Гуон Эллен - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Зорьян Стефан

Девушка из библиотеки


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Девушка из библиотеки автора, которого зовут Зорьян Стефан. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Девушка из библиотеки в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Зорьян Стефан - Девушка из библиотеки без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Девушка из библиотеки = 60.61 KB

Зорьян Стефан - Девушка из библиотеки => скачать бесплатно электронную книгу


Девушка из библиотеки
Роман
(армян)
Городок наш небольшой, но очень красивый. С одной стороны к нему примыкает лес, а с двух других — окружают горы. С гор весело бегут ручьи. Ночью, когда городок засыпает, отовсюду слышится шум воды: хш-ш, хш-ш, хш-ш! Так и звенит, и гудит в ушах. Лишь когда поезд с пронзительным свистом и грохотом подходит к городу, наполняя гулом горы и лес, не слышно переливов ручьев. Хорош наш городок! Перед каждым домом — сад, в каждом дворе — колодец. Из окрестных деревень и сел везут всякие продукты. Много молока, и яйца недороги. Зимой у нас недолго стоят холода, лето не жаркое. Весь день играет ветерок. Правда, часто выпадают дожди, но зато, когда выглянет солнышко, хорошо, как в раю. Одним словом, не так, как у вас, в Ереване!
Вы, наверно, спросите: «Если в вашем городе так хорошо, чего же ты приехала сюда?» Конечно, если б моя воля, ни за что бы не переселилась. Это дочка настояла на моем приезде в Ереван. Как ни хотела я остаться в нашем городке — не удалось.
— Нет,— говорит она,— ты должна жить со мной. Что же мне было делать? Все, что осталось у меня на этом свете,— это она, единственная дочь, единственная моя радость. «Стиркой чужого белья вырастила, воспитала ее, отдала в ученье, а теперь бросить, оставить одну?—думала я.— Нехорошо жить порознь, далеко друг от друга». И вот согласилась. Если бы сын мой Ерванд был живой, тогда, может, я и осталась бы в нашем городке. Но он ушел на войну и не вернулся. В первый- то год войны, к великой моей радости, его освободили как единственного кормильца, но тут наш домохозяин, халфа Михак, и сын священника адвокат Вагаршак стали его уговаривать, чтоб записался в добровольцы.
— Надо спасать нацию,— все твердили они.
Сын мой отказывался:
— Если я запишусь в добровольцы,— говорил он,— то кто же будет содержать мать и сестру?
А они в ответ:
— Слава богу, мать у тебя еще может стирать, сумеет содержать и себя и сестру. А если будет в нужде, то мы ей всегда поможем. Ну, а тебе самому, этакому молодцу, не стыдно сидеть дома в тяжелый час, когда вся молодежь записывается в добровольцы, чтобы спасти наш армянский народ? Неужели ты не захочешь записаться?
И так ему надоели эти упреки и разговоры, что записался, бедняга, ушел и... не вернулся... Эх, лучше и не вспоминать всего этого!
После смерти сына остались мы одни: я и дочь. Жили мы в доме того самого халфы Михака, о нем я уже говорила. Он был богатый купец, торговал мануфактурой, вагонами получал ее из Тифлиса. Знался с именитыми людьми города. И одевался хорошо: всегда в крахмальной сорочке, в шляпе, костюм чистенький, точно только что взят у портного. Словом, был он одним из первых в нашем городе. В войну Михак работал в комитете, вербовал молодежь и собирал пожертвования. Михак с семьей — женой Лизичкой и дочками Анечкой и Сонечкой — жил наверху, а я с дочерью внизу, в подвале, куда складывали дрова и заготовленные на зиму съестные припасы. Комнатка была низенькая, с выбеленными стенами, кирпичным полом и двумя узкими окнами; когда по улице проходили люди, мы видели только их ноги. Платила я за это помещение два рубля да еще в придачу бесплатно стирала раз в неделю хозяйское белье.
Так вот и жили. Я ходила по дворам, стирала, Виктория училась в школе. Ничего я не понимала в ее учении, но люди говорили, что учится она хорошо. Были, конечно, и такие, как Михак и его жена Лизичка, которые твердили:
— Ведь ты бедная, зачем ты отдала ее в школу?
Возьми девочку домой, пускай лучше она поступит куда-нибудь на службу и помогает тебе.
Но я их и слушать не хотела. Думала: «Лучше поживу в нужде, а она пускай учится. Ведь единственная дочь у меня...» Когда не стало моего Ерванда, Виктория уже кончила школу. По моей просьбе дали ей службу в библиотеке. Легкая и чистая была у нее работа: давала людям читать книги или сшивала, склеивала разорванные. После службы она все читала, частенько до глубокой ночи читала.
— Слушай,— бывало, говорю ей,-— Виктория, поешь хоть хлеба.
—Мама, дорогая, вот кончу страничку, тогда и поем...
А читала она так же хорошо, как священник в церкви. Иногда беседовала со мной о прочитанном, о людях, которые писали книги.
— Вот,— говорила она,— тот, кто написал эту книгу, был сыном простых людей, а посмотри, какие написал интересные вещи!
Читала она и по-армянски, и по-русски, читала и рассказывала о том, как люди живут в других краях, как одни богатеют, а другие нищенствуют. Многого я не понимала. Любила Виктория говорить о больших городах, о том, что будет на свете через много лет. Я послушаю, послушаю ее, да и скажу:
— Эх, Виктория, а ведь всего-то этого мы не увидим!
— Увидим,— говорит,— мама. Увидим когда-нибудь...
В это время пришли в город вести, что царя сбросили
с престола. Какая была радость кругом! Всюду вывесили красные флаги. Несколько дней народ не уходил с улиц. Везде говорили речи, радовались, кричали: «Да здравствует революция!» Я не понимала, что такое «революция». Но мне казалось, что радости этой наступит конец, что не бывать стране без царя. Через несколько дней приехал из Тифлиса Гайк Азатян и произнес речь. Ну и говорил же он! Заслушаешься! Говорил о том, что не должно быть больше ни прежних чиновников, ни начальников, ни городского головы, что все эти люди — слуги царя и что их всех нужно сменить... Сейчас же после этого арестовали нашего пристава, начальника, тогда же удрал
лесничий, сбежал мировой судья, сорвали погоны со стражников, некоторых даже избили, другие убежали.
Все это я видела собственными глазами. «Почему же,— думаю,— такое творят над ними, в чем вина этих стражников?» А Виктория поясняет:
— Так и следует им, мама, потому что они продались царю.
С этого дня начались собрания. Виктория моя потеряла сон и покой. Днем — библиотека, вечером — собрания, а ночью читает книжки да газеты.
— Послушай,— говорю,— дочка, хватит, нельзя так много читать. Ты уже кончила школу, на что тебе столько читать?
— Мама,— говорит,— ты ничего не понимаешь. Мне еще очень много нужно читать. Другие получают высшее образование, едут в Петербург, в Москву, а я хоть дома поучусь.
— Ты вконец и зрение потеряешь и ума лишишься,— уговаривала я ее.
Да разве слушалась она меня? В постель с книгой ложилась. А иногда я просто сердилась:
— Не жалко тебе глаз своих, так пожалела бы хоть керосин. Ведь вздорожал он.
А она мне:
— Мама, не мешай. Керосину я тебе куплю. Завтра мне выступать на собрании. Дай мне хоть подготовиться.
— Послушай,— говорю,— дочка, что ты потеряла на этих собраниях? Вон дочки Михака: были бы эти собрания хорошим делом, пошли бы и хозяйские дочки. Они ведь ученее тебя.
— Ах, пожалуйста,— отвечает она,— не сравнивай меня с ними. Им только и дела, что пудриться да бездельничать.
Это она правильно сказала. Каждый день эти девушки пудрились и ходили то в театр, то в клуб, то на вокзал. Весь день с зонтиками в руках разгуливали по городу.
— Да, пудрятся. Зато не стригут кос, как ты, и не бегают по собраниям.
— А на что мне, мама, волосы? — говорит она.— Я же не ищу себе, как они, жениха.
— На то и девушки, чтобы искать женихов. А те парни, что гуляют с тобой, кто они тебе?
А она мне в ответ:
— Товарищи.
— Послушай,— говорю,— товарищами у тебя могут быть девушки, а не парни.
— Эх, мамуся! И ничего-то ты не понимаешь! — отвечала она.
Я и вправду ничего не понимала. Дни за днями бегут, а она то на собраниях, то в библиотеке, то книги читает. Стали мне женщины нашего околотка передавать, что там-то моя Виктория выступала, там-то произносила речи. Я просто голову потеряла. «Дочка,— думаю,— совсем от рук отбилась, надо бы ее подтянуть как следует». Пожаловался на нее и домохозяин Михак.
— У твоей дочери,— говорит,— не хватает винтиков в голове.
— А что, халфа,— говорю,— она сделала дурного?
— Избалована очень. Вмешивается во все, спорит.
— Ну и что же,— отвечаю,— такой возраст. Ничего не поделаешь. Нравится ей так, вот и говорит. Не гуляет же она по ночам, как другие.
— Ну, этого еще не хватало. Ты — бедная женщина, твоя дочь должна быть скромной.
Заметила я тут, что он был очень сердитый, но не стала расспрашивать, почему. Только вечером узнала, что на собрании Виктория назвала его «буржуем». Сама Виктория сказала.
— Ай-ай! — пожурила я ее.— Провалиться бы мне сквозь землю. Как ты посмела так обзывать его? Кто ты такая? Не знают разве, кто твои родители? Ты хочешь, чтобы он выгнал нас из дому?
— Не посмеет! А если и выгонит — пусть. Таких лачуг много везде.
И говорит громко, во весь голос.
— Замолчи,— прошу я ее,— еще наверху услышат. Оскандалимся мы с тобой.
— Нас-то он не оскандалит, а вот самому как бы не пришлось худо.
— А что он сделал? Разве есть в городе кто-нибудь порядочнее его?
— Иу и нашла порядочного! В магазине у него два приказчика работают, а он им ни копейки не платит. Он — попечитель школы, а учителям жалованья по три- четыре месяца не дает, а на эти деньги торгует да наживается.
— Ну что ж из того? Верно, нуждался в деньгах. Не отказал же он совсем этим учителям.
— Эх, мама,— говорит,— лучше перестанем об этом.
«Что же будет с нею дальше? Чем она кончит? — думала я.— Как мне быть? Как направить ее на правильную дорожку?»
Ничего не помогало. Я ходила по стиркам, а она в своей библиотеке делала все, что ей нравилось, говорила, с кем хотела.
