Ди-шань Сюй - Возвращение 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Мамедиев Язмурад

Довлет сын Сердара


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Довлет сын Сердара автора, которого зовут Мамедиев Язмурад. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Довлет сын Сердара в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Мамедиев Язмурад - Довлет сын Сердара без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Довлет сын Сердара = 300.34 KB

Мамедиев Язмурад - Довлет сын Сердара => скачать бесплатно электронную книгу



Довлет сын Сердара
Исторический роман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
ТОПОТ КОПЫТ
Ночь. Тучи скрыли луну и звезды. Большое стольное селение серахских текинцев Багши мирно спало. Только взлаивал спросонья у какой-либо юрты пес, звякал цепью стреноженный конь, просвистывала изредка поземка или шелестел по земле оторвавшийся от копны пучок сухой верблюжьей колючки,— все это были мирные звуки, они лишь убаюкивали. И даже вздумавший вдруг пересказать трубным гласом свою горькую долю чей-то ишак не был в состоянии пробудить многих...
Мужчины селения — хан и его ближайшие советники, муллы или поэты, бедняки или баи, пастухи или ремесленники,— все до единого были еще и воинами, причем отборными. А отбирала их сама судьба, проведшая через множество яростных сражений. Шел 1847 год — время суровое для туркмен, крупнейшим племенем которых и были/текинцы, проживавшие в Серахсе и на Ахале. В любое мгновение мирная тишина или спокойный сон их могли оборваться грозной тревогой, а потому туркменские мужчины почти всегда спали одетыми. Хотя их жилища и не имели толстых стен, но каждая юрта была маленькой крепостью со своим гарнизоном и со своим арсеналом разнообразного оружия, которого всегда было много — больше, чем мужских рук в семье. И рождение каждого мальчика становилось огромной радостью, он со временем увеличивал боевую мощь семьи, рода и племени...
Двенадцатилетний Довлет проснулся в эту ночь, словно он вдруг получил пощечину. Высунув из-под одеяла немного
продолговатую черную голову, он прислушался. Да, ему не приснилось — гудела земля под его постелью. Не тот ли это гул, который перерастает потом в топот конских копыт?.. Вражеские набеги случались так часто!.. Даже набитая верблюжьей шерстью подушка не смогла заглушить пробудившего мальчика гула...
При тусклом свете мигавшего светильника Довлет оглядел привычную обстановку родной юрты. Рядом, ворочаясь во сне и запрокинув голову, лежал старший брат Гочмурат. Одеяло, которым они оба укрывались, он сбросил с себя. Откинутая за голову мускулистая рука Гочмурата касалась барьерчика, ограждавшего очаг. Довлет припомнил, что эта рука всю ночь упиралась в его ребра. Оттого-то и снилось мальчику, что он все время стремится выбросить из-под себя булыжник — таким твердым был сжатый кулак старшего брата.
Сразу за Гочмуратом, оглашая жилище богатырским храпом, спал их отец. Отца звали Сердаром, сердаром он и был — возглавлял конное ополчение серахцев. Хотя стояла уже довольно холодная пора, отец во сне тоже сбросил с себя одеяло. Поверх украшенной серебряной чеканкой стальной кольчуги на могучей груди испытанного военачальника, двигаясь в такт мощному дыханию, лежала густая и курчавая черная борода. Мощные ноги Сердара упирались в деревянную решетку, служившую опорой юрты,— того и гляди, повернувшись во сне, отец обрушит на домочадцев все жилище.
Слева от отца, как всегда, подложив под голову свой халатик, спала мать Довлета Аннабахт. Она, словно птица крыльями, ограждала руками головы дочери Айши и самого младшего сына Кемала.
По другую сторону от Довлета лежал глава рода, дед мальчика Аташир-эфе. Казалось, он не спал, а только прикорнул, укрывшись буркой. У деда была своя собственная юрта, стоявшая рядом с их жильем. Но вечером Аташир-эфе долго рассказывал внукам свои удивительные истории про знаменитых воинов и палванов туркмен, про те времена, когда еще все текинцы жили вместе и почему они потом разделились: одна часть текинцев осталась жить на Ахале, а другая, к которой принадлежала и семья Довлета, переселилась сюда, в Серахс. Но Довлет так до конца и не понял причины разъединения его племени — борьба за власть и влияние ханов и разных знатных людей казалась ему никчемной и ничтожной в сравнении с тем, что большое могущественное племя текинцев распалось на две части... Разговорить деда было нелегко. Иног да из него и слова не вытянешь. Случалось, спросит его кто-то про что-либо, Аташир-эфе только угрюмо покосится и молча отойдет прочь. Но когда он бывал в хорошем расположении духа, его и уговаривать не приходилось. Сам начинал хрипловатым голосом сплетать свои истории о давно минувшем. В такие моменты Аташира-эфе даже не интересовало, слушали его или нет. Кивая и поддакивая своим же словам, дед, словно вслушиваясь во что-то внутри себя, искусно сказывал смешные и грустные были. Послушать его часто приходили в их юрту и взрослые односельчане. А ребятню от Аташира-эфе не отгонишь и палкой. Особенно его, Довлета, рано начинавшего задумываться над судьбой своего народа...
У туркмен колыбельные песни мальчикам поют не только женщины, а и мужчины, чаще всего деды. Довлет вчера и уснул под колыбельную песню Аташира-эфе, которой он всегда заканчивал свои повествования:
Львоподобный ты мой, Витязеподобный ты мой, Львоподобный, Витязеподобный...
Аташир-эфе и сам теперь издавал во сне звуки, похожие на мурлыканье старого льва. Старого, но далеко еще не одряхлевшего. Довлет вспомнил, как позавчера дед притащил на себе большое высохшее дерево, которое сам же и срубил где-то в предгорье...
Аташир-эфе вдруг резко скинул с себя укрывавшую его бурку, сел и своим надтреснутым голосом закричал:
— Хух, эх-хей! Ну-ка, просыпайтесь скорее! Так можно дрыхнуть до тех пор, пока вас сонными порубят враги!.. Эх-хей, бездельники! Вставайте! Просыпайтесь все! Живо! Я слышу топот коней...
В юрте сразу поднялась суматоха, хаотичная для постороннего глаза, но в сущности подчиненная строгому порядку, каждый делал свое.
Проснувшись, Сердар вмиг накинул поверх кольчуги бежевый чекмень, опоясался широким шелковым кушаком, затем — ремнем с подвешенной к нему саблей. Под кушак спереди он засунул длинноствольный пистолет и кинжал, а за спину сунул второй пистолет. Надев большую лохматую папаху, Сердар вскинул на плечо ремень винтовки и выбежал из юрты...
Оружие Аташира-эфе всегда лежало у него на постели. Быстро вооружившись, он выбежал вслед за сыном.
Чуть замешкался только Гочмурат. Схватив со стены саблю и винтовку, он стал набивать карманы зарядами. Первый раз в жизни старший брат Довлета всерьез брал в руки оружие, а потому теперь пыжился и свысока поглядывал на своих младших братьев. На возмужалом, но еще ребяческом лице Гочмурата появилось нарочито воинственное выражение. А когда он еще и щеки надул, Довлет чуть не прыснул. Но грозно торчавшие усы брата, сама тревожная обстановка погасили вспышку веселости. Выбежал на улицу и Гочмурат...
Туркменские женщины знали, что нельзя мешать причитаниями идущим в сражения мужчинам. Только Аннабахт осталась в юрте одна с детьми, как тут же и завопила:
— Вай! Помилуй аллах! Что случилось? Да наступит ли для нас покой? Пронесись, беда, мимо наших головушек!..
Но мать Довлета была рассудительной женщиной: скоро оставив пустые восклицания, она тут же переключилась на насущные заботы:
— Проснулись ли Джахансолтан и Огулсабыр? Довлетик, сбегай к ним в юрты. Пускай они со своими детьми придут сюда. Нам теперь надо держаться вместе...
Выбежав из юрты, Довлет сразу отчетливо услышал, что пробудивший его ото сна гул уже перерос в хорошо различаемый топот множества конских копыт. Отец и дед у загона для скота отпирали тяжелые замки на цепях, сковывавших ноги их боевых коней. Тут же вскочив в седло, Сердар поскакал по селению, выкрикивая во всю силу своего голоса:
— Эх-хе-хей! Соплеменники, по коням! К оружию, текинцы! Седлайте коней, мужчины!..
Во мраке ночи его призывы в разных концах подхватили многие голоса, и над едва различимыми в темноте юртами стали разлетаться тревожные кличи:
— Текинцы, на коней!..
— Враг идет!..
— К оружию, соплеменники!..
— Эх-хе-хей! По коням!..
А тревожный топот копыт, хорошо слышавшийся со стороны недалекого горного ущелья, все приближался, нарастал, порождая страх у женщин и воинственную решимость у мужчин...
Довлет подбежал к стоявшим рядом юртам соперницы его матери, второй жены Сердара, и опекаемой их родом соседки.
— Джахансолтан-гелнедже! Огулсабыр-эдже! — закричал мальчик.— Мама велела вам скорее перебираться в нашу юрту...
— Хорошо, сынок, сейчас бежим,— отозвалась в тот же миг соседка.— Уже собираемся...
— Идем, Довлетик. Уже собираемся,— ответила соперница его матери.
Хозяйки этих юрт, стоявших совсем близко от юрты семьи Довлета, давно проснулись, но опасались выйти во двор. Аннабахт, терзаемая обрушившейся на селение тревогой, сама выбежала из своей юрты и закричала сопернице:
— Джахансолтан! Одень потеплее своих детей. И скорее перебирайтесь сюда. Нет нам, смертным, покоя ни днем ни ночью. Аллах, пронеси мимо нас эту беду!..
Схватив за руки выбежавших во двор старших сыновей соперницы, Нурмурата и Бегмурата, Аннабахт повела их в свою юрту. Джахансолтан и гостившая в эту ночь у нее мать похватали под мышки младших детей и побежали за Аннабахт... Вдоль ряда юрт рода эфе носился пегий волкодав Евбасар,
он громко лаял, но не выл, что считалось хорошей приметой,— когда собака воет, это, как все знали, предвещает близких покойников... В сотне шагов от двора семьи Довлета находился пустырь, такыр, излюбленное место всего селения. Днем там постоянно толпились сельчане, давно и навсегда вытоптавшие на такыре траву. Как только возникала опасность войны или набега, когда раздавались выстрелы, сюда стекались вооруженные джигиты.
Сердар уже вел на такыре перекличку.
— Ахав... Палат-Меткий... Чарыназар-Палван...
— Тут мы, Сердар-эфе.
— Сапа-Шорник... Шихмурат-Великан... Пурли-Наезд-ник...
— Мы все здесь.
