Бэнис Виктор Дж. - Тени 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Стерлинг Брюс

Священный огонь


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Священный огонь автора, которого зовут Стерлинг Брюс. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Священный огонь в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Стерлинг Брюс - Священный огонь без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Священный огонь = 302.42 KB

Стерлинг Брюс - Священный огонь => скачать бесплатно электронную книгу




Брюс Стерлинг
Священный огонь
1
Миа Зиеманн нужно было выяснить, как следует одеться, отправляясь к умирающему.
Сеть советовала одеваться как можно проще и держаться как можно более непринужденно. Миа, экономисту в области медицины из Калифорнии, было девяносто четыре года, и когда-то, семьдесят четыре года назад, она работала вместе с Мартином Уоршоу, жизнь которого теперь завершалась. В ту пору у них был роман. Так что Миа ждал какой-то заранее подготовленный документ. Скорее всего, речь шла о завещании. В разговоре ей порекомендовали коснуться прошлого, напомнить собеседнику об их былой связи, чтобы он почувствовал благодарность перед тем, как закроется последняя глава книги его земного бытия. Ей не стоит у него задерживаться, ей незачем становиться свидетельницей его ухода из мира.
Встреча давно расставшихся любовников была вызовом этикету, но на исходе двадцать первого века в обществе установилась полная гармония, и ничто не могло омрачить ее величия. Такие проблемы долго обсуждались в бесконечных дискуссиях, постоянно комментировались, анализировались в документах советов всевозможных экспертов, упоминались в самых невероятных декларациях, конвенциях по вопросам этики, на публичных чтениях и встречах политиков. Ни один аспект человеческого существования не ускользнул от вдумчивых, рассудительных и мудрых советников.
Миа изучила так много материалов на эту тему, что больше было и не переварить. Она уделила целый день знакомству с финансовыми отчетами и медицинскими заключениями Мартина Уоршоу. Миа не видела Мартина уже полвека, но продолжала, хотя и не слишком внимательно, следить за его карьерой. Отчеты показались ей очень обстоятельными и информативными. Благодаря им его жизнь стала открытой книгой. В этом и был смысл.
Миа решила надеть черные туфли, выбрала тугой корсет, подчеркнула талию эластичным поясом, хорошо сочетавшимся с зеленовато-серым, до колен, с длинными рукавами и высоким воротником, шелковым платьем, приготовила трость. Ей нужна была строгая шляпа. От перчаток она отказалась. Перчатки рекомендовалось надеть, но они напоминали ей о больнице.
Миа очистила кровь, сделала подкожные протеиновые инъекции, как следует размяла суставы, сделала глубокий массаж, приняла минеральную ванну и наманикюрила ногти. Она вымыла волосы, тщательно причесалась и закрепила прическу лаком. Увеличила норму насыщенных жиров в своей диете. А ночью спала под гипербарическим навесом.
На следующее утро, 19 ноября, Миа отправилась в город, чтобы купить шляпу, уместную для столь печальных обстоятельств. В этот осенний день в Сан-Франциско было холодно. С залива подкрался туман и плыл над громадьем небоскребов, увитых густой зеленью. Она гуляла и заходила в магазины, заходила в магазины и гуляла. Но не смогла найти ничего подходящего.
Собака увязалась за ней еще на Маркет, где сумела пробраться сквозь толпу. Миа остановилась в тени колонны портика и поманила ее рукой.
Собака помедлила от робости, потом подошла и лизнула ей пальцы.
– Вы Миа Зиеманн? – спросила она.
– Да, это я, – ответила Миа.
По улице торопливо и деловито сновали прохожие, их лица были отстраненными, вычищенные до блеска ботинки легко касались выложенного красным кирпичом тротуара. Она смерила пса уверенным взглядом, и тот уселся у ее ног.
– Я шел за вами от самого вашего дома, – похвастался пес и умиротворенно заурчал. – Это долгий путь. – На нем был клетчатый вязаный свитер, шитые собачьи брючки и черная вязаная кепка.
Его передние лапы казались довольно крепкими, короткая чистая шерсть отливала желтизной, на ее фоне большие собачьи глаза выглядели особенно выразительными. Голос пса звучал из вмонтированного в его горло репродуктора.
Машина, задевшая зазевавшегося пешехода, словно разорвала тишину и перекрыла своим грубым скрежетом еле слышные шорохи нижнего Сан-Франциско.
– Я тоже прошла долгий путь, – сказала Миа. – Хорошо, что ты меня отыскал. Ты умный пес.
Собака засияла от похвалы и завиляла хвостом.
– Я думал, что заблудился и немного проголодался.
– Все в порядке, песик. – От собаки пахло одеколоном. – Как тебя зовут?
– Платон, – застенчиво откликнулся пес.
– Отличное имя для собаки. И почему же ты шел за мной?
Диалог оказался сложным для ограниченного словарного запаса Платона, однако он прикинулся простачком и с беспечным видом переменил тему:
– Я живу с Мартином Уоршоу! Он ко мне прекрасно относится! Он меня сытно кормит. От Мартина приятно пахнет... Только не... сейчас... а раньше... – похоже, собаке было больно об этом говорить, – ...не сейчас...
– Это Мартин послал тебя за мной?
Пес опечалился.
– Он говорит о вас. Он хочет вас видеть. Вы должны с ним встретиться. Вам нужно с ним откровенно поговорить. Без вас он несчастен. – Платон обнюхал тротуар и вопросительно посмотрел на нее: – Можно мне получить что-нибудь сладкое?
– Я не ношу с собой сладостей, Платон. А как Мартин? Как он себя чувствует?
От смутной тревоги вокруг собачьих глаз собрались морщинки. Она глядела на пса и с удивлением понимала, какой выразительной становится морда у говорящей собаки.
– Жаль, что у вас нет сладкого, – нерешительно отозвался Платон. – От Мартина пахнет горем. У нас дома все очень плохо. И теперь мне так грустно из-за Мартина. – Он жалобно завыл.
Жители Сан-Франциско были в высшей степени терпимыми, цивилизованными и космополитичными людьми. Но Миа знала, что прохожие неодобрительно покосятся, если кто-то на их глазах доведет собаку до слез.
– Все в порядке, – утешительно сказала она. – Успокойся. Я пойду с тобой. Мы вместе пойдем к Мартину. Мы встретимся с ним.
Платон по-прежнему скулил и от огорчения не мог произнести ни слова.
– Отведи меня к Мартину, – приказала Миа.
– Хорошо, – с облегчением вздохнул пес и сразу перестал скулить. Приказ как будто успокоил его. – Я могу это сделать. Мне не трудно.
Он с облегчением повел ее к троллейбусу. Пес заплатил, они сошли через три остановки. Мартин Уоршоу выбрал себе дом в северной части Маркета, на Ноб-Хилл. Этот небоскреб из полихромных блоков был построен в 2060-х годах и устоял во время землетрясения. По меркам того времени он считался шикарным: фасад украшала яркая узорчатая черепичная облицовка, а окна и балконы с видом на залив громоздились в живописном беспорядке.
Внутри здания царило эйфорическое оживление. По замыслу архитектора холл был превращен в зимний сад, и от созревших апельсинов и авокадо – они росли в разноцветных горшках – исходил пряный густой аромат. Деревья тянулись ввысь, казались совершенно живыми, и это само по себе создавало хорошее настроение. На ветках копошились небольшие стайки щебечущих птиц.
Вслед за своим провожатым Миа вошла в украшенный росписью лифт. Они поднялись на десятый этаж и очутились на площадке, мощенной крупной каменной плиткой. Яркое освещение сюрреалистически копировало калифорнийский северный солнечный свет. На площадке кто-то вывесил белье, оно сохло на солнце и свежем ветру. Миа миновала просторную оранжерею, купила в магазине-автомате собачьи лакомства в помятом пакете. Платон чрезвычайно оживился, когда она предложила ему это угощение, по форме напоминавшее кости.
На каменном выступе у квартиры Мартина рос куст с пахучими ягодами. Тяжелая дверь распахнулась от удара собачьей лапы.
– Миа Зиеманн здесь, – громко объявил пес.
Гостиная сверкала чистотой и странно походила на старомодный номер отеля: пальмы в кадках, бюро из красного дерева, высокие медные торшеры, столик из тика со столешницей из прозрачного стекла без единого пятнышка и закрытые сосуды с разными орехами. Две большие крысы с контрольными воротничками сидели на столе и ели из мисок лабораторную пищу.
– Я могу взять ваше пальто? – осведомился Платон.
Миа сняла свое цвета палой листвы габардиновое пальто и отдала его псу. После долгих размышлений она все же выбрала костюм, привычный для походов по магазинам: сшитые на заказ брюки и блузку с длинными рукавами. Неформальная одежда должна была как нельзя лучше подойти для этого визита.
Пес легко передвинул подставку для шляп и начал проделывать с ней какие-то сложные маневры.
Миа повесила сумку.
– А где Мартин?
Пес провел ее в спальню. Умирающий лежал в кровати на высоко взбитых подушках в узорчатой японской пижаме. Он то ли спал, то ли был без сознания, худое морщинистое лицо, редкие сухие волосы растрепались.
Увидев его, Миа невольно отвернулась и была готова бежать из спальни. Желание вылететь из комнаты, как на крыльях, вылететь из дома, покинуть город было столь же сильным и непосредственным, как и любой свойственный ей эмоциональный порыв.
Но Миа не двинулась с места. При столкновении с жестокой реальностью неотвратимо надвигающейся смерти все данные ей советы и ее подготовка к визиту ровным счетом ничего не значили. Она стояла и ждала, когда у нее пробудится память, какая угодно память, и она сможет пережить эмоциональную встряску. Наконец она пришла в себя, лицо умирающего как будто сфокусировалось.
Миа не видела Мартина больше пятидесяти лет. А их роман завершился более семидесяти лет назад. Но перед ней был именно Мартин Уоршоу. Или, вернее, все, что от него осталось.
Платон потерся о руку Уоршоу своим холодным носом. Уоршоу шевельнулся.
– Открой окна, – прошептал он.
Пес нажал кнопку на полу. Занавеси раздвинулись, открыв высокие окна, и в спальню ворвались струи влажного тихоокеанского воздуха.
– Я здесь, Мартин, – сказала Миа.
Он в изумлении заморгал:
– Ты рано пришла.
– Да. Я встретила твою собаку.
– Я вижу. – Изголовье его кровати поднялось, и он оказался в сидячей позе. – Платон, принеси, пожалуйста, стул для Миа.
Собака схватила ближайший стул за гнутую деревянную ножку и неловко протащила его по ковру, пыхтя и поскуливая от усилий.
