Браунcтоун Чарльз - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Хиггинс Джек

Игра для героев


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Игра для героев автора, которого зовут Хиггинс Джек. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Игра для героев в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Хиггинс Джек - Игра для героев без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Игра для героев = 174.48 KB

Хиггинс Джек - Игра для героев => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Денис
«Джек Хиггинс. Игра для героев»: Центрполиграф; Москва; 1995
Оригинал: Jack Higgins, “A Game for Heroes”
Перевод: О. Фирсов
Джек Хиггинс
Игра для героев
Посвящается моей жене и детям, которым хорошо знаком берег Штейнера.
Чаще всего люди погибают на войне оттого, что не пытаются избежать смерти или попадают в безвыходное положение.
Ву Чжи
Примечание автора
Немецкая оккупация островов пролива Ла-Манш в 1940 – 1945 гг. исторический факт, но, как я точно знаю, острова Сен-Пьер нет ни на одной карте. А потому я обязан добавить, что все события и персонажи книги от начала и до конца вымышлены, все совпадения с реальностью случайны.
Дж. Х.
ПрологПрелестное утро для того, чтобы умереть
Прилив начал выбрасывать трупы на берег сразу после того, как рассвело. Футах в ста ниже моего укрытия в полосе прибоя громоздились сплетенные человеческие тела.
Залив назывался Лошадиная Подкова – он и вправду был как подкова. Я уже и сам не помню, сколько раз мальчишкой заплывал в это местечко, – в часы отлива песчаный пляж здесь был отменный. А сейчас, холодным апрельским утром, ни живому, ни мертвому тут нечего было делать: берег усеян минами, между ржавыми стальными ежами все опутано колючей проволокой.
Моросил дождь, в предрассветной дымке видимость была неважной; даже форт Виктория на скалистой вершине в четверти мили отсюда едва виднелся.
Я достал из портсигара сигарету, закурил и смотрел, как море выбрасывает все новые и новые трупы. Нездоровое любопытство? Ничуть. Просто до прихода ночи я не мог покинуть свое укрытие в зарослях можжевельника. Попытайся я двинуться в путь на этом крошечном острове средь бела дня – и меня тут же схватят, тем более сейчас, когда известно, что я здесь.
За пять лет войны я успел притерпеться к смерти во всех ее гнусных обличьях.
Потрясения при виде убитого человека я больше не испытывал – уж очень много я их навидался. Убитый есть убитый, только и всего. Трупы немцев и британцев плавали рядом, никакой разницы между ними на расстоянии не было – в этом-то все и дело.
Нахлынувшая волна принесла еще один труп, закружила его на гребне и швырнула на берег вдали от прочих. Упав, мертвец угодил на мину, мина взорвалась, подброшенное взрывом тело нелепо замахало руками, будто пыталось уцепиться за жизнь, ткнулось в колючую проволоку и повисло, словно обрубок туши в лавке мясника.
Минут через пять море выбросило новый труп – в желтом спасательном жилете. Волна откатилась с громким хлюпаньем; труп остался лежать лицом вниз. Мне показалось, что он шевельнулся, но я тут же сказал себе: ерунда, ошибка, обман зрения – всему причиной надутый спасательный жилет, на мелководье он не дает мертвецу утонуть, в отличие от других.
Но нет: с волной нахлынула прибойная зеленая пена, тело сдвинулось и подалось вперед, к колючей проволоке, и я увидел руку, поднявшуюся в поисках опоры, и, кажется, даже расслышал слабый вскрик.
В течение двух-трех минут волны прибоя его не достигали. Он продолжал лежать в изнеможении, затем попытался продвинуться, как вдруг накатила высоченная крутая волна и придавила его ко дну. Когда она отступила, человек еще был жив, но конец мог быть лишь один.
Я замер, скорчившись в своем можжевеловом убежище, и ждал, что произойдет: мне не улыбалось корчить из себя героя. И развязка явилась неожиданно – справа, из расщелины меж утесов, где к морю полого сбегала узкая тропка.
Сначала послышались возбужденные голоса, а затем появились шестеро и остановились на гребне холма, в полусотне футов над водой. Это были заключенные из немецкой военно-строительной организации «Тодт», французские бедолаги, которых забросили на остров для строительства укреплений; судя по киркам и совковым лопатам – дорожники. Их никто не охранял, и это было в порядке вещей: удрать с уединенного острова не так-то легко.
Сперва они о чем-то спорили, затем один вышел вперед и заскользил вниз по откосу к берегу. С высоты десяти футов он спрыгнул в мягкий песок, поднялся на ноги и приблизился к проволоке. Отважный парень, он был гораздо ближе к гибели, чем предполагал.
Нахлынула новая мощная волна, смыла с берега еще один труп и бросила его на минное поле. Почти сразу грохнул взрыв, и море забурлило. Когда волна откатилась, я изумился: человек в желтом спасательном жилете был еще жив.
Он вряд ли долго протянул бы. Спасти его могло только чудо по имени Оуэн Морган, то есть я. И я покорно смирился со своей участью – совсем как заключенный из «Тодта», который в момент взрыва упал ничком, а теперь поднялся и стоял в нерешительности. Он понял, что в песке полно мин и что сунуться туда очертя голову может только полный болван или кто-нибудь, кому все равно – жить или подохнуть.
Свой маузер с круглым глушителем немецкого образца я отстегнул от ремня и спрятал в кармане бушлата, затем снял бушлат и затолкал в расщелину скалы, под которой прятался. Нож с пружинным лезвием я оставил в правом кармане: им можно было действовать одной рукой – как раз то, что нужно, если предстоит драка в воде.
Что еще? Опознавательные жетоны с личным номером. Я проверил: они были на месте, в потайном кармашке поясного ремня; в данный момент толку от него никакого. Да еще черная повязка, закрывавшая то, что осталось от моего правого глаза, – о ней я забыл. Едва ли она удержится на месте, если я с головой окунусь в волны прибоя, лучше повесить ее на шею, пусть болтается.
В стране слепых одноглазый – король. Бог знает почему я вспомнил эту поговорку, когда спустился по узкой расщелине утеса футов на двадцать – тридцать и оказался на скалистом выступе. Рабочие на склоне холма увидели меня сразу же, а тот, что был на берегу, успел вернуться к проволочному заграждению и шарил в поисках лазейки.
– Не выйдет! Слишком много мин! – крикнул я по-французски. – Дай-ка я попробую!
Обернувшись, он глядел на меня – туповато и огорошено, словно был не в себе. Пришлось повторить то же самое по-английски и по-немецки, чтоб до него дошло. Чуть ниже выступ утеса выдавался вперед футов на тридцать над глубиной. Когда мне было двенадцать, я сиганул с него, чтобы удивить Симону. Она здорово перепугалась и целую неделю потом со мной не разговаривала. Это воспоминание промелькнуло в голове, когда я на миг задержался на выступе.
Хорошее утро... прелестное утро для того, чтобы умереть. Я глубоко вдохнул и прыгнул.
Вода была такой холодной, какой она бывает в Ла-Манше после вторжения ледяных потоков от берегов Ньюфаундленда. Я ушел глубоко под воду и изо всех сил заработал руками и ногами в подхватившем меня течении.
На мне были брезентовые ботинки на веревочной подошве, штаны из плотной хлопчатобумажной ткани и вязаный свитер вроде тех, что носят рыбаки острова Гернси. Я нарочно не стал раздеваться: в холодной воде одежда помогает сохранить тепло. Вынырнув, я поплыл в сторону залива Лошадиная Подкова – сотня ярдов в жутком холоде.
Огромная приливная волна, выкатывающаяся из открытого моря в пространство между островами пролива, поднимает уровень воды в заливе Сен-Мало на тридцать футов; я ощущал ее неумолимую силу, что толкала меня вперед, чуял за спиной полчища пенных гребней, которые цепь за цепью будут накатываться на берег и с шипением разбиваться о него.
Плыть, в общем, было нетрудно. Единственное, что надо было делать, – держаться на плаву, остальное брал на себя прилив. Боковым зрением я видел рабочих на зеленеющем склоне между утесами и человека по другую сторону колючей проволоки – до тех пор, пока огромная волна не подхватила меня железной хваткой и не понесла с такой скоростью, что дух захватывало.
Я почувствовал дно, вытянув руки в поисках опоры понадежнее, – и в мгновение ока очутился на песке, вынесенный схлынувшей волной. Человек в желтом спасательном жилете был слева не более чем в тридцати футах. Опершись на одно колено, я переждал накат очередной волны, затем поднялся и двинулся к нему.
Это был молодой, лет семнадцати, немецкий матросик, судя по нарукавной нашивке – радист. Вся его левая рука от плеча до кисти была вдрызг разворочена, вот отчего он казался таким беспомощным.
Когда я приблизился к нему, он тщетно пытался ухватиться за колючую проволоку. Привстав на колено, я перевернул его на спину. Парнишка, похоже, был в глубоком шоке – он смотрел поверх и сквозь меня бессмысленными остекленевшими глазами. Когда новая волна окатила нас, я придержал раненого рукой; когда же, продрав глаза от едкой соленой влаги, я глянул сквозь проволоку, то увидел, что рабочие спускаются по тропе в сопровождении трех немецких солдат; у двоих немцев в руках были пистолеты-пулеметы.
Один из них что-то крикнул мне, но голос утонул в реве надвигающейся волны. В наступившей затем тишине я услышал ржание лошади, поднял голову и увидел на гребне холма Штейнера, сидящего верхом на серой кобыле.
* * *
Он крикнул людям внизу, чтобы они не двигались, и они мгновенно подчинились, что не удивило меня – уж такой он был человек. Он спешился и сошел к ним; последовал недолгий разговор, затем один из солдат вскарабкался обратно по тропе к тому месту, где мирно щипала траву кобыла, и исчез.
Двое других погнали рабочих назад, а Штейнер направился в мою сторону. Он нес три немецкие ручные гранаты с очень длинными деревянными рукоятками, а одет был в укороченную шинель с черным меховым воротником – насколько я знал, казенное обмундирование русских штабных офицеров; тулья его немецкой офицерской фуражки была заломлена спереди ровно настолько, насколько полагалось по уставу.
Подойдя к колючей проволоке, он остановился и улыбнулся:
– Я полагал, что ты уже давно исчез, Оуэн Морган. В чем дело?
– Планы рухнули, – ответил я. – А что?
– Да ничего. Что у тебя там?
– Один из ваших, радист с торпедного катера.
– Жить будет?
– Полагаю, да.
– Хорошо. Стой, где стоишь.