— Эхей! Кто это маячит за вами? Долговязый Гурт, ТЫ ЛИ ЭТО?..
— Я, Сердар.
— Молла Абдурахман, и вы явились?
— А как же, Сердар-эфе,— спокойным голосом отвечал стройный молодой человек, сдерживая горячившегося под ним коня.— Плох тот пастырь, который в трудный момент не с верующими.
— Но можем ли мы рисковать вами, ученым моллои.
— Как и всяким джигитом, Сердар-эфе. Как и всяким джи гитом. Аллах создал всех равными...
Такой ответ молодого человека не очень пришелся по вкусу воинам из байских родов, но основная масса джигитов одобрительно зашумела, обсуждая последние слова моллы Абдурах-мана, поднимавшие его авторитет еще выше в их глазах.
Вооруженные всадники все прибывали на такыр, вскоре они уже заполнили собой весь пустырь. Сердару в темноте было трудно разглядеть их лица.
— Здесь ли Байсахат?
— Похоже, что нет,— ответил Сердару могучий седой воин на добром коне.— Вот если бы мы собирались теперь идти в набег, тогда Байсахата тебе, Сердар, не довелось бы долго выкрикивать...
— Ты ли это, Санджар-Палван? Тоже сел на коня?
— А ты, молодой эфе, думал, что Санджар-Палван уже не в силах оторвать свой зад от циновки?
Джигиты вокруг захохотали. В это время на такыр со своими приближенными джигитами прибыл правитель Серахса Ораз-хан, грузный мужчина лет шестидесяти, с толстой, похожей на крепостную башню шеей, на груди у него поблескивали позолоченные пластинки брони. Джигиты, собравшиеся на такыре, расступились перед ним, давая своему предводителю проехать в центр.
— Ну что, Сердар-бег, уже разведали, кто к нам приближается?
— Темно еще, Ораз-хан. Ясно только, что их очень много...
— Станут ли и они дожидаться рассвета? — раздумывая вслух, произнес правитель.
— Похоже на то, что станут. Пока они не очень-то торопятся...
— Ночь, которая почему-то неудобна им, может помочь нам! — вмешался в разговор предводителей один из младших военачальников, горячий и решительный Тёч-Гёк.— Все дело в том, кто ударит первый! Так пусть же, Ораз-хан, первыми окажемся мы!
— А если это не враги, Тёч-Гёк? — спокойно возразил вопросом молла Абдурахман.
— Да, может и так оказаться,— согласился Ораз-хан.
— Если напасть, не разобравшись, то друга мы можем превратить во врага,— сказал Сердар.
— Кто же это может быть? Враг ли, друг ли? Или просто кто-то идущий своей дорогой мимо нас? — продолжал вслух размышлять правитель.
— Нынче много ходит тревожных слухов, Ораз-хан,— заговорил опять молла Абдурахман, который, несмотря на свою молодость, был тонким политиком.— Пока мы не узнаем точно, что перед нами враг, наши сабли должны оставаться в ножнах, я думаю...
На такыр все прибывали новые и новые воины. Бряцало оружие, всхрапывали кони, люди спорили, кто потревожил их покой, кто приближается к селению. Неизвестность тяготила и угнетала...
— Вот что, Сердар-бег,— заговорил Ораз-хан.— Врасплох они нас не застали. Все лучшие наши джигиты тут и готовы к бою. Все же, судя по раздававшемуся гулу, который теперь затих, их явилось очень много. В селения наших соседей надо послать за подмогой...
— Уже сделано, Ораз-хан. Гонцов я отправил сразу. И на самых быстрых лошадях. Мы всегда откликались на призывы соседей. Думаю, что подмоги долго ожидать не доведется...
Ораз-хан дернул поводья, и его разгоряченный конь встал на дыбы,— таким способом правитель привлек к себе внимание всех воинов.
— Джигиты! — закричал он так, что встрепенулись многие кони в передних рядах.— С именем аллаха, с именем шаха всех богатырей Али-Шахимердана встанем грудью против врага!.. Между нами и соседями, к несчастью, еще случаются раздоры. Но когда приходит беда, ни мы не оставляем их на произвол судьбы, ни они нас. С рассветом земля вокруг задрожит от копыт коней воинов из соседних селений... Если тот, кто подступил к нам, окажется другом, то мы встретим его как подобает. Но если это враг, то пусть пеняет на себя! Пусть тогда наши сабли, джигиты, будут быстрыми, а пули — меткими. Вперед! Ях аллах!..
— Ях аллах!.. Ях аллах!..— подхватили предводители отрядов, а за ними и большинство воинов серахской конницы клич хана.
И вся лава конников помчалась к ущелью, навстречу неизвестным пришельцам... Вскоре серахские текинцы увидели перед собой огромные массы войск, уже успевшие втянуться в ущелье. Ораз-хан поднял руку, его воины остановились, усмиряя разгоряченных коней...
— Что бы это могло значить, Сердар-бег? — озадаченно обратился к своему полководцу Ораз-хан, когда въехал на вершину холма и вгляделся попристальнее в неизвестных.— Эти, будь они прокляты, совсем не похожи на прежних налетчиков. Тогда были небольшие отряды или даже несколько отрядов. А тут целая армия!..
— Потерпи, Ораз-хан,— невозмутимо ответил правителю Сердар.— Загадку они нам сами скоро откроют. Теперь надо выиграть время, чтобы подоспела подмога...
— Дело говоришь. Раз они остановились, то и мы не двинемся с места... Осади своего коня, Тёч-Гёк,— приказал он выехавшему далеко вперед слишком горячему молодому военачальнику.— Ты умеешь разговаривать только саблей и пистолетами. Если дело дойдет до переговоров, то вперед выедут другие, а не ты...
С большой досадой, которой он даже и не пытался скрыть от хана, Тёч-Гёк возвратился назад. Он явно намеревался врубиться первым в ряды врагов, для того и проехал несколько вперед, когда все уже остановились.
Огромная армия, вдруг открывшаяся взорам серахских воинов, внесла в их ряды тревогу.
— Их что, дэвы столько наплодили?..
— Какими стройными рядами они стоят!..
— Ого, у них и пушки есть!..
— Что нам их пушки, братья! — задорно вскричал уже забывший про заданную ему Ораз-ханом выволочку Тёч-Гёк. Да и выволочка эта была не суровой, ибо правитель Серахса явно питал слабость к этому еще молодому, но уже покрывшему себя громкой воинской славой джигиту.— Мало ли мы с вами видели пушек и больших армий? Но еще не было случая, чтобы наши враги обретали на лицах победные улыбки!
— Пушки?! —вскричал внимательно следивший за настроением своих джигитов Сердар.— Ваши пушки — кони, что под вами, джигиты! Они полетят на врагов быстрее пушечных снарядов. А там уж все решат пуля и сабля! Не нужно только давать в сердце место страху. Страх, он пострашнее пушек...
— Когда ты защищаешь свой очаг,— счел необходимым обратиться к воинам и Ораз-хан,— то должен выстоять и против огнедышащего дракона, заглатывающего при каждом вдохе по человеку!.. Когда стоишь на своей земле, знай только одно: что нет никого сильнее тебя! Вот вам мой наказ, джигиты! Пусть в ваших сердцах будут только две эти истины. А сейчас мы застынем у пришельцев на виду, как грозные изваяния. И пока они не подадут нам повода, ни шагу вперед, ни шагу назад...
Очень медленно, словно с большой неохотой, редела ночная мгла. Серовато-белый туман, еще со вчерашнего вечера залегший на ночлег в ущелье, теперь постепенно выползал из него и растворялся... В стройных рядах противостоящего серахской коннице войска не слышно было команд, обычно предшествующих началу сражения. Для своих огромных размеров это была на удивление молчаливая армия...
Зорким взглядом опытного военачальника Сердар вдруг увидел, как чужие воины стали вешать на жерла пушек мешки с овсом, как подвели они к ним лошадей и стали кормить.
«Есть способы и поудобнее устраивать кормушки для коней,— подумал Сердар.— Конечно же это знак, который они подают нам».
В это время от рядов неизвестного войска отделилась четверка всадников. Тихим шагом они поехали на своих породистых конях к застывшим у входа в ущелье серахсцам...
— Может, они потребуют дань? — высказал предположение хитроватый пожилой воин Сапа-Шорник.
— Дань? С нас? — простодушно изумился Санджар-Палван.
— Не знай мы все, что наш Сапа большой шутник,— улыбнулся Сердар,— кто-то, может, и попался бы на заброшенный им крючок. Такой опытный воин, как Сапа-Шорник, хорошо знает, что еще никто не лакомился нашей данью.
— Э, Сердар,— гнул свое Сапа-Шорник.— Времена меняются. Все может случиться. И я захватил с собой большой мешок. Если потребуют с нас дани, подвешу под хвост своему коню, он им сполна навалит.
Дружный взрыв хохота джигитов заставил рассмеяться и всех военачальников. Один только Ораз-хан не позволил себе даже улыбнуться, но в душе он порадовался бодрому настроению своих воинов. «В лихую пору балагуры, подобные этому Сапе, становятся полезнее десятка мудрецов»,— подумал он.
— Тёч-Гёк, прими команду над войсками,— приказал Ораз-хан молодому сердару.— А ты, Сердар-бег, ты, молла Абдурахман, и еще ты, Санджар-Палван, вы поедете вместе со мной навстречу этим...
Две четверки всадников сблизились точно посередине пространства, разделявшего оба войска, сохранив и между собой расстояние шагов в двадцать. Один из четверки чужих всадников громко поздоровался с серахсцами:
— Эссалямалейкум!
— Алейкум эссалям,— настороженно ответил Ораз-хан.
— Не хочешь узнавать меня, Ораз-хан? Кажется, нам еще не доводилось ничего делить между собой, чтобы у тебя могла зародиться на меня обида.
— Гараоглан-хан! Ты ли это? — изумленно воскликнул Ораз-хан.— Предводитель текинцев Ахала...
Человек, чья окладистая борода очень шла к его смуглому крупному лицу, улыбнулся и ответил гортанным голосом:
— Да-да, Ораз-хан, это я. Вот мы и встретились. Ну как, все ли живы и здоровы у вас? Благополучно ли в Серахсе?
— Слава аллаху! Все ли хорошо на Ахале?
— Аллах милостив.
Ораз-хан и человек, которого он называл Гараоглан-ханом, тронули коней, съехались и обменялись рукопожатиями. Сердар, не ожидавший увидеть в парламентере знакомого человека, очень обрадовался и тоже подъехал на своем длинноногом скакуне серой масти.
— Что, Гараоглан-хан, не признаете меня?
— Не из рода ли ты эфе, парень? Не сын ли Аташира?
— Верно,— засмеялся Сердар.— Я его сын.