– Спасибо, – сказала Миа и села.
– Платон, – проговорил умирающий, – а сейчас, прошу тебя, успокойся. Оставь нас, не мешай. Ты можешь помолчать?
– Могу ли я помолчать? Конечно, Мартин. – Пес со смущенным видом улегся на полу. Его лохматая голова упала на ковер, и он съежился, словно во сне.
Квартира была в идеальном порядке – ни пылинки, ни единого пятнышка. Оглядевшись, Миа могла сказать, что Мартин уже давно не вставал с постели. Пылесосы стояли на месте, но персонал службы социальной помощи во время своих постоянных обходов продолжал следить за его здоровьем. Гроб не бросался в глаза, но, судя по доносившемуся тонкому присвисту и глухим шорохам, был хорошо оборудован.
– Миа, тебе нравятся собаки?
– У тебя очень красивый пес, – уклончиво ответила Миа.
Собака поднялась, отряхнулась и принялась бесцельно бродить по комнате.
– Платон прожил у меня сорок лет, – пояснил Мартин. – Он один из старейших псов в Калифорнии. И один из самых сильно измененных псов у частных владельцев. О нем даже писали в журналах о разведении пород. – Мартин устало улыбнулся. – В то время Платон был куда известнее меня.
– Я вижу, что он тебе очень дорог.
– Да. С ним проделывали те же процедуры, что и со мной. Чистку артерий, проверку работы почек, печени, легких. Я никогда не пользовался техникой для продления жизни, не испытав ее сперва на старом добром Платоне. – Мартин сложил над одеялом свои исхудавшие восковые руки. – Конечно, ветеринарные опыты легче и дешевле постчеловеческого продления жизни, но мне нужно было соучастие и, так сказать, партнерство. Человек не может быть один, когда на нем ставят столь смелые медицинские эксперименты.
Она знала, что он имел в виду. Это ощущали многие, едва ли не все. Животные становились первыми жертвами медицинских испытаний. Они как будто заслоняли своими телами хозяев на только что завоеванном наукой плацдарме.
– Он не выглядит на сорок лет. Ведь для собаки сорок лет – глубокая старость.
Мартин потянулся к стоявшей у изголовья массивной чаше. Он взболтал кончиками пальцев чутко отреагировавшую поверхность, а затем провел ими по волосам.
Она с волнением узнала этот жест: так он приглаживал волосы и семьдесят лет назад. Память оживала.
– Собаки на редкость восприимчивые животные. Они хорошо приспосабливаются даже в постсобачьем состоянии. А умение говорить лишь подчеркивает различия.
Миа наблюдала, как пес обнюхивал спальню. Освободившись от тяжкого бремени языковых познаний, он стал вести себя проще, непринужденнее и сделался похож на обычное млекопитающее.
– На первых порах его речь явно воспроизводилась механизмами, – продолжил Мартин и поправил подушку. Его восковое лицо оживилось, и на нем появились краски. Это произошло после того, как он прикоснулся к экрану, управляющему его кроватью и всей поддерживающей жизненные функции аппаратурой, провода которой входили в его тело под пижамой. – Обычные словесные упражнения для собачьего мозга. Все происходило очень медленно, но все хорошо придумано. Понадобилось десять лет, чтобы провода проникли в организм и срослись с ним. Но теперь речь – часть его существа. Иногда я слышу, как он разговаривает сам с собой.
– О чем же он говорит?
– Никаких сложностей там нет. И никаких особо философствований. Он говорит о самых простых вещах. О еде. О тепле. О запахах. В конце концов, это мой старый добрый пес, он всегда под боком. – Мартин с нескрываемой нежностью поглядел на Платона. – Верно, мой мальчик?
Пес тоже посмотрел на него и задумчиво повертел хвостом.
Миа прожила жизнь в долгом и тяжелом веке. Она была свидетельницей массовых эпидемий чумы и последующих лихорадочных медицинских исследований. Она с огромным интересом следила за тем, как к старинному Дому боли пристраиваются все новые и новые крепости, и башни, и склепы. Она с профессиональной дотошностью изучала демографические данные о смерти миллионов подопытных животных и огромного количества людей. Она исследовала различные технологии продления жизни и полученные результаты. Она смогла разобраться во множестве чудовищных ошибок и роковых неудач, а также в редких, но вполне ощутимых успехах. Она тщательно взвешивала и осторожно оценивала достигнутый в медицине прогресс как основу для капитальных вложений. Она выступала с ответственными рекомендациями по поводу развития отраслей глобального комплекса медицинской индустрии. Миа так и не смогла преодолеть свой изначальный страх боли и смерти, хотя больше не позволяла ему влиять на свою жизнь.
Мартин умирал. Судя по всему, его нервная система полностью истощилась, спинной мозг был частично парализован, тяжело поражены печень и почки. В итоге все болезни с их сложным и запутанным течением привели к полному нарушению обмена веществ, то есть к состоянию, которое в его медицинском заключении сдержанно именовалось «беспомощностью».
Конечно, Миа внимательно изучила его диагнозы, но анамнез был всего лишь следствием этой терминологии. А вот смерть, напротив, отнюдь не являлась просто словом. Смерть была реальностью, поглощающей людей и оставляющей клеймо на каждом мгновении их существования.
Миа с первого взгляда могла сказать, что Мартин умирает. Он умирал, но завел с ней разговор о своей собаке, не желая грубо и прямо сообщать о собственной смерти, потому что больше всего сожалел о разлуке с любимым Платоном. Требования, обязательства, долг заставляют вас продолжать жить. Но выживание – это волевой акт, поступок, необходимый людям, зависящим от других, в надежде, что ты будешь жить. Например, собака. В каком году это произошло? В 2095? Мартину было девяносто шесть лет, и его лучшим другом остался только пес.
Когда-то Мартин Уоршоу любил ее. Вот почему он захотел этой встречи. Вот почему он обратился к ней с внезапной, идущей из глубины души просьбой после пятидесяти лет молчания.
В его непростом поступке были смешаны долг, гнев, печаль и любезность, но Миа поняла смысл ситуации. В те дни она поняла и многое другое, пожалуй, слишком хорошо и ясно.
– Ты принимаешь таблетки для поддержания памяти, Миа?
– Да, у меня есть эти наркотики для памяти. Довольно слабые. Я пользуюсь ими, только когда мне это нужно.
– Они помогают. Мне они помогали. Но, конечно, они вредны, если ты глотаешь их пачками. – Он улыбнулся. – Я теперь принимаю большие дозы. В пороке масса удовольствия, когда тебе уже нечего терять. Ты не хочешь немного? – Он предложил ей новенькую упаковку капсул. Запечатанную, с этикеткой и голограммой.
Миа распаковала одну, открыла, проверила название, дозировку и провела по шее острием капсулы. Чтобы доставить ему удовольствие.
– Ты думаешь, что после всех этих лет они наконец изобрели лекарство, способное открыть душу, словно сейф. – Он дотянулся до столика у кровати и взял оттуда фотографию в рамке. – Все на своем месте, все организовано, проиндексировано и осмыслено. Но от человеческого мозга нельзя требовать слишком многого. Воспоминания спрессовываются или расплываются. Они становятся трухой, жухлой листвой, выцветают. Подробности исчезают. Как в куче компоста.
Он протянул ей фотографию: молодая женщина в пальто с высоко поднятым воротником, ярко накрашенный рот, подведенные глаза и растрепанные ветром черные волосы, щурится от яркого солнечного света. В ее улыбке есть что-то высокомерное.
Этой молодой женщиной, разумеется, была она.
Мартин посмотрел на фотографию, окутанную воспоминаниями, точно одеялом, а затем перевел взор на Миа:
– Помнишь ли о нас и наших встречах? Ведь это было так давно.
– Я могу вспомнить, – сказала она, и это было почти правдой, – а иначе я бы не пришла.
– Я прожил достойную жизнь. Тридцатые, сороковые... Для большинства людей в мире это были ужасные годы, а для меня они оказались очень удачными. Я много и напряженно работал и знал, на что могу рассчитывать. Я добился всего, чего хотел, сделал карьеру, приобрел положение в обществе, короче, был уверен в себе. И мог этим гордиться. Наверное, я не был счастлив, но был занят делом и считал свое дело главным в жизни. Да, я много работал, и это меня радовало.
Он долго и задумчиво смотрел на фотографию.
– Но те семь месяцев, в двадцать втором году, когда я делал этот твой снимок... Что ж, допустим, последние два месяца были ужасны, но пять месяцев, те первые пять месяцев, когда мы жили вместе... когда я любил тебя, а ты любила меня, когда мы были молоды и жизнь открывалась перед нами во всей своей свежести и полноте, – тогда я от счастья находился на седьмом небе. Признаюсь, это были лучшие дни моей жизни. Я лишь сейчас это понял.
Миа решила, что ей не следует ему отвечать.
– Я был женат четыре раза. Браки не хуже, чем у большинства людей, но для меня они немного значили. Наверное, я не вкладывал в них душу, и мое сердце не билось от счастья. Брак хорош, лишь когда тебя неодолимо влечет к этой женщине.
Он отложил фотографию в сторону, но не стал ее переворачивать.
– Мне очень жаль, если я тебя обманул, – произнес он, – но теперь, в конце жизни, мне захотелось оглянуться назад, связать начало и конец, а это огромная привилегия. Ты пришла ко мне и сидишь здесь, рядом. Миа, я могу сказать тебе прямо, без гордыни, злобы или эгоизма: больше мы ничего не приобретаем и не теряем. Ну, вот теперь мне стало легче на душе.
– Я понимаю. – Она сделала паузу и придвинулась. – Можно мне посмотреть?
Он позволил ей взять снимок. Фотография была как новая, очевидно, Мартин переснял ее совсем недавно, достав какой-то старый оттиск, все эти годы хранившийся в архиве. Молодая женщина в скромном студенческом костюме, стоявшая рядом с калифорнийскими пальмами и мокрыми от дождя мраморными балюстрадами, казалась наивной и взволнованной, самоуверенной и чуть глуповатой.
Миа долго всматривалась в снимок этой молодой женщины и вместо узнавания чувствовала лишь пустоту. У нее и у девушки на фотографии были одни и те же глаза, более или менее похожие скулы и, очевидно, тот же подбородок.
Но она словно смотрела на фотографию своей бабушки. На Миа начало действовать лекарство для памяти. Она не ощутила от наркотика подъема, в ушах не звенело, но ощущения постепенно становились иными, исполненными загадочных видений. Ей почудилось, будто она вошла в фотографию и со странным всплеском погрузилась в нее.
До Миа донесся голос Мартина:
– Была ли ты счастлива с человеком, за которого вышла замуж?