Бывало, заходила я в библиотеку — поручить что-нибудь ей, да и посмотреть, что она там делает. Чаще она книги выдавала, а иногда я заставала ее с парнями и девушками. Объясняет им, что это вот такая-то книга, что ее прочесть надо вот так-то. И с каждым отдельно, по-особому. А то заспорит с пожилыми людьми, с учителями о таких вещах, о которых я, неученая, темная женщина, никогда и не слыхивала. Только мне было видно, что Виктория над всеми ими брала верх. «Что это за девушка? — удивлялась я.— И учителей своих не стесняется!» Я за нее краснела, а ей — нипочем.
— Ну и бойкая же у тебя дочь, большевичка,— сказал как-то один ее учитель, когда я пришла в библиотеку и слушала их разговор.— Никак не можем ни в чем убедить ее.
О большевиках я и раньше слыхала, но, признаться, не знала, кто они такие. На этот раз решила спросить:
— А какие они, большевики?
А он мне в ответ:
— Такие, как твоя дочка!
Вскоре объявили, что вместо царя должно быть какое-то собрание. А некоторые болтали, что выберут нового царя. Но Виктория объяснила мне, что никакого царя — ни старого, ни нового — не будет, а вместо него
действительно выберут собрание; не знаю, как оно называется, это самое собрание, а только оно и будет править страной. Через несколько дней — выборы. На нашей улице расклеили большущие афиши, чтобы в такой-то день все шли бросать номерки. В этой работе тоже верховодила моя Виктория. Она, как и раньше, ходила на собрания, раздавала какие-то бумажки людям, словом, весь день кружилась, как волчок. Жена нашего домохозяина Михака, Лизичка, спросила меня:
.— Анна, за кого же ты думаешь голосовать?
— Откуда мне знать? — отвечаю я.— И без меня обойдутся.
— Нет,— говорит.— Зачем? Непременно надо опустить номерок в ящик. А какой номер ты собираешься опустить?
— Не знаю,—отвечаю ей.— Виктория моя сказала, чтобы я бросила пятый.
— Нет,— говорит,— пятый не стоит. Брось четвертый. Это — самый настоящий, а остальные ничего общего с нашим народом не имеют. Они фальшивые.
Вернулась домой Виктория. Рассказала я ей, что советовала мне Лизичка. Рассердилась дочка.
— Мало ли что она скажет! Фальшивая она сама и ее муж. И номер у них фальшивый!
Начала она мне толковать, почему надо голосовать за пятый номер, а потом велела:
— Иди и делай так, как я тебя научила.
И дала мне в руки какую-то бумажку, чтобы я ее бросила в ящик.
В день, когда начались выборы, я пошла в школу. На стене висят пять ящиков, у каждого сидит человек. Голосующих много, тьма-тьмущая. Наш домохозяин Михак тоже здесь.
— И ты, Аннушка, пришла? — спрашивает он меня.— Какой у тебя номер?
Я показала ему номер, который держала в руке. Он взял его и выбросил вон.
— Это,— говорит,— ерунда, глупости! На, возьми, опусти вот этот.
И дал мне другую бумажку. Народу было много, и я постеснялась сказать, что мне велела сделать Виктория.
«Ну и черт с ними,—подумала я,— мир не перевернется, если я брошу эту или другую бумажку в ящик! Дайка лучше я ее брошу поскорее да пойду по своим делам».
Когда Виктория узнала обо всем, сильно рассердилась.
— Ты голосовала за своего врага. Не разбираешься в том, что для тебя плохо, что хорошо.
— А почему? — спрашиваю.— Какой там враг? Должна была бросить номер в ящик, ну и бросила. Какая разница?
— Очень даже большая разница. Ты должна была голосовать за того, кто мог бы заботиться о тебе, стать твоим защитником.
— Эх,— говорю,— бог отнял у меня моего защитника с того самого дня, когда ушел мой Ерванд. Кому теперь какое дело до меня? Кто станет моим защитником?
А она:
— Нет, ты ошибаешься, пятый номер защищает таких, как ты.
— Ничего не понимаю!
— Ну, а если не понимаешь, нужно слушать понимающих.
Поссорилась со мной, расстроилась, что я не послушалась ее.
...Теперь она по утрам, чуть свет, вставала и бежала на вокзал. Вернется оттуда, чаю не попьет как следует — и опять в библиотеку.
— Послушай,— спрашиваю,— дочка, что ты повадилась ходить на вокзал?
— Для библиотеки получаю газеты и книги.
— Ты же говорила, что вы получаете их почтой.
— А теперь часть получаем по железной дороге.
Но я заметила, что она бумаги, которые приносила с вокзала, оставляет дома и без них идет в библиотеку, и я как-то спросила ее:
— А почему ты эти бумаги не берешь с собой?
— Пока что пусть останутся здесь,— ответила она.— После возьму.
Иногда с вокзала Виктория возвращалась с кем-нибудь из «своих».
— Мама, познакомься. Мой товарищ, такой-то.— А потом тут же добавляла:—Товарищу негде спать. Он будет ночевать у нас.
Ну, что мне оставалось делать? Стелю постель, достаю чистые простыни, кладу подушки из приданого Виктории. «Пускай,— думаю,— им будет хорошо. И они ведь дети своих матерей, и они, может быть, привыкли к мягкой подушке. Что ж из того, что сегодня они на чужбине?» Переночуют парни и чуть свет уходят.
— Куда же они ушли? — спрашиваю у Виктории.
— В соседнее село,— отвечает,— уехали.
Не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из них опять не появлялся у нас. Виктория передавала им бумаги, принесенные с вокзала, и люди эти уезжали. Вскоре я стала примечать, что они заняты каким-то тайным делом. Все шепчутся меж собой, приходят поздно вечером, когда на дворе совсем уже темно, а уходят чуть свет, когда соседи еще спят.
Уходя, оглядываются по сторонам, чтобы проверить, не видит ли их кто.
«Нет,— думаю,— все это кончится плохо. Нагрянет беда».
Так оно и случилось.
То, о чем я хочу рассказать, случилось первого мая. Скажу прямо: до этого я и не знала совсем, что Первое мая — праздник. Чего только не было в этот день, боже мой!
В то памятное утро какие-то два человека вызвали Викторию. Она их пригласила войти. Вошли, оба молоденькие, в блузах. Спросили про знамя. Я и забыла сказать, что за несколько дней до того Виктория принесла красную материю и целых два дня возилась с ней, Вырезала буквы из белой материи и наклеила их на красную, получились слова: «Да здравствует революция!» Получились такие ясные, хорошие буквы, что лучше не могло быть. Парнишкам знамя очень понравилось, они то и дело повторяли:
— Молодец, Виктория, замечательно у тебя вышло!
А Виктория, когда хвалили ее, смущалась всегда, краснела. Так и на этот раз — застеснялась и заторопила:
— Ну-ну, много не разговаривайте, теперь не время. Скорее несите знамя, только не развертывайте. Я сейчас же вслед за вами пойду.
Парни сложили знамя и вышли.
— Куда это они понесли его? — спрашиваю у дочери.
— Нужно для сегодняшнего праздника.
В первый день, когда она трудилась над материей, я ничего не спросила. Мне казалось, что она делает это для библиотеки, потому что, после того как сбросили царя, Виктория два раза вышивала знамена для библиотеки. Но на этот раз парни унесли его почти тайком, и мне захотелось узнать, в чем тут дело.
— А что за праздник такой Первое мая, Виктория?
— Первое мая — это праздник всех трудящихся. Его празднуют рабочие всего мира. Сегодня во всех городах Европы и Америки рабочие выходят на улицу.
— Ну хорошо, а в нашем эчмиадзинском календаре указан этот праздник?
— А зачем монахам указывать этот праздник у себя в календаре? Они помещают там праздники своих несуществующих святых, чтобы обманывать народ.
— Замолчи,— говорю,— не греши, дочка, ты еще молода! Что значит: «несуществующие святые»? Монахи, значит, по-твоему, такие глупые люди, что напишут в календаре выдуманные праздники?
— Нет, они не глупые, а очень даже хитрые, дурачат таких, как ты, чтобы вы ходили в церковь, ставили там свечи, целовали монахам руки и считали их святыми. А на самом деле нет ни одного святого. Все это — брехня и выдумка монахов.
Я так и застыла на месте.
— Замолчи сейчас же! — кричу.— А то разгневается господь и побьет нас каменным градом.
Я принялась креститься, а она смеется.
— Бедная ты моя мамочка! Напрасно, не трудись. Нет над нами ни бога, ни святых. Над нами лишь торгаш Михак со своей бессовестной женой да дочерьми. Больше там ничего нет.
— Замолчи! Услышат — выгонят нас из дому.
— А ну, пусть посмеют только,— говорит она.— Скоро мы покажем им, кто кого выгонит. Ведь они живут в доме, построенном чужим трудом...
Долго она еще говорила так, а потом оделась и вышла.
Ее слова о том, что нет ни бога, ни святых, что в эчмиадзинском календаре написана одна неправда, задели меня за живое. Стала я на колени и помолилась. Хотела купить свечи и пойти в церковь, но тут же передумала. «Сколько,— думаю,— я раньше-то, бывало, ставила свечей, чтобы господь бог оберегал моего Ерванда от всех бед и несчастий,— а разве спасли его мои молитвы? Нет, не стоит идти в церковь. Вроде и права Виктория. Уж если бы эти .святые имели какую-нибудь силу, мой Ерванд не пропал бы без вести в чужих краях». Как вспомнила Ерванда, слезы подступили к горлу. И решила я пойти поглядеть, какой такой это праздник Первое мая.
Вышла из дому. И что же? Главная улица полна народу. Иголке негде упасть. День хороший, ясный, так и радует сердце. Музыка играет. Народ песни поет, детишки резвятся. Многие по-праздничному одеты, и все чего- то ждут. Вот прошли со своей музыкой школьники, по четыре человека в ряд, за ними — еще. Сколько в городе было учеников! И все со своими флагами. После учеников шли служащие, тоже со знаменами, а потом и войско с большим зелено-красно-оранжевым флагом и музыкой. А за ними показался фургон; на нем наковальня и кузнечные мехи, двое людей, одетые в костюмы кузнецов, куют железо: мол, смотрите на нас, как мы работаем. Потом проехал фаэтон, в котором стояла девушка, одетая во все белое, с распущенными волосами, и бросала во все стороны цветы и зелень. Она представляла май — месяц цветов и зелени... Чего-чего только не придумают люди! Проехал этот фаэтон и за ним прошли еще два-три представления. Вдруг в конце улицы показалась колонна; она несла то самое знамя, над которым вчера трудилась Виктория. Я узнала его по буквам — белым по красной материи. Прибили знамя к какому-то шесту и несли высоко над головами. Ветер раздувал его, и всем было видно, что там написано. Сначала я Викторию не заметила. Потом смотрю — и она здесь, как раз рядом с теми, которые несли знамя. Идет в красном платочке. Большая часть этой колонны — безусая молодежь, пожилых людей совсем мало. Среди них я узнала одного учителя и фонарщика. Женщин почти не было, если не считать Викторию и еще двух девушек.