Он отошел вдоль берега ярдов на тридцать, и тут с шумом накатила новая волна. Она оказалась достаточно сильной, чтобы отбросить меня и раненого прямо на колючую проволоку, и я ожесточенно цеплялся за все, что попало.
Вынырнув, я заметил, что матрос потерял сознание. В этот миг Штейнер швырнул первую гранату через колючую проволоку. Раздались подряд два взрыва, за ними – третий; мины в песке подрывались, детонируя друг от друга. На мгновение Штейнер повернулся спиной; потом я потерял его из виду за густой завесой дыма и песка. Когда она рассеялась, он подошел ближе, осмотрел зияющую брешь, проделанную им в проволочном заграждении, затем швырнул вторую гранату.
Волны набегала на берег, становясь все выше и мощнее, и я начал уставать: долгая бессонная ночь, а за ней вот такое чертово утро...
Подняв голову, чтобы вдохнуть, я увидел, как упала третья граната. Послышались четыре отчетливых взрыва; как только эхо от них замерло, вверх поднялось плотное облако песка и дыма.
Напуганные взрывами, снялись со скал и загомонили сотни морских птиц – гагары, бакланы, чайки; одинокий буревестник метнулся вниз сквозь дым, как пикирующий бомбардировщик – прямо и неотвратимо, затем повернул в море и полетел прочь, слегка касаясь крыльями гребней волн.
В проволочном заграждении зиял проход до самой кромки воды. Штейнер стоял возле него. Он помахал рукой, а я резко крикнул:
– Осторожно! Вряд ли все мины подорвались!
– Сейчас проверим.
Он двинулся сквозь проход так спокойно, будто гулял в парке в выходной день, лишь иногда останавливался, отбрасывал с дороги обрывок проволоки и шел дальше как ни в чем не бывало.
Неожиданно послышался рев мотора, и наверху появился армейский вездеход «фольксваген». У обрыва он лязгнул тормозами, из него выскочили несколько солдат и бросились вниз. Штейнер не обращал на них никакого внимания.
– Очень сожалею, но теперь я мало что могу сделать. Надеюсь, ты это понимаешь?
– Естественно.
– При тебе есть оружие?
– Только нож.
– Отдай его мне.
Он сунул нож в карман и подхватил раненого с другого бока.
– Вынесем его отсюда, пока он не умер у нас на руках, – сказал он. – Это может тебе здорово помочь.
– В глазах Радля? Ты шутишь...
Он пожал плечами и добавил:
– Все возможно...
– В этом худшем из возможных миров, – отпарировал я. – Пригляди за Симоной – вот все, что я прошу. Забудь об этой ночи и вообще обо всем. Сохрани Симону невредимой. А на меня времени не трать. Я теперь ходячий труп, мы оба это знаем.
– Ты рисковал жизнью, спасая немецкого моряка. Это тебе зачтется. Знаешь, даже Радль иногда прислушивается к голосу разума.
– Чьего разума? Какого-нибудь унтер-офицера? – рассмеялся я. – Брось! Разум для полковника – лишняя обуза. Везде так, и у нас в Англии тоже. Он просто выставит тебя за дверь, и все.
– Нет, – сказал он, притушив улыбку. – Не выйдет.
Поддерживая раненого, мы протащились по вязкому песку и лужам прибойной полосы и пересекли проволочное заграждение. На той стороне нас поджидали люди в форме немецкой полевой жандармерии – их нагрудные латунные бляхи были так же броски и заметны, как и красные фуражки английской военной полиции. Их было четверо – три фельдфебеля и майор. Двое из них приняли у нас парня, осторожно положили его на носилки и ввели ему какое-то быстродействующее лекарство из пакета первой помощи.
Штейнер, отойдя шага на три, стряхивал песок со своей шинели. Майор выступил вперед и оглядел меня с головы до ног.
– Кто вы? – спросил он требовательно на ломаном французском.
Он был в замешательстве и не знал, как поступить. Ибо перед ним стоял странного вида человек в насквозь промокшей гражданской одежде, лицо которого было изуродовано зарубцевавшимся шрамом, да к тому же еще одноглазый. Вспомнив про свою пустую глазницу, я быстро натянул повязку.
За меня ответил Штейнер.
– Майор Брандт, – сказал он, – этот человек – британский офицер, который только что пожертвовал своей свободой ради спасения жизни немецкого матроса.
Ни один мускул не дрогнул на лице Брандта, равно как и тон его голоса, когда он услышал это. Поколебавшись, он обернулся ко мне и сказал на вполне сносном английском:
– Назовите себя.
– Моя фамилия Морган. Личный номер 21038930. Звание – полковник.
Он щелкнул каблуками и, вынув из кармана портсигар, сказал:
– Сигарету, полковник? Думаю, вы не откажетесь.
Я взял сигарету, прикурил от зажигалки и с явным удовольствием затянулся. В конце концов, сигарета могла оказаться последней.
– Теперь, – вежливо сказал он, – я должен просить вас пройти со мной в плац-комендатуру в Шарлоттстауне; комендант острова Сен-Пьер полковник Радль, несомненно, пожелает поговорить с вами.
Какая любезность, однако... Я двинулся было вперед, как вдруг Штейнер, сняв свою шинель русского образца, протянул ее мне.
– Если полковнику угодно, – сказал он, посмеиваясь.
Только натянув шинель, я понял, как продрог.
– Спасибо, командир, – сказал я. – За это и за другое тоже.
Щелкнув каблуками, он козырнул мне. Ей-богу, от такого приветствия прослезился бы самый въедливый служака из бригады королевских гвардейцев, помешанный на строевой подготовке.
Я повернулся и пошел следом за носилками вверх по склону.
* * *
Шарлоттстаун поразил меня сильнее, чем все, что я видел до сих пор. Те же мощеные улицы и дома, сочетавшие французский провинциальный стиль с английским, те же сады, окруженные высокими стенами для защиты от постоянных ветров. Все было таким, как и прежде, и одновременно другим.
Дело было не в явных знаках войны, не в дотах на побережье, не в колючей проволоке и не в разбитой бомбежками гавани. В глаза лезло иное: щиты с объявлениями на двух языках – немецком и английском; эсэсовец, остановившийся прикурить сигарету у старого здания почты, на стене которого еще сохранилась надпись: «Королевская почта»; серо-зеленые мундиры; машины со свастикой на борту, стоявшие на площади Палмерстона. Я шел как в дурном сне и никак не мог проснуться.
Вездеход высадил нас на площади и двинулся дальше, увозя раненого матроса. Остальной путь мы прошли пешком, шагая вверх по крутой мощеной Шарлотт-стрит мимо пустых магазинов. Стекла витрин были разбиты, краска облупилась – здесь царило запустение. Неудивительно – пять лет оккупации.
Плац-комендатура, то есть немецкая гражданская власть (хотя властей на острове и без того было полным-полно), размещалась в здании, которое до войны занимал островной филиал Вестминстерского банка. Когда-то у меня там был текущий счет; согласно порядку счет и теперь должен был иметься, что меня немало позабавило, особенно когда я вошел через гранитную арку в прохладный вестибюль здания.
За прилавком из красного дерева корпели трое служащих в мундирах. Двое часовых возле двери в бывший кабинет управляющего оказались эсэсовскими парашютистами – угрюмые, изрядно отощавшие парни; у каждого на груди был Железный крест и трехцветная ленточка участника боевых действий в России. Далеко же их занесло – из-под Сталинграда в Ла-Манш...
Брандт вошел первым; мы остались в приемной. Штейнер не делал попыток заговорить и стоял у окна, глядя на улицу. Пару минут спустя Брандт вызвал его. Я стал ждать, а двое эсэсовцев продолжали смотреть мимо меня в пространство. Потом дверь открылась, и вновь появился Брандт.
– Пожалуйста, входите, полковник Морган, – сказал он по-английски и, как только я двинулся с места, приказал часовым взять на караул.
* * *
Полагаю, внешний облик Радля, а точнее, его телесная мощь была его главным достоинством. Ростом он вымахал за шесть футов с лишним, а весил не меньше двухсот сорока фунтов.
Мне показалось, что перед нашим приходом он работал в рубашке с короткими рукавами, поскольку в момент, когда я вошел, он застегивал пуговицы кителя. Мгновенным взглядом я отметил кое-что любопытное: эсэсовские знаки различия на воротничке, награды, включая Германский крест, который носится на правой стороне груди и присваивается за отвагу в открытом бою, а также Золотой партийный значок, которым награждались лишь лица, вступившие в НСДПГ до ее прихода к власти в 1933 году.
Его лицо с густыми нависшими бровями и глубоко посаженными глазами было типично для «круглоголового» нациста – вроде тех средневековых фанатиков-изуверов, что могли, упав на колени, горячо молить Господа о милосердии и тут же, на одном дыхании, требовать огненной казни для женщин, заподозренных в колдовстве.
Он продолжал сидеть за письменным столом, сложив руки перед собой.
– Ваше имя, звание, личный номер? – осведомился он.
По-английски он говорил плохо, и я ответил на немецком языке. Не выказав ни малейшего удивления, он продолжал на том же языке:
– Вы можете это подтвердить?
Я пошарил в кармане поясного ремня и достал опознавательные жетоны и передал ему. Он мрачно рассматривал их, затем положил на стол и щелкнул пальцами, подзывая Брандта, но не Штейнера.
– Стул полковнику.
Я отрицательно помотал головой:
– Я постою. Обойдемся без этого.
Он не стал спорить, просто поднялся. Он, видимо, считал, что хоть и может приказать расстрелять меня сию же минуту, но до того должен вести себя со мной как равный с равным, как старший офицер со старшим офицером.
Он присел на край стола.
– Оуэн Морган, говорите? Это интересно. Вы знали, что на спасательной лодке на этом острове написано то же имя?
Отпираться не было смысла, и я ответил:
– В честь моего отца. Я здесь родился и вырос.
– Вот как? – Он покачал головой. – Это многое объясняет. Вы прибыли на остров для добычи разведданных по проекту «Черномазый».
Это прозвучало как абсолютная истина; сказано было неспешно и таким тоном, как бросают реплики в обычной беседе. Одновременно он вытащил из сандалового портсигара сигарету и закурил.
Я не стал юлить.
– С чего вы взяли?
– Четверо ваших компаньонов живы и находятся в наших руках. Еще двоих выловили в бухте. Один из них перед смертью разговорился.
– Не сомневаюсь.
– Я предполагаю, – продолжал он без обиняков, – что вы высадились отдельно где-то в юго-восточной части острова – двое часовых исчезли в этом районе. Я не допрашиваю вас, как видите. Я лишь рассуждаю вслух.