– Да, я была счастлива. – Она аккуратно сняла с шеи опустевшую капсулу. – Все давно прошло, наш брак длился долго, и пока мы с Дэниэлом были вместе, у меня была настоящая, полная жизнь. И у нас родился ребенок.
– Я рад за тебя. – Он снова улыбнулся, и на этот раз она узнала его улыбку. – Ты так хорошо выглядишь, Миа. Ты очень похожа на себя прежнюю.
– Мне всегда везло. И я была очень осмотрительной.
Он печально поглядел в окно.
– Но тебе не повезло, когда ты со мной познакомилась, – произнес он. – И ты оказалась права, когда стала со мной осмотрительной.
– Тебе незачем об этом говорить. И я совсем не жалею о нашей истории. – Она с явной неохотой, как будто делая одолжение, вернула ему фотографию. – Я знаю, что мы с тобой расстались не лучшим образом, но я всегда следила за твоей карьерой. Ты был умен, полон идей, в тебе просто бурлила творческая энергия. Ты никогда не боялся говорить то, что думал. Я не соглашалась с твоими высказываниями, но всегда гордилась тобой. Я гордилась, что мы познакомились еще до того, как о тебе узнал весь мир.
Она сказала правду. Миа была так стара, что еще помнила, что эти узкие полосы назывались пленками.
Пленки – длинные ленты из пластика – отпечатывались с помощью тени и света. Память о пленке, ощущение и суть воспроизводимого на ней вызвали у Миа ностальгию, острую, как осколки стекла.
Он продолжал настаивать:
–Ты была права, что порвала со мной. Позднее я понял, что дело было совсем не в Европе и не в том, чтобы мы изменили нашу жизнь. Просто я хотел выиграть в споре и убедить тебя живым примером. Я хотел увезти тебя на другой континент, чтобы ты жила моей жизнью. – Он засмеялся. – Я так и не смог измениться. Я ничему не выучился. Ни в двадцать лет. Ни в девяносто пять.
Миа вытерла глаза.
– Ты мог бы предоставить мне для этого больше времени, Мартин.
– Я виноват. Но теперь у нас просто нет времени. Я сумел бы уговорить кого угодно. Но с тобой было очень трудно спорить.
Он вынул из ящика у кровати салфетку и подал ей.
Миа быстро взглянула на него, а он улегся поудобнее, его худые плечи утонули в подушке. Пижама раскрылась, обнажив на груди проводочки от аппарата для фильтрации крови.
– Мне жаль, что я отрепетировал и отыграл лучше, чем ты, Миа. С моей стороны поступать так было нечестно, но в душе я драматург. И мне жаль, что я тебя расстроил. А теперь ты можешь уйти, если хочешь. Как хорошо было с тобой увидеться.
– Сейчас я стара, Мартин. – Она вскинула подбородок. – Я не та молодая женщина с твоей фотографии, и неважно, хорошо или плохо мы ее помним. А ты можешь играть свою сцену, если тебе нравится. Я не собираюсь уходить. Я никогда не была тупицей.
– Я намерен умереть сегодня вечером.
– Понимаю. Так скоро?
– Да. Я уже все организовал, мой конец никому не доставит хлопот. Все пройдет очень цивилизованно и, я бы сказал, деликатно.
Миа хмуро кивнула:
– Я уважаю твое решение и восхищаюсь им. И сама часто думала, что последую тем же путем.
Он расслабился.
– Очень хорошо, что ты со мной не споришь. Не хочешь помешать мне, не портишь мой уход в мир иной.
– Нет, нет. Я никогда этого не делаю. – Она подалась вперед и положила ладонь на его холодную руку. – Тебе что-нибудь нужно?
– Есть кое-какие детали. Ты их поймешь.
– Детали. Конечно.
– Наследники. Завещание. – Он поднял руку и очертил круг в воздухе. – Я составил на тебя завещание, Миа, и думаю, что поступил правильно. Речь идет о дворце моей памяти. О замке на виртуальном песке. Я хочу, чтобы ты стала владелицей моего дворца. Ты сможешь в нем скрыться, если тебе когда-нибудь понадобится. Он прекрасно выстроен, его нельзя разрушить. Дворец стар, но прочен. Иногда дворцы создают для людей массу проблем, но к моему это не относится. Тут никаких особых забот не потребуется. Он просторен, и это хорошее, надежное пространство. Я был с ним очень бережен. А сейчас решил его очистить и оставил там лишь несколько вещей. Они мне очень дороги, и я не мог их выбросить, у меня просто рука не поднялась. Возможно, тебе они тоже будут дороги. Ведь эти вещицы – память о прошлом.
– Почему тебе понадобился большой дворец?
– Долгая история.
Миа согласно кивнула и стала ждать.
– Это долгая история, потому что, полагаю, я прожил долгую жизнь. Видишь ли, они поймали меня в шестидесятых годах. Тогда начались серьезные расследования о работе Сети, финансовых махинаций и скандалов.
Мартин был рад, что мог наконец откровенно признаться, и, казалось, плыл на волнах памяти.
– В то время я уже был вне игры, но связь с производством еще оставалась. Я лишился многих крупных законных инвестиций, о некоторых проектах мне также пришлось забыть. Я больше не желал светиться, как-никак меня больно ужалили, и в дальнейшем, в семидесятых, принял ряд серьезных мер. Выстроил себе настоящий дворец, до которого налоговым службам никак не добраться. И сохранил его до нынешнего дня. Очень полезное место. Но теперь он мне не поможет. Правительство не станет делать скидку на мою больную печень и плохую иммунную систему. Или на диабет – я упомянул лишь одну из болезней. – Он нахмурился. – Терпеть не могу, когда люди ведут слишком честную игру. А как по-твоему? Когда мир столь праведен, в нем есть что-то мерзкое. Они не борются с алкоголизмом, они даже не борются с наркоманией, но когда тебя проверяют, то без анализа крови, волос и ДНК им, понимаешь ли, никак не обойтись. Они следят за каждым твоим шагом, отмечают его, фиксируют в медицинских картах, и это белье полощется по всей Сети. Если ты ведешь себя, как святоша, они кланяются тебе в ноги и превозносят до небес. Ну а если ты живешь, как я жил эти девяносто шесть лет... Ты когда-нибудь видела мои медицинские карты, Миа? Я много пил. – Он засмеялся: – Что за жизнь без выпивки?
Это жизнь без цирроза печени, рака и полного расстройства нервной системы, подумала Миа.
– Общество. Глобальное общество. Оно вроде правительства во главе с твоей бабушкой. Мудрая, ласковая старушка с кнутом и пряником.
Миа ничего не ответила. Ее медицинский рейтинг составлял девяносто восемь процентов. Она была твердо уверена, что Мартин должен знать все серьезные и важные факты ее жизни. Характер общества зависел от деятельности правительства, а правительству приносили пользу люди, подобные ей.
– Мартин, расскажи мне об этом дворце. Как я в него попаду?
Он взял ее руку, повернул ладонью вверх и стал изучать линии ее жизни. Он смотрел в свой наладонник и проводил по ее ладони кончиком пальца. От лекарства память Миа обострилась, и, когда он сжал ее запястье, она с болью вспомнила, как много десятилетий тому назад этот жест пробудил в ней сильную страсть. Прикосновение любовника, эротический импульс от его молодого и горячего тела.
Мартин высвободил руку.
– Ты можешь запомнить эту схему?
– Да, запомню. Лекарство мне поможет. – Она решила не выдавать волнения и не стала трогать запястье, которого он только что касался. – Я люблю старую систему жестов и всю жизнь пользовалась ею.
Он подал ей свою тяжелую чашу:
– Вот здесь. Приложи дворец к отпечатку большого пальца. Нет, Миа, левой руки, не правой. Вот так уже лучше, останется меньше записей.
Она заколебалась:
– Это мне не навредит?
– Я просто дал тебе ключ от крепости. Мы оба заслужили право на чудо, не так ли? Мы оба знаем, какова современная жизнь. Люди вроде нас гораздо старше правительства. Мы даже можем вспомнить времена, когда правительства состояли из мошенников.
Она прижала к чаше большой палец левой руки.
– Спасибо, Мартин. Я уверена, что твой дворец – это великий дар.
– Больший дар, чем ты думаешь. Он поможет тебе справиться и с другой проблемой.
– С какой же?
– С моей собакой.
Она промолчала.
– Ты не хочешь взять бедного Платона? – разочарованно проговорил он.
Миа опять ничего не ответила. Мартин вздохнул.
– Я решил было его продать, – произнес он. – Но сама эта мысль была ужасна. Словно я продаю ребенка. У меня никогда не было детей. Он так настрадался из-за моей болезни, да и сам столько раз менялся... Я мысленно перебрал всех знакомых, но не нашел среди немногих оставшихся в живых ни одного близкого друга. Я никому не могу его доверить и не знаю, обеспечат ли ему хороший уход.
– Но почему ты выбрал меня? Ты же меня плохо знаешь – мы столько лет не виделись.
– Ну конечно я тебя знаю, – пробормотал он. – Я знаю, что ты очень осторожна и благоразумна... Ты – самая большая ошибка в моей жизни. Или наибольшая ошибка, которую я так и не сделал. Но в любом случае я могу лишь сожалеть. – Он посмотрел на нее, пытаясь подольститься. – Платон неприхотлив, никогда ничего особенного не требовал. Он будет благодарен тебе за все, что ты ему дашь. Ему необходим хозяин. Не представляю, что он станет делать, когда я умру. Не знаю, как он воспримет мою кончину. Он такой чувствительный, ему будет больно обо мне думать.
– Мартин, мне очень лестно, что ты выбрал меня, но ты просишь слишком многого. Ты просто не можешь просить меня об этом.
– Я знаю, это нелегкая просьба. Тебе поможет дворец, у него есть такие возможности. Почему бы тебе не попробовать? Платон ведь теперь не обычное животное. Такой роскоши я ему не позволил. Но ты могла бы попытаться. Подумай хорошенько. – Он сделал паузу. – Миа, я тебя знаю. Я видел твое досье, и мне известно о тебе больше, чем ты можешь себе вообразить. Я никогда не забывал о тебе, никогда. А теперь думаю, что Платон способен тебе помочь.
Она ничего не сказала. Ее сердце быстро и странно забилось, а в левом ухе послышался тонкий высокий звук. В такие минуты Миа с пугающей ясностью сознавала, как она стара.
– Он не чудовище. Просто он совсем иной и очень развит. Он стоит уйму денег. Если тебе не удастся его содержать, ты всегда сможешь его продать.
– Я не могу. Я отказываюсь.
– Понимаю. Это твое последнее слово? – Затем потянулись минуты, полные горечи и общих воспоминаний. – Ты видишь, на что я похож, не так ли? Мы встретились через семьдесят лет. Эти годы пролетели как один день. Но я совсем не изменился. Да и ты тоже.
– Мартин, я хочу быть с тобой честной. – Она поглядела на собаку, мирно лежащую в углу. Платон положил свою продолговатую голову на скрещенные лапы. И тут пугающая правда, вопреки ее воле, рывками поднялась из глубины души и хлынула на поверхность. – У меня не было никаких животных. Никогда. И теперь у меня совсем другая жизнь. Я живу одна. Когда-то у меня была семья. Муж и дочь. Но сейчас они живут отдельно, и я с ними не общаюсь. Я сделала неплохую карьеру, Мартин. У меня была хорошая работа в администрации центра медицинских исследований. Я делала ее добросовестно и ответственно. Я контролировала сайты, работала в экономической сфере, в комиссии по грантам и оценивала результаты исследовательских программ. Я функционер. – Она прерывисто задышала. – Я прогуливалась в парке, каждый вечер смотрела новости и всегда голосовала. Иногда я смотрела старые фильмы. Вот и все, так я и живу изо дня в день. Ты не выносишь таких людей и никогда их не выносил. – Она перестала сдерживаться и заплакала.
Мартин с жалостью посмотрел на нее.
– Четвероногий приятель мог бы тебе помочь. Я знаю, что мне он очень помог. Понимаешь ли, мы ведь чем-то обязаны животным. С их помощью мы преодолеваем стену человеческих условностей. Поэтому должны быть благодарны нашим зверям.
– Животное не может мне помочь. И ни в каких привязанностях я не нуждаюсь.
– Но ты сначала попробуй. Измени свою жизнь хоть немного. У людей должен быть выбор. Если у нас нет выбора, мы, в сущности, и не живем.
– Нет, нет. Я знаю, ты думаешь, будто это пойдет мне на пользу, но ты не прав. Ничего хорошего тут нет. Я его не возьму. Я не тот человек. И перестань меня упрашивать.
Мартин засмеялся:
– Не могу поверить, что ты сейчас это сказала. Точно так же ты говорила, когда мы поспорили в последний раз, и слова были теми же самыми. – Он покачал головой. – Ладно, ладно... Я всегда хотел от тебя слишком многого, верно? И с моей стороны это было глупо. Зачем просить у тебя? Я могу обратиться еще кое к кому, кое-кто еще, слава богу, жив. Ты не хочешь пробовать и не желаешь ничего менять. Мне это понятно. Ты всегда была осторожна, ты всегда была умнее и проницательнее меня. Тебе не повезло, что мы когда-то встретились.
Нависло тяжелое, напряженное молчание. Предвестие безмолвия смерти. Он приподнялся:
– Скажи, что ты меня прощаешь.
– Я прощаю тебя, Мартин. Я тебе все прощаю. Мне жаль, что я была к тебе несправедлива. Я никогда не могла делать то, что тебе хотелось. Прости меня, пожалуйста. Это моя и только моя вина.
Он принял ее слова близко к сердцу. Миа заметила, как порозовело его бледное лицо. Очевидно, он достиг момента, к которому давно стремился. Он сказал ей все, что хотел. Его жизнь подошла к концу. Он как будто довел ее до обозначенной черты и бросил.
– Иди, ступай своей дорогой, моя милая, – негромко и ласково проговорил он. – Когда-то я очень тебя любил и помню тебя такой, какой ты была. Прошу тебя, не забывай обо мне.
Собака даже не встала, чтобы проводить ее к двери. Миа покинула квартиру Мартина, молча взяв сумку и пальто, прошла через холл, озаренный ярким солнечным светом, спустилась в лифте и вышла в прохладный осенний город. Она вновь оказалась в хрупкой, но вполне реальной структуре своей хрупкой, но вполне реальной жизни. Села в первое остановившееся такси и вернулась домой.
В ее квартире Мерседес убирала ванную комнату. Она встретила Миа в передней со шваброй и флаконом моющего средства в руках. Мерседес всегда носила аккуратную свежевыглаженную форму службы социальной помощи – ярко-синий жакет с красными погонами, узкие брючки и туфли на мягкой подошве.
Мерседес обслуживала пятнадцать пожилых женщин в качестве сотрудницы отдела социальной помощи и приходила два раза в неделю, обычно в отсутствие Миа. Она называла свою работу «домашним хозяйством», потому что это звучало точнее, чем «оказание социальной помощи», «инспекция здоровья» или «полицейский шпионаж».
– Что с вами случилось? – удивленно спросила Мерседес, отложив метлу и флакон с гелем. – Я думала, что вы на работе.
– Сегодня у меня тяжелый день. Трудное испытание. Мой друг при смерти.
Мерседес тут же проявила профессиональное сочувствие. Она взяла у Миа пальто:
– Я сейчас приготовлю вам раствор.
– Я не хочу пить раствор, – устало откликнулась Миа, устроившись за складным полированным кухонным столом. – Он дал мне лекарство для памяти. Эта мерзость до сих пор действует.
– А что за лекарство? – осведомилась Мерседес, сняв с головы сетку для волос и сунув ее в карман жакета.
– Двести пятьдесят миллиграммов энкефалокрилина.
– О, это ерундовая доза. – Мерседес распушила свои темные волосы. – Выпейте раствор.
– Я бы предпочла минеральную воду.
Мерседес придвинула раствор поближе к Миа и тоже села за кухонный стол. Она налила пол-литра дистиллированной воды, аккуратно вынула и раздавила несколько маленьких таблеток с минеральными добавками. Аппарат для растворов был самым сложным и дорогим из всех кухонных приборов в этом доме. Миа не считала себя ни транжиркой, ни прагматиком, но делала исключение для растворов. А также, честно признаться, любила хорошую одежду и гордилась этим. Еще она допускала ряд исключений для конвертов от старых видеоигр двадцатого века и си-ди-ромов. Миа привлекали старые сентиментальные бумажные безделушки, и она не стеснялась этой слабости.
– Думаю, что мне следует тебе рассказать, – начала Миа, – если я не смогу ни с кем поделиться, то ночью не буду спать. Через три дня у меня осмотр, и если я сегодня не усну, это отразится на результатах.
Мерседес с облегчением взглянула на нее:
– Вы можете поговорить со мной. Ну конечно, вы можете мне все рассказать.
– И ты зафиксируешь это в своем досье?
Мерседес явно обиделась:
– Разумеется, я зафиксирую это в своем досье. Было бы нечестно, если бы я не отмечала все беседы в своих досье. – Она бросила в минеральную воду несколько шипучих таблеток. – Миа, мы знакомы уже пятнадцать лет. Вы можете мне доверять. Сотрудники службы социальной помощи любят, когда их клиенты разговаривают. А для чего же еще мы здесь работаем?
Миа подвинулась вперед и оперлась локтями о стол.
– Я познакомилась с этим человеком семьдесят лет тому назад, – сказала она. – Тогда он был моим другом, любовником. Он повторял мне сегодня, что мы совершенно не изменились, но, конечно, мы изменились. Мы изменились до неузнаваемости. С ним уже все кончено. А я... семьдесят лет назад я была молодой. Я была девушкой, его девушкой. Но теперь-то я не девушка. Теперь я – нечто, пытающееся быть женщиной.
– Вы как-то странно говорите.
– Я говорю правду. И я не его женщина. Долгие годы я была замужем за другим человеком. У меня не было любовников. Больше я никого не любила. Я ни на кого не обращала внимания. Я ни с кем не целовалась, ни с кем не кокетничала. Сейчас у меня нет семьи. У меня нет менструаций. У меня нет приливов и озноба. Я постсексуальная личность. Я постженская личность. Я старуха. Я техностаруха конца двадцать первого века.
– По-моему, вы выглядите как женщина.
– Я одеваюсь как женщина. Все это неестественно.
– Я знаю, что вы имеете в виду, – предположила Мерседес. – Мне самой шестьдесят пять. Большая часть жизни уже позади. Но я не слишком жалею, что она прошла. Быть женщиной – тяжкое бремя, я никому не пожелала бы такой судьбы.
– Наша встреча оказалась очень утомительной, – продолжала Миа. – Хотя он держался безукоризненно, я устала от того, что сидела у его постели. Однако хуже всего другое: исчезла преграда между мной и моим прошлым. Моя романтическая жизнь, моя сексуальная жизнь. Я смогла вспомнить, как это возбуждало. Как льстило, когда тебе не давал проходу энергичный, настойчивый и обаятельный парень. Что я чувствовала, когда позволила соблазнить себя. От лекарств воспоминания становятся намного болезненнее.
– Многие люди сказали бы, что время сыграло для вас дурную роль, что вы должны спокойно отнестись к прошлому, соединить его с настоящим и таким образом преодолеть боль.
Терапевтические советы всегда возмущали Миа своей бестактностью.
– Сегодня я уже пробовала выстроить хронологический порядок и связать прошлое с настоящим. Но не стала от этого счастливее.
– Вам жаль, что он умирает? Вы скорбите?
– Да, мне немного жаль. – Миа отпила глоток минеральной воды. – Но я бы не назвала это скорбью. Для скорби мое чувство слишком слабо. – От воды она сразу почувствовала себя намного лучше. Ей всегда доставляли удовольствие самые простые вещи. – Я слишком давно не плакала. От слез мне сделалось не по себе. Я не плакала уже лет пять. – Она дотронулась до своих опухших глаз. – Такое ощущение, будто повреждена роговица.
– Там было завещание?
– Нет, – не очень уверенно солгала Миа.
– В той или иной форме завещание бывает всегда, – продолжала настаивать Мерседес.
Миа помедлила:
– Да, там было кое-что, но я отказалась. У него постсобачий пес.
– Так я и знала, – отозвалась Мерседес. – Или животные, или дом. Если люди умирают довольно молодыми, то, быть может, беспокоятся о детях. Вас никогда не пригласят к смертному одру, если не желают, чтобы вы утешили умирающего.
– А вдруг они захотят, чтобы вы их утешали, Мерседес?
Мерседес недоуменно пожала плечами:
– Да я всегда успокаиваю. Спокойствие – это моя жизнь. – Она всегда была очень терпелива. – Но по-моему, вам не терпится еще в чем-то признаваться. В чем же?
– Нет, ничего особенного.
– Вы просто не хотите мне сейчас говорить, Миа. Но вы можете мне все сказать. Пока вы еще в настроении.
Миа взглянула на нее:
– Тебе незачем меня успокаивать, да к тому же таким образом. Со мной все в полном порядке. Я пережила настоящий шок, но ничего странного делать не собираюсь.
– Вам не нужно об этом говорить. Сама ситуация очень странная. Да и мир в наши дни очень странный. Вы живете одна, очень замкнуто, и рядом с вами нет людей, способных что-то посоветовать и в чем-то убедить. Если не считать вашей работы, то никакой общественной роли вы в своей жизни не сыграли. И легко можете утратить почву под ногами, сорваться.
– Когда вы поняли, что я могу сорваться?
– Миа, вы умнее меня, вы старше меня и гораздо богаче меня, но вы не одна такая на свете. Я знаю массу людей, похожих на вас. Людей вашего типа нетрудно сломить.
Мерседес взмахнула рукой в синем жакете и обвела ей комнату:
– Все, что вы именуете своей жизнью, уже многие годы попросту ненормально. И ничто вас не защищает. Однообразие, рутина сами по себе ненормальны. И никакая так называемая норма вам не позволена. Нет подобной нормы для постчеловека девяноста четырех лет. Не было и нет. Продление жизни – вовсе не естественный порядок вещей, оно никогда не станет естественным, и вы не сможете сделать его естественным. Вот ваше реальное положение. И мое реальное положение. Поэтому общество и направляет меня сюда два раза в неделю. Смотреть за вами, успокаивать и выслушивать вас.
Миа ничего не ответила.
– Продолжайте жить по-прежнему, – сказала ей Мерседес. – Мне очень жаль, что сегодня у вас трудный день. Смерть друга способна вывести из равновесия сильнее, чем мы думаем. Даже самые скучные люди, настоящие зануды не могут вечно сохранять заведенные порядки, а вы человек отнюдь не скучный. Вы просто сумели очень хорошо приспособиться, и у вас есть эта старомодная духовная жизнь, в которой в наши дни никто не нуждается.
– Я не считаю это советом.
Мерседес с важным видом посмотрела на нее. Повисло напряженное молчание. Мерседес нельзя было обмануть. Ни одна женщина не может быть героиней для своей служанки.
– Кстати, – наконец проговорила Мерседес, – в ванной комнате опять завелась эта гнусная плесень. Где вы гуляли?
– Я гуляла по городу, просто для моциона, – пояснила Миа. – И вытерла ноги у входа.
– Постарайтесь оставлять туфли у входа, ладно? И не принимайте долго душ. С этими грибками одна морока.
– Хорошо. Я так и сделаю.
– А теперь мне пора идти, – заявила Мерседес и встала. – Меня ждет другой клиент. Но вы можете мне позвонить, если вам что-нибудь понадобится. Звоните мне в любое время. Не стесняйтесь. Я люблю, когда мне звонят.
– О'кей, офицер, – откликнулась Миа.
Мерседес подкрасилась, собрала свои вещи и ушла.
Мартина Уоршоу похоронили в полдень двадцать первого на старом кладбище в Пало-Альто. День выдался ясный и солнечный, а земля на месте прежних чумных могил еще никогда не выглядела столь зеленой, спокойной и взывавшей к размышлениям о вечности. Среди собравшихся Миа не заметила ни одного знакомого лица. Да и ее здесь никто не знал или не потрудился узнать.
Все девятнадцать стариков, пришедших на похороны, были в высшей степени типичны. Как звезды Голливуда, они никогда не боялись ножа хирурга. Красивые люди всегда с особой охотой стремились продлить собственную молодость. Пятьдесят лет назад эти люди стали первыми добровольными жертвами медицины. Но сейчас они вполне естественно и неизбежно состарились. Примитивная техника разглаживания морщин и устранения жировых складок, характерная для 2030-х и 2040-х годов, казалась в наши дни грубой и совершенно устаревшей. Теперь они действительно выглядели как первые жертвы: усталые люди с лицами, покрытыми заметными шрамами и отметинами.
Могильщики приподняли петли белой крышки набальзамированного гроба и открыли его. Они сняли тонкое покрывало с усохшего тела Мартина и осторожно, почтительно погрузили его соскользнувшие ноги в приготовленный гель. Просвечивающие устройства заработали, воссоздавая последний официальный медицинский портрет Мартина. Изящные ультрасоники разделили труп на части, и, когда роторы принялись на полной скорости взбивать расчлененную массу, яркий орнамент на цветочных клумбах распылительной установки задрожал. Сборщики образцов мгновенно уловили капельки жидкости, проанализировали генетические изменения и исследовали обосновавшиеся в трупе бактерии. Они были изучены и внесены в каталоги каждого подвида симптоматических инфекций с их типичными проявлениями, что помогло определить причину смерти (самоуправляемый нервный депрессант) с предельной кибернетической точностью.
Кто-то, – Миа так и не поняла, кто именно, – попросил католического священника сказать несколько слов. Молодой священник не скрывал своего волнения, на него глубоко подействовали психоделики, и от порыва вдохновения, захлестнувшего его, он с трудом мог говорить. Завершив необычную поминальную молитву, священник формально благословил гель. Небольшая толпа отодвинулась от края могилы, разбившись на группки по два-три человека.
Художник выгравировал на кремово-белой стенке набальзамированного гроба портрет Мартина и даты его жизни: Мартин Уоршоу (1999-2095). Это цветное пятно, размером с ладонь Мартина, поместилось внизу большой общей белой стены, рядом с именами трехсот восьмидесяти девяти прежних обитателей этого гроба. Миа застыла на месте, ее ноги словно прилипли к асфальту, когда она осматривала яркие ряды надгробных фотогравюр. Эти человеческие лица делали огромный гроб похожим на добрую и понимающую машину.
У выхода с кладбища Миа поискала такси. И пока дожидалась, обратила внимание на рыжую собаку, пробиравшуюся сквозь заросли олеандра. Никакой одежды на собаке не было, она не проявляла признаков высшего разума. Миа долго глядела на нее, но как только попыталась приблизиться, та скрылась в кустах. Миа почему-то почувствовала себя одураченной, хотя большие рыжие собаки встречались ей довольно часто.
Миа вышла из такси у станции метро, спустилась под пронизанную трубами поверхность Калифорнии и оказалась в Публичном пункте телеприсутствия у Койт-Тауэр. Когда она покидала Сан-Франциско, ее любимым сайтом становилась Телеграфная гора. Во время путешествий она регулярно связывалась с этим сайтом, чтобы воскресить ощущение доступа к району Залива. Миа пользовалась телеприсутствием для посещения городов по всему миру, но не могла полюбить эти города, если не видела их своими глазами и не гуляла по их улицам. Сан-Франциско был одним из самых крупных пешеходных городов на свете. Вот почему она жила там. Поэтому, но главным образом – по привычке. Ей нравилось ходить пешком.
На Эмбаркадеро Миа выпила горячего кофе в людном и шумном кафе, где были в основном туристы. Она мрачно гадала, что подумал бы ее бывший муж о событиях этого дня? Что бы он подумал о церемонии похорон Уоршоу? Мартин Уоршоу был единственным настоящим соперником Дэниэла. Обнаружил бы он признаки мужской ревности или легкой удовлетворенности? Миа размышляла и о том, вспоминает ли о ней ее бывший муж, да и думает ли он о ком-либо и чем-либо вообще? Дэниэл обосновался в очень странном месте, в Северном Айдахо, с которым нельзя было установить никаких контактов. Миа могла бы позвонить своей дочери Хлое в Джакарту, но их разговор ее бы не успокоил. Хлоя по обыкновению разразилась бы тирадой о поворотах судьбы и верности самому себе и без конца вышивала бы эти словесные узоры.
Всю долгую дорогу к Рыбацкой верфи Миа старалась не думать о работе и удивлялась – для нее это было чем-то новым. В своем роде великим достижением. Наконец она добралась до цели – двухэтажного, обшитого железом дома. Обшарпанный знак из красного дерева на массивной ограде подтверждал, что здесь находится коммерческий пункт доступа к Сети. Миа заплатила за вход и, очутившись в темном помещении, положила кредитную карточку в часы.
Владелец сайта вышел ей навстречу. Этому сухопарому пожилому господину уже перевалило за сто. Казалось, что он состоял из костлявых колен и локтей, острого хищного носа, несуразно больших мощных наушников и бесформенной рыбацкой каскетки. Рыбацкая каскетка Стюарта явно была излишней, потому что его неровная морщинистая кожа десятилетиями не пропускала солнечный свет. Ей бросились в глаза его рубашка желчно-зеленого цвета с короткими рукавами, старые лоснящиеся брюки и наборный ремень с мелкими металлическими накладками.
Миа не посещала этот сетевой сайт уже тридцать семь лет. Дом успели основательно отремонтировать и перестроить – сняли внутренние перекрытия и стены, вынули рамы из окон, стены по периметру обшили медью, чтобы усилить герметичность. Однако Миа не удивилась, увидев прежнего владельца, занятого тем же делом на том же месте и, кажется, одетого в тот же самый костюм. Мистер Стюарт неизменно производил на нее впечатление человека, без труда способного пережить обычное архитектурное сооружение. Да, Стюарт не слишком изменился, хотя за минувшие десятилетия его нос и уши заметно раздулись. Лечение гормонами роста и стероидными добавками считалось одним из наиболее эффективных способов продления жизни. Однако у мужчин от лекарства часто распухали нос и уши. Это было как-то связано с мужскими стероидами и увеличением роста костных тканей.
Миа оглядела комнату. С потолка свисали серые звукоизоляторы, а под ними виднелись цветные переплетения силовых кабелей и волоконной оптики. Металлические стропила оживлялись щебечущими воробьиными стайками.
На полу размещалась причудливая коллекция для доступа к Сети. В западном крыле склада Стюарт хранил нетлинки новых брендов, многие из них были похожи на свои устаревшие прототипы. В восточном крыле лежали груды странных предметов, этаких антикварных диковинок, которыми в течение последних ста двадцати лет любили манипулировать в виртуальном пространстве. Мистер Стюарт гордился своей коллекцией и всегда собирал либо вышедшие из употребления средства связи, либо самые новые, еще только пробивающиеся на рынок.
Вместо стен стояли ящики и упаковки с деталями для электроники. Скрипучий робот-пылесос Стюарта энергично расхаживал рядом, аккуратно сметал пыль и с других приборов. Здесь же располагался и загончик, в котором клевали корм домашние птицы. Освещение в здании, как обычно, могло просто испугать случайного посетителя.
– Думала, что вы уже вставили стекла, – проговорила Миа.
– Я вскоре этим займусь, – сказал Стюарт и прищурил глаза. – Хотя кому теперь нужны окна. Место доступа к Сети – само по себе окно.
– Что здесь можно запустить, чтобы оно могло прочитать жест-пароль и пропустить меня во дворец памяти, спланированный и построенный в шестидесятых?
– Это зависит от вашего плана, но и вся жизнь зависит от плана, – отозвался Стюарт. Он произнес эту аксиому со вкусом и нескрываемым удовольствием. – Назовите мне исходные параметры и необходимое оборудование.
– Я не могу вам ничего точно назвать.
Стюарт коротко пожал плечами.
– В таком случае вам стоит зайти сюда чуть позже. Если угодно, вот вам мой совет. Давайте сперва сделаем все как можно проще. Запустим пароль в одну из тех кабин и посмотрим, сумеете ли вы воспроизвести этот дворец. Может, он возникнет прямо перед вами.
– Вы думаете, это сработает?
– Может быть. Вы также можете воссоздать его в наглазниках. – Стюарт сделал многозначительную паузу. – Но будьте осторожны.
– Вам платят больше за осторожность, мистер Стюарт? Я тоже хочу быть осмотрительнее. Я в этом заинтересована.
– Мне платят лишь за вход в мой дом, – ответил Стюарт. – Для большинства людей это непомерные расходы.
Кто-то вопросительно прокричал в восточном крыле здания, где располагались новые машины, длинно и сложно спросив о «названии деревьев» и «очищении». Стюарт, как сова, похлопал себя по морщинистой шее.
– Прочтите в руководстве, – заорал он и снова повернулся к Миа: – Молодежь... Так, о чем мы говорили, мэм, и где мы были?
– Миа.
– Что?
– Здесь нет руководства, – выкрикнул в ответ юный голос.
– Миа. М – и – а, – терпеливо произнесла Миа.
– О! – откликнулся Стюарт и постучал по своему наушнику. – Хорошо, что вы пришли сюда, Майа. Не обращайте внимания на молодежь, они порой любят пошалить.
– Я попытаюсь справиться с кабиной и своим наладонником. Прошу вас, дайте мне попробовать.
– Я вас проверю, – сказал Стюарт.
Осторожность была единственным преимуществом устаревшего компьютера. Он был столь вызывающе старомоден, что выглядел совершенно неуместно. Современные виртуальные стандарты стали гораздо точнее, жестче и разумнее примитивного, изношенного и зачастую опасного хлама начала и середины двадцать первого века. Современные архивные данные были на редкость легкодоступны и открыты. Но сохранились сотни устаревших форматов и огромное количество старых файлов, так сказать, отстоя, доступного лишь благодаря давно вышедшим из употребления машинам. Они не были переоборудованы, и теперь ими пользовались только фанатики, увлеченные стариной, или глубокие старики, научившиеся обращаться с ними много десятилетий назад и не желавшие расставаться с привычной техникой. Стюарт дал Миа подзаряженный наладонник и виртуальную шкатулку. Она уединилась в туалетной комнате сетевого сайта среди раковин и зеркал. Миа вымыла руки, со щелчком открыла шкатулку, достала оттуда два легких, как перышки, наушника и прикрепила их к ушам. Потом легким движением прижала маленький, похожий на мушку, микрофон к краешку верхней губы. Тщательно приклеила к векам фальшивые ресницы. Каждая ресница будет отслеживать движение ее зрачка, а значит, и направление ее взгляда.
Миа открыла висевшую на петлях крышку сосуда в мягком кожаном футляре и окунула обе руки до запястий в горячий расплавленный пластик. А после вынула руки и помахала ими, чтобы побыстрее остудить.
Образовавшиеся перчатки затрещали, остывая. Миа размяла суставы и стиснула руки в кулаки. Пластиковая поверхность раскололась на сотни крохотных пластинок, точно высохшая грязь. Она опустила руки в другой бачок, затем вынула их оттуда. Тонкие проводящие вены влажной, сверкающей органической фактуры мгновенно высохли около трещин.
Когда перчатки опять стали хорошо смотреться, Миа достала из прорези под бачком веер для запястий. Она похлопала этим веером по ладони, раскрыла его у левого запястья и застегнула на пуговицу. Радужное оперение веера застыло и сделалось жестким. Когда она развернула и застегнула на другом запястье второй веер, у нее появились две большие визуальные мембраны размером с суповые тарелки. Они светились по краям ее рук.
Пластиковые перчатки ожили, как только их разряды соприкоснулись и слились с изнанкой вееров на запястье. Миа вновь пошевелила пальцами и принялась их разрабатывать. Веера на запястьях мгновенно уменьшились, приняли форму перчаток, обмялись по размеру и заколыхались, повторяя движения рук, показались давно знакомыми.
Веера перестали пропускать свет, и ее рук не стало видно. Потом все же появились их очертания – на поверхности вееров-запястий возникло их отражение. Действительность исчезла за границами этих вееров, и Миа увидела виртуальные образы своих рук, окаймленные двойными кругами синего свечения.
Взяв в руки один указатель, Миа вышла из туалета и направилась к выбранной кабине. Она шагнула внутрь, и занавес за ней закрылся. Ткань затряслась сверху донизу и полностью отвердела, а включившаяся машина словно окружила ее со всех сторон. Жесткая ткань занавеса превратилась в затененную небесную твердь. Большая часть реальности пропала, и Миа стояла, словно подвешенная в плывущем небе синего виртуального пространства. Бескрайней виртуальности, если не считать твердого пола у нее под ногами, потолка над головой, множества локаторов доступа, следящих устройств и записывающего оборудования.
Занавес был соткан из стеклянных волокон, тонких, как волоски, разноцветных волоконно-оптических сканирующих линий. Занавес поднялся, повинуясь движению ее наклеенных ресниц, и открылся вид, на котором взгляд Миа мог наконец отдохнуть. Хотя ее взгляд постоянно смещался, занавес всегда находился над ней, освещался иногда, и она могла видеть его фрагмент. Окружающая ее со всех сторон иллюзия казалась бесконечной.
Миа неуклюже схватилась за разъем и подключила свой наладонник. Кабина обнаружила механизм, тут же окружила ее круговой панорамой дисплея на наладоннике у Миа – виртуальным серым дымом таинственной бездны. Миа дотронулась до экрана пальцами в перчатках и не отпускала до тех пор, пока из его стеклянных глубин не выплыло несколько четких изображений: цикличный тахометр, часы, сетевой определитель.
Она выбрала одни из самых больших сетевых ворот Сан-Франциско, затаила дыхание и проследила за паролем Мартина Уоршоу. Стена точно обрисовала очертания ее пальцев в перчатках, как чудовищную черную глиптику на фоне серой фактуры.
Следы померкли, занавес вновь сделался небесно-синим. После этого ничего особенного не произошло.
Однако маленький тахометр показывал, как в глубине Сети возникали непонятные процессы и что-то забурлило. Миа терпеливо ждала.
Через восемь минут тахометр исчез. Стены уплыли в звездную тьму, затем стремительно переместились в полномасштабный виртуальный ряд. Миа поняла, что попала в офис архитектора. Там стоял большой стол из материала под дерево, медные лампы светились ярким неестественным светом, а псевдомраморные предметы кружились в алгоритмических водоворотах. Кресла показались ей чрезмерно громоздкими, занимающими много места, но при этом очень уютными. Типичные кресла для стариков. Там были и кресла, считавшиеся последним писком моды в 2070-х годах, когда дизайнеры мебели внезапно обнаружили, что все деньги в мире скопились у стариков и они будут обладать ими до скончания века.
Виртуальный офис, изображенный на дисплее не без иронии, должен был походить на офис обычного архитектора. Строители реально существующих зданий, в противоположность виртуальным архитекторам, настаивали на своей тесной связи с осязаемым миром. Поэтому свои эскизы создавали из органических материалов, грифельных досок, мелков, чертежной бумаги и шпагата. Их можно было потрогать руками. Она не нашла в офисе ни одного экрана с данными. Если, конечно, не считать, что все виртуальное оборудование было экраном данных.
Между сложным дворцом памяти Мартина Уоршоу и этой выбранной наугад маленькой кабины с занавесом имелись серьезные расхождения. В сравнении со скругленными стенами углы виртуальной комнаты выглядели довольно противно. Особенно вздутости их виртуальных искажений. Наверное, подражание не могло решить вопрос, где следует настелить полы. Обводки пола изгибались в низких углах экрана вроде увязшей в болоте и медленно тонущей лодки.
В ложном окне на одной стене промелькнул поддельный сад, и его очертания были просто чудовищны. Деревья превратились в дрожащие смутные пятна, в кошмарные видения, тронутые радиацией под чуждым солнечным светом, плотным, будто сыр. Сам офис, видимо, гордился виртуальными растениями в горшках, но их большие листья казались жесткими и безжизненными, как противни с рифленым дном.
Миа обернулась и осторожно осмотрела виртуальный офис. Слева на стене висела фотография в массивной раме. На ней было запечатлено огромное многоэтажное здание. Очевидно, полномасштабный план дворца памяти. К фотографии прилагались пространные подписи с неясными сбитыми шрифтами. Дворец выглядел громадным, вычурным и мог испугать кого угодно. Миа почувствовала себя так, словно развернула рождественский подарок и обнаружила нечто несуразное, вроде пыхтящего локомотива. Виртуального чертика из табакерки, отапливаемого тоннами угля.
Она повернулась к центру комнаты. На столе красовалась лишь одна фотография в рамке. Миа сделала несколько шагов и попыталась приблизиться к виртуальному столу, не подходя к нему вплотную. Она вытянула руку и схватила фотографию. Поверхность перчатки сильно пострадала – на ней появились царапины и темные пятна.
Взаимодействие оказалось крайне неудачным. Неудивительно. Вне всяких сомнений, все это виртуальное окружение было зашифровано, расшифровано, снова зашифровано, анонимно передано через спутники и кабели, проэмулировано в чужой компьютерной среде с помощью плохо подходящих и устаревших протоколов, а затем воспроизведено по давно умершим графическим стандартам. Но хуже всего, что само место было старым. В отличие от обычных помещений, виртуальные здания не старились, но время сказывалось на них тонким налетом увядания, совсем как на их хозяевах. Маленький, игрушечный столик в углу явно начал разрушаться, и если на него смотреть под определенным углом, бросалась в глаза его облезлая поверхность.
Однако дворец не был мертвым. Откуда-то выползла маленькая виртуальная ящерица и заскользила по стене. Судя по этому признаку, обеспечивающие порядок правила по-прежнему действовали и пробивались сквозь темные пятна дворцового кода.
Миа решительно взяла в руки фотографию и подняла ее над столом. Изображение как будто вырвалось из рамки и перескочило на стену кабины с занавесом. Оно бросилось навстречу Миа и предстало перед ней панорамой в ярко-красных пикселях, размером с отпечатки пальцев. Миа мигнула, положила снимок на место и долго глядела на него сквозь мембрану своего веера на запястье. Предметы, до которых можно было дотронуться, гораздо лучше обозначались графически, чем непонятный склад вещей на стенах кабины.
В рамке была еще одна ее фотография: молоденькая Миа Зиеманн сидела на старом красном диване в таком же красном, правда новом, купальном халате и читала журнал. Ее стройные босые ноги лежали на кофейном столике. Волосы Миа были мокрыми. На полу валялась всякая всячина – пакеты с чипсами, кассеты, кроссовки. Юная Миа, по-видимому, не знала, что ее фотографируют. Она выглядела расслабленной, была погружена в чтение журнала, ничего не замечала вокруг.
Очередное напоминание о Мартине. Его посмертный сигнал будущей владелице дворца. Миа выдвинула ящик виртуального стола. Он был пуст. Она сунула туда фотографию и захлопнула ящик. Потом обследовала второй, в нем лежали ножницы, бумага, ручки, магнитофонная лента и булавки. Миа несколько раз безуспешно пыталась дотянуться до виртуальных ножниц. Потом она обшарила третий ящик и достала оттуда коробочку с цветными мелками.
Она вынула кусок бледно-зеленого мела и повернулась к грифельной доске на дальней стене. Когда она двинулась к ней, доска стала скатываться в рулон, на который наткнулись ее пальцы в перчатках, а виртуальный мел внезапно удлинился. Он то улетал за поверхность доски, то выскакивал из нее, совсем как Алиса, попавшая в Зазеркалье. После значительных усилий Миа смогла нацарапать дрожащей рукой короткую фразу. Она написала первые пришедшие ей в голову слова:
МАЙА БЫЛА ЗДЕСЬ
И нарисовала мальчишескую рожицу с носом-картошкой, а рядом маленькую девочку с выбивающимися из-под шапочки кудрями. Потом Миа случайно уронила на пол виртуальный мел. Он с шумом упал и куда-то укатился. Она принялась искать его с помощью веера на запястье и почувствовала, что ее сильно укачивает. Миа отсоединила наладонник, откинула занавес и вышла наружу.
Сплюнув скопившуюся слюну с привкусом желчи, она отстегнула веера на запястье и отложила их в сторону. Стянула с рук перчатки, разлетевшиеся на узкие полосы, и швырнула их в мешок для мусора. Для первой попытки она сделала более чем достаточно. Если она когда-нибудь вновь проникнет во дворец Уоршоу, то воспользуется какими-нибудь более совершенными перчатками для работы с данными, – они лежали у нее на работе, – и какими-нибудь приличными наглазниками.
Миа почувствовала, что ее тошнит. Она также ощутила смутное разочарование. Скорее всего, ее обвели вокруг пальца. Ей сделалось грустно от чувства беззащитности и одиночества.
Она направилась вниз по петляющему проходу, заваленному деталями Стюартовой коллекции. Тяжело вздохнула и старалась объяснить себе случившееся. Миа минула склад с новыми машинами. В дальнем конце здания она повернула и двинулась назад. Теперь ей стало лучше. Ходьба всегда помогала Миа.
– Поезжай со мной в Европу, – громко сказала какая-то женщина.
Миа остановилась.
– У нас нет времени для поездки в Европу. И денег тоже нет, – проворчал в ответ мужчина.
Эта пара сидела на полу, на расстеленном одеяле, в узком, неудобном проходе между машинами. Мужчина был одет в длинную штормовку, нестиранные штаны и большие поношенные ботинки на толстой подошве. На лбу у него красовались наглазники. А вот необычный костюм женщины бросался в глаза – ее коричневое пончо напоминало шатер, а под ним были широкие турецкие шаровары, расшитые лентами. Мужчина и женщина вместе работали в системе проектирования. У них был перерыв, они сняли перчатки, расстелили одеяло во всю ширь и ели бисквиты из бумажного пакета.
Вид у них был довольно непрезентабельный, неряшливый, к тому же они слишком громко разговаривали. Их лица показались Миа странными – неподвижные, нечеткие, будто смазанные. Резкая угловатая жестикуляция. Похоже, чем-то расстроены.
Они были молоды.
– В Штутгарте этот полимер могут начать выпускать за шесть дней, – сказала девушка. – А быть может, и за шесть часов.
– Штутгарт – это не выход, – возразил парень. – По крайней мере, здесь у нас есть какие-то связи.
– Старик держит нас здесь, потому что ему нравится наблюдать за нашей игрой! А нам нужны живые люди. Вроде нас самих. И то, где что-нибудь происходит. А не в этом музее.
– Мы никогда не сможем обосноваться в Штутгарте. Не получится. Ты же знаешь, какая арендная плата в Штутгарте. И почему ты говоришь, что нам не хватает энергии? Тебе и мне? Мы тоже станем живыми и энергичными, но по-своему! Во всяком случае, это ничего не значит.
Миа прошла мимо них, сделав вид, что не слышит их разговора. Они даже не обратили на нее внимания. Она нашла мистера Стюарта у стойки. Он копался в серебристых внутренностях поломанного видеошлема.
– Я все сделала, – сообщила Миа.
– Отлично, – равнодушно отозвался Стюарт, приставив стекло к одному глазу.
– Расскажите мне об этих двух молодых людях, работающих с проектом. Кто они такие?
Стюарт уставился на нее, сверкнув стеклом:
– Вы шутите? Какое вам до них дело?
– Я же не спрашиваю вас, к каким сетям у них есть доступ, – пояснила Миа. – Я просто хочу кое-что узнать о них.
– О'кей, нет проблем, – с облегчением вздохнул Стюарт. – Этим ребятам лет по двадцать. И у них всегда какие-то планы, да вам, должно быть, известно, как ведут себя в этом возрасте. Никакого ощущения времени, бездна энергии и вечно витают в облаках. Они модельеры, шьют одежду. Вернее, пытаются.
– Неужели?
– Они шьют для молодежи. Она дизайнер, а он закройщик. Работают на пару. Детская романтика. Но стильно.
– А как их зовут?
– Я никогда не спрашивал.
– И сколько они вам платят за аренду?
Стюарт ничего не ответил. Намеренно.
– Спасибо, – сказала Миа и вернулась, чтобы послушать продолжение разговора. Но молодые люди уже ушли. Миа поспешно вынула свою кредитную карточку из прорези у входа. На карточке осталось совсем немного, потому что Стюарт взимал с незнакомых посетителей солидные суммы. Не задерживаясь, она вышла на улицу.
Парень и девушка, с рюкзаками за спиной, направлялись к остановке автобуса. Подъехал автобус, Миа забралась в него вслед за ними. Они устроились на заднем сиденье. Миа села неподалеку, их разделял проход. Они по-прежнему не замечали ее. Молодые люди не любили обращать внимание на стариков.
– Мне до смерти надоел этот город, – заявила девушка.
– Верно, – отозвался парень и зевнул.
– Он мне уже осточертел, – сказала девушка.
– Ты в автобусе, – многозначительно заметил парень и стал рыться в своем рюкзаке.
Миа вытащила из сумки темные очки, надела их и притворилась, будто рассматривает разлегшихся в проходе трех собак и парочку кошек. На переднем сиденье автобуса двое прилично одетых азиатов ели палочками из коробок.
Девушка тоже открыла свой рюкзак, вынула оттуда змею и повесила ее себе на шею. Змея была красивая. Ее чешуйчатая кожа напоминала скругленную мостовую, увиденную с большой высоты. Змея немного сдвинулась и соприкоснулась с теплым девичьим телом.
– Не сжимай ее, – предупредил парень.
– Я не сжимаю. Змеи ничего не весят и не могут давить.
– Ну, тогда не дави ее сама. Ты всегда лезешь обниматься, стоит нам заспорить. Словно это способствует примирению. – Молодой человек достал из сумки расческу и принялся нервным жестом водить ей по своим растрепанным волосам. – Во всяком случае, в Штутгарте эта змея будет выглядеть дурацки. Они там, в Штутгарте, не привыкли иметь дело со змеями.
– Мы можем отправиться в Прагу. Мы можем поехать в Милан. – Девушка не прерывала игры со змеей. – Здесь, в Заливе, время как будто застыло и ничего не происходит. Дорогой, мне плохо. – Она оставила змею в покое и откинула прядь своих неухоженных черных волос. – Я не могу работать, когда я несчастна. Ты же знаешь, что я не могу работать, когда у меня на душе кошки скребут.
– А что я стану делать, если ты почувствуешь себя несчастной в Европе?
– Я никогда не бываю несчастной в Европе.
– Ты в этом уверена?
– Ты думаешь, я себя плохо знаю? – сердито бросила девушка. – Ведь это твоя вечная проблема.
– Ты сама себя не понимаешь и никогда не хотела понять, – грубовато отрезал он. – Это ты моя головная боль и тяжкое бремя.
– Я тебя ненавижу! – воскликнула девушка и убрала змею в рюкзак.
– Вам надо поехать в Европу, – вмешалась в их разговор Миа.
Они изумленно поглядели на нее.
– Что? – спросила девушка.
– Вам надо отсюда уехать. У вас все наладится, если вы уедете. – Сердце Миа словно подпрыгнуло в груди и учащенно забилось. – Вы еще очень молоды, у вас масса времени в запасе. Поезжайте в Европу недель на пять. На пять месяцев. На пять лет. Для вас пять лет не срок. Вы можете отправиться в Европу вдвоем и изменить свою жизнь.
– Извините меня, – обратился к ней парень, – но разве мы просили у вас совета?
Миа сняла темные очки. Их взгляды встретились.
– Оставь ее в покое, – торопливо проговорила девушка.
– Вам нет смысла продолжать в том же духе, – сказала Миа. – Если вы слишком долго прождете, то слишком многое узнаете. И тогда все покажется вам постным. Неважно где, вероятно, в любой стране. – Она заплакала.
– Потрясающе, – пробормотал парень. Он встал, схватился за поручень автобуса и повернулся к девушке: – Ну все, мы выходим.
Но его подружка не сдвинулась с места:
– Почему?
– Давай, выходи, не то она на нас набросится! А это уже не наша проблема. У нас и своих полно.
– Вы чересчур молоды для настоящих проблем, – сказала Миа. – А сейчас можете рискнуть. Энергии у вас хоть отбавляй, вы свободны. Возьмите ее в Европу.
Парень пристально посмотрел на Миа:
– Неужели я похож на человека, нуждающегося в советах странных старушек, которые плачут в общественном транспорте?
– Вы очень похожи на человека... На человека, с которым я когда-то давным-давно была хорошо знакома, – ответила она. У нее задрожал голос, глаза покраснели от вновь подступивших слез. Крупные капли потекли по щекам.
– Вы вправе давать советы другим людям. Сами-то когда в последний раз пытались рискнуть?
Миа вытерла покрасневшие глаза и высморкалась.
– Я собираюсь рискнуть прямо сейчас.
– Несомненно, – хмыкнул парень. – Как же некоторые геронтократы любят над нами потешаться! Да взгляните на себя! К вам каждый час приезжают машины скорой помощи! Вы захватили себе весь мир и господствуете в нем! А что досталось нам? – Он обжег Миа гневным взором. – Знаете, мэм, даже если мне всего двадцать два, моя жизнь столь же реальна и ценна, как ваша. Да она куда реальней вашей! Вы думаете, что мы глупы только потому, что молоды? Вы не знаете о нас и половины всего, где уж вам давать советы! Вы о нас ничего не знаете – ни о нашей жизни, ни о нашем положении, ни о чем! Вы нас лишь терпите!
– Нет, она этого не делает, – возразила девушка.
– Вы нас опекаете!
– Да нет же! Не делает она этого! Посмотри, она плачет, она и правда плачет.
– Вы мелете всякую чушь и абсолютно нетерпимы к миру.
– Перестань оскорблять эту милую даму! Она совершенно права, я согласна с каждым ее словом!
Автобус остановился.
– Я выхожу, – заявил молодой человек. – Я презираю стариков, которые меня не понимают.
– Уходи, убирайся поскорее, – бросила ему вслед девушка. Она скрестила руки на груди и снова устроилась на сиденье.
Парень был потрясен. Его лицо медленно стало краснеть. Он вскинул рюкзак на плечо и направился к выходу. Его ботинки загромыхали по ступенькам.
Автобус тронулся.
– Простите. Мне очень жаль, – робко извинилась Миа.
– Было бы о чем, – отозвалась девушка. – Я его ненавижу! Он меня подавляет! Он думает, будто может указывать мне, что надо делать.
Миа ничего не ответила. Девушка нахмурилась:
– Вот так всегда. Стоит мне переспать с мужчиной больше двух раз, и он уже думает, что может мною распоряжаться: сделай это да не делай того!
Миа окинула ее взглядом:
– Сколько вам лет?
Девушка вскинула подбородок:
– Девятнадцать.
– Как вас зовут?
– Бретт, – представилась девушка. Она солгала. – А вас?
– Майа.
Бретт пересекла проход и подсела к ней.
– Я рада познакомиться с вами, Майа.
– И я тоже, Бретт.
– Я поеду в Европу, – уверенно произнесла Бретт и снова зашарила в своем рюкзаке. – Возможно, в Штутгарт. Это самый крупный центр искусств во всем мире. Вы когда-нибудь бывали в Штутгарте?
– Я несколько раз была в Европе. Но недолго.
– А вы были в Штутгарте после того, как его перестроили?
– Нет.
– А в Индианаполисе вам приходилось бывать?
– Я как-то была там через телеприсутствие. Сейчас Индианаполис несколько пугает.
Бретт предложила Миа бумажную салфетку, которую достала из рюкзака. Миа с благодарностью взяла ее и вытерла нос. Ее носовые платки больше ни на что не годились. Они были совершенно мокрые. Бретт с нескрываемым любопытством посмотрела на нее.
– Вы не так уж много путешествовали в последнее время, верно, Майа?
– Да. Кажется, совсем немного.
– А вы не хотите попутешествовать вместе со мной? Может быть, я сумею вам кое-что показать. Как вы на это смотрите?
Миа была удивлена и растрогана. Не слишком вежливое приглашение, однако девушка пыталась быть любезной.
– Хорошо. Я согласна.
На следующей остановке Бретт помогла ей выйти из автобуса. Они спустились по Филмор. Улица была густо обсажена деревьями, которые методично подравнивали, объедая их, жирафы. Миа считала, что жирафы совершенно безвредны, хотя они были самыми большими животными, свободно гуляющими по Сан-Франциско. Кто-нибудь в мэрии должен теперь ими заняться.
Сначала Бретт шла быстро и беззаботно. Она бежала впереди Миа, но потом приостановилась и постаралась приноровиться к медленному шагу спутницы.
– Вы же можете довольно быстро ходить, – заметила девушка. – Скажите правду, сколько вам лет?
– Я приближаюсь к столетнему юбилею.
– Вы никак не выглядите на сто лет. Наверное, вы привыкли следить за собой.
– Просто я очень осмотрительна.
– Но у вас, очевидно, остеохондроз или еще какой-нибудь тяжелый недуг?
– У меня болит блуждающий нерв, – сказала Миа. – По ночам бывает боль в суставах. Да к тому же астигматизм. – Она улыбнулась. Это была интересная тема. Миа вспомнила, как незнакомцы начинают вежливо болтать о погоде.
– У вас был любовник?
– Нет.
– А почему?
– Я слишком долго была замужем. А когда наш брак распался, эта сторона жизни уже не казалась мне важной.
– А какая сторона жизни для вас сейчас важна?
– Ответственность.
– Это как-то не вдохновляет.
– Это не вдохновляет, но если вы лишены ответственности, то не можете должным образом о себе заботиться. Вы разболеетесь и рассыплетесь на части.
Азбучная истина прозвучала довольно глупо, неуместно и мрачно, особенно для юной женщины.
– Когда вы так долго живете, – осторожно предположила Миа, – то у вас полностью меняются установки. Вы иначе относитесь к миру, политике, деньгам, религии, культуре, короче, ко всему человеческому. И эти установки – свидетельства вашей ответственности, они приносят вам пользу, вы сами их формируете. Вы должны много и хорошо работать, чтобы общество могло преуспевать. Для достойного гражданина всегда найдется много работы. А она требует самопожертвования.
– Конечно, – проговорила Бретт и рассмеялась, – я как-то забыла об этих сторонах жизни.
Бретт провела ее по магазинчикам рядом с «Хайятом». Там собралась немалая толпа, гревшаяся на скамейках, покупавшая что-то с лотков и потягивавшая целебные настойки в кафе. Двое полицейских в розовых форменных мундирах сидели на велосипедах и наблюдали за покупателями. Впервые за долгие годы Миа уловила, что копы смотрят на нее с подозрением. Скорее всего, из-за спутницы.
– Вы здесь бывали? – спросила Бретт.
– Конечно. Видите этот антикварный магазин? Там продают старые медийные безделушки. Иногда я покупаю там кое-какие канцелярские товары.
– Надо же! – восхитилась Бретт. – Я всегда гадала, что за люди посещают эту страшненькую старую лавчонку.
Бретт юркнула в темный крохотный магазинчик с дверью из красного дерева. Там торговали подержанной одеждой, одеялами и дешевой бижутерией. Миа не заходила туда ни разу в жизни. В магазине сильно, почти одуряюще пахло, словно лежалой ванилью. На стенах была плесень. На застекленном прилавке лениво растянулась спящая кошка. Ни одного человека поблизости видно не было. Бретт направилась в угол, где висела одежда.
– Идите сюда, посмотрите, тут тряпье по моим моделям.
– Все это?
– Нет, не все, конечно, – уточнила Бретт, пробираясь сквозь груды одежды. – Но вот это – мой дизайн. И это, и вот это. Я хочу сказать, что разрабатывала модели, а Грифф их кроил и шил.
По нахмурившимся бровям Бретт Миа догадалась, что Грифф и есть ее сердитый приятель.
– Со стариканом мистером Кирогой мы заключили договор, он продает наши изделия.
– Это очень интересные модели, – отметила Миа. – Оригинальные.
– Они действительно вам понравились?
– Конечно понравились. – Миа сняла с вешалки красный жакет. Он был сделан из надувного жатого пластика, со вставками, на вид нечто среднее между кожей, брезентом и жеваными сладостями на желатиновой основе. Жакет был красный, как сладкое яблоко, но на локтях, воротнике и обшлагах красовались заплаты тускло-синего цвета. На нем было множество надувных карманов с пуговицами, а под воротником спрятан красный капюшон от дождя.
– Видите, как все продумано хорошо, – похвасталась Бретт. – И в нем даже нет батареек. Он весь выкроен. Плюс модуль Юнга в волокнах.
– А из чего он сделан?
– Из эластомеров и полимеров. Немного керамических волокон для верхних частей. Понимаете, он подходит для любой погоды и годится для путешествий. Примерьте его!
Миа просунула руки в рукава с мягкой подкладкой. Бретт расправила рукава и застегнула жакет у ворота.
– Потрясающе! – воскликнула Бретт. – Он сшит прямо на вас. И очень вам идет.
На самом деле все обстояло иначе. У Миа было ощущение, что она попала в громадный фруктовый торт.
Она сделала шаг и посмотрелась в узкое высокое зеркало, стоявшее в другом углу. И увидела незнакомку в невообразимо ярком, приторно-нарядном жакете. Майа – сладкая девочка! Миа надела темные очки. В очках и при плохом освещении она могла показаться почти молодой – очень усталой, болезненного вида женщиной в нелепом тинейджерском жакете. При этом в благопристойных консервативных брючках и туфлях.
Миа провела руками по волосам и тряхнула головой, растрепав прическу.
– Это помогает, – сказала она, не отрывая взгляда от зеркала.
Бретт от удивления засмеялась.
– Какой симпатичный жакет! Как по-вашему, что мне еще нужно?
– Обувь получше, – очень серьезно ответила ей Бретт. – Юбку. Крупные серьги. Никакой сумки. Выберите рюкзак. Настоящую, качественную губную помаду, а не эту медицинскую дрянь для старушек. Яркий маникюр. Декоративные заколки. Ожерелье. Никаких поясов, никаких браслетов, если можете без них обойтись. И особенно, прошу вас, не носите часы. – Она помедлила. – Энергичнее покачивайте бедрами при ходьбе. Доставьте себе такое удовольствие.
– По-моему, это уже слишком.
Бретт недоуменно пожала плечами.
– Вы совершенно не понимаете, что должны выглядеть энергичнее, и не хотите этого понять.
– У меня больше нет ни сил, ни желания для такой жизни, – сказала Миа. – Я с трудом говорю. Я не жестикулирую. Я не смеюсь. Если я попытаюсь потанцевать, то у меня всю неделю будут болеть кости.
– Вам не надо танцевать.

Стерлинг Брюс - Священный огонь => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Священный огонь автора Стерлинг Брюс дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Священный огонь своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Стерлинг Брюс - Священный огонь.
Ключевые слова страницы: Священный огонь; Стерлинг Брюс, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Охота на ''Шейха''