Вдруг товарищи Виктории запели «Интернационал».
Тогда из толпы, шедшей сзади, раздалась другая песня, и какой-то хорошо одетый человек крикнул:
— Шапки долой! Поют «Нашу родину».
Все пошли на вокзал. Я за ними. Прошел слух, что на вокзале будут говорить речи.
«Уж раз вышла из дому, послушаю, что они говорят. Все равно дома нечего делать. Может, и, правда, скажут что-нибудь хорошее»,— подумала я.
Перед вокзалом собралась уйма народу — наверно, тысяч двадцать. Михак со своей женой и дочками тоже стояли здесь. Они были нарядно одеты. Заметив меня, удивились:
— Как, Анна, и ты пришла сюда? В доме никого не осталось? А если нас обокрадут?
— Ничего,— говорю,— не случится. Хочу посмотреть, какой это праздник.
Они прошли вперед, а я осталась на месте. Народу становилось все больше и больше. Играла музыка. Наконец вышел человек в крахмальной сорочке. Я сразу узнала его. Это был сын священника, адвокат Вагаршак, тот самый, который несколько лет тому назад вместе с нашим домохозяином Михаком записал моего Ерванда в добровольцы. Посмотрел вокруг, откашлялся и начал:
— Товарищи! Сегодня весь мир празднует Первое мая...
И пошел, и пошел... Но говорил он так учено, что я не поняла больше половины. А под самый конец он махнул шляпой и крикнул:
— Да здравствует Первое мая!
Заиграла музыка.
После адвоката держал речь один наш учитель. Он говорил то же, что и адвокат Вагаршак, и закончил так же, как и он: «Да здравствует Первое мая!» После учителя многие говорили. Одни — спокойно, другие, как сумасшедшие, махали руками и кричали во все горло, но заканчивали все одинаково: «Да здравствует Первое мая!» После каждой речи играла музыка, люди снимали шапки, хлопали говорившим и кричали «ура». И вдруг на место, откуда говорили, поднялась Виктория в красном платочке, со знаменем. У меня упало сердце.
— Кто это такая? Что это за девушка? — спрашивают в толпе.
— Это девушка из библиотеки.
Они-то говорят спокойно, а я волнуюсь. Разве это девичье дело? Колени у меня дрожат, сердце колотится, во рту пересохло. Стою ни жива, ни мертва. «Что, если увидит меня Михак? Что он скажет?» — думаю.
Виктория начала говорить:
— Товарищи! То, что вам здесь толковали,— все неправда, потому что эти господа говорят одно, а на деле поступают совсем иначе. Эти господа говорили вам, что все трудящиеся, все рабочие должны объединиться, но сами они не хотят соединиться с русскими рабочими, которые борются за одно общее дело — за счастье трудящихся во всем мире. Все, что говорили выступавшие здесь,— фальшь. Пусть наш народ знает об этом. Они — враги народа.
До нее все говорили только о празднике, а она — о народе, о порядках, о правительстве.
— Какое это правительство, если оно только и делает, что воюет и притесняет народ? Такого правительства лучше не надо совсем!
Слов учителя и Вагаршака я не понимала, а ее каждое слово тяжелой гирей падало мне на голову. Сначала я хотела уйти, но потом решила остаться. «А вдруг,— подумала я,— за то, что она посмела выступить против них, на нее набросятся и изобьют, так же как сына портного Макара!»
Пока она говорила, я так и дрожала от страха. Не помню, сколько времени продолжалось это мучение, но
когда она кончила, мне стало так легко, будто с сердца сняли камень. В толпе поднялся шум, крики. Будто праздника уже нет. Когда дочка спустилась, мне захотелось подойти и пробрать ее как следует, но я не могла протолкаться к ней и ушла домой.
Я думала: «До сих пор мы жили честно, а вот теперь, на старости лет, стану посмешищем всего города».
С такими мыслями сидела я у ворот, когда заметила Мнхака с женой и дочками. Увидев меня, Михак крикнул:
— Поздравляю тебя, Анна! Ну и вырастила ты дочь! Нечего сказать, хороша!
— Какая это дочь? — накинулась на него жена.— Уж лучше скажи: сорвавшаяся с цепи кликуша.— А потом обратилась ко мне: — Послушай, как это могло случиться, что у тебя родилась такая изменница нации?
Мать и отец упрекают меня, а дочки хохочут.
— Она испортила наш праздник! — снова заговорил Михак.
— Уж лучше, чтобы такой дочери и вовсе не было. А то обесчестила она и тебя и себя подхватила его жена.
Я молчала, но в душе соглашалась, что Виктория поступила очень плохо.
Ее все не было, и я начала беспокоиться. Наконец, еле переводя дух, бледная, вошла она в дом.
— Мама,— говорит она,— сегодня я не буду дома ночевать. Ты меня не жди.
— Почему?
— Меня хотят арестовать.
— Кто?
— Правительство.
— За что же это?
— За мою сегодняшнюю речь.
Я обомлела, хотела как следует пробрать ее, а она говорит мне:
— Мама, я не могу сейчас слушать тебя... Я должна идти.
— Куда же, дочка, куда ты идешь?
— Ну, куда-нибудь.
— Да куда же? К кому?
Молчит.
— Пожалей,— говорю,— свою бедную мать. Кому же ты другому скажешь, если не мне?
Наконец уговорила я ее сказать.
— Я буду скрываться у тети, только никому не проговорись об этом.
Моя золовка жила в конце города, у самого вокзала.
— До каких же пор ты останешься там?
— Видно будет.
А сама торопится, собирает бумаги, письма, книги. Потом сложила все в маленький узелок, схватила летнее пальто и вышла из комнаты. Такая она была бледная, как вот эта стена. Хотела и я выйти с ней, проводить ее до золовки. Виктория не разрешила. Но я не утерпела и вышла за ворота следом за ней.
Ночь темная-претемная. Жутко стало мне.
«Господи, боже мой,— думаю,— сжалься ты над моим заблудшим, сбившимся с пути ребенком!»
Не знаю, сколько времени прошло после ухода Виктории — час, два. Михак и его жена давно уже спали, а я и глаз не сомкнула, съежившись, лежала в постели. Сердце сжимала тревога. И вдруг — слышу — кто-то стучит в мою дверь. У меня сердце екнуло. «Кто это,— думаю,— так поздно, в полночь?» Сперва подумала, что вернулась Виктория, узнав, что нет ничего опасного. Но нет! Стучали сильно, совсем не так, как она. Ее стук был легким и коротким — раза два, не больше, и тут же она окликала меня.
— Кто там? — спрашиваю.
— Открывай! — отвечает мне незнакомый мужской голос.
Встала, оделась и пошла к дверям.
— Кто вы? Что вам нужно?
— Мы из милиции. Открывай.
Прислушиваюсь и чувствую, что там, за дверью, не один человек. Пуще прежнего застучало у меня сердце. «Не разбойники ли?» — подумала я. За последнее время разбоев стало больше, воры хитростью и обманом входили в дома, обкрадывали прохожих.
— Что вы хотите?
— Открывай, тогда узнаешь.
Я заупрямилась.
— Не могу,— говорю.— Я одна, беззащитная женщина. Что вам нужно от меня?
— Довольно! — кричат.— Открой, а не то выломаем дверь!
В это время я услыхала, что наверху проснулся Михак: закашлял и стал ходить взад и вперед по комнате. Это немного подбодрило меня.
«Ну,— думаю,— если они, эти полуношники, и вправду разбойники, он услышит меня, не спит».
Открыла. Вошли вооруженные люди.
— Кто будет Виктория Данельян? — спрашивают меня.
— Моя дочь,— говорю,— но ее сейчас нет дома.
— А где же она?
— Не знаю,— говорю,—с вечера, как ушла, еще не приходила.
— А куда она пошла?
— Не знаю.
— Как это ты не знаешь? — прикрикнул на меня один, видно, старший ихний.— Твоя дочь, и ты обязана знать, куда она ходит. Где она? Отвечай!
— Не знаю. Откуда мне знать, куда она пошла? Клянусь небом и землей, не знаю, где она.
— Не может быть, чтобы ты не знала, где твоя дочь!
Растерялась я совсем. В это время появился Михак.
— В чем дело? — спрашивает он.
— Нам нужна Виктория Данельян.
Когда пришел Михак, я успокоилась. Думаю: постесняются они его и уйдут. Но они начали обыскивать комнату, не оставили ни одного уголка, перевернули все вверх дном, рылись во всех сундуках и шкафах. Обшарили все. Собрали и унесли все книги. Написали на бумажке, что берут пятнадцать книг. Подписали эту бумажку сами, дали подписать Михаку, а потом отдали мне.
— Видишь, Анна? — сказал Михак, когда они ушли.—, Теперь ты поняла, почему я говорил тебе, чтоб ты подтянула свою дочь? Я все это предвидел еще тогда.
— Правду ты говорил, халфа,— отвечаю,— сущую правду! Ну, а как же теперь? Как спасти мое дитя? Она слабенькая, умрет от испуга.
— Ну, теперь уж,— говорит он,— поздно! После ее сегодняшней речи никто ей не сможет помочь.
Сказал это и ушел. До самого утра я не сомкнула глаз. Встала и начала собирать и расставлять разбросанные вещи, насилу привела в порядок комнату. Наутро собрались у меня соседи. Узнав, что приходили милиционеры, приставали с расспросами, что-де говорили они, о чем спрашивали. Вместе со всеми пришла и одна знакомая женщина, которая жила в соседнем доме. Звали ее Юхабер. Целыми днями сидела она у ворот своего дома и вязала чулки или грызла семечки. Чуть что в городе случится — она уже все знает. Изредка Юхабер приходила ко мне поболтать о том, о сем. Когда она узнала, что ночью приходили за Викторией, крикнула: «Ослепнуть бы мне!», а потом рассказала, что в городе арестовали много большевиков.
— Пусть твоя Виктория скрывается несколько дней в безопасном месте, она ведь девушка — арестуют, посадят в тюрьму, позора не оберешься. Если место у нее ненадежное, пускай придет ко мне, я ее спрячу.
И так ласково говорит и так чувствительно, что я подумала: «Вот сердечная женщина!»
— Нет,— поблагодарила я,— спасибо, Виктория у меня в надежном месте.
— А где она? — спросила Юхабер.
А я, глупая, возьми да и скажи:
— У тети. Место надежное, в районе вокзала.
— Вот ка-ак,— протянула она и как-то особенно поджала губы.
Я сейчас же пожалела, что сказала ей.
Расскажет она другим, и пойдет этот слух гулять по городу. Сказанное слово и новорожденный ребенок одинаково крикливы.
Так оно и вышло.
Через два дня на квартире у тетки арестовали Викторию. «Горе мне, горе,— убивалась я.—Как они узнали? Как нашли?»
Я тут же побежала к Юхабер.
— Дочку мою арестовали на той квартире, где она скрывалась. Никто, кроме тебя, не знал об этом. Может, это ты проговорилась?
— Нет, я никому не говорила,— ответила она, но покраснела и отвела глаза.
Только потом я узнала, что она была подослана ко мне. Брат у нее служил тайным шпионом в милиции.
Уж и проклинала я себя за то, что сама своими руками дала арестовать дочь. Но было уже поздно. Оставалось одно: постараться вызволить ее.
На другой день с утра пошла я в тюрьму проведать дочку, узнать, как она себя чувствует. Там мне сообщили, что Виктории Данельян нет, но что, может быть, она вместе с другими арестованными находится в старой школе. Тюрьма тогда была так переполнена, что новых арестованных сажали в школу. Пошла я в школу.
— Здесь,— спрашиваю,— Виктория Данельян?
— Здесь.
— А можно будет ее повидать?
— Нет, нельзя.
— Я ее мать.
— Все равно. Будь ты хоть сам бог. Нужно разрешение. Пойди возьми бумажку, тогда пустим.
Пошла я к начальнику, получила разрешение на свидание с дочерью. Впустили меня в коридор, а потом вызвали туда же Викторию. Она вышла в пальто, накинутом на плечи, и стала передо мной, потряхивая стриженными волосами. С нею был конвойный солдат. Еще издали, завидев меня, она говорит:
— Мама, это ты? Что ты хочешь?
И так спокойно говорит, точно ничего не случилось.
— Как тебя освободить, дочка? Кого просить? К кому пойти?
— Ни к кому не ходи.
«Ну,— думаю,— с ума, что ли, она сошли?»
— Пойду,— говорю я,— к Михаку. Попрошу его, не поможет ли.
— Нет, не надо мне никакого Михака. Лучше десять лет здесь отсидеть, чем с его помощью выйти на свободу.
— Почему, дочка? — спрашиваю.— Что тебе сделал Михак?
— Михак — наш враг.
И начала... А солдат слушает. Я моргаю, даю понять, что мы не одни, чтоб замолчала она. Но Виктория — никакого внимания. Что ей говоришь, что вот этой стенке.
— Все равно я тебя здесь не оставлю,— сказала я ей.— А кроме Михака, другого человека у меня нет. Пойду и попрошу помощи у него.
— Нет! Если только узнаю, что меня освободили по его поручительству, сейчас же вернусь сюда!
Мало ли еще какие глупости она болтала. Я все-таки пошла к Михаку.
— Так и так,— говорю,— только ты один можешь помочь мне. Сделай что-нибудь, освободи мою дочь.
А он в ответ:
— Это не мое дело. Иди к начальнику.
И выпроводил меня. К начальнику я не посмела обратиться. Решила сначала просить тех, кто работал в комитетах, разбирался в таких делах и знал мою дочь. Пошла к учителю Виктории, тому самому, который тогда в библиотеке спорил с нею. Он тоже сказал:
— Не могу, это не мое дело.— Да еще добавил: — Твоя дочь такую заварила кашу, что я не могу вмешиваться.
— Но что же делать! Молодость! Она ведь не понимала, что творила!
— Ну нет. Очень даже хорошо понимала. Твоя дочь — предательница нации. Она хочет, чтобы позвали русских большевиков и разрушили нашу страну.
Я поняла, что от него не будет никакой пользы, и решила пойти к нашему приходскому священнику. Может, думаю, он поможет. Он знаком с этими людьми. Но и он сказал то же, что учитель:
— Дочь твоя — предательница нации. Ничего не могу для нее сделать.
— Батюшка! Ради всего святого, помоги мне! — умоляла я его.
Засунув руки в карманы подрясника, расхаживал он взад и вперед по балкону, не обращая на меня внимания. Не помогли мои просьбы, отказался отец Барсег мне помочь.
«Вот тебе и священник,— подумала я.—Всегда говорил, что нужно помогать бедным, а когда мне пришлось плохо, повернулся ко мне спиной. Вот вам и божие люди».
Убитая горем, я пошла к их начальнику. Мне пришлось долго ждать, пока он принимал людей. Я села и стала прислушиваться к разговорам. У кого арестовали сына или дочь, у кого мужа. Рассказывали, что в городе забрали восемьдесят большевиков. А если кого из них не застали дома, взяли отцов, братьев или жен. Делали обыски, такие же, как у меня. Ко мне подошла одетая в черное платье женщина.
— Это ты,— спрашивает,— мать Виктории Данельян?
— Я. А в чем дело?
Смотрю на нее: лицо заплаканное, на ресницах еще слезы не высохли.
— Что твоя дочь сделала со мной! Несчастье обрушилось на меня!
И плачет. Слезы ручьем льются. А я ничего не понимаю.
— Какое несчастье? — спрашиваю.
— Твоя дочь давала читать запрещенные книги моей Ашхен. Вот теперь арестовали мою дочку...
Говорит и все плачет. Вытирает платком глаза, а из них снова льются слезы.
— Единственная дочка у меня. И ту отняли.
— Милая сестра, что мне делать? Разве я этого хотела?— ответила я.
— Твоя дочь во многом виновата,— раздался еще один женский голос.— Разве могла Ашхен не слушать ее? Виктория так умело подходила ко всем, так ласково заговаривала их, что нельзя было не послушаться ее. Мой сын тоже попался в связи с этим делом.
Другие женщины тоже подходили ко мне, только они не винили ни меня, ни Викторию, а горевали вместе со мной и думали, как бы скорее освободить наших детей.
Когда настала моя очередь идти к начальнику, какой-то парнишка и говорит мне:
— Ты, мамаша, напрасно ждешь, все равно начальник не выслушает тебя.
— А почему? — спрашиваю я его.
— Да потому, что твою дочь знают как большевичку. У нее нашли какие-то бумаги. Она не сможет оправдаться.
«Что бы там ни было,— думаю,— пойду-ка, попрошу его. Скажу, что Виктория ошиблась, что молода еще, что больше не будет ничего делать. Лишь бы он простил ее. Может, и на самом деле начальник сжалится надо мной и освободит мою дочь».
Подумала я так и вошла к нему. За столом сидел какой-то длинноволосый молодой человек с закрученными усами — это был начальник,— а рядом с ним сидел сын священника адвокат Вагаршак, в очках, как всегда в накрахмаленной сорочке. Смиренно подошла я к ним и поклонилась в пояс. Оба с головы до ног осмотрели меня.
— В чем дело? — спрашивает начальник.
— Пришла просить вас за дочь.
— Какую дочь? — спрашивает он.— Кто она такая?
— Вчера арестовали ее. Сын мой пошел в добровольцы, погиб на войне, единственная дочь осталась у меня, да и ту арестовали. Что же мне делать? Как быть?
— Кто твоя дочь? Как фамилия?
— Девушка из библиотеки, Виктория Данельян.
Начальник посмотрел на адвоката Вагаршака, промычал «гм» и усмехнулся под нос.
— Значит, твоя дочь? Ну, что же тебе нужно? — спрашивает он, а у самого и голос стал другой.
— Я прошу освободить ее. Она еще такая молодая, случится с ней что-нибудь. Дома у меня никого... я да она... Единственная она у меня... Молода еще, ошиблась!
— Гм! — опять промычал он.— Как бы не так! Ошиблась!..
Переглянулись с адвокатом, и оба засмеялись. Я не выдержала и накинулась на Вагаршака:
— А ты-то чего зубы скалишь? Записали с Михаком моего сына в добровольцы, а теперь хотите у меня и единственную дочь отнять?
Адвокат побледнел.
— Одно другого не касается,— говорит он, поправляя очки на носу.
— Как это так не касается? Ведь оба они мне дети! Обоих я их вырастила!
— Это не имеет никакого значения,— сказал он.— Одно другого не касается, потому что один из твоих детей, сын, любил свою родину и пошел бороться за ее освобождение, а дочь твоя стала изменницей.
Сказал он все это с важным видом и встал.
Я рассердилась.
— Во-первых,— говорю,— сын мой пошел совсем не гю своей воле. Вы сами его записали и насильно отправили на фронт. Пообещали помочь мне и ни одной копейки не дали. А теперь вот дочь. Какая тут измена? Просто по молодости, по глупости сказала какую-то речь. Разве за это надо в тюрьму сажать?
— Какая там речь! — ответил он.— Дело не только в речи. Твоя дочь тайно поддерживала связь с большевиками. Тайно получала от них деньги, чтобы вредить нашей власти.
— Ослепнуть бы мне,— говорю я,— если все это так! Кроме жалованья, я не видела у нее никаких других денег. Да и жалованье-то она мне отдавала. Моя дочь ни в чем не виновата. Это просто наговорили на нее.
А начальник ни в какую.
— Какая там клевета! Твоя дочь — главная зачинщица. Она продала родину, она изменница.
Кровь бросилась мне в голову.
— Сами вы торгаши! Моя дочь лучше вас всех, она чистая, а вы...
Начальник нажал на кнопку звонка. Вошел какой-то парень.
— Выведи отсюда эту старуху! — приказал начальник.
С этого дня ни на кого я уже не могла надеяться, кроме как на бога. Да и в него после смерти сына я перестала верить, хотя еще что-то теплилось во мне. Думала, если он к сыну был немилостив, авось сжалится и сохранит дочку. Каждый день я ходила в тюрьму, куда перевели Викторию, носила ей обед, а иногда белье. К тому времени я почти лишилась заработка, стара
стала, невмоготу уже стало стирать. А когда временами работала в богатых семьях, только и слышала, как осуждали меня: мол, вырастила дочь-«изменницу».
Говорили, что она тайком получала деньги, чтобы повредить Армении*. И чего-чего не наговаривали на нее. Многие соседи жалели меня, но не могли открыто это показывать.
Скоро и деньги кончились. Тут я вспомнила, что Виктория за последний месяц не получила в библиотеке жалованье. Решила пойти за деньгами.
— Ей ничего не причитается,— ответил заведующий.
— Как же это так? — спрашиваю.— Она ведь за прошлый месяц ничего не получила.
— У меня есть приказ не выдавать.
Так и не дали мне денег. Как и раньше, носила я дочке скудную пищу: салат, картофель, и только два-три раза удалось приготовить котлеты.
Как-то прихожу это я в тюрьму и вижу: у ворот собралось много народу. Стоят и смотрят то на стены тюрьмы, то на двор, а на улице валяются хлеб, сыр, разбитые чашки, посуда, куски мяса. Из тюрьмы доносится какой-то шум. Я спросила:
— В чем дело? Кто разбросал пищу?
— Арестованные большевики,—отвечают мне.
— Что с ними стряслось?
Кто-то ответил:
— Сегодня избили в тюрьме одного арестованного, вот они и выбросили свою передачу. Отказываются есть.
Ага, вон оно что! Заколотилось у меня сердце. Подошла к какому-то мужчине в шляпе и спрашиваю, а голос у меня дрожит:
— Кого избили?
— Какого-то парнишку,— ответил мне этот господин.
Отлегло немножко... Пошла передать обед, но у меня не приняли.
— Почему же? — спрашиваю у часового.
— Есть приказание не принимать.
— А почему?
— Это, старая, тебя не касается.
Среди часовых был один парень из Карса, с большими глазами и шрамом на лбу. Он ко мне был очень ласковый,
называл «мамашей», жалел меня и делал все, что я просила. Но на этот раз его не было.
Когда я говорила с часовыми, арестанты запели «Интернационал». Да так громко пели, что стекла дрожали. Сильнее всех выделялся голос моей Виктории, чистый и звонкий. Дружная песня вырывалась изо всех камер. Тюремщики хотели прекратить пение, но куда там... От страха еще сильней заколотилось у меня сердце: «Вот сейчас убьют их всех». А они все поют, и громче всех голос Виктории. Из глаз у меня покатились слезы.
— Виктория, родная, умереть бы мне за твой певучий, звонкий голос! — крикнула я дочке.
Старший тюремщик рассердился:
— Кто ты такая? Зачем кричишь? — и подозрительно уставился на меня.
— Я мать Виктории Данельян. Это моя дочь поет.
Я сказала это, чтобы его разжалобить, но он еще больше осерчал.
— Уходи отсюда сейчас же!..— затопал он ногами.
В это время подошел мой знакомец из Карса и тихо прошептал:
— Мамаша, уходи. Сегодня ничего не выйдет. Приноси завтра,— посоветовал он, провожая меня до ворот.
А я все не успокаивалась:
— Викторию мою не избили?
— Нет, нет, не волнуйся. Только вот не хотят принимать передачу.
— Как так? Голодные они, что ли, должны оставаться?
Говорю это, а сама думаю: «Одурели, с ума, видно, посходили. Разве можно отказываться от хлеба?»
— Не умрут,— ответил он.— Не беспокойся!
— Пустите меня. Дайте мне уговорить мою дочь. Она не понимает, что делает.
— Нет! — ответил он.— Не убедишь ты ее. Все равно одна, без своих товарищей, она не станет есть.
— Может, они не хотят вашей пищи, дайте им мою.
— Нет, все равно не станут. Да и не можем мы принять у тебя передачу, они должны есть нашу пищу...
Он объяснил мне, что большевики отказываются есть, потому что недовольны тюремными порядками. Я так ничего и не поняла. Что за глупости такие! Уморят себя голодом и только.
Пришла домой, не могу ни есть, ни пить. Дочка моя голодная, а я стану есть? Всю ночь глаз не сомкнула.
В тот день были именины жены Михака Лизички. Играла музыка, веселились гости. А я, скорчившись, сидела на тахте да слушала, как наверху поют и говорят речи. После каждой речи играла музыка, гости пели — и так всю ночь. Потом, с шумом раздвинув столы и стулья, начали танцевать. От танцев дрожал потолок, и мне казалось, что вот-вот он рухнет мне на голову.
Всю ночь они так гуляли, а наутро вышли на балкон и опять начали петь и танцевать. Мое горе да этот шум так и не дали мне соснуть.
Когда совсем рассвело, я опять собралась нести передачу Виктории. Сварила свежих яиц, вскипятила молока и пошла.
Но опять не приняли передачу, сказали, что арестованные отказываются от пищи. Так прошло три дня. И все эти дни раздавалось из тюрьмы дружное пение. Громче всех, опять же, звенел голос моей Виктории.
Однажды, когда я принесла обед, мне объявили, чтобы я больше не трудилась напрасно.
— Почему так? — спросила я.
— Арестантов везут в Ереван.
— Зачем?
— А это тебя не касается! — сказал парнишка из Карса.— Только не нужно больше приносить. Другим я ничего не объяснил, а тебя мне жалко.
Я поняла, что здесь что-то кроется. Не раз мне приходилось слышать, что арестованных тайно расстреливали, а передачу продолжали принимать, как будто они в тюрьме... Так расстреляли Мацо. Только через неделю родные узнали, что его убили. Стала просить, чтобы часовой сказал, когда их повезут, а сама вся дрожу от страха.
— Нет, больше ничего уж не могу сказать. Будь благодарна и за это.
— Спасибо, спасибо, но ты все-таки скажи. Прошу тебя.
— Нет! Не могу. Что, тебе хочется, чтоб меня сняли со службы да расстреляли?
— Ничего они тебе не сделают,— стала я уверять его.— Мы с тобой одни. Кроме бога на небе, нас никто не услышит. Скажи, в какое время должны их везти, днем ли, ночью ли?
Долго я упрашивала парнишку из Карса, и он пожалел меня.
— Сегодня, в двенадцать часов ночи. Если кому-нибудь скажешь, будет плохо.
— Ты не волнуйся, я еще в своем уме,— успокоила я его.
Прибежала домой и начала готовить дочке на дорогу. Сварила яиц, курицу, положила сыру в лаваш. Быстро связала все в небольшой узелок, положила туда же несколько пар белья и платье. Не было еще восьми часов, когда я пошла на вокзал. Подумала: «Лучше приду заранее, а то кто их там знает — может, раздумают и повезут раньше. Чем сидеть дома, лучше уж там подождать». Все казалось мне, будто Викторию уже увезли и я ее больше не увижу. От этих дум кружилась голова. Не было у меня ни одной близкой души, ни одного близкого человека, кто бы мог утешить, успокоить. Вышла я с узелком в руках, но так ослабла, что еле тащила ноги. На улице тьма, грязь, в небе ни одной звездочки. Пришла я на вокзал усталая, присела отдохнуть под деревом. Здесь было много мужчин и женщин, которые, сидя на своих вещах, ждали поезда. Мне было так тошно, что если бы всадили мне нож в сердце, не пролилось бы ни одной капли крови.
Вдруг подходит ко мне какой-то мужчина:
— Куда едешь, тетя?
— Никуда не еду. Везут мою дочь, вот и пришла провожать ее.
— Куда везут? Кто везет?
— Власти. Арестовали и везут в Ереван.
— А за что арестовали?
— Да будто за то, что она большевичка.
Человек помолчал.
— А разрешат тебе говорить с нею?
— А почему же не разрешат? Не чужая ведь я ей, мать. Везут-то мою единственную дочь. Увидимся ли мы когда-нибудь? Неужто не дадут нам в последний раз повидаться?
Человек этот покачал головой и отошел от меня. Вижу — идут солдаты.
— Расходись, расходись! — кричат они и разгоняют толпу.
Что это? Смотрю — ведут арестантов.
У меня задрожали колени. Значит, среди них моя Виктория? Солдаты расталкивают людей, а я пробираюсь ближе, чтоб узнать, там ли моя Виктория. Приглядываюсь, но не вижу ничего. Солдаты так плотно окружили арестованных, что никого не видать. Ночь темная-претемная, и глаза в слезах — ничего разобрать не могу.
Вдруг в темноте, окруженные цепью вооруженных солдат, арестованные начали петь «Интернационал». Ах, если б вы только знали, как они пели! Со всех сторон бежали к ним люди: из ближних домов, из вокзала. Скоро собралась большая толпа. Услышала я и голос моей бедной девочки и, как в тот раз, в тюрьме, не смогла удержаться и крикнула:
— Виктория, родная! Умереть бы мне за твой звонкий голосок!
Хотела подойти еще ближе, но солдат прикрикнул на меня:
— Назад! Дальше! Назад!
«Ух! Чтоб это «назад» застряло у тебя в горле!» — подумала я.
Попыталась подойти с другой стороны.
Здесь опять остановили меня тем же окриком:
— Уходи! Назад!
И так сильно толкнули, что я чуть было не упала.
А арестанты пели сильно и дружно, и громче всех раздавался голос моей Виктории.
Хотела я крикнуть, дать ей знать, что я здесь, но, как нарочно, в это время близко от нас засвистел паровоз, и поезд с шумом и грохотом подошел к станции.
Арестованных повели в первый от паровоза вагон, на окнах его были решетки, как в тюрьме. Я поплелась за ними со своим узелком. На платформе толкотня, суматоха. Чуть было не потеряла арестованных из виду, но нашла по солдатским штыкам. Добежала до вагона в ту минуту, когда сажали последнего арестованного, за ним шли солдаты с ружьями в руках. Как это так увезут их, не дадут мне в последний раз повидать моего ребенка? Нет, что бы ни случилось, даже если один из этих штыков проколет мне сердце, даже если меня бросят под поезд, я должна поговорить с Викторией!
Подумала я так, стала перед окном вагона и крикнула:
— Виктория! Виктория, милая!
Хорошо, что солдаты не поняли, кого я звала, но Виктория услыхала и откликнулась из окна вагона:
— Мама! Это ты? Прощай!
— Я, Виктория, родная! Принесла тебе на дорогу еду и белье.
Не успела я договорить, как подошел часовой и оттолкнул меня.
— С арестантами нельзя разговаривать. Ступай!
— Гони, гони ее отсюда. Нельзя! — приказал старший.
— Как это так нельзя? Куда это вы, бессовестные, везете мою дочь? Моя дочь — не большевичка, моя дочь...
Кричу и все бросаюсь вперед. Не пускают.
— Мама, ты не беспокойся. И не разговаривай с этими мерзавцами. Я — большевичка, и пусть делают что хотят! — крикнула мне Виктория.
А товарищи ее:
— Тетя, не беспокойся, иди домой.
Сказать-то легко: «Не беспокойся!» А сердце у меня надрывалось и ныло. С плачем я все пыталась подойти к вагону. Дали уже третий звонок. Вдруг слышу голос Виктории:
— Прощай, мама!
И как только тронулся поезд, Виктория со своими товарищами снова запели. Я побежала за поездом:
— Виктория! Виктория!
Поезд все быстрей, а я за ним... я за ним...
Что случилось дальше — не помню. Утром я очнулась на станции, в комнате у буфетчика. А рядом со мной в
белом фартуке стоит служанка из буфета и жалостливо смотрит на меня.
— Ну, как ты себя чувствуешь, тетя? — спрашивает.— Лучше теперь?
Только тут я узнала, что»упала в обморок, когда бежала за поездом. Железнодорожники подняли меня и принесли в буфет. Вызвали дежурного врача, дали мне лекарства, привели в чувство, и я уснула. Обо всем этом рассказала мне служанка.
Через некоторое время пришли навестить меня те, которые подняли меня. Их было двое — молодые люди в форме железнодорожников.
— Как поживаешь, мамаша? Ну и храбрая же ты женщина! — удивлялись они.— Бежишь за поездом и кричишь: «Виктория!» Разве выдержало бы у тебя сердце? А Виктория тебе кто?
— Дочь.
— Мы так и думали.
Потом выяснилось, что оба они знали мою Викторию.
— Виктория, мамаша,— наш товарищ. Ты не бойся. Все будет хорошо.
Эти парни, пошли им бог здоровья, ободрили меня, утешили. Напоили чаем внакладку, а потом посадили в фаэтон и говорят:
— Поезжай.
Когда я садилась, один из них близко подошел ко мне и прошептал на ухо:
— Мамаша, если в чем нуждаться будешь, приходи к нам. Ты наша мать и не должна нас стесняться. Приходи смело. Меня зовут Петре.
Эти слова окончательно подбодрили меня.
«Слава тебе, господи! Остались еще на свете хорошие люди!» — подумала я.
Только потом я вспомнила, что пропал мой узелок. Мне не было жалко ни хлеба, ни курицы, ни яиц, но вместе с провизией пропала и одежда моей Виктории.
Соседи удивились, увидев, что я приехала в фаэтоне. И, наверно, подумали: «Ай да прачка Анна — ездит на извозчике!» Должна сказать вам, что до этого случая я всего два раза в жизни ездила в фаэтоне. Однажды, когда заболела Лизичка, жена нашего Михака, послали меня за извозчиком. Наняла я его, а он мне и говорит:
«Ну, садись, поедем!» А второй раз — когда я была еще совсем маленькой.
Когда я подъехала, Лизичка стояла на балконе. Она поглядела на меня и усмехнулась:
— Ишь какой барыней сдала Анна! Катается на извозчиках!
Как ножом полоснуло мне сердце. «С горя изнываю, а она шутки шутит!»—додумала я, но смолчала.
— Эй, Анна! Посмотри на меня! — кричит Лизичка.
Не до шуток мне было, и я на нее даже не взглянула.
— Поди-ка сюда, я тебе что-то сказать хочу.
— Что такое?
— Иди полы мыть.
— Тебе все шутить! Полы мыть к тебе не пойду!
— А что? Что случилось?
— Викторию мою увезли в Ереван.
Как вы думаете, что она сказала?
— Хорошо сделали. Так и надо изменнице. И стоит тебе расстраиваться из-за такого пустяка. Ну иди, не ломайся. Вымой полы.
Тут меня такое зло взяло:
— Вот как? Выходит, я не мать, не могу пожалеть свое дитя? Собака — и та жалеет своего щенка. Что же, ты считаешь меня хуже собаки? Нет! Теперь мне не до мытья полов,— сказала я и пошла к себе.
После этого Лизичка перестала со мной разговаривать и уже не звала к себе работать. Нашла какую-то другую женщину, беженку, ей давала работу. А та не умела стирать. Так крепко выжимала, что все рвалось, а синьки клала столько, что белье казалось выкрашенным.
Прошло уже недели две-три, как отвезли Викторию в Ереван, а писем все не было. Я не спала по ночам. Каждый день спрашивала у почтальона:
— Анне Данельян нет писем?
— Нет
Я просила его, если меня не окажется дома, бросить письмо через разбитое окно в комнату. Я не хотела,
чтобы письмо попало в руки Лизички или ее дочерей. Так прошел месяц, а писем все нет и нет. Всякие мысли ворошились у меня в голове. Плохие мысли. Петре утешал меня:
— Это ничего, что нет писем. Я знаю наверное, что они благополучно доехали до места и все чувствуют себя хорошо.
Несколько раз я была у него, и всегда он подбадривал меня. Сердечный парень!
— Мамаша, если нуждаешься в чем, не стесняйся, скажи прямо. Я твой сын, ты моя мать,— каждый раз говорил Петре.
Но я, хоть и нуждалась, никогда не просила помощи. Как мне у него брать деньги?!
Прошел месяц с неделей, и наконец я получила маленькую записочку: «Мама, я здорова, кланяюсь Будь бодрой, обо мне не беспокойся. Виктория Данельян».
Так и пишет: «Не беспокойся». Я день-деньской думаю о ней, все мысли мои ею заняты, а она: «Не беспокойся!»
Скоро я получила еще одно такое же коротенькое письмецо.
Прошло полгода. Наступил ноябрь. Я просто места себе не находила. «Полгода не видела я своей дочки. Какая же я после этого мать?!» — все казнилась я. Не выдержала и пошла к Петре.
— Хочу, Петре, ехать в Ереван. Повидаться с Викторией.
— Напрасно ты едешь. Я получил известие, что товарищ Виктория здорова,— начал он успокаивать.
— Нет. Я должна поехать и увидеть ее.
— А деньги на дорогу у тебя есть? — спросил он.
— Нет. Но у меня есть ковер. Продам его и поеду.
Петре призадумался.
— Ну, если ты твердо решила ехать, то зачем тебе тратить свои гроши. Я тебя отправлю как свою мать. У меня есть право на бесплатный проезд.
— Спасибо, спасибо, сынок. Пусть бог исполнит все твои желания.
— Это мой долг. Я многим обязан товарищу Виктории. Только ты вот что мне скажи: приедешь в Ереван, куда ты пойдешь, у кого остановишься?
И правда, я совсем не подумала об этом. «К кому я пойду, у кого остановлюсь? На улице нельзя жить. Ведь теперь не лето, чтобы можно было свернуться в комочек под какой-нибудь стеной. Скоро зима. В горах уже выпал снег».
— Я сама, Петре, не знаю, к кому пойду. Ни родных, ни знакомых у меня там нет. В первый раз еду в Ереван. В первый раз сажусь в поезд.
Я не выезжала еще из нашего города. Несколько раз поднималась пешком в Саригюх на богомолье — только и всего! А поездом ни разу не ездила. Случалось ходить на вокзал — провожать наших дачников и укладывать их вещи в вагон. Но чтоб самой куда-нибудь поехать — не бывало.
— Ничего, ты не беспокойся, мать,— утешал меня Петре.— Я поручу тебя знакомому кондуктору и попрошу его, чтоб он отвел тебя к моему хорошему товарищу, к Артушу, он живет как раз близко от станции.
Дай бог здоровья Петре, он так и сделал.
Перед отъездом я собрала вещи Виктории — старую юбку, фуфайку, чулки, приготовила продукты, все это уложила в два узелка. Надела на себя несколько платьев, накинула шаль и пошла на вокзал.
Да, забыла рассказать. Перед уходом поднялась я к Михаку. «Еду так далеко, и кто знает, вернусь ли еще сюда. Неровен час... Дай-ка,— думаю,— попрощаюсь я с ними и со спокойной совестью пойду на вокзал. Попрошу не оставлять мою квартиру без присмотра. Хоть и повесила я на двери замок, но кто знает... Я же их квартирантка, должна объявить, куда я еду». Пришла. Было уже темно, часов восемь вечера. Михак и Лизичка пили чай с вареньем. Муж, как и всегда, сидел с расстегнутым воротом, а жена — в кашемировой шали. Дочки в углу комнаты примеряли платья. Ох, уж эти дочки! Не любила я их: посыплют лицо мукой, намажут губы краской — и вон из дому, на улицу, на бульвар, на вокзал. Целый день шляются. Дома они без конца ругались или друг с другом, или с матерью, а как выйдут на улицу, так и начнутся нежности: «Аня-джан, Соня-джан!» — будто на самом деле они неразлучные. Дома у них ненависть, а на улице — ласка!
Я неученая, неграмотная женщина, мало в чем разбираюсь, но девичье, женское дело понимаю хорошо.
Только вошла это я к ним, как Анечка и Сонечка переглянулись и засмеялись.
— Пришла! — говорят.
Наверно, они думали, что я пришла просить у них помощи. Они насмехались, а я будто и не вижу их. Оставила узелок у дверей, сняла чувяки, шаль перекинула через руку, подошла по ковру к столу, поклонилась в пояс и проговорила:
— Добрый вечер!
Лизичка отвернулась, а Михак нахмурил брови, зло посмотрел на меня и нехотя пробурчал:
— Здравствуй. Что скажешь хорошего?
Каждое слово он точно клещами из себя тянул.
— Ничего, халфа. Желаю вам здоровья. Сегодня еду в Ереван...
Не успела я договорить, как Лизичка с шумом повернулась на стуле и закричала:
— Чего просишь? Денег на дорогу? Когда тебе круто, тогда только вспоминаешь нас, да? Ты у нас не проси ничего. У кого работаешь, там и проси. Довольно, сколько времени я тебя содержала! Хватит! «Еду в Ереван!» Как бы не так! Запрячь тебе коляску, дать на дорогу, чтоб ты поехала к своей негоднице...
Слова не дает мне сказать, трещит, как град по крыше. В чем только она меня не обвиняла: и что ее белье беженка испортила, и что полы плохо вымыты... Она была готова от злости лопнуть.
— Едешь в Ереван! Подойди, подойди поближе! Разодену, разукрашу тебя, неблагодарная тварь!
До этого я все молчала и ждала, когда она успокоится. Знала, что считает себя обиженной, потому и злится. Но когда она назвала меня «неблагодарной тварью», терпению моему пришел конец.
— Сама ты неблагодарная тварь! Ни денег твоих, ни хлеба твоего мне не нужно. Пусть останутся у вас и деньги и хлеб. Я пришла проститься, а не за деньгами.
И так я разозлилась, что больше не стеснялась ни Михака, ни жены его, ни дочек, которые хохотали и издевались надо мной.
— А вы-то чего смеетесь, старые девы? Это над вами надо смеяться. Пристаете к мужчинам, ни одного человека в городе не оставляете в покое. Бегаете на вокзал каждый день, чтобы броситься кому-нибудь на шею...
Когда я их так пробрала, они замолкли и перестали смеяться.
— Молчи! Не смей так говорить в моем доме, а не то сейчас арестую тебя! — крикнул Михак, ударив по столу кулаком.
— За что? — спросила я его.
— Вот за эти слова.
— Это твою жену надо бы арестовать за ее слова.
— Молчать!
— Папа, выгони ее отсюда, она сумасшедшая. Со дня ареста дочери она сошла с ума.
— Вы сами сумасшедшие! Бессовестные! Будьте вы трижды прокляты! — бросила я им в лицо.
Потом надела чувяки, взяла свой узелок и вышла. Как будто легче стало на душе. Даже радовалась, что все высказала. Вспомнила, как бедная моя дочь все твердила, что у богатых нет совести: «Они хороши до тех пор, пока ты приносишь им пользу, пока ты работаешь на них, пока ты подчиняешься им». Так оно и вышло. Повесила еще один замок на дверях своей квартиры и отправилась на вокзал. Петре с фонарем в руках ждал меня в толпе:
— Отчего опоздала, мамаша?
— Так. Немного задержалась.
Не рассказала ему, что со мной случилось.
Пошли мы с ним прямо в вагон. Петре познакомил меня с кондуктором.
— Это моя вторая мать. Ты должен свезти ее в Ереван. Она туда едет впервые, смотри, чтоб не скучала в дороге.
Кондуктор был высокий молодой человек в черном пальто, а на шее у него висел свисток.
На слова Петре он засмеялся.
— Не беспокойся, если даже поезд остановится, я на своих плечах донесу ее. Вон сколько людей везу — неужели одну мамашу не доставлю?
— Знаю, что доставишь. Но хочу, чтоб ей хорошо было в дороге. И когда приедешь в Ереван, отведи мамашу прямо к Артушу. Не оставляй ее одну, она незнакома с городом.
— Хорошо,— ответил кондуктор.
Прозвенел третий звонок, и поезд тронулся. В вагоне духота. Народу много, а окна закрыты. Большинство — солдаты и добровольцы. Они ехали в Каре. Дело было в самый разгар боев под Карсом. Разговаривали они между собой все о войне, о дороговизне, о бонах — тогдашних деньгах. И все в один голос жаловались, что долго тянется война. Вот уже несколько лет, как они мучаются. И дома плохо, хлеба нет. А война все не кончается...
От махорки у меня болела голова, слезились глаза, но я молчала. Жалко мне было этих людей, оторванных от семьи, от родного очага. Наверно, каждый из них оставил дома жену, отца, мать, а может, и маленьких детей. Должно быть, с горя они курят махорку. Ведь в огонь пойдут... Разве можно лишить этих людей последней утехи? Кого ни спросишь;
— Куда едешь, сынок?
— На войну, в Каре.
— О, горе мне! Горе вашим матерям!
Глядела на них и вспоминала своего сына.
Вот так мы ехали. Кондуктор — его звали Седрак — входил и выходил, проверял билеты, а потом садился рядом со мной.
— Как чувствуешь себя, мамаша? Нравится тебе поезд? — спрашивал.
Всю дорогу, чтобы я не скучала, не грустила, он шутил со мной. Хороший малый, весельчак, каких я никогда не встречала.
Утром, когда рассвело, развязала я свой узелок и достала пару яиц, куриную ножку и лаваш.
— Кушай, Седрак, ты мне как родной сын.
— Ладно. А вот что ты мне подаришь, когда мы приедем в Ереван? — засмеялся он.
Солдаты и добровольцы слезли в Александрополе, а мы ехали еще целый день и только в полночь добрались до Еревана. В те времена поезда ходили плохо.
Говорили, что нет угля и дороги не в порядке. На вокзале было темно, только в зале горел свет, да и тот — как тлеющий уголек. Когда сошли все пассажиры, Седрак повел меня к Артушу.
Артуш тоже служил на железной дороге и жил недалеко от вокзала, в каменном доме. Жена его была русская. У него было двое детей с голубыми глазами и светлыми волосами. Когда он узнал, что я от Петре, сердечно принял меня. Спасибо им.
Легли спать. Наутро, когда я проснулась, жена Ар- туша уже поставила самовар и накрывала на стол. Хотела было я помочь, но она не позволила:
— Нет, бабуся, ты устала с дороги, поспи еще немного.
Но разве для того я приехала в Ереван, чтобы спать? Надо скорей повидаться с Викторией. Пока я одевалась, пришел Артуш. Изжарили яичницу, подали варенье и чай Енакладку. За столом я рассказала, что и как, и потом спросила:
— Артуш, как же мне быть теперь? Я хочу повидаться с моей Викторией.
— Это можно. Мы скажем, что ты приехала издалека, и попросим разрешенья.
После чая мы вышли из дому. Артуш взял узелок и пошел вперед, а я, прихватив шаль,— за ним. Пришли в тюрьму. На счастье, мы попали в день свидания и быстро получили разрешение.
Спросили, кого мы хотим видеть. Говорю:
— Мою дочь Викторию Данельян.
Не знаю, кто был этот человек, начальник ли тюрьмы или его помощник, только он вызвал тюремщика и говорит ему:
— Приведите Викторию Данельян.
Меня с Артушем повели в другую комнату. Немного спустя слышу, как где-то в коридоре позвали:
— Виктория Данельян!
От страха или от чего другого, но сердце мое билось, как пойманная птичка. Как выглядит моя Виктория? Здорова ли она? Не износилось ли ее платье?
И так я ушла в свои мысли, что не заметила, как по
ту сторону решетки остановилась какая-то девушка в мужском пиджаке. Виктория! Я сразу узнала ее. Лицо бледное, шея тонкая, и только по-прежнему блестели глаза да по плечам рассыпались отросшие волосы. Она подошла к решетке и смотрит на меня,— не сразу узнала. Видно, не ждала, что я приеду в Ереван.
— Мама, это ты?
Сердце застучало сильнее прежнего. Ведь прошло уже шесть месяцев, как не слыхала я ее голоса.
— Я, Виктория, родная!
Сказала и заплакала. Не удержалась.
— Успокойся, мама. Не плакать же ты сюда приехала! Скажи, зачем ты приехала и что у тебя нового?
— Повидаться с тобою, Виктория!
Поговорили о том, о сем, а потом я спросила:
— Когда же освободят тебя, дочка? Когда ты домой приедешь?
— Скоро, мама. Скоро освободят нас всех.
Говорит, а сама смотрит в сторону часового.
— Как? Значит, дело твое уже разобрали? — обрадовалась я.
— Мы освободимся и без следователя. Наши товарищи скоро придут и освободят нас.
Часовой, услышав эти слова, крикнул:
— Нельзя об этом, барышня, говорите о деле!
Поговорили еще немного. Расставаясь, условились,
что я на следующий день поеду обратно.
Но, когда я вернулась к Артушу, узнала, что турки заняли Александрополь и дороги перерезаны. Что же мне оставалось делать, как не ждать.
И осталась я у Артуша. Неловко было сидеть на шее у бедных людей. Но Артуш мне сказал:
— Ничего, мамаша. Не думай об этом. И не беспокойся. Ты — наша мать, не стесняйся. Кусок хлеба для тебя найдется!
— Ничего, бабуся, ничего,— поддержала его жена.
Так прошло несколько дней. Горюю и жду, когда
освободят мою Викторию. Да освободят ли ее вообще? А Артуш утешает:
— Недолго теперь, скоро, совсем скоро.
Через два дня в городе наступило заметное оживление. Особенно на вокзале. Рабочие собирались, что-то обсуждали. Я не понимала, в чем тут дело, но приходит Артуш домой и говорит:
— Вставай, мамаша, идем к тюрьме!
— А что там делать, Артуш?
— Сегодня наши товарищи выходят и с ними Виктория.
— Как это так? — удивилась я.
— Да так! Правительство сменили. Власть теперь в наших руках.
Только тут я узнала, что Артуш — тоже большевик.
Пошли. Словами не расскажешь того, что там увидели. Какое было веселье, какая радость кругом! Подходим, к тюрьме. У ворот толпа со знаменами. А один, поднявшись на тумбу, говорит речь заключенным.
— Товарищи, вы перенесли много мучений и страданий...
Он говорит, а я ищу глазами Викторию. Но разве в такой толпе скоро найдешь? Оглядываюсь по сторонам, но ее нигде не видно. Когда закончил этот оратор, вдруг смотрю — на его место поднялась Виктория, в том же мужском пиджаке. Встала и говорит:
— Свершилось наконец то, чего мы все так ждали!..
Говорила она долго... Она говорит, а я плачу, слезы так и льются. Но на этот раз уж совсем по-другому — от радости...
Когда она кончила, я насилу пробралась к ней и схватила ее за руку:
— Виктория!
— Ой, мама! — крикнула она.
— Я... Виктория, милая, я...
Обнялись, поцеловались, а я никак не могу успокоиться. Слезы так и льются...
После этого я полтора месяца оставалась в Ереване, у моей Виктории: все никак не могла пробраться в наш город. Мне было очень тяжело. Незнакомый город, и мысль о доме беспокоила — не случилось ли там чего. Эти заботы не давали покоя.
Обедать мы ходили в столовую, потом Виктория уходила по своим делам, а я оставалась и все думала о доме. Не ограбили ли? Не унесли ли мои вещи? И все ждала, когда откроется дорога, чтобы уехать.
Однажды — это было в конце января — мы узнали, что в Тифлис отправляется какой-то поезд, которым должен был ехать комиссар. Виктория сказала кому-то несколько слов, и меня посадили в этот поезд.
Я приехала в наш городок в самый разгар зимы. Мороз стоял сильный, и в вагоне мы дрожали от холода. На станции я встретила Петре.
— Здравствуй, мамаша, здравствуй!
— Дай бог тебе здоровья, Петре!
— Ну, расскажи, как съездила, как поживает товарищ Виктория?
Обо всем он расспросил меня. Рассказала я ему, что съездила очень хорошо, и передала от Виктории привет. И правда, она просила меня, чтоб я кланялась Петре и поблагодарила за все его заботы обо мне. Вижу, у него на груди красная лента.
— Что, и ты, Петре, большевик?
— Да. Меня записала в большевики товарищ Виктория.
«А, вон оно что!» — Тут только я поняла, почему он так уважал мою Викторию, а вместе с нею и меня.
Заметив, что у меня вещи, он позвал извозчика и усадил меня. Но в дороге я опять стала думать: «Знать бы, в каком виде я найду свой дом. Все ли там благополучно?»
Соседи мои теперь уже не удивились, что я приехала на извозчике. На улице, у ворот нашего дома, стояла Лизичка. Увидев меня, она радостно защебетала:
— Анна! Наконец-то ты приехала! А мы все думали: не случилось ли чего с бедняжкой? Ну, как доехала? Не болела ли дорогой?
Я ничего ей не ответила.
— Прямо устали мы смотреть на дорогу. Беспокоились, не случилось ли чего недоброго,— все тараторила она. И пригласила напиться чаю:—Иди! Иди! Устала, озябла небось с дороги.. Войди в дом, выпьешь чашку чая, согреешься. Самовар еще не остыл.
Вошла я во двор. Навстречу мне Михак.
— Это ты, Анна? Просто глазам не верю. А я все думал: что случилось с этой женщиной, куда пропала? — И он тоже пригласил на чай: — Иди в комнаты. Верно, ты озябла. Иди же.
. Ничего я не ответила. Тихо и молча направилась со своими вещами к подвалу, в свою комнату.
А он:
— Послушай! Не с тобой, что ли, говорят? Иди пить чай.
Я поблагодарила, но спустилась к себе. На дверях висел другой замок. Как будто тяжелый удар обрушился на меня. Задрожали у меня колени, с места сойти не могу. Значит, сломали мой замок и ограбили квартиру. То-то они так упорно приглашали меня зайти, наверно, хотели подготовить.
— Что это? Чей это замок?
— Поднимись наверх. Замок наш. Ключи от него у нас,— говорит Лизичка.
— А что случилось? Взломали, что ли, мою дверь?
— Нет. Поднимись к нам, мы все расскажем.
— Зачем мне подниматься? Дайте ключи. Пойду посмотрю, какое у меня несчастье.
— Никакого несчастья нет. Не волнуйся напрасно. Успокойся. Мы же тебе не враги. Не могли же мы позволить тебя ограбить! — ласково уговаривала меня Лизичка и опять пригласила: —Ты зайди, выпей стаканчик чаю, и я тебе все объясню.
Полтора месяца назад почти выгнали из своей квартиры, а теперь... Что же с ними случилось такое, что все приглашают меня и хотят угостить? Перестала я упрямиться, пошла и, как вкопанная, остановилась на пороге. Ни ковров на полу, ни занавесей на окнах, ни скатерти на столе. Буфет стоял пустой, не хватало большей части стульев, на тахте вместо вышитых подушек — простой палас. Одним словом, казалось, что их дом ограблен. На самих хозяевах какие-то лохмотья вместо прежней хорошей одежды.
Вышли и дочери из другой комнаты.
— Здравствуй, Анна! Ну, как понравился тебе Ереван?
— Ничего! Город как город.
Смотрю и дивлюсь — обе они в старых платьицах. Не стало прежнего задора. «Нет, здесь что-то не так. Или, думаю, их ограбили, или большевики отобрали все их добро!»
— Что это такое? — спросила я.— Где ваше имущество?
— В подвале,— ответила Лизичка.
Сразу я смекнула, в чем тут дело: испугались большевиков.
— А почему вы сняли мой замок?
— Это ничего,— ответила Лизичка.— Мы его заменили более крепким, хорошим.
— Ну, дайте мне ключи. Пойду посмотрю, что там у меня. Наверно, крысы изгрызли все мои пожитки.
— Ты, пожалуйста, об этом не беспокойся. Мы туда пустили кошку.
— Боже мой! Пустили кошку? А если она перебьет посуду?
— Ничего она там не перебьет,— ответила Лизичка.— Мы все спрятали.
— Где?
— В шкафу.
— В каком шкафу? У меня ведь и шкафа-то нет.
— В нашем шкафу.
— А почему ваш шкаф у меня в комнате? — удивилась я.
— Мы поставили.
Теперь только я заметила, что в комнате у них не хватало одного шкафа. Но зачем они поставили его ко мне, я не понимала.
— А зачем вы поставили шкаф ко мне?
— Могло случиться так, что его взяли бы другие. Мы подумали: пусть уж лучше он стоит у нашей бедняжки Анны, пусть она им пользуется,— ответила Лизичка.
— Там есть и другие вещи. Пользуйтесь ими, Анна,— подхватили за ней дочери.
— Ну конечно! Было бы гораздо лучше, если бы пользовалась ими наша Анна,— добавил в свою очередь Михак.
Я прямо-таки ошалела, приросла к месту.
— Ничего не пойму... Дайте-ка мне ключи, пойду погляжу, что вы там такое натворили.
— Пойдем вместе,— сказала Лизичка.— Замок-то секретный. Ты одна не сможешь открыть его.
Пошли. Она открыла дверь, и я не поверила своим глазам.
Квартира-то моя, а не похожа на мою.
К стене они поставили шкаф с посудой. Один из ковров разостлали на тахте, другой же во всю длину — на полу, а их белая кошка, мурлыкая, разгуливала по комнате. У другой стены стояли их стулья, а посреди комнаты — круглый столик, покрытый скатертью, мой же обеденный стол отодвинули в угол и сложили на нем все свои занавеси. На стенах развесили какие-то картины в золоченых рамах. Одним словом, мой подвал превратили в барский дом. Большой, белый — из никеля, что ли,— самовар их красовался в другом углу; рядом с печью поставили огромный сундук. Хотела было открыть его, но он был на замке.
— А это что такое? Что за сундук?
— А там наше белье. Ты, Анна, пользуйся вещами, а этот сундук не трогай. Твоя дочка — большевичка. Если узнают, что ты мать большевички, то тебе ничего не скажут.
Теперь-то я все поняла.
— Спасибо. Мне не нужно такой чести. Хватит и того, что имею. А ваше имущество забирайте к себе.
Михак и Лизичка стали умолять меня:
— Пусть вещи некоторое время останутся у тебя. Пользуйся ими, Анна, сколько душе угодно.
— Мне не нужно. Унесите их отсюда, не надо мне чужого добра!
Они снова стали просить, а я говорю:
— Нет и нет. Уносите ваши вещи.
Тогда все — мать, отец и дочери — начали таскать вещи. Будь это раньше — никто из них и не взялся бы за это. А теперь посмотрели бы вы на них! Жена работала проворнее мужа, муж, — проворнее жены, а дочери — проворнее родителей. Не поймешь, откуда сила и ловкость взялись!
— Помешали ей наши вещи! — бормочут себе под нос, но все же таскают.
Когда они кончили, я убрала комнату и присела отдохнуть.
В своем городке я прожила еще около двух месяцев. Потом получаю письмо от Виктории, просит, чтоб ехала я к ней в Ереван. Собрала все, что у меня было, продала кое-что и приехала к дочери.
Вот уже два года, как живу в Ереване. Дочь моя работает, я живу на ее иждивении. Теперь уже не хожу стирать чужое белье, только забочусь о своей дочке, готовлю обед да сторожу квартиру.
Виктория по-прежнему ходит на собрания, изредка выезжает в деревни — организовывать там женщин, обучать их грамоте.
Живу я спокойно и не слышу больше бурчания Ли- зички и ее мужа. Никто не покрикивает на меня: «Почисть ботинки, убери комнаты, вымой полы». Хоть отняли у меня моего Ерванда, но у меня Виктория... Теперь не пропаду.
Вот как все это было.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
ЛЕТОПИСЦЫ СУДЕБ НАРОДНЫХ
Егише Чаренд и Стефан Зорьян...
Соседство этих имен может показаться неожиданным и даже искусственным.
Чаренц — певец и солдат революции, поэт удивительно противоречивый и вместе с тем на редкость цельный, органичный; Чаренц, испытавший в молодости влияние символистов, футуристов и, несмотря на это, ставший одним из зачинателей литературы социалистического реализма.
Зорьян — большой мастер прозы, никогда не увлекавшийся модными литературными течениями, с первых же творческих опытов избравший путь реализма, превосходный знаток армянской деревни и провинции, вдумчивый историк-романист, глубокий аналитик и тонкий психолог.
Темпераментная, страстная поэзия Чаренца покоряет необузданной энергией, мощными интонациями, она заставляет любить и ненавидеть, увлекает масштабностью и революционным порывом. Читая Чаренца, мы словно в стремительном марше проходим по дорогам истории, слышим призывную музыку Октябрьской резолюции.
Проза Зорьяна — поэтическая и философская одновременно,— в лучших своих образцах восходит к реалистическим традициям армянской классики. Пристальное внимание к внутреннему миру человека, отличное знание народного характера, народного быта, народной психологии, умение через малое, частное раскрыть большое и значительное — примечательные стороны зорьяновского дарования.
Чаренц — острый полемист, и во многих его произведениях порою сталкиваются и спорят друг с другом самые разные, а иногда и противоположные эстетические принципы.
Зорьян не столько спорит, сколько утверждает своей художественной практикой принципы реалистического изображения жизни. Его творчество развивалось именно в этом направлении.
Конечно же, Чаренц и Зорьян — не антагонисты в искусстве: в борьбе за становление армянской советской литературы они были соратниками. Главное, что их объединяло,— это искреннее стремление служить интересам трудящегося человека, способствовать его духовному и социальному раскрепощению, полному освобождению от страшного наследия прошлого — психологии рабства и, по выражению Чаренца, «жалкой химеры национальных самоограниченно- стей».
Силой слова Чаренц и Зорьян утверждают правду новой, социалистической действительности.
Эта принципиальная идейно-эстетическая общность двух замечательных деятелей армянской советской литературы позволила нам представить в одной книге сатирический роман Егише Чаренца «Страна Наири» (1922—1925) и повести Стефана Зорьяна «Председатель ревкома» (1925) и «Девушка из библиотеки» (1925).
Егише Чаренц (Егише Абгарович Согомоняи) родился в 1897 году Е городе Карее, в семье торговца коврами.
В Карее, в этом, по выражению Чаренца, «неприветливом сером городе», который был мал и немноголюден, дряхл и пылен, прошли детские и юношеские годы будущего поэта.
Когда грянула мировая война, Чаренцу было семнадцать лет.
Попав на первых порах под влияние буржуазных националистов, он полагал, что наконец наступило время, когда раз и навсегда будет разрешен «армянский вопрос», и, быть может, воскреснет, подобно легендарному фениксу, далекая, таинственная «еркир Наири» Ложная мечта привела Чаренца в 1915 году в Седьмую Добровольческую армию. В стихотворениях этого периода поэт выразил переживания души, рвущейся в «неведомую даль», к «звездной грусти» и к «горячему солнцу», но обреченной жить в тусклом мире сновидений.
Поэт варьировал мотивы глухой печали, несбыточных надежд и безграничной тоски, следуя декадентской поэтике полутонов и намеков.
1 «Страна Наири» — древнее название Армении.
В конце 1915 года Чаренц приехал в Москву. Здесь он оказался под перекрестным огнем политических лозунгов и эстетических программ символистов, акмеистов, футуристов и других представителей упадочнической литературы. Но он увидел и другое — зревший в народных массах революционный протест, их ненависть к империалистической войне и их страстную тягу к миру.
Эта большая правда жизни открыла поэту глаза на кричащие противоречия действительности, помогла ему обрести чувство исторической перспективы. И уже в другом качестве предстал перед читателями Чаренц — автор поэмы-исповеди «Дантова легенда» (1915—1916). Теперь он взволнованно повествует о том, сколь непохожими оказались его грезы на суровые будни солдатской жизни. Лирический герой поэмы — юноша-доброволец — проходит через сожженные города и села, и всюду на его пути усталые, озлобленные, бездомные люди, словно пришедшие на землю из Дантова ада.
В поэме чередуются картины страшных разрушений, страданий и неутешного горя людей, втянутых в водоворот событий первой мировой войны.

Зорьян Стефан - Девушка из библиотеки => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Девушка из библиотеки автора Зорьян Стефан дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Девушка из библиотеки своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Зорьян Стефан - Девушка из библиотеки.
Ключевые слова страницы: Девушка из библиотеки; Зорьян Стефан, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Смерть в зеленых глубинах