– Ваше право, – заметил я.
– Позвольте мне продолжить. Ваши компаньоны – в форме, а вы – в штатском, из чего я могу заключить, что вашей задачей было попытаться войти в контакт с местным населением для получения информации, – добавил он, улыбнувшись, что ему далось нелегко. – На острове осталось пятеро местных жителей, полковник Морган, и мне известно, что все они так или иначе вчера вечером были на виду. Так что вы зря потратили время. Ваши люди в гавани что-то напутали, ваша канонерка – по-английски, кажется, так, если не ошибаюсь, – на дне моря. Задание провалено. – Последние слова он проговорил по-английски: – Задание не выполнено. Такой гриф шлепнут на досье по этому делу. Верно?
– Да, приблизительно так.
Он выпрямился, заложив руки за спину.
– Вам известен приказ немецкого командования?
– Естественно.
– Тогда вы должны знать, что согласно его положениям все члены так называемых десантно-диверсионных отрядов должны быть казнены немедленно после захвата в плен.
– Все в ваших руках.
Мое замечание его ничуть не задело. Он мрачно кивнул и заметил:
– Вообще-то, полковник Морган, расстреливать диверсантов – обязанность военного коменданта района, а не моя. Генерал Мюллер, последний военный комендант, погиб, подорвавшись на мине, четыре недели назад.
– Какая неосторожность...
– Новый губернатор, капитан третьего ранга Карл Ольбрихт, еще не прибыл.
– И вы его замещаете?
Он снова выдавил из себя натужную улыбку и ответил:
– Примерно.
– Стало быть, меня расстреляют только после того, как новый комендант подпишет нужную бумагу? А до того как?
– А до того – все как у всех, – ответил он и сел. – Придется поработать, полковник Морган. Работы хватает. Будете работать в кандалах вместе с остальными заключенными.
Ни с того ни с сего Штейнер вдруг решил напомнить о правилах обращения с военнопленными по Женевской конвенции:
– Я обязан вновь подчеркнуть, что сегодня утром полковник Морган совершил рыцарский поступок...
– Это известно, Штейнер, – спокойно сказал Радль. – Вы свободны.
Штейнер продолжал стоять, а я молился, чтобы ему хватило самообладания. Первый раз за все время знакомства я увидел по его лицу, что он взволнован, – и он снова заговорил.
Радль снова прервал его, причем достаточно мягко. Рыцарский крест на груди у Штейнера – единственная награда, которую немцы безусловно уважали, – требовал соответствующего обхождения.
– Вы свободны, Штейнер.
Штейнер козырнул и щелкнул каблуками, а Радль сказал:
– Можете отвести полковника Моргана к остальным, Брандт.
– Вы что, ничего не знаете о положении на фронтах? – спросил я. – Если так, то знайте: скоро войне конец, вы проиграли.
Радль откозырял и мне – привычно и угрюмо.
Я рассмеялся ему в лицо и вышел.
Мы подъехали к форту Эдвард над Шарлоттстауном. Эдвард был самый крупный из четырех королевских военно-морских фортов, построенных в пятидесятых годах прошлого столетия, во время, когда английское правительство было обеспокоено отношениями с Францией.
У ворот за бруствером из мешков с песком стоял часовой, вооруженный пулеметом. Взмахом руки он приказал нам следовать через гранитную арку, на которой было по-латыни вырезано: «Королева Виктория», а чуть выше дата – «1856 г.».
Внутри форта сквозь камни мостовой пробивалась зеленая трава, как и в прежние времена; новинкой были железобетонные лоты. Кроме того, по всему двору стояли грузовики. А надпись на табличке говорила о дислокации артиллерийской части. Мы выбрались из вездехода, и Брандт вежливо пригласил меня пройти в открытые деревянные двери старого блокгауза.
Один из жандармских унтеров поспешно вышел вперед, держа наготове ножные кандалы. Брандт повернулся ко мне, побледнев, и сказал по-английски:
– Простите, полковник. Такое дело... Солдат должен выполнять приказ.
– Валяйте, – сказал я.
Опустившись на колени, унтер проворно защелкнул стальные кольца вокруг моих лодыжек и стянул их концы специальным ключом. Цепь между ними была фута два в длину, что позволяло более-менее сносно передвигаться.
– Куда теперь? – решительно спросил я.
Не сказав ни слова, Брандт двинулся вперед. Мы взобрались по каменным ступеням сбоку от блокгауза на нижнюю часть крепостного вала и прошли до самого его края. Однажды, лет так с тысячу назад, четырнадцатилетним мальчишкой я стоял здесь и смотрел, как мой отец выходил на лодке в море. Теперь на этом месте была береговая батарея, и в стенах бастиона зияли выбоины – видимо, после продолжительного обстрела острова с английских крейсеров.
Слышно было, как кто-то негромко напевает по-немецки протяжную грустную старую песню времен Первой мировой войны: «Аргоннский лес, Аргоннский лес, ты многим стал могилой». Мы взобрались на вторую приступку и немало удивили своим появлением шестнадцатилетнего паренька, лишь слегка похожего на солдата, который безмятежно отдыхал у склада боеприпасов, прислонив винтовку к стене.
Он вскочил и вытянулся; Брандт вздохнул и слегка потрепал его по голове, сказав:
– Как-нибудь на днях, Дюрст, мне придется повысить тебя в чине.
Этим он мне понравился, а ведь это кое-что значит, когда можешь так сказать о немецком полевом жандарме. Он отодвинул засов двери и отступил в сторону.
– Ну, полковник... – сказал он.
Я вошел внутрь, и дверь за мной захлопнулась. Внутри было довольно светло, благодаря старым орудийным бойницам. Много света, масса свежего морского воздуха – и промозглая сырость от дождевой влаги, сочащейся по скользким стенам. Когда я вошел, те, кто внутри, встали, словно ждали меня: Фитцджеральд, Грант, сержант Хаген и ефрейтор Уоллас. Стало быть, Стивенсу и Ловату не повезло, – а может, наоборот, повезло больше, чем другим.
– Господи Иисусе, это же полковник, – сказал Хаген.
Фитцджеральд не нашелся, что добавить к сказанному, и я, дружелюбно улыбнувшись, сказал ему:
– Что говорилось в ваших приказах? «Ни в коем случае не высаживаться на берег и не предпринимать никаких действий, могущих известить противника о вашем присутствии». Теперь вы довольны?
Будь у него оружие, он пристрелил бы меня. Но у него не было ничего, кроме вбитого накрепко аристократического чванства, не позволявшего препираться с людьми ниже себя по рождению. Он отошел в дальний угол и уселся.
Грант быстро шагнул ко мне, сжав свои огромные кулачищи, но, забыв про кандалы, рухнул на колени.
– Эх, сержант! – упрекнул я его. – Вечно у вас, лихих ребят-диверсантов, что-то неладно. Хоть бы звание уважали...
Я вскарабкался на старый орудийный лафет. Сквозь незаделанные бойницы дождь беспрепятственно лил внутрь струями. Я достал свой непромокаемый портсигар, закурил и перебросил сокровище вниз Хагену.
Отсюда открывался поистине величественный вид. В ясный день можно было бы увидеть остров Гернси – на горизонте, в тридцати пяти милях к северо-востоку, – в ясный день, но не в такое утро. А на северо-западе, милях в ста за проливом, был берег Корнуолла и мыс Лизард, откуда все и началось. Четыре дня назад. Невероятно...
Глава 1Богатейший из богатых
Берег под особняком на утесе в двух милях от мыса Лизард был опутан паутиной ржавеющей колючей проволоки; щит возле бегущей вниз по берегу тропки предупреждал о минах.
Теперь все это походило на пустую угрозу. Сержант береговой обороны, в том далеком 1940 году отвечавший за укрепления на здешнем участке, вряд ли предполагал, что это местечко на побережье, облюбованное рыболовами, будет так быстро и скоро приведено в оборонную негодность.
Благодаря этому я сумел в то славное апрельское утро поплавать вдоль белого песчаного пляжа. Стояла небывалая для весны теплынь; война для меня уже почти закончилась. Доплыв до выступа скалы, я выбрался из воды и решил немного отдохнуть.
Мэри в соломенной шляпе сидела на берегу за мольбертом и рисовала. В десятый раз она выписывала на холсте мыс, однако каждый раз полагала, что он выглядит не так, как прежде; просто у нее менялось настроение. Она оторвалась от мольберта, отыскала взглядом меня в море и помахала. В ответ я тоже махнул рукой, нырнул в воду и поплыл к берегу.
Она поджидала меня с полотенцем в одной руке и пиратским украшением – моей наглазной повязкой – в другой. Долго проработав медсестрой, она успела привыкнуть к уродливому шраму на моем лице, но знала, что мне очень неприятно, когда его видят другие.
Я обтерся, натянул повязку и сказал с улыбкой:
– Просто отлично! Тебе тоже надо попробовать искупаться.
– Нет уж, спасибо. Разве что в июле. Пойду приготовлю что-нибудь на обед, Оуэн. Долго не задерживайся.
Она чмокнула меня в лоб и пошла; я смотрел, как она проходит через колючую проволоку, поднимается по тропе, и во мне возникло щемящее чувство нежности и перебивающей его вины.
Познакомились мы еще до войны, студентами. Когда меня позже доставили в военный госпиталь в Суррее, изуродованного и обессилевшего от многомесячных инъекций наркотиков, то первое, что я увидел, придя в себя, было ее лицо. Муж Мэри, штурман бомбардировщика, погиб во время налета на Дрезден. Когда я выписался из госпиталя, мы соединились и жили вместе вот уже три месяца.
Я неторопливо оделся и подошел к мольберту. На этот раз она сделала только эскиз, но хорошо, чертовски хорошо. Я взял уголек и попытался добавить пару штрихов, однако без успеха. Там, где требуется уловить перспективу, два глаза лучше, чем один, и хотя я приспособился ко многому, но в художники уже не годился.
Я лег на песок, подложив руки под голову, прищурил свой единственный глаз, чтобы лучше видеть вдаль, и стал смотреть, как гагара, камнем упав с неба, совершила точное приземление на выступе утеса.
Все вокруг было невероятно мирным: шум моря, крики чаек, медленно проплывающее белое облако. Кто я такой? Оуэн Морган, бывший художник... или вроде того. Романист?.. Очень может быть. Поэт?.. Сомнительно. Солдат, ночной бродяга, наемник, головорез. Как посмотреть – все правда. Что я делаю здесь, в этом приятном заброшенном уголке, где один день плавно и легко переходит в другой, а раскаты за горизонтом – лишь гром, а не орудийная канонада?
