ей свою волю, меж тем как сама она лучше вас знает, что к чему?
— Чепуха, Ивонна. Природа, я бы сказал, разума не имеет, она не производит никаких целесообразных, а тем богее целенаправленных действий. За примерами недалеко ходить, если речь зашла о целесообразности природные процессов: какой смысл имеют, например, злокачественные опухоли, попросту говоря, рак? Губить здоровые организмы? Зачем?
— Быть может, это жестокое, но все же логическое средство регулирования — ведь земному шару начинает угрожать перенаселенность, — откликнулась Мишь.
— Вряд ли, — возразил Мариан. — Термин «karkinos»1 ввел Гиппократ, а в ту пору никакое перенаселение земле не грозило. Не говоря о том, что злокачественные опухоли обнаружены и у рыб, у змей, у птиц и почти у всех млекопитающих.
Наступило молчание — будто в воздухе повисла невысказанная Марианом мысль: опять я забыл, что вы не можете быть мне равными собеседниками в области моей профессии... И, очевидно, ему самому стало от этого неловко, потому что он поспешил нарушить молчание:
— Забыл вынуть почту, сейчас вернусь!
— Я пойду!—с жаром заявила Моника о своем недавно завоеванном праве.
Мариан отдал девочке связку ключей, и она, гордая тем, что ей самой предоставлено выбрать нужный, вышла. Вскоре она притащила газеты и прочую корреспонденцию.
— Что-нибудь интересное? — спросила Мишь, когда Мариан вскрыл какую-то бандероль.
— Перница прислал свою новую работу по лейкемии,— ответил Мариан, первым долгом заглянув на предпоследнюю страничку рукописи.
Все ученые одинаковы, подумал Крчма: прежде всего
Рак (греч.).
интересуются списком использованных в работе источников— не цитирует ли автор их самих — и в зависимости от этого определяют свое отношение к работе... А как дела у Мариана? Времени прошло немного, а у него уже новая тема. «Необходимо своего рода равновесие между важностью проблемы и вероятностью ее разрешения, иначе усилия целой жизни могут оказаться всего лишь пожизненным блужданием в потемках», — так выразился однажды Мер-варт.
Крчма задумчиво наблюдал, как Мариан рассеянно взял в руки работу бывшего сотрудника, а ныне конкурента, как он бегло перелистывает ее и снова кладет на стол. Не искушает ли его скорый успех, достигнутый в столь молодом возрасте, пускаться по всякому следу, который мог бы сулить очередной скорый успех?.. Как он только что ласково, но тем более пренебрежительно поправил Ивонну и Мишь... Однако давно миновало время, когда я мог хоть в чем-то влиять на образ мыслей, а то и на поступки моих детей...
— А твои как дела, голубушка? Думаешь ли ты вообще о какой-нибудь работе? — обратился он к Ивонне, чтобы покончить с раздумьями о самом удачливом из своих сыновей.
— Все не так просто, пан профессор. Стоит мне указать в анкете, что я вернулась из Германии, и сразу возникает неловкость — и оказывается, что должность уже замещена, или на псе перестали поступать фонды зарплаты, или она упразднена по реорганизации и тому подобное До сих пор меня вызывают в Госбезопасность, все интересуются, как было дело-то да как я там жила... Одним словом, работодатели за меня не дерутся. Да вы и сами не положите руку в огонь, что я не Мата Хари! И с жильем в том же духе: комната в общежитии — только мечта, а снять что-нибудь—квартирохозяйки пугаются, что Моника изрежет занавески ножницами или намалюет чернилами рожи на обоях...
— Хорошо еще, повезло тебе на друзей: без звука приютили...
Мариан глянул на Крчму, взял сигарету из папиросницы на столике, правая бровь его нервно дернулась.
— А что, дамы, не покормите ли нас ужином? — сказал он,
— Ах, без тебя мы и не додумались бы... Ужин уже полчаса как сохнет на плите, — поднялась Мишь, Ивонна вышла следом за ней на кухню.
Мариан прошелся по комнате, вернулся к своему прежнему месту у столика.
— Что же вы со мной делаете, пан профессор? — тихо и очень ласково проговорил он.
Крчма откинулся на спинку кресла так, что оно затрещало.
— Ага, ты не хочешь, чтоб Ивонна жила у вас, так?
— Да почему? Только...
— Что — «только»?
— Моника мешает. Иногда по вечерам мне надо работать...
— Квартира твоя, Мариан, и вмешиваться я не хочу. Но... пока тебя не было, Моника играла тут со своей куклой, лепетала что-то, как всякий ребенок. А пришел ты — она ушла в свою комнату и сидит там тихо, как мышонок. Я бы сказал, мамаша отлично вымуштровала ее. И ребенок тебя боится.
Мариан хмуро курил, непривычно коротко затягиваясь,
— Скажем честно, Мариан: ты ведь тоже опасаешься женщины, вернувшейся с Запада...
— Хорошо, скажем честно, пан профессор: я несу известную ответственность за свое положение в институте.
— И за свою карьеру.
— Если хотите — и за карьеру. Несколько лет назад у меня уже были неприятности в связи с этой несчастной Надей Хорватовой, причем не только из-за ее трагического конца, но и, так сказать, из-за ее социального происхождения. И если б не ваша помощь тогда...
— Ивонна вернулась по собственной воле, Мариан. Разве что она в самом деле красавица-шпионка, как она сейчас изящно намекнула...
Мариан не сдержался, забарабанил пальцами по столу. Его раздраженный вид говорил: «Ваша насмешливость, пан профессор, знаете ли, чересчур!» Вообще, что дает этому человеку право лезть в мою душу со своими нравоучениями? Сколько же лет еще мне выплачивать ему долг таким вот способом?
Прежде чем он собрался ответить, вошла Ивонна накрывать на стол.
Сели ужинать. Моника то и дело поднимала на хозяина дома свои большие темные глаза. Ела она чинно, пользуясь вилкой и ножом, и только разок выбежала из-за стола покормить с ложечки куклу Долли.
— Предложил бы я тебе пожить у нас, Ивонна, пока найдется что-нибудь подходящее, — сказал Крчма, уже W прощаясь.
— Господи, это почему? — удивилась Мишь, невольно глянув на Мариана.
— Моника пойдет в школу. От нас до школы полтораста метров, отсюда же чуть ли не километр, да через три перекрестка с оживленным движением. Я-то с тобою ужился бы, вопрос только в том, уживешься ли ты с моей женой — лучше сказать об этом прямо.
— Не уживется — и думать не смей, Ивонна! Я как-то попробовала, да простит мне пан профессор!
— Обдумай это, девочка. Коли рискнешь, переселяйся когда угодно, моя спальня в вашем с Моникой распоряжении, а я отлично могу устроиться в кабинете. Да, кстати, еще одно: разыскивал я тебя тут в гостинице, где ты остановилась по приезде, но мне сказали — ты уже выехала. И вот, болтая со служащими, я и подумал — спрос не беда— и гак это к слову спросил, не подойдешь ли ты им в качестве дежурной, ведь ты в совершенстве владеешь двумя иностранными языками, да еще немного французским — большему я тебя при твоей лени выучить не сумел. И представь: просили передать тебе, чтоб пришла договариваться, мол, внешность у тебя для такой работы — высший класс, это они помнят, а чго касается твоего curriculum vitae1 за последние десять лет, то для гостиничных работников в этих вопросах — несколько иные параметры.
— Но это же здорово, пан профессор! — Ивонна, ликуя, влепила ему поцелуй в щеку.
— Я сказал — место дежурной, но отнюдь не барменши, чтоб не было недоразумений.
— Я сравнительно неплохо понимаю по-чешски! Скажите только, вот у вас было такое известие для меня — отчего вы сразу не выложили?