— Сердар, кажется?
— Он самый.
— Рад тебя видеть возмужавшим. Такие пожилые люди, как мы с Оразом, слава аллаху, знакомы уже полвека. Но тебя мне довелось видеть только мальчишкой. А вот узнал... Да, мы текинцы, разделились: вы теперь обитаете в Серахсе, а мы остались на Ахале...
Подъехал еще один всадник из четверки Гараоглан-хана. Это был человек с иссиня-черной аккуратно подстриженной бородкой, высоким лбом и веселыми умными глазами, которые так и лучились теперь радостью от встречи после долгой разлуки с соплеменниками...
— Молланепес! Тебя ли вижу, наш дорогой поэт, гордость народа нашего? — искренне обрадовавшись в свою очередь, взволнованно заговорил Сердар.— А мы не знали, что думать и предпринять, так долго ты отсутствовал...
— Слишком пышно меня величаешь, Сердар-эфе,— засмеялся знаменитый поэт.— Очень рад вас снова видеть, Ораз-хан. И вас тоже, мой друг молла Абдурахман и Санджар-Палван! — горячо приветствовал Молланепес подъехавших к общей группе всадников, сопровождавших Ораз-хана.— Все ли живы и здоровы?
— Слава аллаху! — ответил за всех Ораз-хан.— А почему ты теперь с ними, Молланепес? Ведь ты наш поэт,— особо подчеркнул последние слова Ораз-хан.
— Я долго странствовал по разным землям, Ораз-хан.
С Аннаклыч-Мятаджи мы ездили в междуречье Атрек-Гургена. Поклонились там могиле великого Махтумкули. А на обратном пути задержался на Ахале. И вот теперь возвращаюсь домой в обществе Гараоглан-хана.
— Времена теперь тревожные, друзья. Одиноким путникам небезопасно в дороге. И мы поехали сюда вместе,— сказал Гараоглан-хан.— Но ты не прав, Ораз-хан, присваивая только серахсцам Мелланепеса. Он поэт всех туркмен. И даже в иных землях начинает громко звучать его имя...
— Время ли теперь толковать о каком-то одном человеке, когда ^встали друг против друга две армии,— приостановил славословия в свою честь Молланепес.
По знаку Гараоглан-хана к ним подъехали остальные два всадника. Один из них, величественно восседавший на гнедом жеребце, был представительнее всех и сразу привлекал к себе внимание выражением естественной для него властности на лице, которую теперь смягчала приветливая улыбка.
— Эссалямалейкум,— вежливо поздоровался он с акцентом, выдававшим в нем иностранца.
Одет этот всадник был в черный, блестящий, словно посеребренный чекмень, поверх которого на нем красовалась и не менее дорогая накидка из той же ткани. На широком поясе с серебряной инкрустацией висели два кинжала, украшенные бриллиантами,— казалось даже, что кинжалы эти не столько оружие, сколько украшения. На пальцах у чужеземца сверкали перстни, какие могут себе позволить носить только очень высокие особы.
— Салар? Иранский шахзаде Салар,— узнав чужестранца, изумился правитель Серахса.— Эта ночь полна неожиданностей...
— Вы этим огорчены, любезный Ораз-хан? — улыбнулся Салар.
— Не огорчен... Но в наши края не каждый день являются принцы...
— К тому же с такой внушительной свитой,— кивнул Сердар на войска в ущелье.
— Пускай моя большая свита не вызывает у предводителей Серахса ни изумления, ни тревоги,— любезно отвечал иранский принц.— Мы следуем своим путем, предначертанным нам аллахом. А в ваши края завернули лишь для беседы, которая, я на это горячо надеюсь, будет приятна и полезна нам и вам...
— Шахзаде Салар — наш гость, соплеменники,— вступил в разговор Гараоглан-хан.— Мы прибыли к вам с делом. И я хотел бы теперь перейти прямо к важному разговору... Ораз-хан, ты узнал моего гостя и правильно сделал. Хасан-хан принц Салар — человек небезызвестный. Он двоюродный брат самою падишаха Ирана...
Серахсцы, приложив к груди руки, с достоинством поклонились принцу.
— Принц Салар,— продолжал Гараоглан-хан,— восстал против своего двоюродного брата, шаха Мухаммеда, не достойного того, чтобы занимать трон. Вам, серахским текинцам, Салар-хан предлагает с ним объединиться, как это уже сделали мы, текинцы Ахала...
— Вот оно что,— задумчиво молвил Ораз-хан.— До нас тут доходили кое-какие слухи...
— Как говорится, Ораз-хан, вместе скроенный чекмень не будет коротким,— усмехнулся Гараоглан-хан.— И вот мы теперь заехали к вам, своим родичам и соплеменникам, чтобы посоветов аться...
— Какого же покроя должен быть этот чекмень? — лукаво спросил молчавший до этого молла Абдурахман.
— Не о том речь, какого покроя,— любезно принял его шутку мятежный принц.— Скорее, о том, чтобы добротный чекмень был у каждого мусульманина в наших краях.
— Дело не шуточное,— сказал Ораз-хан.— И его обсуждать следует не в седлах... Я приглашаю дорогих гостей в наше селение. Там соберем совет... А ваши воины, принц, у нас отдохнут и будут накормлены.
— Нет-нет, Ораз-хан,— решительно возразил Гараоглан-хан.— И без того бедны текинские селения. Нельзя же до последнего куска отдать все большому войску и оставить ваших детишек голодными. Этого мы не допустим. Армия принца расположится тут, в ущелье. А мы последуем за вами...
Когда восьмерка всадников приблизилась к тому месту, где в напряженном ожидании стояло ополчение стольного селения Серахса, во всех концах округи уже росли облака пыли и слышался топот копыт — это мчались на помощь серахским текинцам большие и малые отряды джигитов из многих близких и далеких селений...
Мятежный принц не без зависти поглядывал на все новые и новые массы прибывавших воинов, опытным взглядом определяя их боевые качества, мысленно ставя их в ряды своей армии.
— Хорошо ты ладишь со своими соседями, Ораз хан,— сказал Гараоглан-хан, поглядывая во все стороны.
— Хорошо-то хорошо, да надо бы лучше,— отозвался правитель Серахса.
Крепкого телосложения всадник в подчеркнуто простом одеянии, но с отменным оружием, прискакавший на сером в яблоках коне во главе тысячи джигитов, привлек к себе особое внимание принца Салара, он умел разбираться не только в воинах, но и в военачальниках.
— Это Говшут-хан,— поспешил их познакомить Гараоглан-хан.— Предводитель серахских тохтомышев.
— Я рад, Говшут-хан. И тысячу раз благодарен аллаху, что он свел нас с вами,— любезно встретил иранский принц предводителя тохтомышев.— Здоровы ли все ваши?
— Аллах милостив,— ответил принцу Говшут-хан и сразу повернулся к предводителю серахских текинцев.— Мы мчались сражаться, Ораз-хан, но похоже, что у вас тут скрестятся не сабли, а любезности...
— Сражения, почтенный Говшут-хан, может, еще и будут, но чуть позже,— ответил Ораз-хан.— А сейчас мы благодарны вам за ту поспешность, с какой вы прибыли на наш зов. Теперь мы все едем на совет. Там будет иметь вес и ваше мудрое слово. Большое дело нам предстоит решить...
Вместе со своими высокими гостями Ораз-хан поехал домой. Вслед за кавалькадой предводителей шагом двинулись воины Ораз-хана и разноплеменные отряды джигитов из соседних селений.
Пестрое это было воинство: каждый надел то, что ему нравилось и что он имел. Еще более разнообразным было вооружение: сабли и копья, кованные разными мастерами, ружья и пистолеты самых разных систем и стран, кинжалы длинные и короткие, разной формы, из разных металлов изготовленные шлемы, у кого они были, а у кого шлемов не было, на тех — разных цветов папахи...
Среди воинов Ораз-хана и воинов из соседних селений было много старых знакомцев, друзей и побратимов, не один раз выручавших друг друга в совместных битвах. Повстречавшись теперь, они вспоминали прежние сражения, павших товарищей и родственников, но постепенно разговоры переходили на мирные дела, ибо основным занятием этих людей все же была не война, а труд на родной земле...
Войско въехало на возвышенность. Селение серахских текинцев Багши открылось перед ними как на ладони. Большое оно было. Если с утра отправиться на коне шагом, то все селение можно объехать только к вечеру. Белые и черные юрты чередовались со стогами и копнами высушенной верблюжьей колючки, кучами заготовленного для топки хвороста и имевшими форму круга загонами для скота. В центре селения, сразу настраивая правоверных на благочестивые мысли, возвышалась древняя и загадочная каменная мечеть, окруженная старыми ивами и могучими деревьями тутовника, хотя все селение было бедновато растительностью. Редковатые ряды деревьев, тянувшиеся от реки, указывали на пробегавшие под ними арыки, которые стремились к расстилавшимся вокруг селения посевным полям...
Ехавшие рядом Сердар и Гараоглан-хан придержали коней, пропуская мимо себя джигитов Тёч-Гёка.
— Как поживает Аташир-эфе? — с каким-то скрытым намеком спросил вдруг Гараоглан-хан.
— Отец еще бодр,— вяло ответил Сердар, для которого подобные намеки не составляли тайны.
— Еще наезжает он?1 — гнул свое высокий гость.— Я его хорошо знал в свое время. Могучий был воин...
— Сейчас он уже не тот,— поморщившись, ответил Сердар, которому неприятно было говорить о «наездах» отца.
— Да-да, закон жизни,— не замечая этого, продолжал Гараоглан-хан.— И тигр, одряхлев, становился беспомощен... Ты, Сердар-бег, моего отца знал?
— Конечно! Баба-онбеги мы часто видели еще мальчишками.
— За два года до смерти, услышав крики: «Поехали!» — мой старик кусал губы от злости, что больше не в силах отправиться вместе с другими аламанщиками2 в набег!..
— Я, Гараоглан-хан, осуждаю аламаны и аламанщиков,— наконец откровенно высказался Сердар.— Потому и с отцом мы не очень ладим. Он стар, и его уже не переделаешь...
Какое-то время они ехали молча. Когда въехали на подворье Ораз-хана, Гараоглан-хан, похлопывая нагайкой по голенищу желтого сапога, задорно сверкнул глазами и вдруг спросил:
— А что, если старику твоему, Сердар, помочь обзавестись молодой женой?
1 Гараоглан-хан смягчает этим словом свой вопрос о том, совершает ли Аташир-эфе набеги.
2 Аламан — разбойный набег; аламанщики — люди, участвующие в набегах.
— Женить? Его?! — изумился Сердар.
— Конечно! Подумай над этим, Сердар-бег. Молодые жены умеют удерживать около себя мужей. Красотка скорее отвадит Аташира-эфе от набегов, чем ты... К тому же он почерпнет от нее молодость, и ты еще долго не осиротеешь.