Должно быть, я задремал, но ненадолго. Пронзительный крик чайки снова вернул меня к жизни. Я проснулся мгновенно – привычка, выработанная необходимостью, – и поднялся на ноги. Не поторопись я, Мэри стала бы меня искать, обед бы подгорел, да и вообще случилась бы беда.
Я прошел сквозь колючую проволоку и поднялся по тропе, глядя под ноги. Я уже приближался к предупредительному щиту, как вдруг услышал голос:
– Эй, там, внизу!
Я взглянул вверх, щурясь от солнца, и увидел американского армейского офицера, стоящего на гребне холма, хотя с того места, где я стоял, да еще из-за солнца, бившего в глаза, было невозможно ни разглядеть лицо, ни угадать звание.
– На два слова, – сказал он.
То была не просьба, а приказ – приказной тон, которым говорят американцы из Бостона и Новой Англии, тамошние спесивые аристократы, потомки первопоселенцев, тех, что, толпясь на борту «Мэйфлауэра», отпихивали один другого, стремясь первыми ступить на новую землю. Ни сам этот тип, ни его голос мне не понравились, и я не счел нужным ответить.
Он снова заговорил, и в его голосе сквозило крайнее раздражение:
– Я ищу полковника Моргана. В доме мне сказали, что он на берегу. Не видели его?
Вспоминая сейчас эту встречу, я могу найти для этого типа любые оправдания. Он видел перед собой невысокого, загорелого, давно не бритого человека в старом синем рыбацком свитере, одноглазого и с золотой серьгой в левом ухе. Эту чертову серьгу я носил по настоянию Джека Трелони, хозяина гостиницы «Королевские руки», что на дороге в Фалмут. Джек искренне полагал, что от нее мое зрение улучшится, и в один памятный вечер проколол мочку моего уха вязальной спицей, проглотив для верного глаза полбутылки довоенного шотландского виски.
Человек стал спускаться. Когда он приблизился настолько, что солнце уже не мешало мне смотреть, я разглядел, что он по званию майор, а также награды: крест «За выдающиеся заслуги» и Серебряная Звезда в обрамлении дубовых листьев могли означать многое. Как кто-то однажды заметил: лишь тот, кто награжден, знает, чего стоит награда, да еще могут догадываться об этом те, кто был с ним в одном бою. С другой стороны, когда человек подошел еще ближе и стали видны его погоны, я понял, что он рейнджер, то есть из разведывательно-диверсионного подразделения, а я раньше слышал, что разница между ними и нашими коммандос невелика.
– Так вы видели его? – терпеливо, но настойчиво повторил он свой вопрос.
Он был просто прелесть: этакий американец девяностых годов, попавший за границу и пытающийся втолковать что-то тупому мужичью, совсем как в романах Генри Джеймса.
– Да уж прямо и не знаю, что бы такое ответить, – сказал я с приличным случаю корнуоллским акцентом.
– Можно бы и пояснее, а?
Грубый шотландский голос прозвучал так же неожиданно, как появилась ладонь, обхватившая мое плечо и развернувшая меня в противоположную сторону. Это был еще один рейнджер, на этот раз старший сержант, отчего его шотландский акцент становился еще более интригующим. У него было грубое скуластое лицо и тяжелый взгляд; глаза казались распухшими от шрама, выдававшего заправского бойца. Не приведи Бог встретиться с таким человеком на рассвете прелестного апрельского утра...
– А ну-ка, парень, давай еще раз, только пояснее, – прорычал он, тряхнув меня, словно крысу.
Славный, крепкий парень, как раз такой, какие нужны для ночного штурма или десанта на плацдарм под огнем; но ведь и я выжил, уцелел, проведя пять лет в мире, которого он никогда не знал. В мире, где сила – это еще не все и мужество – еще не все. Где приход каждого нового дня – чудо. Где выживаешь главным образом потому, что не думаешь о том, выживешь ты или нет.
Я ухватился за руку, которая меня держала, изогнулся так, как учил меня тренер-японец в старом деревенском доме в графстве Суррей весной 1940 года, и швырнул сержанта через бедро. Скатившись футов на двадцать вниз, он угодил в куст можжевельника.
Я взглянул на майора и с легкой улыбкой сказал:
– Он допустил ошибку. Не позволяйте ему совершить еще одну.
Озадаченный майор пристально посмотрел на меня, затем что-то блеснуло в его взгляде. Он что-то понял, но прежде чем успел раскрыть рот, сержант ринулся на меня снизу, как раненый зверь. Когда он был от меня в шести футах, я выхватил из кармана свою старую финку с пружинным лезвием, которую добыл в Бретани на втором году войны.
Послышался зловещий щелчок, и лезвие выскочило из рукоятки. Он застыл на месте, затем, пригнувшись, начал подходить ближе.
– Грант, ни с места! Это приказ! – твердо бросил ему майор.
Грант продолжал стоять пригнувшись, испепеляя меня разъяренным взглядом, готовый убить, как вдруг донесся другой голос, высокий и чистый:
– Оуэн, Бога ради, что там происходит?
Вниз по тропе спешил человек, которому было за шестьдесят, седоволосый, с продолговатым, не слишком красивым лицом и в очках в стальной оправе. На нем был старый плащ, в руке зонтик, и всем своим видом он напоминал прочно укоренившийся в представлении людей образ оксфордского профессора. Им он как раз и был тогда, когда мы познакомились, хотя с той золотой поры таланты его на упомянутом поприще уже поугасли.
Убрав лезвие, я простонал:
– О нет, только не ты, Генри! Кто угодно, только не ты!
* * *
Майор Эдвард Арнольд Фитцджеральд и его американский громила шотландского происхождения, насупившись, удалились после того, как Генри официально представил меня, и я, покачав головой, сказал:
– Беда людей, подобных Фитцджеральду, в том, что они не могут принять человека таким, каков он есть.
– Но, мой дорогой Оуэн, – поднял удивленно брови Генри, – он именно и принял тебя таким, как ты выглядишь. Ты давно смотрелся в зеркало? Я бы ни за что не подумал, что в войсках его величества есть полковники, способные шляться с золотой серьгой в левом ухе.
– Но ты всегда говорил, что я – индивидуалист, – напомнил я ему. – Что слышно с фронта?
– Первая бригада коммандос вчера подошла к Люнебургу.
– Потом они будут обдумывать, как переправиться через Эльбу.
– Пожалуй, так, – кивнул он.
Мы присели на выступающий камень утеса, и он, достав портсигар с довольно редкими турецкими сигаретами, которые очень ценил, предложил одну мне.
– Досталось же мне от тебя на первых порах, когда мы впервые познакомились, – сказал я. – Помнишь? Неотесанный мальчишка с острова пришел в Оксфорд получать образование.
Он слабо улыбнулся, и на его лице промелькнула легкая тень грусти.
– Давненько это было, Оуэн. Много воды утекло с тех пор.
– А чем ты будешь заниматься, когда все кончится? – спросил я. – Опять станешь Генри Брандоном, наставником и членом братства при соборе. Всех усопших в университете и все такое прочее?
Пожав плечами, он возразил:
– К прежнему вернуться никто не может, Оуэн. Думаю, это невозможно.
– Ты хочешь сказать, что не желаешь вернуться?
– А ты?
Как всегда, он задел меня за живое.
– Вернуться к чему? – ответил я с некоторой горечью.
– Ладно, не надо переживать. Тебе это не к лицу. Я на днях прочитал твой роман. Четвертая допечатка за один месяц. Потрясающе!
– Значит, он тебе не понравился.
– Какая разница? Зато он приносит тебе хорошие деньги.
Это было правдой, и я готов был поблагодарить его, но все же это меня раздосадовало – смутно, но достаточно для того, чтобы потерять самообладание.
Он глубоко вдохнул солоноватый воздух и широко раскинул руки в стороны.
– Как прекрасно, Оуэн. Как прекрасно. Я так завидую тебе, что ты здесь живешь... И я рад, что вы с Мэри Бартон сошлись. Наверное, вы были созданы друг для друга.
И это тоже было правдой. В течение шести недель в госпитале, когда я совсем не мог видеть, я диктовал свою книгу ей, и это была единственная неистовая страсть, которая спасла меня от сумасшествия.
– Я очень благодарен Мэри, – сказал я. – Я должен ей больше, чем смогу вернуть.
– Но ты не любишь ее?
Снова он попал мне в сердце с беспощадной точностью. Я встал и отшвырнул пальцами окурок за край утеса.
– Ладно, Генри, давай ближе к делу. Чего ты хочешь?
– Это очень просто, – сказал он. – У нас есть для тебя работа.
Как громом пораженный, я смотрел на него пристально, затем громко расхохотался:
– Шутишь небось. Войне конец. В Европе она вряд ли продлится дольше пары месяцев. Тебе это так же хорошо известно, как и мне.
– На материке – да, но острова в проливе – другое дело.
Я нахмурился, но он, вытянув вперед руку, остановил меня:
– Дай мне объяснить. Уже несколько месяцев военно-морское соединение сто тридцать пять готовит операцию «Яйцо в гнезде» по освобождению островов пролива Ла-Манш, но эту операцию планируется провести только после того, как немецкий гарнизон сдастся. Все наши надежды на то, что не придется воевать на побережье. Для гражданского населения это может стать катастрофой.
– Ты полагаешь, что они могут попытаться удержаться там после разгрома в Европе?
– Давай рассуждать так. Вице-адмирал Гуффмейер, командующий войсками на островах пролива Ла-Манш, всячески демонстрирует намерение воевать. В ночь на восьмое марта он атаковал Гранвиль с двумя тральщиками. Они уничтожили три корабля и кучу оборудования в доках. Когда Денитц поздравлял его, Гуффмейер заявил, что готов продержаться на островах еще год.
– А не мог он блефовать?
Генри снял очки и стал тщательно протирать стекла носовым платком. Потом ответил:
– В течение ряда лет Гитлер направлял людей и боевую технику на острова. Он опасался, что мы можем вторгнуться туда первыми, чтобы получить трамплин для прыжка в Европу.
– Стало быть, он ошибся. Не значит ли это, что острова можно уже списать со счетов?
– Сильнейшие фортификационные сооружения в мире, Оуэн, – спокойно сказал он. – Такое же количество опорных пунктов и батарей, которое они имели для обороны всего европейского побережья от Дьеппа до Сен-Наэра. Добавь к этому гарнизон в сорок тысяч – и ты поймешь, что я имею в виду.
– А я-то что могу сделать?
– Возвращайся домой, Оуэн, – сказал он. – Возвращайся на Сен-Пьер. Я так и знал, что ты будешь рад этому.