— А ты с ходу обругала меня, я и слова не успел вымолвить. И потом— к чему спешить? «Всякое поспеша-ние токмо скотам подобает»,— говаривал Ян Амос Коменский. Нет, добрые люди никогда не выкладывают хорошую весть сразу — это всегда успеется. Только от дурных вестей слабый человек спешит избавиться поскорее, эгоистично и малодушно стремясь облегчить свою душу.
1 Здесь: жизнеописание (лат.).
— Но это же прямо противоположно тому, что мне советовал Крчма!—говорил Камилл. — Руженка, ты ведь читала мои первые опыты в прозе. Теперь, спустя некоторое время, я признаю, что они — особенно «концлагерная» повесть— были перенасыщены анатомированием душевного состояния, постоянной интроспекцией героя, а может быть, и заражены чуждым влиянием...
Перед Камиллом чашка остывшего кофе, на рабочем столе Руженки раскрытая рукопись Камилла и листок, исписанный ее замечаниями.
— Ты ведь дашь мне потом свои заметки, правда? Я наверняка сумею извлечь из них что-нибудь полезное для себя.
Руженка, как бы спохватившись, переложила листок из руки в руку, словно не найдя места, куда бы его спрятать.
— Да здесь я просто для себя набросала, ты и не разберешь. Сущность могу изложить устно. Прямо скажу, поразил ты меня: после твоего «библейского» рассказа — а его действительно никак нельзя было издать, смысл-то уж больно аллегорический,—ты парадоксальным образом вдруг вернулся куда-то вспять, несмотря на современную тему...
— Это Крчма все гонит меня к социалистическому реализму...
Камилл тут же устыдился: достойно ли писателя оправдываться советами человека, не писателя и не критика, только разве что руководимого доброй волей?
— Крчму я уважаю, но нам обоим, вероятно, ясно, что он отстал от времени. Да он — просто явление со своим старомодным консерватизмом! Его проповеди в области этики я принимаю, мы давно к ним привыкли, и Роберт Давид уже не станет другим. Но его поэтика попросту устарела...
Камилл уставился на новую прическу Руженки — на сей раз она была с девической челкой. Конечно, Руженка модернистка, вопреки ее обязанности придерживаться официальной линии, зато она — обеими руками за эксперимент, за полемику с реализмом, только не решается сказать мне это открыто, вот и прячется за гладкими фразами. А когда-то хвасталась: мы — издательство ЙЬсателей, молодых не столько возрастом, сколько душой, образом мыслей, взглядом на жизнь...
— Проза, Камилл, развивается нынче в другом направлении. Если, вступая в литературу, отходишь на полсотни лет назад — никуда не придешь. Не принимай это как назидание — ты автор, а я, в конце концов, всего лишь редактор, так сказать, глупая баба, сама не пишет, потому что не умеет. Но все же твое произведение не кажется мне созвучным современному ощущению жизни.
Камилл невольно вздохнул, невидящим взглядом посмотрел в окно.
— О твоем личном ощущении жизни я дискутировать не хочу, быть может, ты изобразил его вполне; однако литература предъявляет более высокие требования, литературное произведение оправданно тогда, когда оно несет в себе что-то сильное, а главное—новое...
«Новаторское», думала ты сказать, да боишься этого слова, не правда ли? Не хочешь поучать меня, но каждая твоя фраза — поучение, вдобавок сопровождаемое как бы пощечиной. Когда-то я принес сюда вещицу, новую по форме, и меня вышвырнули — быть может, тогда я сел в этот литературный поезд тремя десятками лет раньше, чем следовало? Попаду ли я вообшГе когда-нибудь в нужный период?
Красивые, укоризненно-дружеские слова слетают с губ, подкрашенных модной светлой помадой, а ты не в силах отогнать ощущение: за этой деликатно-отрицательной критикой скрывается другое, то, что перечеркивает непредвзятость, объективность ее суждения.
А Руженка меж тем автоматически переворачивала страницы рукописи.
— ...Тут много лирики, допустим, не скроешь, что начинал 1Ы как поэт. При этом ты ссылаешься на поэзию будней, но извини меня за откровенность—мы ведь знаем друг друга четверть века, — мне кажется: тут скорее ее противоположность. Если даже мы найдем для этого самую подходящую полочку в литературоведении — реализм, натурализм, веризм или что там еще, — то, увы, все равно твое произведение останется работой, ничем не выделяющейся в современном литературном потоке, оно не будет вкладом — в том числе и для тебя самого, Камилл. Я знаю, не совсем твоя вина, что ты вступаешь в литературу с изрядным опозданием, после того, как уже немало написал. Но первый шаг имеет право быть неудачным, только если он смелый. А какие надежды может возлагать критика на молодого писателя, который проявляет столько конформизма?
— Иными словами, если перевести на менее дипломатический язык, ты швыряешь, мне эту рукопись в голову...
— Я этого не сказала. Из каждой — почти из каждой— вещи можно что-то сделать, если автор сумеет оценить добрые советы и если ты не из числа тех обидчивых писателей, которые не считаются ни с чьим мнением, кроме своего, а если и считаются с чужими отзывами, так только с благоприятными. Впрочем, как и везде, наша редакция обычно требует двух рецензий.
— И ты уже получила их?
— Еще нет.
— А что, если суждения рецензентов разойдутся с твоим — в мою пользу? Или ты заранее знаешь, что не разойдутся?
— Позволь, за кого ты меня принимаешь?!
— Извини, Руженка.
Атмосфера моментально охладилась на десять градусов. Ох, не следовало мне срываться, этим я только оттолкнул Руженку! Но ведь и у писателей нервы тоже есть... Удивительно ли — после стольких лет неудач, причем без моей вины? Конечно, она не обязана показывать мне рецензии и имеет полное право устно передать мне их общий смысл, причем вполне может так повернуть этот самый смысл, как ей понравится. Скорее всего, она этого не сделает, но как ни кинь, я все равно безоружен.
Краска возмущения медленно стекала с горла Руженки под деревянные бусы, закрывающие довольно глубокое декольте.
— А что ты теперь поделываешь? — повернула она разговор на другое, только бы нарушить тягостное молчание.— Полагаю, ты где-то работаешь?
Отчужденный, равнодушный тон, вопрос по внутреннему принуждению. Ее женский интерес ко мне, столько лет скрываемый и все же явный, сегодня, пожалуй, умер окончательно. Могу теперь вздохнуть с облегчением? Но, как бывает часто, избавишься от одного — испортишь другое...
— Я редактор заводской газеты. Содержание выдающееся: сколько новых ударных бригад, как лучше использовать передвижные контейнеры и так далее. Выходит раз в две недели. Отличается высоким художественным уровнем, существует милостью Гидростройтреста национальное предприятие. Если б не Гейниц, не знал бы, чем заработать на жизнь. Во всяком случае, как оказалось, не литературой.
Руженка, видимо, уже справилась с чувством обиды на его выпад.
— Так что мы с тобой коллеги, хотя бы по названию.— К этим словам она подмешала капельку иронии. — Стало быть, в Гейнице все же заговорила совесть.
— Не понял.
— Говоришь, на эту работу тебя устроил Гонза? А я считаю это как бы пластырем, компенсацией за то, что он когда-то подставил тебе подножку.
— О чем ты?
— Неужто и впрямь не знаешь?
— Чего?
В тоне Руженки зазвучала язвительность.
— Вероятно, это как с супружеской неверностью: все воробьи на крыше о ней чирикают, а муж узнает последним. Да ведь первое твое изгнание из университета — на совести Гейница! Крчме он обещал похлопотать о тебе, а потом раздумал и позвонил брату, чтоб тебя просто «вычистили» за социальное происхождение.
— Ты это выдумала... — Ошеломленный, Камилл едва мог говорить.