— Нет,— рассмеялся Сердар.— Он меня, пожалуй, еще нагайкой огреет, вздумай я ему предложить такое. Характер у моего отца крутой...
Глава вторая МЫ ПОЙДЕМ ЗА ТОБОЙ, ПРИНЦ!
Высоких гостей встретили сыновья и родственники Ораз-хана. Не успели прибывшие еще хорошенько размять ноги после долгой езды в седле, как на ханском подворье уже зарезали несколько баранов для угощения. По приказанию хана с десяток молодых джигитов вскочили на коней и поскакали в разные концы селения собирать на совет старейшин...
Гостей провели в большую восьмикрылую белую юрту. Здесь все сняли оружие, прошли в красный угол и расположились на дорогих коврах, вытканных текинскими женщинами, умевшими, как это было известно во многих странах, высказать в изумительных узорах знаменитых текинских ковров и любовь свою, и грезы...
Как только все разместились, в фарфоровых чайниках подали горячий чай. От горевшего в очаге саксаула распространялось по юрте тепло. Чугунные кумганы,1 установленные на горячих углях, дружно клокотали, рождая в гостях настроение уюта и покоя. У очага сидел молодой джигит, он то и дело проворно заваривал чай, а опустевшие кумганы наполнял свежей водой и вновь ставил на огонь. Почти не отрываясь от своего дела, парень украдкой, но с великим любопытством поглядывал на незнакомых ему могущественных предводителей разных племен, собравшихся в юрте хана, с нетерпением ожидая, о чем они станут говорить...
Вскоре один за другим в юрту стали входить приглашенные на совет старейшины селения. Несмотря на усталость и бессонно проведенную ночь, беседа в юрте Ораз-хана начала оживать. Но пока собравшиеся здесь люди обменивались только вежливыми, ни к чему не обязывающими фразами, словно примеряясь, насколько можно доверять собеседникам...
1 Кумган — сосуд из какого-либо металла, по форме напоминающий
кувшин.
Довлет резвился со своим любимцем, пегим лохматым псом Евбасаром, когда к их подворью прискакал один из посланных ханом глашатаев и позвал его дедушку на совет старейшин. Пока Аташир-эфе кряхтел и ворчал, собираясь на совет, у Довлета родилась в голове отчаянная мысль, которая тут же и воплотилась в невероятный для туркменского мальчишки поступок.
— Деда, возьми меня с собой,— вдруг выпалил Довлет.
— Куда я тебя возьму? — пробурчал Аташир-эфе, еще не сообразив, о чем просит его внук.
— Туда, куда сам идешь.
Теперь Аташир-эфе понял, но дерзость просьбы была столь велика, что он ошарашенно застыл на мгновение. На совете старейшин и зрелый-то мужчина появиться мог, только получив особое приглашение. Правая рука деда уже потянулась к левому уху внука, но внезапно опустилась.
— Пойдем,— сказал Аташир-эфе, повернулся и широкими шагами пошел со двора...
Войдя в юрту Ораз-хана, Аташир-эфе очень тепло поздоровался с Гараоглан-ханом. Не очень-то церемонился с остальными. А разглядев среди гостей принца Салара, помрачнел. И сколько его ни просили пройти вглубь юрты и занять место в красном углу, своенравный старик этого не сделал, а уселся у самого входа, словно сохраняя за собой возможность в любой момент отсюда уйти...
Перед входом в юрту хана Довлета все же охватила робость, но он сумел ее побороть, прошмыгнул за своим дедом внутрь и спрятался за могучей спиной Аташира-эфе. О чем здесь будут говорить наделенные большой властью люди? Может, о том, чтобы положить конец войнам и набегам? Тогда прекратится, быть может, топот конских копыт по ночам?..
Молодые джигиты стали вносить в юрту большие блюда с кушаньем, приготовленным из ребрышек и потрохов недавно зарезанных баранов. Гости приступили к еде. Аташир-эфе не только ел сам, но то и дело совал за спину лакомые кусочки внуку. Теперь деда радовало, что Довлет пробрался на совет старейшин. Мальчишка обязательно вырастет в мужчину, к тому времени он должен многое познать. Пускай сидит, слушает и мотает на ус, который у него когда-то вырастет...
Когда в юрте правителя Серахса собрались все, кого ожидали, заговорили о главном. Мятежный принц, старавшийся уловить настроение окружавших его людей не только по их словам, но и по выражению лиц, по тону голоса, по жестам, даже когда наливал себе чай в пиалушку и когда пил его, бросал пристальные взгляды на собравшихся.
— Почтенные,— наконец заговорил он.— Я пришел вам сказать, что судьба Ирана сложилась весьма круто. Шах Мухаммед погряз в распутстве и равнодушии к доле своих подданных. Вместо того чтобы заботиться о благе народа, решать вопросы пропитания голодного населения страны, он, не выходя из своего дворца, проводит время в кутежах. Выжимаемые из народа средства идут на украшение дворца, на утехи шаха и его приближенных...
«Хорошо говорит,— подумал о принце Саларе Сердар.— А вот что он станет делать, если сам станет шахом?»
— Государство ослабло,— продолжал мятежный принц.— И устои его разъедают взяточничество, угодничество, самовластие недальновидных чиновников, пренебрежение к исполнению долга всеми лицами сверху донизу... Как брат мой двоюродный думает: «Я падишах — и ладно, а вы там, внизу, живите, как знаете» — так и все иранские вельможи относятся к людям, вверенным их заботам... Шах Мухаммед уже не способен что-либо изменить. Сотворил себе райский оазис в нашем бренном мире. Даже конюшни свои украшает драгоценными камнями!.. И если гяуры не сегодня, так завтра нахлынут на Иран, они его растерзают. Я думаю, что и вы, самые почтенные люди среди своих народов, яшули и славные военачальники, не потерпите такого положения. Я вас зову за собой! Нам следует объединить свои силы, чтобы навести порядок в Иране. Вы же текинцы — львы Хорасана! Стальная крепость Ирана на севере — вы! Я все сказал, почтенные. Решайте...
Словно обессилев от произнесенной речи, принц Салар откинулся на подушки, тяжело вздохнул и взял чайник со свежим чаем.
Пока говорил иранский принц, Аташир-эфе беспокойно ерзал на своем месте. И Довлету даже показалось в какой-то момент, что дед может прервать принца. Смутное впечатление слова Салара произвели и на самого Довлета: вместо мира и покоя принц предложил его народу новую войну...
Ораз-хан счел своим долгом положить конец долгому и тягостному молчанию, наступившему после речи принца Салара, и подтолкнуть собравшихся к началу обсуждения.
— Так вот, почтенные,— сказал он.— Мы все слышали, что говорил наш дорогой гость Салар-хан. В груди у него бьется сердце льва. Лично я не отказал бы в помощи такому человеку... Пораскиньте умом, хорошенько все взвесьте и выскажите, кто что думает...
В этот момент Довлет почему-то взглянул на яшули Тангрыназар-бая, человека, который был очень похож на большую бочку. Сидел тот у самого очага, согревая больную ногу, одетую в сапог, в который можно было запихать целого барашка. Двенадцатилетний мальчик уже умел немного разбираться в людях. Он не ошибся, посмотрев сразу на этого человека,— Тангрыназар-бай заговорил на совете первым.
— Эх, м-да,— прохрипел он и откашлялся.— Из ваших слов, шахзаде, видно, что вы собираетесь напасть на шаха. Если падишах развратник, кто станет терпеть подобное?.. Да и конюшни он мог бы строить себе подешевле...
Тангрыназар-бай умолк так же внезапно, как и заговорил. Его слова у многих вызвали улыбки. «Прокатилась пустая бочка и затихла»,— подумал Довлет. Но на этот раз мальчик ошибся. Тангрыназар-бай вновь зарокотал своим хриплым голосом:
— Ахов, Ораз-хан! Ты наш предводитель. Если пришли к тебе, то непременно надо помочь, я думаю... Текинцы народ бесстрашный. Иран, принц, ты захватишь с нами с ходу! Наши кони хоть и не стоят в конюшнях из драгоценных камней, но нет им во вселенной равных!..
Последние слова Тангрыназар-бая вызвали уже громкий смех у собравшихся в юрте Ораз-хана людей. Многие хлопали себя по ляжкам, вытирали повлажневшие от смеха глаза ладонями. «А бочка эта, оказывается, не совсем пустая»,— подумал Довлет. Мальчик сообразил, что Тангрыназар-бай сумел разрушить среди собравшихся на совет людей напряжение. Теперь все перестали поглядывать друг на друга настороженно. Подметил эту перемену в настроении совета и принц Салар, он взглянул на Тангрыназар-бая как на человека, оказавшего ему услугу. Сотворив свое дело, Тангрыназар-бай жадно приналег на угощение, пожирая его в таких количествах, что у Довлета широко раскрылись от удивления глаза и на какое-то время мальчик даже перестал следить за тем, что творилось на совете...
Когда Довлет наконец отвел от него свой взгляд, говорил Заман-ага, яшули, у которого не осталось уже ни единого черного волоска в его длинной бороде.
— Спешите вы оба, Ораз-хан и Тангрыназар-бай,— сказал белобородый яшули и принялся вытирать платком жирные пальцы, словно намереваясь ими досказать дальше то, что он думал.— Помочь принцу сразу согласились... А подумали, что ваше согласие будет стоить жизни тысячам наших джигитов многим тысячам сербазов1 падишаха?..
В словах Заман-аги не было преувеличения. Все знали: туркменская конница — страшная сила. И в сражениях, в которых она участвовала, подсчеты потерь с обеих сторон очень часто оказывались один к нескольким...
— Иран...— медленно и задумчиво произнес дальше Заман-ага и на какое-то время умолк, а собравшиеся почтительно переждали его молчание — по возрасту этот яшули был старше всех, кто явился на совет.
— Прыть кучки текинцев,— вдруг заговорил он горячо и быстро,— не оттого ли она родилась, что раньше наши джигиты, напав только на окраину Ирана, благополучно тут же уносили ноги назад?.. Иран — это громадная туша. Она, быть может, и не чуяла наших мелких укусов. А если пнуть ее в самую морду, а?..
— Идти против падишаха?! —вскричал Шали-бай, щуплый жилистый человек, чьи гневные взгляды словно вонзались в каждого, кто сидел перед ним.
«Гиена!» — вдруг родилось слово в сознании Довлета. И определение мальчика было довольно близким: так и казалось, что злые глаза Шали-бая вот-вот засверкают, подобно глазам этого животного в ночи...