Глава 2"По прочтении уничтожить"
Сен-Пьер – самый отдаленный из островов пролива Ла-Манш и четвертый по величине. В пятидесятых годах XIX века британское правительство, встревоженное укреплением французской военно-морской базы в Шербуре, разработало план, по которому Олдерни стал бы своего рода Гибралтаром на севере. Большинство рабочих, присланных для возведения укреплений и фортов, были ирландцами, спасающимися от последствий голода, охватившего их несчастную страну.
Подобный же план, хотя и не такой грандиозный, был принят и для острова Сен-Пьер. Для расширения бухты у Шарлоттстауна был сооружен волнолом, а в разных местах на побережье поднялись четыре форта.
Рабочая сила для Сен-Пьера набиралась из Южного Уэльса, чем и объясняется то странное сочетание валлийского, французского и английского языков, которое обнаруживалось повсюду на острове. Вот из-за чего мой отец, а вслед за ним и я носили такое имя – Оуэн Морган, хотя матушка моя, упокой Господь ее душу, была урожденная Антуанетта Розель и говорила по-французски, специально для того, чтобы научить меня, до последнего своего дня.
Стоя теперь здесь, на утесе мыса Лизард, я всматривался в даль на юго-запад, туда, где за горизонтами лежали Бретань, залив Сен-Мало и остров Сен-Пьер; на мгновение, всего лишь на миг я вновь увидел этот серовато-зеленый остров, эти гранитные утесы, заляпанные птичьим пометом, птиц, с криком кружащихся в огромных облаках: гагар, бакланов, чаек, куликов, а вот и мой любимец – буревестник. И я услышал смех, слабо донесшийся сквозь шум ветра, и, кажется, снова увидел девушку, загоревшую под лучами летнего солнца; ее волосы развеваются, когда она убегает от босоногого мальчишки-рыбака. Симона. Протяни я руку – кажется, коснулся бы ее.
Чье-то неожиданное прикосновение к руке вернуло меня к реальности. Я обернулся и увидел стоящего рядом Генри. Он слегка хмурился, так как дело было серьезное.
– Ты пойдешь, Оуэн? – спросил он.
В течение пяти с половиной лет я выполнял распоряжения этого человека, жил в постоянном страхе за свою жизнь, лгал, убивал, лишал людей жизни, пока, кажется, сам полностью не переродился. А после кровавого дела в Вогезских горах, после восьмидневного боя с отборными эсэсовскими войсками, из которого я вышел калекой на всю жизнь, я полагал, что те времена канули в вечность. И вот теперь сердце мое тяжело забилось и горло пересохло.
– Я кое-что хочу тебе сказать, Генри, – ответил я; мои руки слегка дрожали, когда я прикуривал сигарету. – Загораю я здесь порядочно, пытаюсь писать – не получается, хочу любить одну из прекрасных женщин, которых встречал в жизни, – тоже не удается. Есть у меня приятель, живущий неподалеку, у которого я беру столько шотландского виски довоенного изготовления, сколько душа пожелает, но я, кажется, потерял вкус к нему. Мне спалось лучше, когда мы были на марше во Франции, в самые мрачные дни сорок первого, чем спится теперь. Как ты думаешь, неужели все это имело какой-то смысл?
– Мой дорогой Оуэн, все просто. Тебе доставляла удовольствие каждая минута той жизни. Ходить по острию ножа между жизнью и смертью – твоя пища и питье, твоя суть. Работая со мной, ты за день проживал больше, деятельно и страстно, как и подобает мужчине, чем за всю жизнь, если бы только и делал, что сочинял плохие стихи да популярные романы. Вот почему ты теперь пойдешь выполнять задание на Сен-Пьер. Потому что тебе нужно идти. Потому что ты хочешь идти.
Вот тут он просчитался, зашел слишком далеко. Я отрицательно тряхнул головой.
– Черта с два я пойду, и ты ничего со мной не поделаешь, – сказал я, похлопав себя по глазной повязке. – По медицинским нормам не годен к дальнейшей службе. Ты даже устроил мне гражданскую пенсию. Посылай нашего американского друга. Это по его части.
Он достал из внутреннего кармана желтовато-коричневый конверт, вынул письмо и передал мне.
– Надеюсь, теперь тебе все станет ясно. Когда мы с ним обнаружили это дело, я не преминул подчеркнуть, что ты можешь отказаться от задания.
Письмо было отправлено из правительственной резиденции на Даунинг-стрит, написано от руки и подписано обычным образом. В нем сообщалось, что меня с настоящего времени возвращают в действующую армию и что я должен находиться в составе отделения "Д", в подчинении профессора Генри Брандона, в связи с операцией «Гранд-Пьер». Приятный штрих: «Гранд-Пьер» был мой войсковой позывной в бою в Вогезах. На письме стоял штамп с пометкой: «Вступает в силу немедленно».
Вот оно что...
Я сказал:
– Первое письмо, адресованное мне лично, из всех, что он посылал. Можно его взять себе?
Он забрал письмо из моей руки, сказал:
– Потом, Оуэн, когда вернешься.
Я кивнул и снова уселся на камень рядом с ним.
– Ладно, Генри, расскажи-ка мне все по порядку.
– По нашим данным, остров сильно укреплен, – сказал Генри. – Когда-то там находился гарнизон численностью около тысячи шестисот человек, но за последние два года он существенно сокращен. Взлетно-посадочная полоса коротковата, а после шести бомбардировок они забросили ее и вывели оттуда весь личный состав люфтваффе.
– А военно-морские силы?
– Они пытались их использовать некоторое время для обеспечения деятельности торпедных катеров, но из этого так ничего толком и не получилось. Мне не надо говорить тебе, насколько опасны там воды, и приливы имеют свои законы. Частенько бывает, что бухту невозможно использовать, так что и моряков тоже убрали, хотя время от времени их привлекают. Остались главным образом артиллеристы и саперы.
– Сколько всего?
– Мы полагаем, шестьсот. В основном старики и юнцы. Времена изменились с того славного похода через Францию в сороковом году.
– Сколько островитян?
– Их можно сосчитать по пальцам одной руки. Большинство населения предпочло эвакуироваться в Англию как раз перед оккупацией.
– Но ведь оставались человек шестьдесят, – сказал я. – Включая Сеньора и его дочь.
– Ах да, Анри де Бомарше. Он погиб, кажется. При обстреле с моря.
Я тупо уставился на него, ничего не понимая.
– Погиб? Анри де Бомарше? Какой обстрел с моря?
– В прошлом году. Мы пытались пробиться к бухте и обстреливали остров с удаления в три мили. Дочь его, очевидно, еще там, но почти всех вывезли оттуда полгода назад. Я даже толком не знаю, почему она не уехала с остальными.
– Теперь она будет Сеньором, – сказал я. – Правителем острова Сен-Пьер. Там когда-то уже была правительницей женщина, еще в тринадцатом веке. У нее был мужской титул. Симона сделает то же самое. Она очень почитает традиции.
На мгновение мне представилась она – там, за горизонтом, в старом особняке, который на протяжении бессчетного количества поколений служил поместьем Сеньора. Война была долгой. Должно быть, она одинока. Еще более одинока теперь, когда не стало отца.
Прошло почти пять лет с тех пор, как я ее видел. Было это темной июльской ночью 1940 года, через две недели после немецкой оккупации островов пролива Ла-Манш. Я вышел на своей подводной лодке и высадился, достигнув берега на надувной резиновой лодке, в районе залива Ла-Гранд на восточной оконечности острова. Дело было такое же неудачное, как и большинство подобных попыток, предпринимавшихся в то время. Я виделся с Симоной и ее отцом в их поместье и выяснил, что на острове насчитывается не более двух сотен немцев. Меня должны были подобрать за пару часов до рассвета, и я умолял их уйти со мной. Они отказались, как я и предполагал, но Симона настояла, что проводит меня до берега. Сейчас мне вспомнилось все это, вспомнилось и ее лицо – бледное пятно в темноте.
– Дело вот в чем, – сказал Генри. – Мы теряем большое количество кораблей в районе пролива, что отмечено полгода назад. В то время, имей в виду, большинство населения было эвакуировано. Мы были потрясены, когда поняли, что это значит.
– Секретное оружие?
– Слава Богу, нет. Мы знали об этой штуке еще со времен Анцио. Немцы запоздали с подводными диверсантами, людьми-лягушками и прочим. Удивительно, но по части подводной войны итальянцы их обошли. Так или иначе, у немцев появилась небольшая смертоносная штука под названием «Черномазый». Они довольно успешно использовали ее в боях при Анцио.
– А теперь они пытаются применить ее в проливе Ла-Манш?
– Вроде бы так. Они взяли обычную торпеду, вывернули боеголовку и установили приборы управления. Смонтировали стеклянный купол для защиты оператора, который сидит верхом на этой штуке. Снизу прикреплена боевая торпеда. Общая идея такова: вывести связку на цель, выпустить вторую торпеду в последнюю минуту и попытаться отвернуть в сторону.
– Где же они найдут людей, чтобы играть в такого рода игру?
– Главным образом в дивизии Бранденберг. Немцы, кажется, из всего, что осталось дельного, создали подобие наших коммандос. В их числе и те, кто уцелел из группы «Дунай», которой командовал Отто Скорцени. Его водолазы тогда показали русским ад.
– И ты полагаешь, что они сейчас действуют с острова Сен-Пьер?
– По крайней мере, так было три недели назад.
– Ты в этом уверен?
– У нас есть человек, который побывал там как раз в это время. Он это утверждает. Его имя – Джозеф Сент-Мартин. Оказался на французском побережье близ Гранвиля, доплыл туда на обычной лодке. Говорит, что знает тебя.
– О да, он меня хорошо знает, – сказал я, слегка пощупав переносицу. – Он мне перебил нос, когда мне было четырнадцать лет.
– Да ну? – сказал Генри тихо. – Между прочим, он сейчас у меня в доме.
– Уж больно вы скоры, – сказал я, нахмурившись.
– Другого выхода нет. Тебе надо отправляться послезавтра. Моряки подсказывают, что, если мы упустим время прилива, новой возможности не представится еще в течение трех недель.
– Давай я изложу дело прямо. Общая цель моего задания в том, чтобы выбраться на берег, узнать как можно больше об операции «Черномазый» и уйти предположительно в ту же ночь, так?
– Примерно так. Надеюсь, та информация, которую даст Сент-Мартин, поможет тебе сориентироваться. На острове есть люди, с которыми ты мог бы войти в контакт. Мисс Бомарше например.
Я сидел нахмурившись, пытаясь осмыслить сказанное.