— Хорошего же ты мнения обо мне! Не кажется ли тебе, что такая выдумка была бы несколько... безнравственной?
Шок, хотя и ослабленный десятилетней давностью. И все же: какой жизненный путь открылся бы передо мной, если б не то печальное, недостойное дело? Один за всех... Что же теперь? Бросить ему под ноги эту редакторскую должность, предоставленную во искупление греха? Но где еще я найду такую работу, которая оставляла бы мне достаточно времени для того, чтобы писать? Личная гордость постепенно перестает быть нашим достоянием: скорее всего, промолчу, радуясь, что есть у меня хоть какая-то плата за труд, который я делаю левой рукой. Говорят, дерево надо гнуть, пока оно молодо. Относится ли это и к человеческому хребту? Да полно, молод ли я еще? Иной раз — особенно после очередных неудач — я кажусь себе древним, как черепаха...
— До свидания, Руженка.
Проводила его до двери — у нее явно было еще что на сердце.
— Послушай, Камилл, — начала она, глядя в сторону.— Разве не может твой рассказ обойтись без этого эпизода с нашей лыжной прогулкой в Крконошах?.. Да еще так искаженного не в пользу женского образа?
Камилл искренне удивился:
— Да что ты, Руженка?
И вдруг он страшно устыдился собственной неловкости: воссоздал в рассказе определенную атмосферу, совершенно забыв, что подобный случай был у него с Руженкой! Жаждущая приключений героиня рассказа, синий чулок, в сущности карикатура, этакий эффектный тип, его легко писать, — быть может, я невольно придал этому образу некоторые черты Руженки, но имел-то я в виду вовсе не конкретную Руженку, а известную категорию женщин... Весь рассказ — гротеск, а не реальность; насколько я помню, во время той прогулки мне было весьма не по себе, я в первый (и в последний) раз увидел в Руженке женщину, она мне нравилась, и я поверил, будто она может быть даже желанной. В сущности, смешную-то роль играл я сам—надо это как-то объяснить ей сейчас...
— Но, Руженка, это написано не о тебе и не обо мне! Ведь тогда, парадоксальным образом...
Она не дала ему договорить:
— Конечно, Камилл. Но ты должен был знать, что я так или иначе прочитаю это. Да если б у меня и не было такой возможности, все равно, знаешь... тут, в общем, вопрос писательской этики.
У Камилла пропало желание объяснять дальше. Я жалкий графоман, и нечего об этом говорить. Зато ты теперь не узнаешь того, что, быть может, изменило бы твою жизнь: ведь тогда, в Крконошах, я действительно хотел близости с тобой, и если б не моя... не мой...
Спускаясь по лестнице с рукописью под мышкой, встретил машинистку из секретариата, которая по просьбе Руженки приносила им кофе. Поспешно сунул папку с рукописью под другую руку, словно — бессмысленно! — хотел спрятать ее от машинистки: автор, уносящий отвергнутое произведение...
Добрые советы Руженки. В сущности, ни одного конкретного — только общие слова. Принять их означает написать все заново—и по возможности о чем-нибудь другом.
Он позвонил у знакомой двери.
Крчма глянул на черную папку:
— Неужели новую работу принес? Да ты, брат, плодовит как кролик!
— Не бойтесь, пан профессор, рассказ все тот же, вы его знаете. Правда, в ином качестве: теперь он отвергнут.
— Не пугай: «отвергнут» — слишком определенное слово, на Руженку непохоже...
Камилл рассказал ему о своем посещении издательства.
— Я всегда считал успехом писателя, когда читатели узнают в некоторых персонажах самих себя. Но — горе, когда ответственный редактор не отличается в этом от простых читателей! А вы, пан профессор, выбрали время прочитать мою писанину?
— Вижу, сегодня ты настроил свою виолу на самый жалостный лад. Так что давай лучше сядем. Водки, боровички?
— Самого дешевого рома. Впрочем, откуда вам его взять? Скажите, пан профессор, только честно, не щадите меня: считаете ли вы, что мой рассказ, в том виде, в каком он вам известен, не может пойти?
— Чего мне тебя щадить, этого можешь не опасаться— худшей услуги молодому писателю и не придумаешь. Пойти твой рассказ может, выходят и куда более слабые вещи. Интересный рассказ; но интересен он прежде всего тем, как молодой талантливый прозаик сумел полностью отречься от своего личного, а тем самым и своеобразного взгляда на жизнь.
— Но вы сами всегда понуждали меня к максимальной простоте!
— Извини, это совершенно разные вещи: форма — и свой, особенный угол зрения.
Камилл осушил стопку, Крчма налил ему еще. Нет хуже такой критики, которая касается самой сути произведения: она может раздавить автора, а помочь не в силах.
— Быть может, у тебя в этом рассказе уйма личного, Камилл. Но даже если я описал то, что со мной случилось в самом деле, это еще не значит, что я правдив в литературном смысле. Здесь не хватает именно той авторской позиции, которая преобразует голую действительность так, чтобы художественный образ стал правдивее самой правды. Не пиши пережитое в действительности — пиши вымысел, подкрепленный твоим жизненным опытом!
В том-то и камень преткновения, пан профессор, мелькнуло в голове Камилла: я писал не о пережитом событии, я брал именно вымысел, опирающийся на опыт жизни... Но послушаем дальше:
— Литература, настоящая-то, начинается там, где тебе удалось правду жизни поднять на качественно более высокий уровень — правды художественного образа...
Через открытое окно вливался ароматный весенний воздух раннего вечера, принося с собой мелодичные жалобные звуки песни малиновки. Откуда она взялась в Праге, хотя бы и в квартале вилл, эта птаха дремучих лесов? И может, поет она вполне весело, только моя «художественная правда» преобразила ее пение, подняв на качественно более высокий уровень, придала ему трагический тон, созвучный моему положению?
— Ко всему тому, что вы, пан профессор, стараетесь вбить мне в башку, необходимо еще то, чего в башку вбить нельзя: талант. Нет ли у вас печки?
— У нас центральное отопление. А что?
— Да сжечь бы оба экземпляра!
— Притормози, Камилл! — рассердился Крчма. — А за советом ступай тогда к тому, кто подобострастно и неискренне помажет тебе медом по губам...
Третья стопка водки. Первые признаки знакомого состояния, когда ты словно отодвигаешься от всего того, что тебя так неумолимо жжет. После долгого перерыва снова нашел я дорогу к этому человеку, чтобы напороться на его прежнюю беспощадную откровенность. Немножко неприятно оттого, что Роберт Давид, даже после стольких лет, все еще безошибочно читает в наших душах. Во всех — в том числе и в Руженкиной.
— Возможно, дело отчасти в самой Руженке, причин-то у нее этого хватает. А теперь отдохни от своего рассказа и вернись к нему, когда у тебя со временем образуется самокритический взгляд на него. А чтоб не сидеть без дела, советую другое: отряхни пыль с твоей старой вещи из жизни пограничья, очисть ее от слишком большой дозы психоанализа и предложи другому издательству.
С тех пор как Ивонна с Моникой выехали (какое облегчение для Мариана!), детская комната превратилась в импровизированную киностудию. Раз уж не суждено в ней жить нашему собственному ребенку, пускай здесь, по крайней мере, родится фильм таких зрителей, каким было бы наше дитя — если бы оно было.
Мишь повесила на стенку одну из больших, собственноручно расписанных декораций для фона; смастерила по собственному сценарию куклу с туловищем и конечностями на гибких проволочках — долговязого увальня Мартинека, который по неловкости своей все путает и портит, а по мягкосердечию и добрым замыслам всем помогать попадает в отчаянные положения. Но добро всегда побеждает зло, и все кончается хорошо.