— Поднять оружие на владыку Ирана — святотатство! — продолжал выкрикивать Шали-бай.— К тому же известно, что против конских копыт могут устоять только конские копыта. Раз против шаха не выступает шах, можем ли чего-то добиться мы, простые смертные?..
— Против шаха Мухаммеда выступил такой же потомок падишахов, как и он,— резко прервал Шали-бая Гараоглан-хан.— Текинцы мы или гяуры? Если возведем на шахский трон более достойного, то не святотатство совершим, а святое дело!..
Подобрав под себя ноги, упершись ладонями в колени, сидел рядом с Шали-баем человек с жиденькой бородкой, узким лицом с острым носом и глубоко посаженными глазами, не вызывавшими доверия при встрече с их взглядом. Это был Ходжамшукур-хан, номинальный правитель племени серахских тохтомышев, причинивший немало бед своему народу. Народ уже почти не признавал его своим главой, а шел за Говшут-ханом. Довлет припомнил считалочку, которую знали дети многих туркменских племен.
С е р 6 а з — иранский воин.
И вновь Довлет не ошибся, обратив в этот момент внимание на Ходжамшукур-хана, теперь заговорил именно он:
— Нельзя возразить, Шали-бай, твоим словам о падишахе. Да... Без падишаха обойтись нельзя. Но падишах падишаху рознь. Да... Ты опасаешься выступить против шаха Мухаммеда. Разве у нас с ним кровное родство? Или одна вера? Да... Нет, шах Мухаммед — шиит. А совсем близко от нас есть суннитский падишах Хивы. Его нам надо. Вот что я скажу. Да...
Хотя Ходжамшукур-хан и постарался придать своему голосу твердость, в его словах была неуверенность. Высказавшись, этот человек быстро обвел всех взглядом острых и очень подвижных рыжеватых глаз. В юрте повисла неприятная тишина. Все могли ожидать чего угодно, но только не призыва стать подданными хивинского хана. Затеяв эту игру, Ходжамшукур-хан сделал большую ставку и теперь тревожно прикидывал: не проиграл ли?
Довлет посмотрел на принца Салара и прочел на лице его уязвленную гордость и ненависть к Ходжамшукур-хану, прикрытую привычной вежливостью. Но принц Салар быстро сумел согнать с лица хмурость и надменность.
— Ходжамшукур-хан,— сказал он улыбаясь.— Достойно похвалы ваше уважение к падишахам. Но, к сожалению, ваши последние слова не уместны. И, как мне кажется, здесь с вами никто не согласится. Что могут получить туркменские племена от Хивы? Рабство? Обложение данью?.. Я гляжу на лица собравшихся здесь почтенных людей и вижу: не те это люди, которые примут подобный удел...
Восседавшие на роскошных коврах в юрте Ораз-хана участники чрезвычайного совета одобрительно закивали, многие заулыбались и теперь поглядывали на иранского гостя с большим дружелюбием. Самым страшным для Ходжамшукур-хана было то, что никто больше не счел нужным даже возразить ему, его попросту больше не замечали...
— Эх, люди,— заговорил опять Заман-ага, теребя свою длинную белую бороду.— Вы замахиваетесь на не шуточное дело. Дай аллах, чтобы оно принесло пользу народу... Э, да, любезный принц, положим, что вы победите шаха Мухаммеда. Хотелось бы нам знать, как вы потом станете перестраивать государство?..
Будучи уверен, что такой человек, как Салар, не заставит долго ожидать ответа.
— Верно говорите, яшули,— медленно начал мятежный принц.— Мы не собираемся совершать легкую вылазку против шаха Мухаммеда. Чаша терпения народа переполнилась. Каждый день в мою армию вливаются сотни и тысячи новых и новых воинов. Мы хотим избавить народ от страданий и произвола ставленников нынешнего шаха и его самого...
Довлет подметил, что ответ принца не очень удовлетворил Заман-агу, понял мальчик еще, что этот белобородый яшули стремится получить ясное представление о намерениях мятежного иранского принца.
— Даст аллах, высокий гость, и ваше дело окончится удачей,— пристрастно допытывался Заман-ага.— У вас, наверно, есть на примете человек, которого собираетесь вы посадить на иранский трон вместо распутного шаха Мухаммеда?
— Что-что, почтенный яшули, а новый шах сыщется,— с улыбкой ответил принц.— Тревожит вас, каким он будет, этот новый шах,— заговорил принц уже серьезно.— Пока я твердо знаю две вещи: шах Мухаммед больше не достоин править нами; не усидит долго на троне и новый шах, если он не станет смотреть на богатого и бедного одинаково...
Молчавший до этого поэт Молланепес хитро прищурился и, улыбнувшись, сказал:
— Что, Заман-ага, сомневаетесь, способны ли вообще падишахи быть справедливыми?
— Кто его знает, дорогой Молланепес. Но люди поговаривают, что среди сильных мира сего хороших не бывает... Вы человек ученый, скорее разберетесь, где истина.
— В стародавние времена, Заман-ага, жил один падишах по имени Новширван Адыл,— ответил Молланепес.— В книгах описано, что был он настолько справедлив — даже и волос умел разделить в длину точно пополам... Однако многие считают, что с тех пор честность и доброта сильно уменьшились в размерах...
У шахов ли ныне искать справедливость, Если забыли они терпеливость, Если пред рваным чекменем — брезгливость, Может ли быть у владык справедливость?..
— Да, всегда полны мудрости твои стихи, наш дорогой Молланепес,— сказал Гараоглан-хан.— Но безнадежность — плохая прислужница. Сердце вверять ей не следует. Лучше его отдать надежде.
— Это верно, Гараоглан-хан. Но может случиться и такое: пока мы будем надеяться съесть один персик, кто-то придет и обтрясет все дерево,— засмеялся Молланепес.
Рассмеялись и многие шутке поэта. А Гараоглан-хан даже стал вытирать увлажнившиеся глаза.
— Вам, поэтам, палец в рот не суй,— сказал он.
— Что нам? И что там палец? Вы, как я вижу, намереваетесь свои головы сунуть в жерло вулкана.
— Вулкан потух, дорогой Молланепес,— сказал мятежный принц.— Или уже затухает. Шах Мухаммед безволен...
— Это верно, светлейший принц. Но шах — не вся страна. А у страны могут сыскаться и воля, и пламя...
— Мы — тоже часть этой страны, про которую ты говоришь, Молланепес,— усмехнулся Салар.— Мы намереваемся навести в своей стране порядок и утвердить справедливость. Следовательно: воля и пламя — это мы!
— Да, приятно послушать ученых людей,— вступил опять в разговор Заман-ага.— И мысли, и слова у них тверды, как дамасская сталь. Но тут затевается слишком крупное дело. И одним серахсцам его не решить. Вы, Гараоглан-хан, прибыли из Ахала. Что думают наши ахальские сородичи?
— И народ, и наши яшули одобрили союз с шахзаде Саларом и поход на Иран. Однако в семье не без урода...
— Скорее всего, вы не поладили с родом утамышев?
— Верно. Зависть, Заман-ага, к добру не приводит. Шах-заде Салар остановился у нас. Им показалось, будто мы отбираем у них себе бегские и ханские титулы... Стали сеять раздоры. Когда мы двинулись вслед за принцем, нашлись и такие, кто задирал нас с оружием в руках. Но ни на что серьезное они не решились, а только расширили трещины между племенами. Вот такие дела у нас на Ахале...
— К несчастью, мы, туркмены, очень разобщены,— печально вздохнул Заман-ага.— Ученые люди говорят, что как-то все туркмены объединились. Тогда перед ними никто не мог устоять. И побежденные прокляли туркмен: «Чтоб между вами я навсегда сгинула дружба!» И эти слова побежденных народов совпали с моментом, когда аллах произнес: «Аминь». С тех пор мы и живем в вечных распрях. Да... Дошло до того, что туркмены чуть было не прекратили свое существование. Тогда сжалились над ними другие народы и сказали: «Давайте мы снова объединим вас. Назначим над вами одного предводителя». «А кого?»—спросили туркмены. Думали те, думали и говорят: «Вон есть у вас высокий холм. Кто из туркмен первым
взберется на его вершину, тот и будет править». Кинулись сразу все туркмены к тому холму. Лезут, вопят и толкаются. Кто взберется чуть выше другого, того сразу за ноги хватают, стаскивают вниз... Долго длилась эта борьба, до самой ночи. То же началось и на другой день. Никто не давал вырваться вперед другому. Чуть кто вырвется, его сразу хватают за полы, за ноги, за волосы, стаскивают вниз, сами рвутся вверх, и тех стаскивают другие... Три дня прошло в таких состязаниях без результата. Совсем опозорились туркмены. Сокрушились добрые люди и сказали: «Нет, ничего у вас не получится. Живите, как жили». Вот мы так и живем до сих пор. Соседских баранов считать умеем лучше, чем своих...
Заман-ага утомился, умолк, скрестив руки на груди, под своей белой длинной бородой. Молчали и другие участники этого совета, обдумывая услышанное.
— Печально все это,— сказал молла Абдурахман, наливая себе в пиалушку чай.— Не столько за себя печально, сколько за детей наших. Неужели и нашим детям жить в таких же раздорах, в каких живем мы?.. Светлый принц,— обратился он к Салару.— Если победишь с нашей помощью, даруешь ли нам государственность?
— Я? — изумился мятежный принц, который ни о чем подобном и не помышлял, но он мгновенно сообразил, что его отрицательный ответ может лишить его многих десятков тысяч сабель в руках умелых и бесстрашных воинов, какими были текинцы и джигиты иных туркменских племен.
— А ведомо ли вам, что такое государство? — спросил принц Салар.
— Не знаем пока,— ответил поэт Молланепес.— Но нам кажется, светлейший принц, что настало время узнать. Подумай, что можешь ты нам ответить?.. И от того, что ты скажешь сейчас, я думаю, зависит, пойдут ли за тобой серахсцы.
— Это верно,— твердо поддержал поэта молчавший до этого Говшут-хан.— Ты хочешь, принц, сделать так, чтобы мы стали друзьями. Но когда меж друзьями ведется верный счет, их дружба длится долго... Мы желаем знать, принц, как ты намерен решить туркменский вопрос?
— Ну что же,— ответил Салар.— Если вы не хотите, чтобы Иран был нашей и вашей державой, создавайте свою, туркменскую... Только здесь, я вижу, собрались не младенцы, а мудрейшие и достойнейшие люди. И я совершил бы подлость, если бы пообещал теперь, а потом не смог исполнить обещанного. Не все зависит только от меня...
— От кого еще? — спросил Ораз-хан.
— От вас. Больше всего от вас самих... Заман-ага поведал нам печальную притчу. Допустим, теперь вы, туркмены, переменились, хотите объединиться... Отвечу вам сразу: священный Иран только выиграл бы, если бы на его северных границах возникло могучее дружественное государство. Но...
— Что скрыто в твоем «но», принц? — спросил молла Абдурахман.
— Да, раскрой его нам,— сказал Молланепес.
— Чем меньше недомолвок, тем легче доверять другу другу,— поддержал самых молодых членов совета Ораз-хан.
— Я не напрасно спрашивал: знаете ли вы, что такое государство? Скажу, что это не только как в притче — избрать себе кого-нибудь властелином. Всякое государство — это прежде всего армия! Как полководец, я знаю, что армия — ненасытная прорва. Где вам взять для нее оружие? Во что вы свое войско оденете? Накормите его чем? Времена, когда воевали саблями и копьями, прошли. Сейчас решает все огнестрельное оружие...
— Оно у нас есть,— сказал Сердар.
— Чтоб совершать набеги... Чтобы сражаться, влившись в войска своих союзников... Но вашего оружия не хватит, чтобы противостоять регулярным армиям других держав. У вас нет пушек. У вас не только отсутствует промышленность, без которой не выстоит ни одно государство, но даже и кустарный промысел еще в зачаточном состоянии... И еще,— продолжал принц.— Чтобы управлять государством, нужно иметь десятки тысяч образованных чиновников... Нужно наладить связь, транспорт... Проложить дороги... Наладить торговлю... Обзавестись множеством ученых людей и перестроить образование... Всего не перечесть. Где вы возьмете на это средства? Не за свой же скот, которым располагаете. И не с тех поливных наделов земли, величиной чуть побольше ваших чекменей... Это горькая правда, почтенные. Но я был обязан вам ее высказать, ибо не хочу вас дурачить...
Впервые в своей жизни услышал Довлет, как бедно его родное племя и как бедны остальные племена туркмен. Вначале мальчик не поверил чужеземному принцу, но, увидев, как грустно молчали его соплеменники, он понял, что принц сказал правду. И еще одно обстоятельство ввергло в уныние душу Довлета: правду от предпочел бы узнать от своих, не от чужеземца...
Поэт Молланепес поднялся со своего места, подошел к очагу, подбросил в него саксаула. Маленькие язычки пламени, пробивавшиеся сквозь полупрогоревшие головешки, сразу взметнулись вверх и радостно заплясали, глодая новую пищу.
— Взгляни, светлейший принц,— указал поэт на очаг.— Пламя почти потухло. Но вот оно нашло новую пищу, обрело силу, щедро нам дарит новое тепло... Ты вымолвил горькую правду, принц. Мы нищие, пока разобщены. Но мы сыщем у себя новые силы и новые богатства, когда все туркмены объединятся!..
— Увы,— развел руками принц Салар.— Я знаю великолепного поэта Молланепеса. Сам в минуты отдохновения пытаюсь, как мне дано, напевать песни, сложенные им. Но я не знаю чародея Молланепеса. Ведь только чародеи способны вдруг наполнить грудами сокровищ карман, в котором негусто...
— Я могу и больше сказать, светлейший принц,— улыбнувшись хитроумной речи Салара, заговорил Молланепес.— В кармане нашем сегодня совсем пусто. Но могу я сказать и то, что туркменам чародеи и не требуются. Им нужно только всем сообща попристальнее вглядеться, чтобы увидеть свои еще не раскрытые клады!..
— Где же они, эти туркменские сокровища?
— А вот где,— возвратился Молланепес от очага на свое место.— В бескрайних туркменских степях несут свои воды стремительные реки: Джайхун, Мургаб, Теджен, Этрек, Сумбар, Гурген...
— Я понял, дорогой Молланепес,— сострадательно усмехнулся принц.— Вода — это богатство в наших странах. Но разбогатеете вы, туркмены, от этих своих кладов не сегодня и еще не завтра... Вот ваше стольное селение, Ораз-хан, оно расположено прямо на берегу реки Герируд. Скажите, много ли благ она вам приносит?
Ораз-хан лишь печально усмехнулся. Вместо него в разговор вступил молла Абдурахман.
— В положении своей страны мы разбираемся, Салар-хан,— сказал он.— Много горьких истин мы от вас услышали. Но как бы там ни было, народ наш будет искать себе лучшую долю. И он ее рано или поздно обязательно найдет! Вопрос теперь в том: согласны ли помочь нашему народу лично вы?..
Гараоглан-хан, который уже давно приглядывался к молле Абдурахману, наклонился к уху Заман-аги.
— Мне что-то незнаком этот парень?
— Это наш Абдурахман,— очень уважительно ответил на его вопрос белобородый яшули.— Сын ишана Велназара. Ишан давно болен и уже не встает с постели. Службу в мечети отправляет ныне его сын, молла Абдурахман. Он и детишек наших в школе учит...
— Парень-то, я вижу, с головой.
— Э, даже мы, седые яшули, прислушиваемся к его словам. Я уже не говорю о молодых...
Довлет очень обрадовался, услышав такие слова о своем учителе, тем более что произнес их всеми почитаемый яшули Заман-ага, старец мудрый и честный, давно утративший все желания, кроме одного — блюсти интересы и благо своего народа...
— Что же, светлейший принц,— сказал Заман-ага,— по-твоему, мы никогда на заставим служить нам наши реки?
— О! Это было бы чудом, почтенный яшули. В ваших пустынях зацвели бы райские сады и заколосились бы щедрые нивы. Но для этого надо менять русла рек, строить плотины, каналы... А я не стану лжецом, если скажу, что для вас и прокладка каждого нового арыка непростое дело.
— Пока мы разобщены,— сказал молла Абдурахман.— Но если туркмены объединятся, им станет многое по силам!
Принц обвел пристальным взглядом всех участников совета, улыбнулся и ответил:
— Трудно вам будет это сделать, почтенный молла. Даже не на всех лицах сидящих здесь людей я вижу одобрение вашему стремлению к объединению... А ведь среди вас еще имеются всякие кёке-сердары, сары-карнаи, бегбеки-бахадуры, али-бии, менгли-сердары1... Еще не успевает высохнуть конский помет после набега одного из этих алчных и кровавых отщепенцев вашего народа, как уже налетает другой. Они угоняют ваш скот, ваших сородичей, набивая свою мошну и казну узбекских да хивинских ханов... Ответь здесь, Гараоглан-хан, разве много прошло времени с тех пор, как Сары-карнай вместе с Али-бием совершили набег на окраины Ахала?
— Джигиты, пострадавшие в схватке с этими шакалами, не смогли выступить с нами — их раны еще не успели зажить,—- ответил Гараоглан-хан.
— Что до всего другого, я не знаю,— источая злобу, заговорил Шали-бай,— но про разбойников наш высокий гость говорит правду. Эти йомуды, чавдуры, емрели2 и другие давно заслуживают мести!..
— Неспроста говорят: когда народ умывается слезами и кровью, то свиньи взбираются в гору,— поддержал его с не меньшим озлоблением Ораз-хан.
1 Принц имеет в виду предводителей шаек аламанщиков, состоящих на службе у хивинских ханов.
2 Йомуды, чавдуры, емрели — разные туркменские племена, входившие в состав хивинского государства.
— А все потому, что мы это терпим! — хлопнув себя ладонью по колену, выкрикнул Сердар.— Прикажи, Ораз-хан и я со своими джигитами отобью у кого угодно охоту на нас нападать!
— Не горячись, Сердар-бег,— постарался успокоить его Гараоглан-хан.— Придет время, мы с этой нечистью расправимся. Но теперь мы решаем другое дело...
Поэт Молланепес, любовавшийся игрой пламени в очаге, словно пробудился, и в глазах у него сверкнули искорки, будто выхваченные из очага.
— С нечистью? — переспросил он.— Да, есть и такие... Но к лицу ли нам точить зубы на целые племена? На племена родственные! — страстно выкрикнул поэт.— Мы хорошо начали этот разговор с нашим высоким гостем. Однако к чему скатились?.. Слушал я долго. Тут часто и громко звучало слово «текинцы», но ни разу достаточно гордо не прозвучало слово «туркмены»!.. А ведь еще больше ста лет назад великий Махтумкули призывал нас:
Теке, йомуд, гоклен, алили, языр, Лишь в дружбе отыщете дар свой! Творя меж собою согласье и мир, Создайте единое государство...
— Поймите, почтенные, что Махтумкули обращал свой взор на все туркменские племена! А вы ведете речь лишь о себе. В свою очередь ханы, беги и яшули йомудов, эрсаринцев, сарыков и других туркменских племен думают только о своих заботах... И пока меж нас раздоры, враги наши потирают руки от удовольствия! Вы забыли о самом главном кладе, который нам надо раскопать первым,— о дружбе и согласии между всеми туркменскими племенами!.. Я говорю вам: выройте этот клад — и тогда из разрозненных враждующих племен родится единый народ, способный и государство свое создать, и свое благополучие!..
— Значит, по-твоему, Молланепес,— на этот раз отчужденно заговорил Сердар, который всегда уважал поэта,— пускай нас грабят и режут, а мы иди к ним со смирением?
— Не то, дорогой Сердар. Вовсе не то!.. Нельзя же сжигать всю одежду из-за того, что завелись в ней вши... Во всех племенах, о которых тут говорилось с ненавистью, больше не аламанщиков, а честных тружеников. По дюжине головорезов вы судите обо всем племени... Если за кровавые дела Сарыкарная и Кёке-сердара мы станем рубить всех йомудов и емре-линцев, то чем мы будем отличаться от этих двух бандитов?.. Так дело может дойти и до раздоров меж двумя ветвями теке — утамышами и тохтомышами, между Серахсом и Ахалом и даже между разными родами в одном племени... Как сказано в старинной притче: «Два коня лягаются, а между ними погибает осел». Сегодня имя тому ослу — единство всех туркмен, рождение нашей государственности, почтенные...
Всем сердцем откликался на горячий призыв поэта сидевший за спиной своего деда мальчик Довлет. Хотя он и не понимал в словах Молланепеса многого, но главное мальчик воспринимал ясно — поэт хочет объединения всех туркмен. Кто же не сообразит, что одному роду трудно даже лишний арык вырыть, а тысячи родов легко и канал проложат... Так почему же спорят с поэтом мудрейшие из мудрейших? Отчего они его не хотят понять?.. Если бы все туркмены были заодно, тогда бы топот копыт по ночам не рождался!.. Многие видели, как брызгает в разные стороны красной мякотью попавший под копыто лошади арбуз. А ему-то, Довлету, довелось однажды увидеть такое, чего он уже никогда не забудет: как брызнула под копытом лошади аламанщика голова соседского младенца.
— Что ответишь на слова нашего поэта, принц Салар? — с вызовом в голосе спросил вдруг Говшут-хан.