– И ты действительно полагаешь, Генри, что это важно – сейчас, в конце войны?
Помахав письмом, он сказал:
– Правительство так полагает. Если немцы решат воевать на островах пролива Ла-Манш вместо капитуляции, то «Черномазый» может натворить много бед с кораблями вторжения.
– А как насчет Фитцджеральда? Какая роль отводится ему?
– Он хороший парень, Оуэн. Трижды награжден. Два года воевал в составе двадцать первого диверсионного спецсоединения. Это – смешанные войска. Американские рейнджеры, французские и британские коммандос. Их конек – действия с малых судов, подводные диверсии и так далее. Фитцджеральд участвовал в двадцати трех отдельных диверсионных операциях в проливе.
– Ты сюда включаешь и тот случай, когда они взорвали пустой маяк в Бретани, а также все высадки на необитаемых островах близ французского побережья, на пустынном берегу, где они не встретили ни единой души... Или это было другое подразделение?
– Ну вот, ты опять злишься.
– Только не пойми меня неправильно. Я с большим уважением отношусь к настоящим подразделениям коммандос, как и любой человек. К тем парням, которые прорвались вчера к Люнебургу, например. Но компании вроде Фитцджеральдовой – это нечто другое. Они больше похожи на частные наемные армии средних веков, живущие в роскоши и выступающие на войну из благоустроенных загородных вилл. Сложи их вместе – чего они достигли?
– Ну, – ответил он с улыбкой, – во-первых, они дали работу разным нескладехам.
– Вроде Фитца – Богатейшего из богатых? – поддакнул я. – Семья должна гордиться им, угощать фруктовым салатом, обязать его достукаться до медали Почета, не забудь об этом. Ну, ладно, скажи самое худшее. Что должен делать он?
Когда он рассказал, я не поверил своим ушам. Фитцджеральд и еще пятеро должны войти в бухту у Шарлоттстауна на двухместных шотландских байдарках с задачей расставить мины-присоски, прикрепив их ко всему, что попадется на глаза, и уйти, пока их не обнаружили.
– Ради Бога, Генри, в чем же смысл? Диверсия ради самой диверсии, – сказал я, как только он закончил. – Нам крупно повезет, если в бухте найдется хоть что-то, ради чего стоит рисковать.
– Возможно. Ты волен считать так, если хочешь, но позволь мне прояснить детали. Первоначально эта группа готовилась не нами. Это исходило от командования совместных диверсионных операций. Я услышал о ней совершенно случайно и немедленно вмешался, доложив наверх. Думал я о тебе, естественно, о твоем уникальном знании острова и убедил их внести поправки в план.
– Любезно с твоей стороны. Можно спросить, кто командир группы?
– Ты, как старший по званию, но вряд ли возникнет такая ситуация, в которой тебе придется распоряжаться самому. Высаживаться будешь один и выполнять будешь свою собственную задачу. Майор Фитцджеральд и его люди справятся сами.
– Это до тех пор, пока он не станет прислушиваться, не доносит ли ветер слабых звуков фанфар, – сказал я. – Он выглядит так, будто хочет погибнуть с мечом в руке в лучах славы, если хочешь знать мое мнение.
– Я думаю, у него хватит благоразумия. Никакому здравомыслящему человеку не хочется класть голову на плаху в конце войны, правда?
Я громко рассмеялся – просто не мог удержаться.
– Ирония всегда была одной из самых драгоценных черт твоей натуры, Генри.
– Вот и хорошо. Приятно видеть тебя снова смеющимся, – сказал он, поднимаясь и потирая руки. – А теперь отведать бы тот отличный обед, который миссис Бартон и твоя приходящая прислуга готовили, когда я был наверху. Они дали нам сорок минут.
– Нет, – мотнул я головой. – Еще немного побуду здесь, хочу подумать. Одно ты можешь сделать – прислать сюда Джо Сент-Мартина. Возможно, мне удастся разделаться заодно и с этим. Джо никогда не входил в число моих близких друзей.
– Хорошо, Оуэн.
Казалось, он колеблется, но затем осторожно и чуть смущенно достал из кармана другой желтовато-коричневый конверт.
– Можешь заодно познакомиться с боевым приказом для твоего отделения "Д".
– Составлен заранее, как я погляжу, – сказал я, беря конверт.
– Пожалуй, что так.
– Приятного аппетита, Генри.
Я смотрел ему вслед, пока он взбирался по тропе и исчез за выступом холма, а затем распечатал конверт. Внутри был типовой оперативный приказ отделению "Д". Все дело свелось к скупым фразам на официальном английском языке.
Боевое распоряжение № Д-103 Полковнику Оуэну Моргану. Операция: «Гранд-Пьер» Войсковой позывной: не требуется.
ИНФОРМАЦИЯ
(часть 1)
Мы обсудили с Вами возможность Вашей высадки на остров Сен-Пьер в проливе Ла-Манш с целью получения возможно большей информации, касающейся масштабов осуществления противником проекта под используемым в документах условным наименованием «Черномазый». Вы ясно дали понять, что для Вас не имеется препятствий, чтобы вернуться на остров, являющийся Вашей родиной.
Мы полагаем, что информация, предоставленная в Ваше распоряжение Джозефом Сент-Мартином, должна позволить Вам относительно легко связаться с источниками на острове, которые с готовностью предоставят Вам необходимую Вам информацию.
ИНФОРМАЦИЯ
(часть 2)
В период Вашего пребывания на острове майор Эдвард Фитцджеральд, старший сержант Грант, сержант Хаген, ефрейторы Уоллас, Стивенс и Ловат входят в главную бухту Шарлоттстауна на трех шотландских байдарках с задачей поставить мины-присоски, прикрепив их к любым судам, которые они смогут обнаружить. В этом заключается единственная цель их задания. Не предпринимать попыток высадки на берег и других действий, могущих привести к обнаружению их противником.
В любых обстоятельствах, требующих внесения коренных изменений в оценку обстановки, командование возлагает ответственность на Вас как на старшего по званию.
МЕТОД
По имеющимся у нас сведениям, согласно приказу гитлеровского командования военнослужащие из состава войск спецназначения, попадающие в руки противника, на данный момент еще подлежат казни, но нам известны также случаи, когда их просто посылают на каторжные работы. С учетом всех обстоятельств, в случае пленения имеется больше шансов остаться в живых военнослужащему, нежели агенту. По этой причине принято решение не снабжать вас легендой. Вам надлежит использовать свое собственное имя, фамилию и звание. Опознавательные жетоны будут Вам выданы.
Вас доставят до о. Сен-Пьер в ночь на 25-е сего месяца на артиллерийском моторном катере MGB109LT и далее шлюпкой, которая Вас доставит до места назначения приблизительно в 22.30 24-го числа с.м. Майор Фитцджеральд с группой десантируются на удалении полумили от входа в бухту в 23.00.
Вас должны подобрать в первую очередь приблизительно в 2.00 25-го числа с.м. Остальных людей группы подберут позже, непосредственно после вас, насколько это будет возможно, с артиллерийского моторного катера.
СВЯЗЬ
Радиосвязь не допускается. Разрешается подавать световые сигналы карманным фонарем только при эвакуации по завершении задания.
ВООРУЖЕНИЕ
Допускается по Вашему усмотрению, однако лишь такое, которое Вы сочтете необходимым для рукопашного боя.
ВЫВОД
Вы достаточно ознакомлены с обстановкой, чтобы понимать важность задания. Все, что может помешать Вам получить достоверные данные, следует исключить. Если вынудит обстановка, Ваше личное задание считать приоритетным по отношению к заданию майора Фитцджеральда, в том числе ценой Вашего полного отрыва от него и его группы.
По прочтении уничтожить.
Я чиркнул спичкой, поднес ее к углу листа и поджег. Обгорелый комок упал на землю, и я растер его до пепла, вдавливая пяткой в траву, затем стал спускаться по тропе к берегу.
Что ж, все достаточно откровенно, включая эту пикантную деталь относительно приказа гитлеровского командования. Не скажу, что это меня особенно беспокоило. Единственный вопрос для меня на протяжении последних пяти лет заключался не в том, убьют ли меня, когда схватят, а как убьют. За те памятные два дня, что я провел в гестаповском штабе на улице Сосэ, дом 11, что располагался сразу за министерством внутренних дел в Париже, я считал, что время мое кончилось, но я играл роль маленькой рыбешки, и они клюнули. Через два дня, когда меня везли в Польшу на работы в организации «Тодта» вместе с тысячами других несчастных, я выпрыгнул из поезда.
Минуя колючую проволоку и шагая по песку к воде, я думал обо всем, но главным образом о Симоне, одиноко живущей за морем в старом особняке, стоящем испокон веков и поныне в лощине среди буковых деревьев.
В голове все время крутилась одна и та же строчка, крутилась без конца. «Одиноко испокон веков и поныне». Строчка эта была из стихотворения, которое ей особенно нравилось. Его перевел с китайского Эзра Паунд. «И влетает ветер песчаный прямо в северные врата». Я всматривался в даль моря, и моя душа и мысли наполнялись воспоминаниями о ней, как вдруг кто-то окликнул меня сзади.
У дальнего края колючей проволоки стоял Джо Сент-Мартин и ждал. Тогда я крикнул ему:
– Не бойся, иди.
Он нехотя двинулся вперед, осторожно ступая первые несколько ярдов, затем, будто обретя уверенность, пошел быстрее. Он был лет на пять старше меня, значит, теперь ему то ли тридцать один, то ли тридцать два года от роду. Этакий крупный и хвастливый детина – не человек, а бык. Всю жизнь я недолюбливал его, а он, в свою очередь, испытывал ко мне презрение. Маленький Оуэн, Крошка Морган – так он меня всегда называл и при этом таскал и дергал за волосы. «Попляши, попляши, чумазый поросенок». В этой знаменитой старинной песне как бы отразилась вся валлийская суть его натуры.
Позже, когда мне было четырнадцать, я застиг его кувыркающимся в сене с Симоной, которая отчаянно пыталась выцарапать ему глаза. Я ударил его изо всей силы, какая только у меня была, и в ответ получил перебитую переносицу. Все это выглядело не очень галантно, но, когда он ушел, она плакала надо мной и поцеловала меня в первый раз, что, кажется, возместило все убытки. Ей тогда было шестнадцать лет, она была на два года старше меня; в том возрасте такая разница кажется огромной, но с тех пор для каждого из нас не существовало больше никого в мире.
Сейчас на нем были костюм из саржи на размер больше нужного, белая водолазка и армейские сапоги; в этой одежде он выглядел странно и неуклюже. Он растерянно хмурился и остановился ярдов за пять.