Подсветить сбоку, поставить на выдержку, проверить кадр — щелк! Чуть подвинуть руку с молотком — щелк! Десятки фаз, прежде чем хМартинек вместо гвоздя ударит по своему пальцу и подскочит от боли. Ах, если б работать в цвете! Тогда Мартинек мог бы, к примеру, покраснеть от стыда! А так, при этой медленной, кропотливой работе, приходится ограничиваться только эффектами света и тени.
Зато необходимость заменять мимику движением, выражать реакции Мартинека одними жестами — это волнует, и работа над мультипликационным фильмом увлекает все больше и больше; станет ли эта работа равноценной той профессии, которую Мишь начала было осваивать ради Ма-риана и ради него же бросила?
На рабочем столе зазвонил телефон. Наверное, Ивонна; у нее перерыв, и ей хочется поболтать. Пока жила здесь, помогала «оживлять» Мартинека, его собаку Бундаша и прочих партнеров; болтали с ней часами, хохотали до боли в животе; будь благословенно упрямое стремление Роберта Давида вернуть Ивонну туда, где ее место, — домой, в Прагу!
Но вместо голоса Ивонны в трубке послышался баритон здоровяка Пирка: по дороге на работу ему вдруг захотелось заглянуть к Крчме, и он нашел его в состоянии душевного потрясения — пани Шарлотту увезла «скорая». В помрачении рассудка она отравилась целым флакончиком снотворного...
— А у меня в диспетчерской ночное дежурство, я не мог побыть с ним. Не оставляй его одного! Он грызет себя, что не устерег жену. Если он когда действительно нуждался в тебе, то именно сейчас...
Мишь поспешно накинула пальто и выбежала из дому. Нетерпеливо топталась на остановке: трамвая нет как нет. Поймала такси, но только села—спохватилась: в кармане одна мелочь.
— К Институту гематологии! — изменила она первоначальное направление.
У Мариана сегодня, правда, ученый совет, который затягивается порой до глубокой ночи, но когда такое серьезное дело...
На длинном темном фасаде светились только три-четыре окна.
— Ученый совет уже кончился? Швейцар удивленно покачал головой:
— Да нынче никакого совета не было!
Мишь нервно рылась в своей сумочке. Сегодня как на грех дежурит самый педантичный из трех швейцаров, он должен записать ее в книгу посетителей, указав номер паспорта, хотя отлично ее знает. Мог бы и опустить эти формальности для жены доцента, одного из руководителей института!
Над дверью Марианова кабинета горела надпись «Не входить!» — такие бывают на лабораториях, где работают с ядовитыми веществами. Но лаборатория Мариана -— Мишь помнит — находится несколькими дверями дальше по коридору. Усмехнулась про себя, чуть приподняв уголки губ: растет наш Мариан, такие же надписи заводят себе чересчур важничающие директора предприятий.
Постучала. Тишина.
Стукнула погромче. Вышел, что ли? А красная надпись все горит, в тишине коридора где-то глухо забормотал холодильник.
Взялась за ручку — заперто. Ушел домой? Но был же свет в его окне! В спешке Мишь не обратила внимания, стоит ли на площадке перед институтом машина Мариана. Впрочем, швейцар заметил бы, если б он ушел.
Наконец шаги, повернулся ключ — Мариан в белом халате. На его лице удивленно-недовольная гримаса мгновенно сменилась выражением человека, застигнутого врасплох.
С кушетки поднялся еще кто-то в белом халате.
— Познакомьтесь: доктор Хароусова — моя супруга. Несколько секунд обоюдного смятения.
— Я, наверное, помешала тебе, Мариан, но я еду к Крчме и думаю, тебе надо ехать со мной. — Она коротко объяснила, что случилось.
Побледнев, Мариан сбросил халат, с плечиков в шкафу снял свой пиджак.
— Ну, а я прощаюсь... Рада была познакомиться с вами, — проговорила Люция Хароусова.
Я тоже... Но вслух Мишь сказала только:
— До свиданья.
Стук каблучков Люции стих в коридоре. Мариан без надобности ровнял какие-то бумаги, потом никак не мог найти ключ, наконец, выйдя в коридор, запер дверь. Рассеянно глянул вверх, опять отпер, надавил на столе какую-то кнопку — надпись над дверью погасла. К чему это теперь.
— Кажется, ученого совета не было, — проговорила Мишь после того, как Мариан уплатил за такси и подогнал к подъезду свою машину.
— Отменили.
Машину он вел рискованно — Мариан хороший водитель, но сегодня он тормозил слишком круто и слишком резко прибавлял газ.
— А швейцар сказал, что совета и не должно было быть.
Мариан облизал губы, он смотрел прямо вперед.
— Ну, если ты считаешь швейцара достаточно компетентным.
Давно вспыхнул желтый свет, а Мариан словно не видел. Светофор переключили — Мариан выскочил на перекресток, еще больше поддав скорости.
— Мы проехали на красный, — сказала Мишь. Он не ответил.
Мостовая блестела — недавно прошел дождь, неоновые огни убегали назад, их отражения множились в лужах.
— Я думала, доктор Хароусова работает в районной поликлинике.
Мерварт только что принял ее в институт.
— Врача-практика?
— Она давно стремится в науку. Впрочем, у нас она начнет с азов.
Лаконичный, по-деловому информативный тон. С каждым ответом Мариан как бы плотнее замыкался в оборонительном панцире холода. Другой мужчина, пожалуй, сам начал бы неловко объяснять, искать какой-нибудь способ по-хорошему замять дело — но Мариан... Или его поведение—часть плана, заранее выработанного на будущее, близкое или более-отдаленное? А мне как поступить в этой ситуации — покорно молчать и только бояться, как бы не за* деть его очередным вопросом? А ведь на этот очередной вопрос напрашивался бы ответ: «Я показывал ей оборудование и лабораторию, потому и надели белые халаты». И на все дальнейшие вопросы нашлись бы ответы: надпись над дверью просто забыл погасить; работал с раннего утра как вол, вот и прилег отдохнуть минут на двадцать; дверь запер в рассеянности...
Только я-то не собираюсь настырными вопросами унижать себя и его. Какой в них смысл, когда решается главное, быть может, сама судьба!
Когда-то он считал ложь ниже своего достоинства. Начало конца?
«Познакомился на симпозиуме», — вернувшись тогда из Женевы, мимоходом упомянул он о Хароусовой.
А в последнее время все чаще возвращается с работы поздно. Дел наваливается все больше, опыты все более продолжительны, их не прервешь, день на дворе или вечер. Но какие опыты? Ведь сейчас — Мариан сам сказал — они работают не над новым препаратом, а над методом комбинированного лечения — цитоксин в сочетании с лучевой терапией, с кортикоидами...
Интересная женщина. Спортивный, активный, целеустремленный тип. Моложе меня лет на десять. Перспективный молодой ученый, над которым Мариан, без сомнения, уже взял патронат. А какой молодой шеф станет требовать от красивой женщины прежде всего научных достижений? Мерварт говорит: тот институт, в лабораториях которого стоят цветы, добивается куда лучших результатов, чем тот, где на пыльном подоконнике валяется картофелина с воткнутым в нее старым скальпелем. И тем не менее вряд ли Мерварт по собственной инициативе допустил бы в институт такое украшение...
Дочь академика. А я — недоучившаяся дочь полкового лекаря. Этот лекарь, правда, когда-то помог Мариану пройти переосвидетельствование, в результате чего тот не потерял два столь ценных для него года. В чем-то поможет ему, в случае надобности, академик Хароус?
Крчму они нашли в полном упадке духа; под провалившимися глазами темные круги — он будто постарел разом на пять лет. Крчма не любил носить галстуки, только на уроки в школе заставлял себя их повязывать, признался как-то, что они его душат, хотя рубашки покупает на два номера больше. Сейчас он был в черном костюме, какой надевал только на встречи в «Астории», да еще в последний день учебного года, когда раздавали табели. Теперь вместо домашней ковбойки на нем была белая рубашка с темным галстуком.
Крчма забыл — что было для него совсем уж необычно — предложить угощение. И он не сел рядом с Мишью и Марианом — все ходил по кабинету, его борцовская грудь словно уменьшилась в объеме, торжественный черный костюм казался ему великоват. Потом он открыл дверь в соседнюю комнату: там зашторенные окна, на комоде, на кружевной салфеточке букет роз и большая фотография в рамке, портрет восемнадцатилетнего юноши, черты которого ничем не напоминали Крчму. По бокам почти догоревшие, теперь погашенные свечи, воск растекся по подсвечникам мейссенского фарфора. Весь уголок производил впечатление какого-то домашнего алтаря.
— Сегодня годовщина гибели моего пасынка, — проговорил Крчма, и это был не его голос. — В этот день Шарлотта всегда запиралась у себя, желая проводить время в уединении, не готовила, даже отказывалась ходить со мной пообедать в ресторане. И время не сглаживало ее воспоминаний. Напротив, в последнее время она все больше жила мыслями о Гинеке. Сегодня в полдень сказала мне, чтоб я оставил ее одну, у нее, мол, сильно болит голова. Под вечер я заглянул к ней в спальню, и мне показалось, она спокойно спит. В полутьме не заметил пустой флакончик из-под снотворного. И не понял, что Шарлотта уже мертва... — голос его сорвался.
Наконец он сел в кресло к курительному столику.
— Приготовь нам немножко кофе, Мишь, будь так добра.
В иное время такого добавления не было бы.
После кофе она заставила Крчму выкурить сигару — ей казалось, ему еще нужно успокоиться. В этом же нуждаюсь и я—сегодня вдвойне драматический день.
— В последнее время Шарлотта искала прибежище в религии, ударилась в мистику, спорить с ней было бесполезно. Она все больше поддавалась мысли о том, что жизнь — лишь некая промежуточная стадия. Мы только проходим через нее по дороге от неведомого к непостижимому; жизнь — краткий отрезок долгого пути к познанию подлинного смысла нашего бытия, и мы обретем этот смысл где-то в ином — не в этом бессмысленном, сумасшедшем и скверном мире. Так она однажды сказала, и ее потусторонний взгляд смотрел на меня словно из другого измерения. Мы входим в жизнь без 6ojfa и без страха перед этой кардинальной переменой — зачем же ужасаться тому, что просто через другие врата выйдем снова туда, где давно уже когда-то были, частью чего — неприметной, но неотделимой — является наша душа?
Крчма курил, а взглядом все тянулся к открытой двери комнаты, где умерла Шарлотта, — он словно чувствовал себя виноватым и просил у нее прощения, что открывает своим друзьям то, что должно было остаться тайной.
— Она страдала за прошлое и портила себе будущее только потому, что не умела ужиться в настоящем — в сущности, она даже презирала его. Я должен был лучше оберегать ее именно сегодня, в критический день... Но, может быть, она ушла хотя бы в надежде, что подлинная, радостная жизнь — впереди, где она встретится с тем, кого единственно любила по-настоящему...
Мишь и Мариан не прерывали его участливым поддакиванием. Мишь понимала — сегодня Крчме необходимо выговориться.
— Могло показаться, что Шарлотта, с ее больной душой, несчастна, но что мы знаем, в чем больше счастья для человека: в неизбежной и ограниченной реальности или в безбрежном мире его воображения?
Ну, это кому как... Мишь подняла глаза на Мариана, но тот уклонился от ее взгляда. Даже самому утешительному воображению не избавить меня от «ограниченной реальности» моей сегодняшней поездки в Институт гематологии...
Крчма резко загасил сигару в пепельнице, плечи его опустились, он весь как-то поник.
— Да нет, все совсем не так, как я пытаюсь вам доказывать — вам, а главное себе! — заговорил он глухим, упавшим голосом. — Именно я, я больше всего виноват в судьбе Шарлотты. Вместо того чтоб хоть немножко постараться понять ее, приложить усилия к тому, чтобы вывести ее из замкнутого круга черных фантазий, я уходил в свою работу, оставлял ее на произвол депрессии... Проповедовал вам о нравственной обязанности помогать ближнему в беде, прежде всего в беде душевной, — а сам даже не попытался протянуть руку помощи собственной жене, в глубине души трусливо ждал освобождения... Вы имеете полное право не верить мне и во всем другом, это было бы равно тому, что принимать за чистую монету фарисейские проповеди какого-нибудь святоши-иезуита...
У Миши на секунду перехватило дыхание. Эти слова Крчмы ей вдруг показались предательством. А Шарлотта... Да это просто ее последняя злобная выходка—отнять у Крчмы уверенность в его нравственных принципах именно тогда, когда они так мне нужны! Но тут же Мишь себя одернула: до чего же я эгоистка, если думаю сейчас о себе! Надо же подбодрить его хоть словечком! Но ей вдруг почему-то жалко стало всех — и мертвую Шарлотту, и Крчму, а главное и больше всех — себя... Она тихонько заплакала.
Мариан удивленно посмотрел на нее, нахмурился — видно, дошло до него хоть что-то!
— Не вините себя, пан профессор, — нехотя вымолвил он. — Сегодня вы имеете право на депрессию, но нашей веры в вас вы все равно не поколеблете. И если мы когда-нибудь окажемся в положении, похожем на нравственное распутье, — то всегда именно к вам, пускай мысленно, но обратимся за советом, — добавил он, однако словам его не хватало убедительности.
— Спасибо, друзья, — говорил Крчма часом позже, уже прощаясь с ними в прихожей. — Это хорошо, это ободряет, если можешь в старости рассчитывать, что дети твои придут в тот самый час, когда очень тяжело остаться одному. Ты узнала Шарлотту с недоброй стороны, — обернулся он к Миши, — но прости ей, в чем она тебя обидела. Жила она на этой земле для скепсиса и печали — а ты живи для радости и счастья...
Мишь крепко стиснула ему руку. Редко вы ошибались, Роберт Давид, но знали бы вы, как ошиблись сегодня.
И по дороге домой она вздрогнула от душевного холода, который предстояло ей испытать в грустном одиночестве рядом с Марианом.
Тайцнер, пожалуй, малость переборщил, подумала Ру-женка: на торжественный вечер по случаю вручения ежегодных премий издательства он пригласил не только премированных авторов, но вообще всех, чьи перспективные рукописи лежат у нас! Может, думал таким образом подхлестнуть остальных — каждый главный редактор стремится к тому, чтобы в его издательстве выходили лучшие книги. Да, но если к толпе авторов прибавить еще и официальных гостей, то есть партийных руководителей, представителей других издательств, разных прочих учреждений, не говоря о своих сотрудниках, то все три помещения, отданные под торжество, лопнут по швам!
Пирк, со своей скрипочкой под мышкой, с трудом пробился к Руженке через этот шумный хаос.
— На что ты меня подбила, милочка, да я в этой свалке смычком взмахнуть не смогу, чрб кому-нибудь глаз не выколоть! Все равно что играть в тесной кладовке...
— Если это намек на столы изобилия, то их черед после программы.
Нанятые официанты разнесли аперитив. Тайцнер приветствовал гостей в своей простецкой шумной манере, он картавил, часто оговаривался и поправлялся, но аплодировали ему куда сердечнее, чем известному литературоведу, который сделал суховатый анализ премированных книг.
Руженка развлекалась наблюдениями за некоторыми из гостей, чьи интересы устремлялись совсем в другом направлении: пока литературовед держал речь, они незаметно подбирались поближе к накрытым столам, заранее намечая себе блюда, возле которых стоило задержаться, когда попросят «слегка подкрепиться». (Такие гости первым долгом потихоньку прячут в карманы все еще редкие фрукты, бананы, а насытившись изысканными лакомствами, аперитивом, отборным вином, незаметно исчезают.)
В художественной части Пирк в сопровождении пианиста с чувством, уверенно исполнил свою неизменную «Крейцерову сонату», после чего директор издательства приступил к вручению премий. Аплодисменты, улыбки, праздничная взволнованность награжденных; среди лиц на заднем плане, плоских при внезапной вспышке магния, Руженка вдруг, к своему удивлению, углядела лицо Камйлла. Кто его пригласил — и зачем?.. Она протолкалась к нему.
— Прости, Руженка, я и понятия не имел, что у вас нынче такое торжество... Пришел к тебе, а какая-то девица из секретариата чуть ли не силком приволокла меня сюда. Но я уже ухожу.
— Чепуха, Камилл, зачем уходить, раз ты уже здесь?
— Но я не приглашен...
— Ну и что? Разве ты не наш... потенциальный автор? Ох, эта знакомая, чуть ироничная, чуть скорбная усмешка Камилла!
— Пойми, мне здесь не очень-то по себе.., Она схватила его за рукав.
— Одним словом, я тебя не отпускаю. Пусть ради Пир-ка, ему приятно будет увидеть хоть одну знакомую физиономию, а то, по-моему, он не очень свободно тут себя чувствует со своим Крейцером.
Руженка притащила Камилла к своему столику, туда же протиснулся и Пирк.
— Здорово, старина! — бодро хлопнул он Камилла по спине. — Веришь ли, я в этом гвалте прослушал, что и тебе дали медальку! Так что прости — и поздравляю... Да чего ты все пинаешь меня в щиколотку? — накинулся он на Руженку. — Скрипачу нога, правда, не так уже нужна, зато железнодорожнику...
Его прервал звучный голос — в передней части зала актер Городских театров начал читать стихи из премированных сборников. Недотепа этот Пирк — что касается светской интуиции, он уж видно всегда будет напоминать слона в посудной лавке... Камилл сидел теперь потупившись, и краска медленно сходила с его похудевших щек.
Наконец «культурная программа» закончилась, гости с чувством облегчения повалили к столам.
— Приступайте, господа! — кинула Руженка своим одноклассникам.
— Отчего же — бродячих музыкантов тоже обычно кормят! — охотно поднялся Пирк.
Камилл категорически отказался.
— Я бы хотел объяснить, зачем я пришел, — воспользовавшись тем, что остался с Руженкой наедине, заговорил он. — Хотел извиниться перед тобой за то, что включил в свой рассказ тот крконошский эпизод. С того дня, как ты вернула мне рукопись, меня это здорово грызло, я не предполагал, что это может так тебя задеть. Но вот прошло какое-то время, и я понял — ты была права...
— Оставь, Камилл, если б ты об этом не заговорил, я бы и не вспомнила. (Неправда, такие вещи я неспособна забыть, как бы ни старалась!) Не убегай без меня! — Она отошла, но вскоре вернулась с двумя бокалами вина.— Давай запьем это дело, ладно?
К их столику подошел стройный молодой человек, поклонился, поцеловал Руженке руку, преподнес букет чайных роз.
— Если бы не вы, пани редактор, у меня сегодня не было бы повода надевать праздничный костюм...
Руженка пригласила его присесть, познакомила с Камиллом, попросила официанта принести вазу.
— Ваши слова чрезвычайно лестны, однако из всего букета я заслужила разве что половину одной розочки да два шипа — последние за те мучения, которые, редактируй, я невольно причинила вам. В остальном вся заслуга — ваша, и только ваша.
— Вы меня не разубедите. Говорят, правда, что автор сам себе лучший критик, но именно поэтому он лучше всех знает, без чьей помощи ему не дотянуть бы вещь до успешного завершения.
Руженка расправила в вазе букет — он заслонил от нее лицо Камилла, на котором словно отразилась желтизна роз. О, сладость мелких триумфов! Если уж ты, приятель, столь неудачно (для меня-то — удачно!) попал сюда сегодня, придется тебе испить и ту капельку полыни, которую все эти люди невольно подмешивают в твое вино...
Тайцнер, как хозяин празднества, обходил гостей — видно, старался наверстать то, что упустил, задержавшись для обязательных бесед с официальными лицами. Теперь он, как подкошенный, плюхнулся на освободившийся после Пирка стул.
— Вижу, не вымерли еще рыцари даже среди писательской братии! — Он пригнул одну из роз к своему массивному носу; молодой человек, подаривший цветы, подобострастно улыбнулся знаменитой грубоватой сердечности Тайцнера, который отчасти на ней строил популярность издательства, приняв манеру этакого грубияна трактирщика. Только теперь он заметил Камилла и даже, кажется, не вспомнил, что тот вовсе не приглашен.
— Так когда же вы напишете что-нибудь для нас, елки-палки, чтобы мы могли и вам сунуть эти десять кусков в конверте? — с этими словами Тайцнер опустил тяжелую лапу на плечо Камилла, которое заметно подалось книзу.
За стойкой оживленно наполнялись и опускались бокалы, в зале становилось все суматошнее, децибелы нарастали. За соседний свободный столик уселся заместитель министра в компании с двумя старыми прославленными писателями. Увидел Руженку.
— О, солнце этого дома, уделите и нам ненадолго вашу благосклонность!
Пускай эти лестные слова вполне в духе торжества, отказаться я не могу, и мои собеседники поймут и извинят меня. Молодой автор, подаривший цветы, откланялся; Камилл остался наедине с Тайцнером.
— Можно спросить, каковы в вашем издательстве правила прохождения рукописей? — расслышала Руженка уже от соседнего стола негромкий вопрос Камилла.
— Тут никаких секретов нет, спрашивайте! — громыхнул Тайцнер.
— Вы, как главный редактор, читаете все?
Очень непросто одним ухом выслушивать речи трех важных персон, да еще реагировать на них, навострив другое к соседнему столику, а там назревает беда...
— Что вы, уважаемый, разве мне справиться! А на что у меня куча редакторов? — слышит Руженка рокочущий баритон Тайцнера. — Вот то, что идет в печать, — это я, конечно, читаю.
— А больше ничего?
— Еще некоторые спорные рукописи. Бывает, приходится возвращать их авторам, которые нам нужны; на издательском редсовете половина за, половина против, а мне это разгребать... Обожаю такие ситуации, как блох под рубашкой...
Если б можно было хотя бы пнуть шефа ногой под столом, как Пирка! Да только сейчас это уже не поможет...
— ...Да, да, товарищ замминистра, я вас слушаю. Спасибо. Ваше здоровье, и чтоб вы по-прежнему хорошо к нам относились!
Который это уже бокал? А ведь эти трое не потерпят, чтобы я смошенничала...
— ...Вы спросили, когда я что-нибудь напишу для вас, — улавливает Руженка негромкие слова Камилла.— Я уже так и сделал. Только эта моя работа вас, видимо, не заинтересовала. Понимаю, у вас слишком много дела, и вы не можете все помнить.
— Лучше не напоминайте мне про ваших дочерей Лота, это не пройдет. — Тайцнер снял два бокала вина с подноса проходившего мимо официанта, один поставил перед Камиллом.
— Да нет, я имею в виду мой рассказ из современной жизни.
— Какой такой рассказ?
— «Ночь полярного сияния».
— Да вы о чем, моло... пардон, пан Герольд? Первый раз слышу такой эффектный заголовок!
Ну, вот оно и всплыло. Голову отвернуть этой девчонке, которая притащила Камилла сюда, вместо того чтоб наладить его восвояси!
— ...Конечно, товарищ замминистра, вещь Кайзлара действительно хороша и поднимает принципиальные вопросы. Но решающее значение будет иметь его следующая книга: если и она получится удачной, тогда он на коне...
— ...Что за беспорядки, Руженка, — ты вернула пану Герольду какую-то рукопись? Извини, товарищ замминистра, что я через твое плечо решаю наши издательские дела...
— Не подумай, Руженка, что я на тебя нажаловался, такого понятия нет в моем словаре, т- сказал Камилл несколько высокомерно; ему было сильно не по себе, в глазах смятение — еще бы, шишка из министерства, один народный да один заслуженный писатель — подобает ли им выслушивать мизерные проблемы какого-то начинающего, да еще даже и не приглашенного...
А ведь это твое извиняющееся выражение, Камилл, мне на руку!
— Да там, товарищ главный редактор, у меня были только некоторые замечания, речь шла о доработке. Но не будем сейчас докучать всем этим нашим дорогим гостям...
Опять бокалы подняты — нет ли у меня за спиной кадки с олеандром, куда иной раз можно незаметно выплеснуть содержимое... Могли бы понять, что я всего лишь слабая женщина, и в круг моих обязанностей вовсе не входит доводить себя до такого состояния, чтоб голова шла кругом, словно я на карусели! Не говоря о том, что завтра рабочий день; и уж достанется мне на орехи от Тайцнера...
Пирк. Наконец-то! Этот человек и не подозревает, что судьба возложила на него роль спасителя — ив малом, и в большом... с тех самых пор, как он снял с недоступной скалы полузамерзшего Гейница...
Пирк опустился на стул около Камилла.
— Каждый считает своим долгом, коль скоро у нас социализм, пить за здоровье музыканта, будто раньше он был вечно гонимый цыганский скрипач, — пожаловался он Камиллу несколько кокетливым тоном. — Таких порций и ломовая лошадь не выдержит!
Высказывание Пирка заинтересовало соседний стол—» там все замолчали.
— Мой бывший соученик, инженер Пирк, — представила его Руженка заместителю министра и обоим знаменитым писателям.
— Вы прекрасно играли, — заметил замминистра,
— Скуль! — Пирк машинально поднял бокал высоко над головой. — Однако пора мне восвояси, а то, может, за это время как раз увеличилось мое семейство. Но если и в третий раз будет девчонка, я уступлю ее Гейницу, — он доверительно наклонился к Камиллу. — А то у него своих ни одной, а хочет страшно, сам же втихаря ревнует того парнишку, который у него от Герольда... нет, не так — это Павла имела от Герольда, то есть, значит, от тебя, приятель... Ну, оставайтесь все в любви и радости, друзья! — Пирк поднялся. — Где мой Страдивари из Седлчан?
Встал и развеселившийся заместитель министра — ему надо было о чем-то переговорить с Тайцнером. Руженка пересела обратно к Камиллу.
Половина гостей разошлась, однако у стойки с прежней живостью наполнялись бокалы; сигаретный дым, местами слишком громкий говор, взрывы смеха — несколько чопорное начало давно уступило духу сердечности. К столу Ру-женки то и дело подходили авторы — выпить за ее здоровье, галантно поцеловать руку. Она краем глаза наблюдала за Камиллом: ага, ты и знать не знаешь, а ведь это все больше те, чьи рукописи у меня! Расспрашивая Тайц-нера, ты поставил меня в неловкое положение, так теперь хорошенько смотри, как тут все лебезят перед той, которую когда-то не замечали в классе, о которой говорили со скрытой снисходительностью: ах, эта вечно краснеющая дурочка не пойдет далеко! И почему у тебя такой унылый вид, когда я улыбаюсь тебе как можно приветливее? По-дружески понимаю, каково тебе видеть общество, в которое ты тщетно пытаешься войти: литераторы куда моложе тебя, а уже отмечены успехом, и завтра об этом из газет узнает широкая общественность...
Камилл собрался было распрощаться, когда к нему подсела хорошенькая девушка. Руженка, не снимая улыбки, критически оценила ее взглядом: да ты, милая, уже малость перебрала, твоя норма, поди, не так уж высока... Но молодая писательница смотрела только на Камилла.
— Подумайте, мне даже не сообщили, в чем дело,— просто написали, чтоб я приехала в Прагу на дружескую встречу по случаю вручения премий! Можете представить, как я была поражена, когда уже здесь узнала, что мою вещичку признали лучшей из первых публикаций молодых! Первая моя книжечка — и сразу премия!
— Позвольте вас поздравить... и поднять бокал за то, чтоб и все, что вы напишете впредь, было удостоено премий!
— Мне очень приятно слышать это именно от вас. Я так рада! Но я не надоедаю вам, пан редактор?
— Видите ли, я не...
— Пан Герольд не наш редактор, — подхватила Руженка. — Зато ему всегда везло у женщин: будьте осторожны, он опасный человек!
— О, простите, я думала, это столик для редакторов... Я сгораю от стыда! Может быть, вы член жюри?
— Нет. Если хотите знать правду, мне вообще здесь не место, я попал сюда случайно. И уже ухожу. — Он встал.
— Но вы все-таки выпьете со мной на посошок..V4TO6 я знала, что вы не сердитесь, ладно? — молодая писательница потащила его за руку к стойке.
Руженка проводила парочку милой улыбкой. Вот что получается, когда литературному эмбриону выдают премии— но этого добился Тайцнер; стоит ему узнать, что где-то объявилась смазливая пишущая девчонка, как он сейчас видит в ней вторую Пуйманову и на заседаниях жюри рекомендует в таких превосходных степенях, что от рвения очки запотевают! А девчонка уверена, что завоевала Прагу, дурочка деревенская, и что теперь ей только развернуть паруса и под свежим ветром успеха триумфально вплоть в большой, беспорядочный литературный мир! Она и понятия не имеет, как выглядят порой в будничной жизни все эти творцы, как они униженно плачутся в редакциях, что такой маленький тираж обрекает их ребеночка на голодную смерть, или, напротив, угрожают собственным инфарктом, причем иной раз поручают высказать эту угрозу своей агрессивной супруге... Один ищет случая на даровщинку выпить бокал рислинга, другой завидует коллеге до того, что получает язву желудка, третий, отважно галопируя на Пегасе, панически боится своей жены, четвертый, вместо того чтоб написать что-нибудь дельное, обивает пороги высоких инстанций с требованием исправить наконец ошибку и выдвинуть его на Государственную премию...
Будем справедливы: Камилл не принадлежит ни к одной из этих категорий; но не потому ли, что у него пока еще не вышло ни единой книги? Как эта новоиспеченная обладательница грамоты и конверта с деньгами тащила его к стойке! Еще выцыганит у него свидание, собака такая!
О, господи, кажется, я тоже сегодня хлебнула через меру.
Мариан набрал номер гостиничного бюро обслуживания, попросил Ивонну.
— Мишь собирается навестить тебя вечером в твоем «Рице»...
— А мы уже сидим с ней в холле!
— Если ты не против, то через полчасика заявлюсь и я, чтоб умножить ваши ряды.
— Ждем с нетерпением!
Сам не знаю почему, но по какой-то причине предпочитаю сказать это Миши в присутствии Ивонны. Мишь не истеричка, на словах она в любом случае будет сдержанна, но нельзя ручаться за ее внутреннюю реакцию. И не помешает, чтобы под рукой была Ивонна, этот, к счастью, прирожденный прагматик. Не только крах своей карьеры, но и все удары по ее чувствам она принимает по-спортивному и, в сущности, ко всему относится оптимистично...
Усевшись рядом с Мишью и Ивонной в кресло возле курительного столика, Мариан оглядел солидную обстановку гостиничного холла.