— Отвечу, что поэт ваш прав! — не задумываясь, ответил мятежный принц — мудрый политик, он в первую очередь видел в словах Молланепеса свою выгоду: если объединенные отряды туркменских джигитов вольются в его армию, то он станет во много раз сильнее, раздоры же между разными туркменскими племенами в рядах его армии Салару были ни к чему...
— Еще я вам отвечу, почтенные,— заговорил он после недолгого молчания,— что дело туркмен — в руках у самих туркмен. Если найдете у себя волю и средства — создавайте государство. И если вы согласны на вечную дружбу с Ираном, то я хоть сейчас готов подписать с вами договор об этом...
Те, кто лучше знал принца Салара, удивленно переглянулись между собой. В их числе были и Молланепес с моллой Абдурахманом. Остальные откровенно возрадовались словам иранского принца.
— Нам хватит и рыцарского слова, светлейший шахзаде! — радостно воскликнул Тангрыназар-бай.— Мы не менялы и не ростовщики, чтобы обмениваться расписками. У человека должно быть тверже клинка его слово...
— Сам аллах, принц, вложил в твои уста это слово,— сказал Ораз-хан.
Молланепес и молла Абдурахман вновь обменялись между собой взглядами. «Салар не так прост»,— прочел молла Абдурахман то, что хотел сказать ему глазами поэт. «Что бы там ни было, сейчас его дело и наше сблизились»,— ответил он взглядом Молланепесу.
— Если поддержат тебя и наши ханы, светлый шахзаде, Иран ты захватишь с ходу! — продолжал ликовать Тангрына-зар-бай.— Ты достойный предводитель, за каким можно и нам последовать...
— Мы идем за тобой, принц,— вынес свое решение правитель Серахса.
— Слово текинцев Ахала уже дано принцу,— сказал Гараоглан-хан.— Нас только тревожит: отчего молчит на совете такой прославленный старый витязь как Аташир-эфе? — вдруг обратился он к деду Довлета.— Что скажешь нам ты?
— Скажу, что народ мельчает! Что все вы слепцы! — вдруг гневно выкрикнул Аташир-эфе.— То, что собрались вы делать, хоть самих устраивает? А?.. С кем вы хотите якшаться? От некоторых я лучшего и не ожидал. Но ты-то, Гараоглан, Говшут, Ораз, в своем ли вы уме?.. Вы заводите дружбу с нашим кровным врагом!.. Почему не жить вам по-старому, не обходиться заботами собственных народов? А?..
Слова Аташира-эфе ошеломили всех. Даже мятежный принц не разгневался, а только удивленно взглянул на старого воина. И впервые в жизни не принял слов деда Довлет. Эти люди задумали такое большое и справедливое дело, а его дед... Довлет взглянул деду в лицо, но не увидел на нем и тени раскаяния...
— Э-да, Аташир,— после долгого всеобщего угрюмого молчания заговорил Гараоглан-хан.— Как известно, неошибающихся людей на свете не бывает... Положим, что все мы тут ошиблись. Теперь скажи: как нам лучше поступить?
— А так, как раньше! И нечего тебе, Гараоглан, связываться с принцем кизилбашей!..
— Аташир! — сурово прервал его Ораз-хан.— Если ты предал забвению вежливость, это твое дело. Но у туркмен существуют священные правила уважительного отношения к гостю.
Аташир-эфе, обычно не оставлявший без должного отпора ничьих выпадов против себя, на этот раз, на удивление всем, кто знал его, не стал спорить. И, стремясь показать, что он чтит законы гостеприимства, постарался смягчить свой резкий и хриплый голос насколько мог.
— Принц, не обижайся на мои слова,— сказал он, обращаясь к Салару.— Но теперь, когда решается судьба моего племени, я должен говорить только то, что думаю...
— Яшули Аташир-эфе,— подавляя разгоравшийся гнев, заговорил принц.— Если бы я не был в состоянии вытерпеть подобные слова, то и не вступил бы на свой путь. Дело, задуманное нами,— великое дело. Приходится встречаться на переговорах с тысячами самых разных людей, многое терпеть... Кое с кем легко согласиться. Но другие не понимают смысла происходящего, препятствуют нашему делу. Вы, яшули Аташир-эфе, тоже принадлежите к числу последних. Я вижу, что вы не можете нас понять... Разбойные набеги, кровавые дела — удел подлецов и воров, отбившихся от своих народов. Это лишь ожесточает обе стороны, вносит раздоры в среду мусульман, порождает распри меж племенами... Это черные страницы в истории двух народов, иранцев и туркмен. И мы ставим своей целью: положить этому конец, предать наши распри забвению, а набеги, и с нашей стороны — на вас, и с вашей — на нас. послать в преисподнюю!..
О, как внимал прекрасным словам принца Довлет! Набеги он ненавидел больше всего на свете!.. Топот копыт, изрубленные мужчины, стенающие опозоренные женщины, мимоходом убитые старики, раздавленные конскими копытами головы младенцев... Все это Довлет видел своими глазами множество раз! И вот, словно посланец самого неба, явился к ним светлый принц, который задался целью избавить их от всего этого, а его родной дед...
— Вы все совершаете глупость! — кричал на своих соплеменников Аташир-эфе.— Не пройдет и времени, достаточного для того, чтобы новорожденного жеребенка отлучить от молока матери, как вы пожалеете о своем решении...
— О чем ты говоришь, отец! — гневно воскликнул сгоравший от стыда Сердар.— Впервые разрозненные туркменские племена сольются вместе... Под знаменами принца Салара мы выступим все вместе за правое дело, против всем опостылевшего развратного шаха...
— А! — отмахнулся рукой от слов сына Аташир-эфе.— Тебе бы только в военные игры поиграть... Знамена,— передразнил сына Аташир-эфе.— А то и невдомек, мальчонке, что поля дельно не вспашешь, когда запряжешь рядом ишака и верблюда...
Но последние слова Аташира-эфе уже потонули в громком смехе собравшихся: очень уж трудно было мысленно напялить на могучего, испытанного во многих сражениях богатыря,
каким был Сердар, неосторожно оброненное Аташиром-эф словечко — «мальчонка»...
— По-твоему, Аташир,— преодолевая смех, вымолви Ораз-хан,— пускай все остается по-старому?.. Пользуясь каждым удобным моментом, налетать, грабить, убивать, так, что ли?
— Да! Так поступали наши отцы и деды. Бей, руби, грабь! Если нас к тому вынуждают! — выкрикнул разгневанный всеобщим смехом Аташир-эфе, схватил за руку своего внука и выбежал с ним из юрты...
— Мой отец стар, светлый принц,— сказал Салару Сердар.— Его уже не переделаешь. Как он думал в молодости, так думает и теперь... Не может понять, что времена переменились,— сказал Сердар уже с искренней сыновней грустью,— что народ его устал от аламанов и аламанщиков...
— Аташир-эфе — могучий воин,— в тон Сердару сказал Гараоглан-хан.— Жаль, что он не с нами. Молодым джигитам есть чему у него поучиться в военном деле.
— Мы идем за тобой, принц,— подтвердил свое решение Ораз-хан.
Остальные участники совета одобрительно закивали...
Глава третья ОПЯТЬ: «ПО КОНЯМ ДА ПО КОНЯМ...»
Они выходили из юрты Ораз-хана вместе, молла Абдурах-ман и поэт Молланепес.
— Сердар-эфе прав,— сказал молла Абдурахман.— Это будет уже какое-то объединение туркменских племен.
— Да,— согласился Молланепес.— Это еще не то, к чему мы стремимся, но появится опыт единения, которого у нашего народа до сих пор не было. Возможно, из этого опыта и родится что-то большее...
— ...Чем авантюра иранского принца, ты хотел сказать? — смеясь, договорил за поэта молла Абдурахман.
— Печально, что многие наши джигиты за нее сложат свои головы.
Не за нее, Молланепес, за опыт. Кому же, как не тебе, знать, что ни одному народу опыт не давался даром. И чтобы обрести его вместе со всеми, я последую сам за джигитами Ораз-хана и Сердара...
Ораз-хан во дворе подозвал к себе Тёч-Гска и десятка полтора молодых джигитов.
— Седлайте коней,— приказал он им.— Скачите во все селения Серахса. Скажите людям, что под знаменами принца Салара весь Хорасан поднимается против развратного шаха Мухаммеда. Пускай садятся на коней те, кто пожелает выступить за это правое дело вместе с нами...
С гиканьем и лихими посвистами посланцы Ораз-хана умчались во все стороны...
В последующие дни Довлет с мальчишками селения каждое утро выбегал за околицу встречать прибывавшие отряды джигитов. Стольное селение Ораз-хана заполнялось войсками. Не было конца встречам родственников, друзей, радостным застольям и почестям, оказываемым гостям. Не одна тысяча баранов рассталась с жизнью в эти дни, была выпита не одна тысяча ведер чая, а воины все прибывали и прибывали в селение...
Последним из гонцов Ораз-хана возвратился Тёч-Гёк. Он был не очень весел, даже хмур, так как привел за собой самый малочисленный отряд всадников. Да и то это были джигиты, к которым Тёч-Гёк не испытывал уважения...
— Вижу по твоему лицу, бесстрашный Тёч-Гёк, что марый-ские сарыки встретили тебя не очень-то приветливо,— сказал молодому сердару Ораз-хан, когда тот уныло вошел в его юрту.
— Весть о моем прибытии, почтенный Ораз-хан, распространилась быстро по Мары,— стал рассказывать Тёч-Гёк хану и бывшим в его юрте военачальникам. На другое же утро стали спешно прибывать из их селений отряды вооруженных джигитов, готовых пойти за мной... А потом был созван совет в жилище Тангрыберды-хана. Один их яшули сказал: «Когда приспичит, так текинцы вспоминают о сарыках. А когда на Мары нападают бухарцы или хивинцы, они забывают о своем родстве с нами...»
— В словах того яшули есть большая доля истины, Ораз-хан,— упрекнул правителя Серахса Сердар.
— Сам знаю,— скривился тот.— Продолжай, Тёч-Гёк.
— Другой яшули оказался благоразумнее и сказал: «Раз текинские ханы пришли к нам с просьбой, то надо обязательно им помочь. Обиды и пренебрежение друг к другу приводят к ухудшению отношений между туркменскими племенами. Силы наши разобщаются, и мы становимся легкой добычей первого встречного...» — «Именно так! — закричал тогда третий яшули.— Мы думали, что избавились от кнутов эмира Бухары, а тут подоспели нагайки хана Хивы на наши спины... К тому же хивинцы прислали нам гнусную грамоту: «Пусть перестанут мочиться наши кобылы, а то мы не можем удержать наших жеребцов». Честь наша растоптана, и нам есть кому отомстить без развратного шаха Мухаммеда. Если наши братья, текинцы так воинственны, то лучше бы помогли нам отбить похотливость у хивинских жеребцов...»
— И в этом есть доля истины,— сказал белобородый Заман-ага.— Должны мы помочь нашим сородичам сарыкам.
— Я не против,— сказал Ораз-хан.— Но теперь мы идем за принцем Саларом.
— Так и прежде было,— усмехнулся молла Абдурахман.— У нас всегда находились более важные дела, а хивинские ханы и бухарские эмиры грабили наших братьев-сарыков.
— Чего вы от меня хотите? — вспылил Ораз-хан.— Чтоб я разорвал договор с Саларом и двинул своих джигитов на защиту Мары?
— Нет, этого делать нельзя,— ответил Сердар.
— Мы уже дали свое слово,— грустно вздохнул Заман-ага.
— А на две войны нас не хватит,— сказал молла Абдурахман.
— Что же сказал сам предводитель сарыков? — обратился Ораз-хан опять к Тёч-Гёку.
— Тангрыберды-хан заявил: «Понять Гараоглана и Ораза не так уж трудно. Используя силы сарыков, они хотят захватить много добычи. И если смилостивятся, то выделят кое-что и нам, а если нет, то ничего не дадут. Пускай они без нас меняют в Иране шахов. А у нас и тут забот по горло...» На том Тангрыберды-хан и закрыл совет старейшин,— закончил свою речь Тёч-Гёк.— А за мной последовали только Арна-овез и Аганазар со своими джигитами...
Арнаовеза и Аганазара Ораз-хан поприветствовал в своей юрте весьма сдержанно. Это были известные аламанщики. И цель, заставившая их ослушаться своего хана, была ясна: в предстоящем походе на Иран они явно видели хорошую возможность пограбить. Но когда идешь на войну, трудно отказаться от лишней сотни дюжих джигитов. И Ораз-хан, смягчив выражение лица, распорядился выделить место для постоя конникам Арнаовеза и Аганазара и выдать им провиант...
В ожидании выступления в поход, который во многих вселял большие надежды, разбухающее войско туркмен жило привольно и весело. Понятия о дисциплине оно не имело, власть военачальников держалась только на их личном авторитете, а часто и на их личной физической силе. Но и такая власть военачальников была кратковременной — на один поход, а нередко только на одно сражение. Да и в сражении туркменский воин действовал автономно, по своему соображению. И если он видел, что какой-то его соплеменник становился ему соперником в достижении намеченной цели, то мог оставить противника и сцепиться в смертельной схватке с соплеменником. Сами туркмены о себе говорили: «Мы — народ без головы, да нам ее и не надобно. Мы все равны, у нас все ханы». Безграничная любовь к независимости и свободе не позволяла туркменскому воину долго оставаться под властью даже любимого им вождя. Единственный кодекс законов, который имел над туркменами чуть ли не тираническую власть,— это веками складывавшиеся обычаи...
Вокруг мечети и на такыре целыми днями толпились и сновали вооруженные воины. У всех с языка не сходили разговоры об Иране. Делались всевозможные предположения, рождались самые разные слухи о целях похода. Одни утверждали, что все сведется к небывалых размеров аламану и все, возвратившиеся из похода, будут есть на золотых и серебряных блюдах... Другие божились, что драться они идут за веру, что всех шиитов они заставят стать суннитами... Третьи предполагали опять же грабеж, но не для личного обогащения, а чтобы отобрать у иранцев оружие, в первую очередь пушки, которых у туркмен не было. Мол, когда у них появятся пушки, туркмены смогут хорошенько проучить Хиву и Бухару... Однако подобные доводы мало удовлетворяли слушателей, потому говоруны тут же сочиняли новые...
— Эхей! Послушайте-ка, люди, меня,— весело вскричал Сапа-Шорник.— Уж я-то знаю, в чем тут дело. Да!.. Иранский падишах пресытился властью. Преемника он хочет избрать из нас, туркмен. Мы все поедем туда только на смотрины. Готовьтесь, люди, чтобы у вас все блестело от макушки до пяток. Каждый может остановить на себе взор падишаха...
— Уж не ты ли, Сапа, вознамерился стать падишахом? — заорал Ага-Бешеный.— Только учти, я не способен падать пред тобой на колени, у меня ноги плохо гнутся от ревматизма...
Раздался громкий хохот: все знали редкую резвость ног Аги-Бешеного — был он способен и скакуна догнать...
— Тебе, Ага, я дарую особую милость,— балагурил дальше Сапа-Шорник.— Отныне не падай передо мною на колени, а падай ниц...
Взъерепенившийся от очередного поражения извечный соперник Сапы-Шорника в балагурстве Ага-Бешеный уже было собирался ответить чем-то позабористее, но в это время толпе послышались возгласы: «Ораз-хан... Ораз-хан едет... Люди расступились перед правителем, который, въехав толпу, остановил своего коня.
— Над чем так громко смеетесь, почтенные?
— Мы тут спорим, Ораз-хан,— отвечал Сапа-Шорник. Кому ты подаришь иранский трон, мне или Аге-Бешеному?
— Я усажу на него вас обоих,— поддержал шутку хан.
— Э, нет,— заявил Ага-Бешеный.— Вдвоем мы на одном троне не поместимся. У Шорника труд сидячий. У него слишком расплылся его зад...
Новый взрыв хохота привлек к этой группе еще больше народа. Все знали, когда в состязании шутников сходились Сапа-Шорник и Ага-Бешеный, скучно не бывало. Но на этот раз Сапа обманул ожидавших веселья.
— Скажи, Ораз-хан,— спросил он, став серьезным,— и раньше совершались набеги, соберутся, бывало, два-три десятка джигитов и ускачут, а теперь зачем нас так много? Мы подобного еще не видели...
— А видел ты, Сапа, чтобы Гараоглан-хан с такими отборными джигитами приезжал к тебе в гости?
— Нет. Клянусь аллахом, не видел.
— Вот. Потому-то все должны сами догадаться, что на этот раз затевается дело серьезное. Значит, и болтать о нем лишнего не следует.
— Мы видим, Ораз-хан, что дело предстоит нешуточное,— сказал Палат-Меткий.— Но что оно может дать нам?
— Одно могу ответить,— сказал правитель,— может, настанет время, когда и туркмены будут хозяевами своего очага, когда не станет ночных тревог и набегов...
— И для этого нам надо постараться захватить Иран? — спросил Ага-Бешеный, у которого даже сомнения не возникло, под силу ли ему это.
— Нет, храбрый джигит,— тепло отвечал ему правитель Серахса.— Мы не думаем захватывать Иран. В поход мы выступаем под знаменами одного из иранских принцев. Мы союзники с ним в большом деле. Не будь его, не поддержали бы принца наши яшули и я не повел бы вас навстречу битвам...
Довлет сновал по такыру от одной группы людей к другой, жадно вслушивался в разговоры взрослых, словно собирал слова и настроения этих людей себе за пазуху, как самое желанное лакомство. Мальчика одолевали то радость, то сомнения. Во что же превратятся все эти разговоры? Сбудется ли то, что пообещал его народу принц и к чему стремились на совете молла Абдурахман, поэт Молланепес, три хана и многие яшули, или вся эта затея обернется для туркмен новым горем?.. Особенно настраивало Довлета на сомнения смуглое, рябое и постоянно хмурое лицо Палата-Меткого, которого он часто видел в эти в дни в гуще народных сборищ. Мальчик знал, что этот человек вообще редко улыбается. Но в народе он слыл не только очень метким стрелком, способным на скаку с лошади попасть из пистолета за сто шагов в поставленную на ребро монету; люди считали Палата-Меткого еще и мудрым человеком, одним из тех, при ком следует умолкать, когда он начинает говорить...
— Да сопутствует тебе, Ораз-хан, и нам всем удача в задуманном деле,— сказал Палат-Меткий.— Но иранский принц, восставший против своего двоюродного брата, шаха Мухаммеда, не вызывает особого доверия...
— Послушай, дядя Палат,— вступил в разговор Тёч-Гёк,— услышим мы от тебя когда-либо слова: «Вот это мне нравится»?
— У кого ты учился стрельбе, Тёч-Гёк?
— У вас, дядя Палат.
— Так вот, когда твои мысли станут так же метки, как и твои пули, тогда обретешь право вмешиваться в беседу старших.
Горячий молодой военачальник не обиделся на такие слова, наоборот, он даже самодовольно улыбнулся — похвала в меткой стрельбе в его глазах была много выше, чем похвала за умные мысли.
— Тебя приглашали на совет, Палат,— сказал в это время Ораз-хан.
— Я не достиг еще возраста яшули, Ораз-хан. Не мне раскрывать рот, когда говорят старшие,— покосился Палат-Меткий на своего бывшего ученика Тёч-Гёка.— А то, что на совете были молодые, наш поэт Молланепес и молла Абдурахман, так они люди ученые, это не противоречит обычаю...
Довлет сильно покраснел. Выходит, что он, прокравшись за своим дедом на совет, нарушил обычай. Люди говорят: «Кто не чтит обычаев, тот долго не живет...»
— Но спросить о том, что решили на совете, всякий вправе,— продолжал Палат-Меткий.— И я спрашиваю, Ораз-хан, хорошо ли вы подумали о своем народе?
— Думали так, Палат, что наши шапки дымились,— ответил правитель с улыбкой.— Но я не хочу отделываться шуткой, достойный Палат. Мы спорили на совете до хрипоты, а потом
все же пришли к тому, что решили. Только один человек всерьез был против нашего решения...
— Кто? — быстро спросил Палат-Меткий.
— Ходжамшукур-хан.
— Достаточно, Ораз-хан. Дело должно быть очень хорошим, чтобы против него выступил этот человек...
Слушающие разговор одобрительно закивали — дурная слава Ходжамшукур-хана стала притчей на языках у всех.
— Тебя, дядя Палат, невозможно победить ни в стрельбе, ни в споре,— сказал Тёч-Гёк.
Довлет отошел в сторону и отправился слоняться по селению. Благо теперь не надо было сидеть в школе. Их учитель, молла Абдурахман, тоже собирался в поход. Сначала люди удивились: как-никак молла все же. Но Абдурахман был моллой-воином, насколько мудрым советником, настолько и отважным рубакой. Отец Довлета Сердар обрадовался, что молла Абдурахман отправляется с ними; мало ли что случится в далекой стране, ученый человек всегда может понадобиться.

Мамедиев Язмурад - Довлет сын Сердара => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Довлет сын Сердара автора Мамедиев Язмурад дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Довлет сын Сердара своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Мамедиев Язмурад - Довлет сын Сердара.
Ключевые слова страницы: Довлет сын Сердара; Мамедиев Язмурад, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Жизнь замечательных людей - 640. Гамаль Абдель Насер