– Оуэн, это ты? – Я не промолвил ни слова, и он, покачивая головой и выражая удивление, добавил: – Говорят, ты сейчас полковник.
– Правильно, – ответил я.
Неожиданно он ухмыльнулся – все та же знакомая злая ухмылка.
– Крошка Морган. Я бы ни за что не узнал тебя.
– Попляши, чумазый поросенок.
Ухмылка сошла с его лица, и он тупо уставился на меня:
– Что-что?
– Ничего, – ответил я. – Говорят, ты был на острове. Три недели как оттуда. Расскажи, как там дела.
– Да что говорить? – пожал он плечами. – Воспользовался возможностью удрать в рыбачьей лодке – и удрал. Я узнал, что большая часть Бретани теперь в руках союзников, понял?
– Как ты узнал?
– Да Эзра сказал мне, Эзра Скалли. Почти всю оккупацию слушал радио. Регулярно принимал передачи Би-би-си.
– Я полагаю, большинство местных жителей были вывезены на Гернси полгода назад, да?
– Правильно. Как раз после того, как они уехали, прибыли диверсанты-водолазы.
– Чего же тебя-то держали?
Он пожал плечами:
– Им нужны были лоцманы для бухты и пролива. Ты знаешь, что такое пролив Ле-Курсье. Они все время теряли лодки, понимаешь?
– Поэтому они держали тебя и Эзру?
– Вот именно.
– А еще кто там?
– Джетро Хьюс у себя на ферме со своим сыном Джастином. Семье Джерри требуется молоко, как и всем прочим. Еще доктор Райли, они и его держат. Говорят, «не хватает армейских врачей».
– А Сеньор?
– Погиб при обстреле в прошлом году, а она все еще там, Симона. Теперь она – Сеньор.
– Потому ей и позволили остаться? Потому что она – Сеньор?
– Может быть, я не знаю, – пожал он плечами. – Шлюха, вот кто она, так ее надо называть. Со своим хахалем Штейнером. Сеньор? Немецкая, шлюха – это больше подходит.
Голос мой, когда я заговорил, отвечая ему, казалось, принадлежал не мне, а кому-то другому, исходил извне:
– О ком ты говоришь?
– О Симоне. О Симоне и этом ее хахале – Штейнере. Всего-то унтер-офицер, а они относятся к нему как к самому фюреру.
– Врешь, – сказал я.
– Вру? Да я их столько раз видел, скажу я тебе, и как она позировала перед ним – голая, вот бы ты поглядел, поверь мне! – Тут он вспомнил, и лицо его стало медленно растягиваться в коварной ухмылке. – Ну да, я забыл. Ты же был в нее влюблен. Эх, бедолага Оуэн, Крошка Морган. Небось сам бы хотел за ней приударить, а? Тебя-то я не виню. Ей-богу, я мог бы дать ей кое-что незабываемое.
Тут он расхохотался и ткнул меня в плечо с тем же полупрезрением, которое я так хорошо помнил с детства.
Я сильно ударил его по лицу, и ко мне вернулся мой прежний голос, когда я сказал:
– Люди не меняются, Джо. У тебя всегда была поганая пасть.
Он удивленно дотронулся до лица, ярость прорвалась в нем и закипела, как горячая лава, извергающаяся на поверхность. Он рванулся вперед, готовый избить меня так, как он любил это делать в прежние времена.
Но времена изменились, изменился он, изменился Оуэн Морган. Я не оставил ему ни одного шанса. Правой ногой я ударил его в пах так, что мог бы сделать его калекой на всю жизнь, не будь я в пляжных сандалиях на веревочной подошве. Он с криком согнулся, но удар коленом в лицо снова его выпрямил.
Он упал на спину и, задрав ноги, стал перекатываться, корчась от боли. Я присел на корточки рядом с ним.
– Пока не смотри, Джо, но, кажется, я расквасил тебе нос.
Он уставился на меня с ненавистью, а я поднялся на ноги, обернулся и увидел старшего сержанта Гранта, стоящего по другую сторону колючей проволоки. Когда я подошел ближе, он вытянулся во фрунт и отрапортовал:
– Полковник, дама послала меня сказать: если вы хотите есть, то лучше прийти сейчас.
– Поделом, – кивнул я в сторону Сент-Мартина, который сидел, держа обе руки между ногами. – Останьтесь с нашим приятелем, пока он не сможет ходить, а потом доведите его наверх. Нам еще нужно кое-что обсудить.
Рука его метнулась к козырьку, и без всякого выражения на железном лице он повернулся и пошел сквозь колючую проволоку, а я стал взбираться вверх по тропе.
На полпути я остановился, тяжело дыша, но не от усталости Неужели это правда? Возможно ли, что это – правда? Нет, никогда не поверю, никогда. Ненависть к Джо Сент-Мартину подступила желчью к горлу. Наверное, если бы я вернулся на берег, я мог бы и убить его, поскольку черная кельтская злость – моя валлийская суть – проняла меня так, как это бывало и раньше в минуты напряжения и тревога. Потребовалось настоящее физическое усилие, чтобы заставить себя продолжать подниматься по тропе к дому.
Глава 3Человек по имени Штейнер
Самой очевидной разницей между Фитцджеральдом и мной надо считать то, что мой отец родился в деревенском доме из двух комнат и зарабатывал себе на жизнь, рыбача у побережья, а Фитцджеральд был сыном одного из самых богатых банкиров Америки и со временем должен был унаследовать дело. Вместе с новоанглийской спесью все эти обстоятельства воздвигали между нами неодолимое препятствие. Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был относиться к нему добрее, но так уж устроен человек – он подвержен влиянию всего, что с ним происходило, изменить себя ему трудно. Фитцджеральд был отмечен печатью принадлежности к богатейшим людям Америки, так что для него даже принстонское образование было бы чрезмерным, а я рос как нечистокровный бретонско-валлийский отпрыск крестьянского рода, несмотря на деньги моего отца и обучение в Оксфорде, и слишком скор был на то, чтобы хвататься за нож, в отличие от добропорядочного джентльмена, считающего мужской забавой подставлять свою физиономию под удары какого-нибудь высокомерного любителя бокса.
Я вынул свою финку, нажал на пружинную защелку и метнул ее резким движением. Она спокойно воткнулась в деревянный столб в конце веранды на высоте пяти футов.
Я подмигнул Генри и выдернул финку, сказав:
– Держу пари, что я – единственный полковник в британской армии, который может это сделать.
Фитцджеральд сидел на перилах веранды и пил кофе.
– В темноте труднее, сэр, – сказал он, кашлянув, – а ведь именно в такое время и может возникнуть желание проделать этот фокус. Знаете, как это бывает – ночная высадка, а на утесах – часовые. Мы проделывали такую штуку с завязанными глазами на базе коммандос в Ахнакарри. Помнишь, сержант Грант?
Грант исполнял роль швейцара и лениво стоял у двери.
– Не припоминаю никого, кто проделывал бы это лучше вас, сэр, – сказал он учтиво.
Это был своего рода вызов, и я принял его, но принял по собственным тайным причинам. То, что он может это делать, я знал до его попытки, потому что да был не такой человек, чтобы проглотить на виду у всех поражение в том, что он умеет делать не хуже других.
Он некоторое время подержал финку в правой руке, как бы взвешивая, затем закрыл глаза и метнул ее с такой силой, что острие вонзилось в дерево на два дюйма.
Он открыл глаза, улыбнулся и сказал с безучастным видом:
– Хорошо.
Я извлек финку, сложил лезвие и, покачав головой, сказал:
– Как говаривал один мой приятель по азартным играм, никогда не играй против везучего.
В его глазах промелькнуло нечто похожее на нерешительность, а затем – на презрение.
– Но вы определенно заработали себе приличную порцию шотландского виски, майор, – добавил я. – Если пройдете в дом, то найдете все это в гостиной.
Он, нахмурившись, взглянул на Генри и сказал:
– Можно узнать, когда мы сможем приступить к дальнейшему обсуждению нашего дела, профессор Брандон?
– Когда я буду готов к этому, майор Фитцджеральд, – решительно бросил я, – и вы будете первым, кто об этом узнает.
Я думал, что он вспылит, но он просто повернулся на каблуках и вышел с безучастным видом. За ним последовал Грант.
Генри не сказал ни слова; тогда я перешел в дальний конец веранды, закрыл глаза, вынул финку, повернулся и метнул ее. Она вонзилась в столб в одном дюйме от первой отметины.
– Удовлетворен? – спросил я серьезно.
Он вздохнул и пошел вынимать ее, говоря:
– Цирковые трюки, Оуэн. Детские игры.
– Три месяца, Генри! Три месяца своей жизни я потратил на то, чтобы научиться делать это, когда был на излечении на ферме в Бретани с загипсованной левой ногой. Осенью сорокового года. Как мне вспоминается довольно явственно, укладка парашюта – это не все, что мы тогда осваивали.
– К чему такие шутки, Оуэн? Почему ты так сурово относишься к Фитцджеральду?
– Потому что это доставляет мне удовольствие, мне так хочется. Если ты не одобряешь, то мог бы найти кого-нибудь другого.
Лицо его стало серьезным, исчезла даже постоянная ироническая усмешка – впервые с тех пор, как я его знал.
– В чем дело, Оуэн? Что с тобой?
– Детские игры, Генри? – сказал я, показывая на финку. – Для тебя – возможно; ты ведь все время сидишь за своим рабочим столом и составляешь разные планы и графики, обложившись документами. А я пять раз убивал этим маленьким изделием. Поразмышляй над этим как-нибудь на досуге, когда пьешь чай во время перерыва. – Я защелкнул лезвие финки и сунул ее в карман. – Сейчас буду говорить с Сент-Мартином, а тебе хорошо бы присутствовать при этом.
Он вышел, а я открыл шкафчик под самшитовым сиденьем и извлек полбутылки шотландского виски и эмалированную кружку. Кружка не отличалась чистотой, но я, бывало, пил и из более непотребных сосудов. Виски обжигающе прошло внутрь; я налил еще.
Я уселся на перила веранды и достал сигарету. Закуривая, я увидел, как вошли Генри с Сент-Мартином. Вид у того был бледный и больной; он постарел лет на десять с того времени, как мы расстались, в глазах горела ненависть. Если бы я придал этому значение, все могло бы выйти иначе, но в жизни невозможно предусмотреть что-либо наверняка.
Я налил в кружку виски и подал ему. Он принял ее без слов, и я попросил Генри раскрыть карты и схемы. У него была схема военно-морского ведомства с общим планом залива Сен-Мало и довоенная карта острова Сен-Пьер, выполненная гидрографической службой артиллерийских войск. На ней были сделаны тушью пометки: расположения орудий, опорных пунктов и прочего – по данным, полученным, предположительно, от Сент-Мартина. Я придвинул плетеное кресло к столу.