— Ну, как же ты поживаешь, Ивонна?
— Неплохо. Некоторые постояльцы, особенно с Запада, настоящие гранды; причем, как ни странно, больше всего те, кому необходимо изображать величие в собственных глазах. Я могла бы жить по-королевски, но в делишки пана шефа бюро обслуживания не вступаю. Как найдут его неприметный альбомчик с телефонами и даже с фотографиями «валютных барышень» — плохо ему придется! Видать, в коммерческом успехе столько магической притягательности, что только независимые и сильные натуры в состоянии вовремя дать задний ход.
Конечно, эти подпольные гешефты меня вовсе не занимают, но всегда невольно стараешься отдалить дело, за которое тебе не очень-то хочется браться...
— Как ведет себя Моника?
— Для второклашки приемлемо. Маменька недавно выговор получила за доченьку: болтала на уроке с соседкой. Учительница велела ей переписать что-то там двадцать раз — в наказание. А Моника заявила, что никак не может этого исполнить: она еще не очень хорошо говорит по-чешски и потому не знает, что значит «наказание»...
В холле началась суета, сидевшие вставали с кресел, в волнении устремлялись к телевизору: первый в мире человек поднялся в космос! Мишь, радостная, вернулась к своим:
— Одна дама сказала — он наверняка сын того русского князя!
В воздухе так и носилось, так и порхало словечко «успех».
— А знаете, ребята, какой успех выпал недавно на мою долю? Конечно, в пределах моих возможностей, — заговорила Ивонна после того, как закончился повтор передачи. — За полчаса до начала программы в бар позвонила наша певица — из больницы: по дороге на работу попала в автомобильную катастрофу, и ей как раз кладут ногу в гипс... Что делать? Дирижер никак не мог найти замену. Тогда я нацепила черный парик, подгримировалась под молодую — и представьте, даже гости, что привыкли видеть меня за столиком дежурной, меня не узнали! И хотя я вышла на сцену без тренировки, без репетиций, скромно скажу: услышала бы меня Эдит Пиаф, пошла бы продавать фиалки на Монмартре! Один идеалист из Вены даже пригласил меня к себе в номер. Еще на ухо шепнул: мол, дежурная тут хорошая, она ничего не скажет...
Робко подошел юный лифтер, наклонился сзади к Ивонне, что-то шепнул ей.
— Ага, мой шеф уже нервничает — надо пойти малость послужить! — Ивонна встала: действительно, в холл ввалилась целая ватага туристов, приехавших автобусом.
Мариан заказал две порции виски.
Труднее всего начать. Только решиться — и бросить кости, а там уж пускай считают очки, и партнер делает ход...
— Нет смысла, Мишь, ходить вокруг да около и притворяться, будто ничего не случилось и все у нас в порядке. Случилось. И лучше я буду говорить с тобой, как мужчина. На женевском симпозиуме пересекла мою дорогу Люция Хароусова. Я не сумел этого предотвратить — и между нами возникли отношения...
Ивонна за своим пультом, улыбаясь, принимала паспорта туристов, с профессиональной выдержкой успокаивала двоих, которые энергично требовали поселить их вместе.
Мишь побледнела — этот ее долгий, безмолвный взгляд хуже потока упреков...
— И что же ты собираешься делать, Мариан?
— Я переживаю кризис, Мишь. Вернее, втянул в кризис нас троих. И надо нам как-то этот кризис разрешить...
Не настолько Мишь нечутка, чтоб не предугадать, к чему все это сведется.
На экране телевизора, куда уже никто не смотрел, шла какая-то передача — сегодня телевизор не выключали совсем: а вдруг будут передавать новые сообщения о первом полете в космос.
Ивонна с приветливой улыбкой выдавала ключи... Насколько легче было бы вести подобный разговор с такой, как она!
В каком-то немецком пособии для лыжников Мариан вычитал термин «Faustenergie»1: исполняя последнюю фазу поворота на лыжах, рекомендуется крепче стиснуть лыжную палку... И он украдкой сжал правый кулак.
— Я думаю разрешить кризис, скрывшись на долгое время от Люции. От нее, а тем самым, конечно, и от тебя... — Игра в одни ворота! Жертва тут одна — Мишь! — Быть может, и нам с тобой необходимо какое-то время отдохнуть друг от друга...
У нее задрожали губы, а взгляд — совершенно оправданно— говорил: мне-то от тебя вовсе не нужно отдыхать... И все же по ее бледному лицу мелькнула тень надежды: вероятно, она ожидала худшего — предложения развестись.
Взгляд Мариана скользнул к телевизору. Мы живем в неспокойную, драматическую эпоху, прогресс реализуется только в масштабных, решающих деяниях — это эпоха отважных людей, смелых умов... Вон даже Гагарину пришлось не посчитаться с семьей, с близкими, когда он посвятил себя служению прогрессу. Нет, я не собираюсь сравнивать, но ведь и я в науке добиваюсь того, что на пользу всем, — а кто же из настоящих людей не стремится идти вперед, быть первым?
— В Женеве я познакомился с американским профессором Карпиньским, он теперь приглашает меня в Денвер поработать в его Институте экспериментальной гематологии. Там большой стационар для больных лейкемией, это замечательная возможность приобрести опыт и существенно расширить свой научный горизонт. Мерварт рекомендовал меня на эту стажировку, и я уверен — Академия поддержит.
1 Энергия кулака (нем.).
Стакан виски с содовой нетронутый стоял перед Мишью.
— И долго ты там пробудешь?
— Полагаю, полгода. — Приглашение послано на год, но Миши легче будет перенести, если я как бы потом попрошу продления. И для меня так легче: письменное сообщение через океан избавляет от личных контактов и упреков...
Закон обеспечивает нам равноправие, думала Мишь, но основные дела всегда в руках мужчины, так было и так будет. В том числе и судьба жен... Но вслух она сказала:
— Надо бы тебе перед отъездом зуб запломбировать...
Снова раздался торжественный голос диктора, на экране появилось не очень четкое изображение молодого лица в шлеме космонавта. Перед телевизором опять собрались зрители, однако несколько человек, демонстративно выказывая полную незаинтересованность, остались в креслах: этим было бы куда больше по душе, если б первенство в этой области захватили американцы...
Дневное представление закончилось, Мишь повесила своих кукол — Кашпарека и принцессу — на их крючки в гардеробной, подождала коллегу, которая «водит» колдунью и тетку. Вышли вместе, но духом Мишь была уже дома, сидела над следующим своим сценарием. Недавний успех на республиканском конкурсе любительских фильмов — отличная инъекция вдохновения, захотелось работать дальше. Думала ли Мишь, что ее растяпа Мартинек с первого же раза получит вторую премию за кукольные фильмы? Правда, когда после всех ретушировок и исправлений Мишь прокрутила фильм для Ивонны, эта повидавшая мир подруга местами хохотала до упаду, даже больше, чем Моника, хотя давно была знакома с некоторыми трюками — ведь они возникали отчасти с ее помощью. Это был добрый знак, но Мишь боялась сглазить дело, питая слишком уж дерзкую надежду.
Если б добавить еще специально написанную для фильма музыку и звуковые эффекты, а не один лишь аккомпанемент Пирковой скрипочки, записанный на магнитофон, Мартинек мог бы огрести даже первую премию! Так сказала Ивонна, а она в этом разбирается:

Плугарж Зденек - В шесть вечера в Астории. Возвращения => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга В шесть вечера в Астории. Возвращения автора Плугарж Зденек дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу В шесть вечера в Астории. Возвращения своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Плугарж Зденек - В шесть вечера в Астории. Возвращения.
Ключевые слова страницы: В шесть вечера в Астории. Возвращения; Плугарж Зденек, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Александров Александр Александрович