– Хочу задать тебе некоторые вопросы, – сказал я, жестом приглашая его сесть в кресло. – Мне нужны четкие и точные ответы. Понимаешь?
Он кивнул, и мы приступили к делу. Он просто подтверждал то, о чем Генри мне уже говорил, но мы разобрали все шаг за шагом, поскольку я хотел знать точно, что мне предстояло.
Картина, которая вырисовалась, выглядела довольно мрачной. Берег на всем протяжении был заминирован, чего и следовало ожидать; высадка, как ни крути, казалась невозможной, что и было указано на карте.
– Только об одном месте я сейчас думаю, – сказал он, постукивая пальцами по очертаниям мыса, выдающегося в море на юго-восточном краю острова.
– О «Чертовой лестнице»?
– Ты смог бы подобраться к берегу при высоком приливе, а он и будет высоким.
– Но ведь утесы в том месте достигают ста ярдов, – заметил Генри.
– Вот почему у них нет там оборонительных сооружений, – согласно кивнул Сент-Мартин. – Не рассчитывают, что могут понадобиться.
– Они не знают о существовании «Чертовой лестницы»?
– Если бы знали, – мотнул он головой, – то и я бы непременно знал.
– При низком приливе, – начал я быстро объяснять Генри, – ничего не выйдет, но при подъеме воды ярдов на восемь оказываешься на уровне проема в скале и попадаешь внутрь расщелины, идущей вверх.
– Все же это требует определенной ловкости, – заметил он.
– Я проделывал это раньше.
– Наверное, днем?
Я пропустил мимо ушей это замечание и перешел к обсуждению точного местожительства гражданских лиц, оставшихся на острове. Доктор Райли жил в городе, а Эзра Скалли все еще ютился в своем старом коттедже у спасательной станции в Гранвиле на южной оконечности острова.
– Не знаю, как он справляется, – сказал Сент-Мартин. – Все делает сам. Другие коттеджи в Гранвиле стоят пустые с сорокового года.
– А Джетро Хьюс с сыном? Они все еще на помещичьей ферме? – Он кивнул, и я продолжал: – А мисс де Бомарше?
– В доме Сеньора, в помещичьем доме, как всегда.
Это меня удивило, но расспрашивать подробнее означало вступить на опасную тропу, и, по-моему, он это чувствовал. Я удовлетворился лишь тем, что спросил, расквартирован ли кто-нибудь у нее.
Он отрицательно мотнул головой, сказав:
– Нет, ее отец был против. Настоял на сохранении своих прав как Сеньор, и фрицы согласились удовлетворить его требования. Не хотели неприятностей, понимаешь? После того как старик погиб, они предложили ей коттедж в городе, но она отказалась.
Больше я не стал о ней расспрашивать и перешел к другому:
– Как насчет водолазов-диверсантов?
– Они прибыли около пяти месяцев назад, после того как большинство островитян перебрались на Гернси. Сперва было тридцать водолазов.
– Кто ими руководил?
– Должен был молодой лейтенант по фамилии Браун, но он утонул на вторую неделю, да и вряд ли от него был бы толк. Практически с самого начала это делал Штейнер, унтер-офицер Штейнер!
Я почувствовал, как во мне все похолодело, и налил себе еще виски.
– Расскажи мне о нем.
– А что ты хочешь знать?
По-моему, именно тогда я понял, что он не испытывал к Штейнеру совершенно никакой симпатии. Это говорило в пользу немцев.
– Ты еще узнаешь его. Даже губернатор, старый генерал, обращался с ним деликатно, а он был эсэсовцем.
– Что же в нем такого особенного?
– Не знаю. Начать с того, что он никого ни во что не ставит. Проводит половину времени, делая наброски и занимаясь живописью, бродит по всему острову. По-английски говорит лучше тебя. Один из саперов как-то говорил мне, что он учился в колледже в Лондоне и что его отец... нет, отчим, вот кто, был большим человеком у себя на родине.
Я повернулся к Генри, который уже открывал свою папку.
– Мы проверили, – сказал Генри, – все лондонские колледжи искусств. В колледже Слейд с тридцать пятого по тридцать седьмой год учился некий Манфред Штейнер. Нам удалось установить его наставников без особого труда. – И он достал документ. – Хочешь прочитать это?
– Сам скажи, – тряхнул я головой.
– Он родился в шестнадцатом году, и его отец погиб в последний год войны. Прусская семья... такая, откуда обычно идут в армию. Его мать снова вышла замуж, когда ему было десять лет. За человека по имени Отто Фюрст.
– Фюрст... тот самый промышленник? Фабрикант оружия?
– Тот самый.
– Ты полагаешь, Штейнер до войны мог работать шпионом, этаким шпионом-любителем? – спросил я. – Их полно было среди так называемых студентов.
– Не знаю, – покачал он головой. – Но меня озадачивает его звание – унтер-офицер.
И он был прав. Судя по прошлому Штейнера, это было странно, но из дальнейшей беседы мало что можно было выяснить, и я перешел к другим вопросам.
Губернатор, старый генерал Мюллер, погиб в каком-то случайном происшествии примерно за неделю до того, как Сент-Мартин бежал с острова; в итоге его первый помощник, полковник СС по фамилии Радль, остался исполнять обязанности губернатора. У Сент-Мартина было много что порассказать о нем, причем в его описаниях часто фигурировало слово «свинья»; это убеждало меня, что полковник Радль был суровым человеком.
Я сделал пометки на карте, недолго в раздумье смотрел на нее, затем, кивнув, сказал:
– Ну, ладно, Генри, подойдет. А от него избавляйся.
Джо Сент-Мартин привстал и, грузно навалившись на стол, ответил с глазами, полными ярости:
– Знаю, что они схватят тебя, Оуэн Морган, и уповаю на то, что ты будешь висеть на колючей проволоке и останки твои расклюют чайки.
– Неплохая мысль, – согласился я и пошел обратно в дом, захватив с собой карты и схемы.
Приближаясь к гостиной, я услышал голоса сквозь приоткрытую дверь. Говорил Грант, и в тоне его чувствовалась развязность, которую позволяют себе старослужащие сержанты гвардейской бригады, приберегая ее для случаев, когда они чувствуют, что могут говорить на равных с кем-то из старших офицеров. Этакая вольная мужская болтовня с примесью достаточной почтительности и знанием своего места.
– Забавненький расклад, сэр, – говорил он. – Полковник Морган. – Сказано это было со смешком, явным, но сдержанным. – Что и говорить, сэр, сейчас, скажу я вам, уже не те времена, когда я служил в шотландской гвардии. Там бы его и близко не подпустили.
Тут он переборщил. Ледяным голосом Фитцджеральд сказал:
– Грант, если я еще услышу, как ты обсуждаешь полковника Моргана или другого офицера подобным образом в моем присутствии, я тебя живо выучу, понял? А теперь убирайся и жди меня в машине.
– Слушаюсь, сэр! – Голос Гранта эхом отозвался в помещении; я представил себе, как он неистово грохает каблуками, отдавая честь. Он показался в дверях, отскочил в сторону и на ходу козырнул мне. Получилось совсем не по-американски.
Фитцджеральд стоял у окна и обернулся, когда я вошел.
– Ну как, нашли виски? – спросил я, раскладывая на столе карты.
– Да, спасибо, сэр, – ответил он, подходя; свой офицерский стек он держал под мышкой, а руки сложил за спиной.
Я подошел к серванту и открыл бутылку.
– Еще хотите?
– Нет, спасибо.
– Как угодно. Майор, почему шотландский горец служит в американской армии?
– Грант? – пожал он плечами. – Он служил обычным солдатом в вашей армии какое-то время, в шотландской гвардии. Откупился и стал боксером-профессионалом. Получил американское гражданство незадолго до войны.
– Ничего воюет?
Мой вопрос прозвучал для него так, будто я сделал неподходящее предположение.
– Первоклассный воин, сэр, – ответил он, и в голосе его прозвучал оттенок негодования.
– Ну, ладно, не стоит горячиться по этому поводу, – сказал я и, наполнив бокал, двинулся с ним к столу.
Тут появился Генри.
– Ладно, – добавил я, – приступим к делу. Позвольте поглядеть на ваш боевой приказ, майор.
Он предъявил его без единого звука, и я пробежал глазами содержание. Текст был очень близок к тому, что адресовался мне, и в нем подчеркивались действительно важные детали: 1) мое задание имело приоритет; 2) ни при каких обстоятельствах он не должен был высаживаться на берег или привлекать внимание; 3) в экстремальной ситуации он должен выполнять мои распоряжения.
– Вы прочитали это внимательно? Вам все понятно?
– Абсолютно, – кивнул он.
Я бросил приказ в огонь и обратился к карте.
– Мне известны здешние воды, майор, – сказал я ему, – как свои пять пальцев. А это важно, поскольку они смертельно опасны. Очень может быть, что приказ, который вы получили, приведет к вашей гибели и гибели ваших людей.
Генри смотрел на меня с удивлением, но Фитцджеральд воспринял это сообщение довольно спокойно и терпеливо ждал, чтобы я продолжил.
– По завершении задания вам надлежит покинуть бухту, отгрести к востоку на одну милю и подать сигнал, чтобы вас подобрали.
– Так точно.
– Но если вы так сделаете, – покачал я головой, – то они прождут всю ночь и никогда вас больше не увидят. – Тут я провел пальцем по границе вод у северного побережья острова. – Вот здесь, майор, Ле-Курсье... Мельничный жернов. Проклятое место даже в самое лучшее время года; когда начнется отлив, вас подхватит течение скоростью в десять узлов и не выпустит ваши байдарки из своей хватки, пока не шмякнет об утесы восточного побережья.
– Понятно, – мрачно кивнул он. – Что же вы предлагаете, какой выход?
– Как только выйдете из бухты, поворачивайте на юг вокруг форта Виндзор, затем следуйте вдоль береговой линии, пока не подойдете к этому месту. – Я ткнул пальцем в карту. – Это там, где должны будут подобрать меня.
Некоторое время Фитцджеральд смотрел на карту, затем сказал:
– Похоже, так и вправду будет лучше. Выиграем время, не придется ждать, пока нас подберут.

Хиггинс Джек - Игра для героев => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Игра для героев автора Хиггинс Джек дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Игра для героев своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Хиггинс Джек - Игра для героев.
Ключевые слова страницы: Игра для героев; Хиггинс Джек, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн