Ворскла Михаил Васильевич - Роман Романович 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Эксбрайя Шарль

Жвачка и спагетти


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Жвачка и спагетти автора, которого зовут Эксбрайя Шарль. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Жвачка и спагетти в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Эксбрайя Шарль - Жвачка и спагетти без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Жвачка и спагетти = 162 KB

Эксбрайя Шарль - Жвачка и спагетти => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Денис
«Сладкая отрава»: Восхождение; Москва; 1992
ISBN 5-85846-009-7
Аннотация
Ранним утром на древних камнях мостовой найден безымянный труп. Покойный незадолго до смерти побрился, но разве ж это зацепка? В таком городе, как Верона, еще какая зацепка!
Если у французов бытует поговорка "Ищите женщину", то в древней Вероне говорят: "Ищите любовь". Да и как же иначе, ведь Верона – город Ромео и Джульетты! И если человек свежевыбрит, о чем это говорит? Конечно, о скором свидании с дамой сердца...
Комиссар Ромео Тарчинини придерживается правила: за каждым преступлением, особенно если речь идет об убийстве, непременно стоит любовь. Исходя из этого принципа, он и ищет преступника или преступницу. Не забывая полакомиться спагетти, распить бутылочку кьянти и посудачить с соседями.
А вот у его идейного противника – юного американца Сайруса совсем другие взгляды на расследование: отпечатки пальцев и логика превыше всего! Ну и спагетти он, конечно же, не признает, куда ближе ему родная американская жвачка.
Кто победит в этом состязании: веселый и добродушный выпивоха Тарчинини или отличник и всезнайка Сайрус? Ответ очевиден. Ведь дело-то происходит в Вероне.
Итальянская детективная серия Шарля Эксбрайя – редкое сочетание добродушного юмора, едких насмешек над американцами и добротной детективной интриги.
Шарль Эксбрайя
Жвачка и спагетти
Глава I
Сайрус А. Вильям Лекок очень гордился тем, что родился в Бостоне (Массачусетс) от родителей, также уроженцев Бостона, откуда семья никогда не переселялась. Не менее гордился он тем важным обстоятельством, что у его матери (урожденной Бэрд из банкирского дома "Бзрд и Уоррен") в родне по материнской линии была двоюродная бабка, невестка которой происходила от одного из переселенцев с "Мэйфлауэра", вследствие чего Лекоки принадлежали, хоть и не по крови, к бостонской аристократии. Более того, Сайрус А. Вильям с самого начала обучения в Гарвардском университете обнаружил незаурядные способности; пуританский дух, унаследованный от предков, отвращал его от собственно литературных занятий, но тем ярче он блистал в суровых дисциплинах Права. Достаточно богатый, чтобы не заботиться о заработке, Сайрус А. Вильям стремился только прославить семью Лекок. Это удавалось ему наилучшим образом. Как специалист по уголовному праву, он не раз участвовал в качестве эксперта в трудных процессах. В тридцать лет наш герой, высокий и белокурый, был олицетворением типа янки, столь ненавистного южанам.
Миссия Лекока еще не была выполнена. Слишком поглощенный юриспруденцией, он не имел времени позаботиться о создании собственного очага, но об этом подумали за него, и семейный совет, собравшийся в красивом жилище Лекоков, напомнил ему о его обязанностях и предписал по истечении нескольких месяцев вступить в брак с женщиной, которая с его помощью продолжит род, не имеющий права угаснуть. Этот срок Сайрус А. Вильям употребил на сравнительное изучение методов уголовной полиции в странах, которые считал более или менее цивилизованными. Так он побывал в Англии и там чувствовал себя, как дома /будучи родом из Массачусетса, где, как и в других частях Новой Англии, культивируются британские нравы/; остался недоволен Францией, жители которой, похоже, ничего не способны принимать всерьез, даже поиски преступников. Через Бельгию он только проехал, чтобы задержаться на несколько недель в Голландии, где завязал хорошие отношения с работниками уголовной полиции, во многом похожими на него; потом восхищался немецкими методами, замечательными своим ригоризмом. Сайрус А. Вильям покинул Испанию через несколько дней с полным ощущением, будто побывал в средневековья. Тогда он перенес свои исследования в Италию, чтобы после нее вернуться наконец в Бостон и написать обширное сочинение, для которого собрано столько материала и которое он положит в свадебную корзинку своей невесты, Валерии Пирсон, единственной дочери Мэтью Д. Овид Пирсона, принадлежавшей, благодаря своим текстильным фабрикам, к числу первых лиц в городе. Валерии не очень повезло с внешностью – ее можно было бы назвать дурнушкой, если бы изрядное приданое, блестящие перспективы, а особенно тот факт, что через своих кузенов она тоже была в родстве с потомками высадившихся с "Мэйфлауэра", не делали ее в пристрастных глазах Сайруса А. Вильяма прекраснее любой звезды Голливуда.
Случай – встреча в Париже и рекомендательное письмо, облегчающее его исследования, – привел Лекока в Верону. Прежде чем отправиться к высокому лицу, предупрежденному о его визите, Лекок счел долгом потратить несколько часов на осмотр древнего города, но исследования такого рода никоим образом его не интересовали. Римская базилика Сан-Дзено оставила его равнодушным, а пение в соборе делла Пиньята нагнало скуку. Города интересовали Сайруса А. Вильяма только в санитарном плане, и с самой своей высадки на старый континент он испытывал глубокое презрение к миру, в котором грязь казалась связующим началом. Мало-помалу исследовательская задача, взятая им на себя, изменила форму, и старая проповедническая закваска, унаследованная от предков, подмывала его просветить своими советами тех, кого он посещал, – настолько Сайрус А. Вильям был убежден, что никакая уголовная полиция не может соперничать с несравненной полицией США.
Анджело Алессандри, глава полицейской службы Вероны, работал со своим секретарем Эммануэле Бертоло, когда ему доложили о приходе Лекока. Он приказал впустить посетителя и принял его с той улыбчивой любезностью, которая является свойством очень древних народов, ничему уже не удивляющихся. Общение облегчалось тем, что Сайрус А. Вильям бегло говорил по-итальянски, изучив этот язык в Гарварде одновременно с французским. Американец выразил желание поработать с одним из местных следователей уголовной полиции – с тем, чтобы изучить их методы решения задач, которые ставит перед ними случай. Через четверть часа несколько ошарашенный Анджело Алессандри убедился, что гость питает честолюбивый замысел реорганизовать итальянскую полицию вообще и веронскую в частности. Собираясь в недалеком будущем в отставку и не желая оставлять за собой в наследство истории, чреватой неприятностями, Анджело сдержался и не послал подальше представительного англосакса, но понятия не имел, как от него отделаться, как вдруг Бертоло, догадавшись о его затруднениях, подмигнул и предложил почтительно и робко:
– Может быть, господин директор, вы могли бы направить синьора Лекока к комиссару Тарчинини?
Алессандри чуть не спросил секретаря, не рехнулся ли тот, потом соль шутки дошла до него, и он просиял:
– Замечательная мысль, Бертоло! Синьор Лекок, я прикреплю вас к комиссару Тарчинини, нашему лучшему следователю. Вид его может вас удивить, так как я сомневаюсь, чтобы ваши полицейские хоть сколько-нибудь походили на Тарчинини, но не судите по наружности. Этот парень дьявольски хитер, и я думаю, он лучше всех сможет ввести вас в курс дела.
Директор снял трубку, вызвал контору Тарчинини и предупредил, что направляет к нему американца с солидными рекомендациями и что тот будет находиться при комиссаре столько времени, сколько найдет нужным, чтоб составить мнение о работе веронской полиции. Тарчинини выразил свое восхищение, и Алессандри поручил посыльному проводить синьора Лекока к комиссару. Когда дверь за посетителем закрылась, Эммануэле Бертоло фыркнул:
– Если позволите такое вульгарное выражение, синьор директор, вот будет потеха!
– Позволю, синьор секретарь, тем более что вполне разделяю ваше мнение!
И оба разразились смехом, который, поскольку дело было в Италии, пробежал всю восходящую и нисходящую гамму без единой фальшивой ноты.
* * *
Войдя в контору Тарчинини, Лекок приостановился, спрашивая себя, не жертва ли он галлюцинации. Едва он переступил порог, как невысокий толстяк с курчавыми волосами, с торчащими нафабренными усами, с огромным перстнем с печаткой на правой руке, с кольцом, украшенным ярким камнем, на левой, одетый в изысканнейший черный костюм, строгость которого умерялась белизной пикейного жилета, обутый в ослепительные лакированные туфли с гетрами незапятнанной же белизны, в пышном галстуке, сколотом чудовищной подковой, на которой сверкали три-четыре жемчужины, и в тугом воротничке поспешно поднялся из-за конторки, чтобы кинуться к нему с распростертыми объятиями, хлопая по плечам, пожимая руки с таким волнением, восторгом, воодушевлением, что Сайрус А. Вильям испугался, как бы этот шут не вздумал его поцеловать. Холодным, строгим голосом бостонца, блюдущего британский этикет, он осведомился:
– Комиссар Тарчинини?
– Весь к вашим услугам! Для меня величайшая честь и радость принимать вас, предложить вам мою дружбу и торжественно заявить: вы можете во всем рассчитывать на вашего друга Тарчинини, который отдаст за вас жизнь, если в этом будет необходимость! Сигару?
– Спасибо, я не курю.
– Как, неужели? Мне говорили, что американцы эксцентричный народ, но... не курить! Как же вы коротаете время?
– Мы работаем, господин комиссар.
– Да; ведь я тоже работаю, но это не мешает мне курить! Ладно, в конце концов, дело вкуса, а? Садитесь, прошу вас!
Лекок был чуть ли не перенесен в кресло перед столом, а хозяин вернулся на свое место. Пока комиссар раскуривал сигару, американец пользуясь паузой, представился:
– Меня зовут Сайрус А. Вильям Лекок.
– Я знаю, знаю...
– Вы меня знаете?
– Виноват?
– Я имею в виду – вы слышали обо мне до нашего знакомства?
– Я... нет. А должен был?
– Дело в том, что я написал несколько работ по уголовному праву...
– О, я, знаете, кроме наших поэтов и Шекспира, мало что читаю.
– Но я не думаю, чтобы поэты или даже Шекспир могли оказать вам большую помощь в расследовании преступлений?
– Ошибаетесь, синьор, ведь мотивом преступления почти всегда бывает любовь. Мы живем, чтоб любить, быть любимыми или страдать от несчастной любви, а здесь – более, чем где-либо!
– Почему?
– Как почему? Потому что это Верона!
– Ну и что?
В первый раз комиссар выразил замешательство.
– Так ведь Верона...
Непонимание американца смутило Тарчинини, и почти шепотом он сказал:
– Но, господин Лекок... Ромео? Джульетта?
– Ромео?.. Ах, да! Шекспир, не так ли?
Итальянец, казалось, испытал некоторое облегчение. По-видимому, он испугался было, что этот заатлантический гость никогда и слыхом не слыхивал о знаменитых влюбленных.
– Шекспир и Верона.
Теперь улыбнулся Сайрус А. Вильям.
– Но позвольте, комиссар, это же театральные персонажи?
– Неправда! Они живы, вечно живы, и окажись вы сегодня вечером, на склоне дня, в каком угодно квартале нашего города, вы увидите бесчисленных Джульетт, спешащих на свидание с бесчисленными Ромео. У нас, синьор, все дышит любовью, и если у вас горячая кровь, чувствительное сердце и хоть капля воображения, пройдитесь по самому узкому, самому темному переулку, и, ручаюсь вам, вы встретите две чарующие тени, которые веками волнуют Верону: Ромео и Джульетту!
Тарчинини умолк, чтобы перевести дух, а Сайрус А. Вильям пожал широкими плечами:
– Нелепость!
– Это жизнь стала бы нелепостью для нас, жителей Вероны, если бы мы перестали верить в бессмертие Ромео и Джульетты!
– И это, конечно, ваши призраки – те самые тени – помогают вам отыскать виновного, ну, скажем, в убийстве?
– Разумеется.
Лекок покраснел от ярости и прорычал:
– You are laughinq at me?
– Виноват?
– Я говорю, вы смеетесь надо мной, синьор Тарчинини?
– Да ничуть не бывало! Поймите же, синьор Лекок! Если Верона насыщена любовью, если любовь – суть жизни, как же вы хотите, чтобы причиной преступлений не была любовь?
– По-вашему выходит, что когда какой-нибудь проходимец душит старуху, или бандит убивает рантье, чтобы ограбить, причиной всему – любовь?
– Я рад, что вы меня поняли.
– И вам когда-нибудь удается задержать преступника?
Игнорируя издевку, комиссар ответил:
– Всегда, синьор. Верона – один из редких в Италии городов, откуда никому не удается бежать.
– Из-за любви, разумеется?
– Конечно. Преступник спутан по рукам и ногам еще прежде, чем мы его арестуем.
Сайрус А. Вильям встал, прямой, как палка:
– Синьор комиссар, я в совершенстве изучил методы уголовной полиции Соединенных Штатов, я провел не один месяц в научной атмосфере Скотланд-Ярда, я, не хвастаясь, могу сказать, что методы, употребляемые в Германии, в Швейцарии, в Голландии, известны мне, я признаю, что нравы французской полиции несколько сбивают меня с толку, я думал, что в испанской полиции увидел худшее, что может быть на старом континенте, но никогда, запомните, никогда я не слыхал такого набора глупостей, какой вы мне сейчас выдали! Это просто немыслимо! Вам, кажется, неизвестно, синьор комиссар, что уголовный розыск – это наука, в которой лаборатория играет важную роль! Вам бы надо побывать в Соединенных Штатах и ознакомиться с нашей службой! У нас, синьор комиссар, у нас привидений не водится!
– А что им там делать?
– What?
– Я говорю, синьор Лекок, что климат Соединенных Штатов не подходит для привидений. Им нужны старые стены, грязные улочки, полуразрушенные замки... Гигиена убивает приведения... И потом, в них надо верить.
– Если хотите знать мое мнение, синьор Тарчинини, то пора вашей стране усвоить некоторые уроки...
– Она так долго преподавала всему миру, синьор, что нет больше ничего, чему ее могли бы научить... а уж тем более вновь прибывшие юнцы, даже если прыти у них больше, чем такта. Синьор Лекок, я попросил бы вас не судить, пока не приглядитесь...
Широким жестом он указал на окно.
– Смотрите! Вечер опускается над Вероной, да к тому же весенний вечер!
– Я думаю, как и везде в Западной Европе?
– Кет, синьор, не как везде! У нас темнота – как бархат. Ночь в Вероне – это занавес, который Бог подымает и опускает, но спектакль происходит за занавесом. Сейчас я покажу вам актеров, ибо играет весь город, но каждый сам себе актер и зритель.
– Молодые еще, может быть, но старики...
– Старики, как и молодые, синьор, потому что одни молоды всей молодостью любви, а другие стары всей древностью любви...
– Синьор комиссар, я никак не предполагал, входя в ваш кабинет, что мне придется выслушать лекцию о любви.
– В Вероне, синьор, трудно говорить о другом.
– Мы в Соединенных Штатах гордимся тем, что не примешиваем к делу своих чувств. И, извините, синьор Тарчинини, но мне кажется, что перед полицейским следователем вы то же, что у нас ребенок перед полисменом.
– Вы меня радуете, синьор! Ни за что бы не хотел бы походить на полицейского! А теперь, если вы не против, я поведу вас в один ресторанчик на виа Ластре, около понте Алеарди, где угощу таким "rizi e luganica" какого вы сроду не пробовали, и таким «torto di mandorle», что вы измените свое мнение насчет благосклонности к нам небес. Все это мы запьем таким bardolino, о котором я ничего не скажу, предоставив суждение вам.
– Мне совсем не нравится ваша антигигиеническая пища!
Тарчинини недоверчиво поглядел на американца:
– Вы, наверно, шутите, синьор?
Лекок сообразил, что и впрямь неуместно открывать дискуссию о сравнительных достоинствах национальных кухонь и что, к тому же, в отеле ему тоже не подадут тех блюд, по которым он испытывал ностальгию: огромных бостонских креветок со сладким майонезом, бифштекса с жареным луком, яблочного торта и одной-двух бутылок ледяной кока-колы! К счастью, кока-кола была даже в Вероне, как доказательство того, что пионеры цивилизации не должны отчаиваться. Итак, Сайрус А. Вильям с покорным вздохом принял приглашение комиссара, утешаясь мыслью, что в его багаже есть солидный запас бикарбоната. Уже на выходе Тарчинини вскричал:
– Madonna Santa! Я чуть не забыл предупредить жену, что не приду к обеду!
Он бросился к телефону /американцу казалось, что этот странный полицейский ничего не умеет делать спокойно/ и потребовал синьору Тарчинини таким тоном, словно речь шла о жизни и смерти. Скандализованный, смущенный в своем пуританском целомудрии, Лекок услышал:
– Алло! Это ты, голубка моя? Да, это твой вечный возлюбленный. Радость моя, не жди меня к обеду, я тут с американцем, который изучает нашу работу... Я все объясню... Но ты же знаешь, что я люблю только тебя! До свиданья, моя любовь! До свиданья, моя Джульетта!
Этого уже Лекок не мог вынести, и когда комиссар повесил трубку, он вскричал:
– Не станете же вы меня убеждать, что синьору Тарчинини зовут Джульеттой!
– А что такого? Меня же зовут Ромео!
* * *
Сайрус А. Вильям не одобрил "rizi e luganica" и едва притронулся к торту с миндалем, через силу пригубив bardolino, крепость которого еще усилила его тоску по гигиенической трезвости родной кока-колы, – но он был достаточно хорошо воспитан, чтобы не выдать себя, а Тарчинини достаточно деликатен, чтобы ничего не заметить. Когда они вышли из ресторана, майская ночь обволакивала Верону. Комиссар вызвался проводить гостя до Riva San Lorenzo e Cavour, где тот остановился, но повел его кружным путем, заводя в исторические улочки и подталкивая локтем при виде слившихся в объятии фигур в закоулках, под портиками или даже сидевших на краю тротуара. Тарчинини, казалось, испытывал особую гордость при виде таких возмутительных сцен. У входа в отель, прощаясь с американцем, комиссар спросил:
– Ну что, видели? Теперь верите в бессмертие Ромео и Джульетты в Вероне?
– Loathsome! Scandalous! – Да нет же, нет... Это естественно и угодно Богу!
Buona sera, signore! A rivederci...
Едва добравшись до своей комнаты, прежде даже, чем принять спасительный бикарбонат, Сайрус А. Вильям написал длинное письмо Валерии Пирсон, чтобы излить ей свое негодование по поводу веронских нравов и свое беспокойство о судьбе континента, погрязшего в такой испорченности. В нескольких словах он разделался с синьором Тарчинини, описав его как бездарного шута, которого в Бостоне не взяли бы и в ночные сторожа. Он заключил заверением, что ждет не дождется возвращения в благопристойную Америку и больше уж оттуда ни ногой, потому что Европа ему на всю жизнь опротивела. Более того, он предполагал, что возвращение его не задержится, ибо если вся итальянская полиция похожа на веронскую, у него нет ни малейшего желания продолжать свое изучение, хотя, представься случай, он не прочь дать урок этим паяцам и показать, как в Бостоне разделываются с нарушителями общественного порядка. Он чуть не написал под конец, что целует Валерию, но воспоминание об обнявшихся парочках, ничуть не смущенных его появлением, показалось оскорбительным для добродетели дочери Мэтью Д. Овид Пирсона, и он удовольствовался почтительным заверением своей нежности.
Облегчив душу, он лег, ко прежде чем потушить лампу, пробормотал краткую молитву, благодаря Бога за то, что родился по другую сторону Атлантического океана, а потом – по школьной привычке, от которой не мог избавиться, несмотря на ее вульгарность – сунул в рот две плитки жевательной резинки и долго пережевывал в темноте свою жвачку и свое возмущение.
* * *
Телефонный звонок вырвал Лекока из мирного сна, в котором он давал юридические консультации в своей роскошной Бостонской конторе. Такое резкое пробуждение с самого начала привело его в раздражение, а назойливый голос в трубке, медовый и полный любезности, резал ему ухо.
– Синьор Лекок... Тут полицейский просит разрешения повидать вас...
– Полицейский? В такую рань?
– Уже девять часов, синьор Лекок...
Ответ уязвил Сайруса А. Вильяма, и тот мысленно возложил на Тарчинини ответственность за это нарушение режима, предписывающего делать утреннюю гимнастику самое позднее в семь утра.
– Хорошо, пусть войдет!
– Grazie, signore!
Лекок обулся, накинул халат, почистил зубы и как раз кончал причесываться, когда в дверь постучали, и появился молодой полицейский, казавшийся несколько взволнованным.
– Синьор Лекок?
– Да.
– Меня прислал комиссар Тарчинини передать вам, что один есть.
– Кто "один"?
– Труп.
– Кого-то убили этой ночью?
– Я, синьор Лекок, больше ничего не знаю. Комиссар Тарчинини сказал: "Эмилио, по дороге домой зайди в отель к американцу и передай, что я сейчас буду заниматься трупом. Если его это интересует, пусть подходит. Я буду ждать в конторе до десяти. Потом можешь идти домой". Ведь я, знаете, всю ночь дежурил, и если зашел сюда вместо того, чтобы отправиться прямо домой, то только по дружбе. Тем более что Бруна, моя жена – она меня так любит, что без меня, можно сказать, не дышит...
Мысль о жене вызвала слезы на глазах Эмилио, который, расчувствовавшись, забыл о субординации и, дружески хлопнув Сайруса А. Вильяма по плечу, доверительно добавил:
– Синьор, да пошлет вам Мадонна такую жену, как моя Бруна! Тогда вы будете счастливейшим человеком и всю жизнь будете благодарить небо. Arivederci, signore!
Когда Эмилио вышел, Лекок опустился на кровать. Он не был уверен, что все это ему не приснилось. В самом деле: неужели полицейский в форме действительно входил в его комнату, чтобы поведать ему, в числе прочего, о своем семейном счастье? Неужели этот полицейский действительно хлопал его по плечу, как, бывало, товарищи по Гарварду, когда они встречались в светских гостиных? И неужели, неужели наяву тот позволил себе вмешиваться в его личную жизнь, давая советы?
Несомненно, возмущение Сайруса А. Вильяма перешло уже те границы, в которых его еще можно было бы выразить, а может быть, он еще не совсем проснулся? Но, бреясь, он представил себе физиономию Мэтью Д. Овид Пирсона, если бы тот, проснувшись, увидел у своей постели полисмена, явившегося взять его в наперсники своих любовных дел.
* * *
Несмотря на ранний (для Вероны) час, комиссар Тарчинини при всем параде, благоухающий духами, как и накануне, принял американца с энтузиазмом, видимо, вообще ему присущим. Но Лекок резко оборвал дружеские изъявления:
– Кажется, вы открываете следствие по поводу мертвого тела?
– Да... Это мой друг, комиссар Людовико Тарволи...
– О! Я не знал... I'm sorry. Примите мои соболезнования, синьор комиссар. Он пал при исполнении служебных обязанностей, не так ли?
По тому, как Ромео Тарчинини уставился на Сайруса А. Вильяма, тому показалось что комиссар принимает его за сумасшедшего или не понял ни единого слова из выраженных ему соболезнований. Вдруг лицо комиссара прояснилось, и он рассмеялся:
– Синьор Лекок, вы не поняли. Людовико Тарволи – комиссар полиции в квартале Сан Фермо Миноре, где нашли тело, и он обратился ко мне, потому что не очень полагается на собственное суждение.
– В каком отношении?
– Он не решается дать заключение о самоубийстве и не может достаточно уверенно утверждать, что это убийство. Поэтому он будет рад услышать мое мнение – и ваше, синьор, я уверен, когда я скажу ему, кто вы.
Сайрус А. Вильям понял, что это и есть случай, когда он сможет дать урок этим дилетантам-итальянцам, столь же невежественным в современной криминалистике, как шерифы из старых вестернов. Весь трепеща, он поднялся.
– Итак, мы идем?
– Идем, синьор.
Вопреки этому заверению, Ромео Тарчинини продолжал разбирать бумаги у себя на столе, не вставая с кресла. Раздраженный американец заговорил резче, чем это подобало:
– For God's sake! Шевелитесь же!
Тарчинини, бесспорно, был не в состоянии усвоить заокеанский стиль.
– Что с вами, синьор?
– Но ведь каждая упущенная минута невосполнима!
– Для кого?
Ошеломленный такой безответственностью, Лекок не мог ответить, и комиссар развил свою мысль:
– Для мертвого? Что ему теперь минута... Я думаю, ему и на час глубоко наплевать...
– Но если это убийство, убийца может бежать!
– Я вам уже говорил, синьор, из Вероны не бегут. Если мы имеем дело с преступлением, причиной его не может не быть любовь, так что убийца останется тут, поближе к предмету своей любви, и я до него доберусь.
– А если причина – не любовь?
– Не может быть, синьор. Только не в Вероне!
Нервы Сайруса А. Вильяма были натянуты до предела. Садясь в машину комиссара, он не удержался и заметил своему спутнику:
– Я думаю, что никогда не смогу понять вас, итальянцев!
Вы совершенно не думаете о времени, которое для нас является важнейшим фактором.
– Потому что, синьор Лекок, привыкли к вечности.
* * *
Комиссар Людовико Тарволи принял своего коллегу с живейшими изъявлениями дружеских чувств. Двое мужчин пожимали друг другу руки, обнимались, целовались под возмущенным взглядом Сайруса А. Вильяма, который смотрел на них с омерзением английской старой девы, наблюдающей в зверинце Риджентс Парка за любовными играми обезьян. Представленный Тарволи, Лекок также стал объектом приветствий, которые разозлили его еще больше. Трое мужчин разместились в засаленных комиссариатских креслах, и Сайрус А. Вильям не замедлил обнаружить, что оба полицейских, погрузившись в общие воспоминания, как будто бы забыли о причине встречи.
– Людовико, а помнишь, какую пару пощечин закатил тебе твой отец, когда узнал, что ты гуляешь с этой девушкой из Сан-Дзено?
– А главное, гуляла-то она с тобой!
– Ты уверен?
– Ладно, скажем, по очереди!
Они расхохотались, хлопая себя по коленям и топая ногами.
– А помнишь, Ромео, как ее звали?
– Погоди... Не Лидия? А может, Аньезе?
– Нет, скорее Альба...
Лекок предчувствовал, что так они переберут всех святых итальянского календаря. Очень сухо он прервал беседу:
– Извините, синьор Тарчинини, но я предполагал, что мы явились смотреть труп?
Повеяло холодом. Ромео попытался смягчить перед своим коллегой грубость столь бестактного вмешательства:
– Е un americano...
И Тарволи, в интонации которого отразилось все презрение древних великих рас к народам без истории, повторил:
– Е un americano... – таким тоном, что Сайрусу А. Вильяму показалось, будто ему дали пощечину. Он покраснел до корней волос, и в эту минуту, будь его воля, он не колеблясь приказал бы Средиземноморскому флоту Соединенных Штатов открыть огонь по Италии. Но, будучи здравомыслящим человеком, почти тут же успокоился, сообразив, что даже при самом сильном желании пушки американских броненосцев не добьют до Вероны.
– Ромео, мой дражайшей друг, возможно, я напрасно обеспокоил тебя...
– Прекрати, Людовико! Не говори так, ты меня ранишь в самых лучших чувствах! Как это напрасно, если ты дал мне случай повидаться с тобой?
"Опять начинается?" – ужаснулся про себя Лекок, раздираемый желанием крикнуть им, что оба они – проклятые лицемеры, так как, живя в десяти минутах ходьбы от своих занюханных контор, вовсе не нуждаются для встреч при посредничестве мертвого тела. Сайрус А. Вильям решительно чувствовал аллергию к латинскому темпераменту.
– Представь себе, Ромео, сегодня утром, часов в семь, полицейский Марко Морер завершал свой обход и вдруг услышал вопль женщины, обезумевшей от страха. Ему удалось успокоить ее, и она рассказала, что на берегу Адиче лежит труп мужчины, почти напротив пьяцетта Витториа, где начали строить склад, а потом бросили... Конечно, Морер явился мне доложить, но меня еще не было, сам понимаешь, в такую рань... В общем, он вернулся на берег, чтоб разгонять ребятишек, которым вздумается пойти туда играть, и любопытных. Когда я пришел, мне сказали, и я отправился к Мореру. Покойник – человек лет тридцати, хорошо одетый. Судя по его документам, это коммерсант Эуженио Росси. Так вообще-то похоже, что он застрелился из револьвера. На виске еще видны следы от пороха, только оружия не нашли...
– Так, так...
– Теперь, поскольку выстрела никто не слышал, и труп уже совсем остыл, я думаю, может быть, он лежит там давно, а пистолет стянул какой-нибудь нищий, чтобы продать...
– Может быть...
Лекок вмешался в разговор:
– Что говорит судебная экспертиза?
– Экспертиза, синьор? Ничего не говорит, по той простой причине, что туда не обращались.
– Не обращались? А если это убийство?
– Правильно! А если нет? Участковый комиссар не может себе позволить беспокоить этих господ по пустякам.
Сайрус А. Вильям с трудом верил своим ушам.
– Тело вы оставили на месте под охраной Морера, господин комиссар?
– Оставить на месте, где дети гуляют? Вы соображаете, что говорите, синьор?
– Но, послушайте, а следы вокруг тела, а его положение, ну, словом, улики, которые можно обнаружить?
Тарволи пожал плечами.
– Это в романах так, синьор Лекок. Мы тут работаем попросту.
Сраженный такой безответственностью, Сайрус А. Вильям не проронил более ни слова и замкнулся в суровом молчании, обдумывая про себя мстительные строки, в которых он заклеймит халатность веронской полиции. Ромео Тарчинини спросил:
– Женщина, которая обнаружила труп...
– Это сеньора София Меккали. Она привратница в доме 423 на Виа Филиппини.
– Ну что ж! Навещу ее, пожалуй. Идете, синьор Лекок?
Глава II
Подобно крестьянину, который, устав копать, переводит дух, опершись на лопату, синьора София Меккали, опершись на метлу, которой она мела тротуар, отвечала на вопросы остальных привратниц виа Филиппини, собравшихся вокруг нее. Вот уже тридцать пять лет синьора Меккали была оракулом виа Филиппини, и ни одна из ее товарок не сделала бы и шагу, не спросив предварительно ее совета.
Меккали только что начала в двадцатый примерно раз свое повествование о трупе на берегу Адиче, с каждым повторением обретавшее все более яркие краски, когда автомобиль комиссара Тарчинини остановился около группы увлеченных слушательниц. Ромео вышел первым, за ним Сайрус А. Вильям. Следователь с величайшей учтивостью снял шляпу и громогласно осведомился:
– La signora Meccali, per favore?
Привратницы недовольно покосились на чужака, тут же, впрочем, смягчившись: жительницы Вероны питают слабость к элегантным мужчинам. Но Меккали, раздосадованная тем, что перебили ее искусно построенный монолог, отвечала весьма сухо:
– Это я. Чего вы от меня хотите, синьор?
Женщины инстинктивно расступились, очищая поле битвы. Тарчинини склонился перед привратницей, как перед английской королевой. Такая учтивость очень подняла его шансы, и слушательницы просто онемели от восторга, когда комиссар представился по форме:
– Следователь уголовной полиции Ромео Тарчинини.
Лекок, наблюдавший эту сцену, отметил, что если бы целью его коллеги было оповестить о своем визите весь квартал, он не мог бы найти лучшего способа. Все у этих итальянцев не по-людски! Меккали, потрясенная внезапно выпавшей ей честью, выпрямилась во весь свой внушительный рост и, глянув свысока на своих товарок, сразу низведенных до уровня мостовой, сделала что-то вроде реверанса, показав, что тоже знает обхождение, и проронила голосом, дребезжащим, как тимпан:
– Не угодно ли следовать за мною, синьор комиссар?
И, не удостоив ни единым взглядом изнывающих от любопытства подруг, величественно двинулась в свою каморку в сопровождении Тарчинини, за которым поплелся и Сайрус А. Вильям.
Каморка синьоры Меккали напоминала пещеру с тусклым, мутным освещением. Жалким украшением ее служили десятки обленивших стены фотографий, где покойный король Виктор-Эммануэль соседствовал с Тольятти, а Фанфани составлял компанию Лоллобриджиде, с которой не сводил глаз Иоанн XXIII. Меккали любила искусство ради искусства и стояла выше межпартийных разногласий.
Комиссар представил своего спутника, синьора Меккали предложила гостям сесть и выпить по стаканчику aqua di Firenze для подкрепления сил. Они согласились, но при виде сомнительного сосуда, из которого ему предстояло пить, Сайрус А. Вильям почувствовал дурноту и отказался, сославшись на недомогание. Меккали удивилась, но Тарчинини, желая избежать недоразумений, поспешил объяснить:
– Е un americano... No ha l'abitudine...
Привратница повторила:
– Е un americano...
И столько снисходительной жалости было в ее словах, что Лекоку они показались новым оскорблением, и он чуть не выскочил вон. К счастью для итало-американских отношений, комиссар уже переходил к делу:
– Итак, синьора, нынче утром вам пришлось испытать жестокое потрясение?
– Ах! Gesu Cristo! Мне этого не забыть до конца моих дней! Потрясение, синьор комиссар, потрясение, способное убить на месте, особенно если у человека такое больное сердце, как у меня!
И она поскорее калила себе еще стаканчик aqua di Firenze, чтоб поддержать свое больное сердце.
– Я вас понимаю, синьора, это, наверное, было ужасно.
– Хуже, синьор, хуже! Это просто... Слов нет, чтоб передать, что я испытала!
Сайрус А. Вильям сидел как на иголках. И это – следствие! Так могли действовать разве что в средние века!
– Может быть, вы расскажете, синьора, как это произошло?
– Надо вам сказать, что каждое утро, чуть я проснусь часов в шесть, в полседьмого – с тех пор, как я овдовела, а тому уж срок немалый, потому что мой бедный муж (да будет ему Мадонна заступницей перед Богом, ведь Рафаэле при жизни был сущим пропойцей) умер тридцать два года назад в Пентекоте – я первым делом протягиваю руку поверх одеяла, чтобы погладить Ромео.
Лекок подскочил:
– Еще один?
Те двое поглядели на него строго.
– Еще один Ромео?
Тарчинини, улыбаясь, шепнул:
– Я вас предупреждал, синьор, в Вероне вы не раз услышите это имя.
А синьоре Меккали, недоумевавшей о причине волнения Сайруса А. Вильяма, комиссар повторил обычное объяснение:
– Е un americano...
Лекок постиг унизительную истину: эти двое итальянцев смотрят на него примерно так, как его бостонские сограждане на алабамских негров – с презрительной снисходительностью. Он был глубоко уязвлен и решил больше не открывать рта. Тем не менее синьора великодушно пояснила:
– Ромео – это мой кот, синьор; превосходное животное и мой лучший друг! Обычно по ночам он от меня не уходит, но в мае месяце его дома не удержишь, и я оставляю окно приоткрытым, чтоб он мог вернуться. Так вот, сегодня утром нет Ромео. Ну, София, говорю я себе, с Ромео что-то случилось; и, накинув пальто на ночную рубашку, выхожу и принимаюсь звать кота. Я знаю его привычки, так что сразу пошла к Адиче по тем улицам, где он обычно гуляет. Я не переставала звать Ромео, как вдруг мне послышалось жалобное мяуканье моего голубчика! Кинулась я на голос и нашла его, наконец: шерсть дыбом, а когда я хотела взять его на руки да поругать за неблагодарность и за беспокойство, которое он мне причинил, я споткнулась о тело, распростертое на земле.
Голос Меккали прервался, она была близка к обмороку. Во избежание этого Тарчинини поспешил налить ей стакан aqua di Firenze, который та залпом осушила. Восстановив свои силы, она продолжала:
– Я сперва подумала, что это какой-то бродяга, и выругала его как следует! Но, удивившись его неподвижности, я наклонилась... Ах, Боже мой!.. это зрелище будет преследовать меня до самой смерти, клянусь вам!.. Я увидела кровь! Как я кричала, синьор комиссар, вы не представляете, я кричала невесть сколько времени, пока наконец не прибежал полицейский с несколькими любопытными. Этот полицейский был очень вежлив, хотя сначала вообразил, что это я убила того беднягу! Вы только подумайте! Я живо поставила его на место, и он извинился. Я приняла извинения и пошла домой сварить себе крепкого кофе. Мне это было совершенно необходимо.
– Вы, случайно, не заметили, синьора, пистолет, из которого застрелился несчастный, был около него?
– Нет, синьор комиссар, я была так потрясена, что только кричать и могла.
– Я вас понимаю, синьора, и на вашем месте, наверное, поступил бы так же.
Сайрус А. Вильям подскочил. Офицер полиции признается посторонней женщине в недостатке хладнокровия – неслыханно! Одного этого было бы достаточно, чтобы Тарчинини вылетел из бостонской полиции, если бы, упаси Бог, в ней состоял.
Тарчинини распрощался с синьорой Меккали со множеством поклонов и комплиментов, на которые добрая женщина отвечала не меньшими любезностями. Все это напоминало бесконечный, разыгрываемый как по нотам балетный номер. Лекок был не в состоянии долго терпеть этот дурацкий спектакль. В Бостоне фараон при прощании подносит палец к козырьку и буркает что-то сквозь жевательную резинку – что-то таксе, чего на памяти человечества никто еще не разобрал, но что ради экономии времени сходит за любезность. Он твердо взял комиссара за локоть:
– Так мы идем?
Те двое резко остановились. Они не привыкли к подобным манерам. Меккали, которой испортили такое удовольствие, чуть не вспылила, но Тарчинини предотвратил бурю, заметив лишний раз конфиденциальным тоном:
– Е un americano...
И Сайрус А. Вильям почувствовал живейшее желание дать ему по физиономии.
* * *
В машине, пробиравшейся по веронским улицам, где пешеходы уступали дорогу только на грани несчастного случая, Лекок дулся. Его спутник явно противопоставил себя ему, дав понять Меккали, что он разделяет ее мнение о грубости, якобы свойственной американцам. Как будто оперативность не важнее всего! Сайрус А. Вильям поглядел на часы: одиннадцать! Человек – труп которого они даже не видели – мертв уже не меньше семи часов, а следствие практически и не начиналось! В Бостоне оно было бы уже закончено! Но в Бостоне комиссары полиции не зовутся Ромео и не считают своим долгом затевать флирт с каждой привратницей под предлогом, что в молодости она, может быть, была похожа на Джульетту!
– Вы знаете, комиссар, что уже одиннадцать?
– Да ну?
– Да. Не кажется ли вам, что пора бы начать следствие?
– Начать? А до сих пор что мы, по-вашему, делали?
– Ничего.
– Я так не считаю... Сейчас мы едем в морг.
– Наконец-то!
Лекок был еще раз неприятно удивлен, обнаружив, что веронский морг вовсе не похож на морг. Эти люди явно ничего не почитали. Заведение имело уютный, приветливый вид, резко контрастируя с угрюмой строгостью аналогичных учреждений цивилизованного мира. Как будто сюда приходят приятно провести время! Сторож, впустивший их, сиял улыбкой, как какой-нибудь метрдотель, и Сайрус А. Вильям усомнился, могут ли веронцы хоть что-то принимать всерьез, если даже смерть не окружается почтением, Тарчинини немедленно пустился в самый дружеский разговор о семейных делах со сторожем, которого называл по имени – Джанфранко; и, боясь, что это затянется не меньше, чем с Меккали, американец вмешался:
– Нас ждет покойник, синьор комиссар:
– Не думаю, чтобы он очень беспокоился, синьор...
Улыбка Тарчинини заслуживала хорошей зуботычины...
Сторож предложил посетителям осмотреть всю коллекцию трупов, легкомысленным хранителем которой состоял, и был разочарован, узнав, что речь идет только о человеке, подобранном несколько часов тому назад на берегу Адиче. Выдвигая носилки с покойником, Джанфранко дал понять, что не питает особой симпатии к своему новому подопечному:
– Самоубийца, синьор комиссар... По-моему, псих.
Лекок спросил, из чего тот делает вывод об умственной неполноценности покойного.
– Разве не понятно, синьор? Он покончил с собой! Покончить с собой, имея счастье жить в Вероне! Только не говорите мне, что молодой парень в здравом уме вздумал таким манером отблагодарить Бога, который дал ему родиться в лучшем городе Земли! Не считая того, что, как Господь ни милосерден, такая неблагодарность вряд ли Ему понравится!
Сайрус А. Вильям пожал плечами. Что толковать с дураком, который считает Верону лучшим городом Земли, не видав ни Бостона, ни Нью-Йорка!
Появился труп, и Лекок решил, что из трех присутствующих веронцев покойник самый приличный. Он был свежевыбрит, имел вид солидного человека и вызвал у американца симпатию. Кровавая дыра в виске не обезобразила его. Хорошо воспитанный человек и застрелился аккуратно. Сайрус А. Вильям пожалел, что первый симпатичный веронец, который ему попался, оказался мертвецом. Тарчинини тронул его за плечо:
– Синьор, чтоб вас не стеснять, мы с Джанфранко выйдем, и вы сможете спокойно осмотреть тело. Мы подождем в приемной.
Они вышли прежде, чем Лекок успел изъявить свое согласие или несогласие. Этот комиссар, несмотря на свою неслыханную галантность, был не слишком-то вежлив!
Сайрус А. Вильям наклонился над мертвецом и приоткрыл упитанное тело без всяких следов насилия. Внимательный осмотр ногтей не обнаружил никаких подозрительных частиц, какие могли бы остаться в случае борьбы. И, наконец, безупречно чистая рана не оставляла никаких сомнений. Десяти минут Сайрусу А. Вильяму вполне хватило. Он вышел к Тарчинини.
– У меня все, синьор комиссар. Я думаю, что мы зря потратили время, и можем выдавать разрешение на захоронение. Вокруг пулевого отверстия я обнаружил въевшиеся в кожу частицы пороха и даже легкий след, образовавшийся, по моему мнению, от дула револьвера, приставленного к виску. Этот след должен быть яснее, но я полагаю, что, желая соблюсти максимальную тишину, несчастный выстрелил через платок, так как вокруг раны можно разглядеть мельчайшие частицы ткани... Я считаю, что во вскрытии нет необходимости. Но, разумеется, я был бы счастлив узнать ваше мнение.
Тарчинини поклонился и вошел в покойницкую, оставив своего спутника с Джанфранко. Последний пытался завязать разговор, но натолкнулся на стену молчания, так как американец был уже сыт по горло пустой болтовней. Вдруг Лекок насторожился, не понимая, что за звуки до него доносятся. Он обернулся к двери, за которой исчез комиссар и откуда как будто слышалось бормотание. Он взглянул на Джанфранко – слышит ли и он эти звуки – но лицо сторожа ничего не выражало. Сайрус А. Вильям решил выяснить, в чем дело. Он бесшумно подкрался к двери, приоткрыл ее, и то, что он увидел и услышал, показалось ему диким сном. Склонившись над трупом Эуженио Росси и трепля его по щеке, комиссар Тарчинини говорил:
– Значит, Эуженио, ты больше ничего не можешь мне сказать? Но пойми же, если ты сам захотел уйти из жизни, я не стану тревожить твой покой, который ты решил вкусить до срока; но ведь тебя убили, правда? И ты хочешь, чтобы я отомстил, так ведь? Как же мне отомстить, если ты мне не поможешь? Ну, сделай маленькое усилие, наведи меня на след! Это все любовь, верно? Ты убил себя или тебя кто-то убил из-за женщины?
Сайрус А. Вильям вошел и остановился около комиссара, сопровождаемый Джанфранко.
– Значит, синьор комиссар, вы тут ломаете комедию перед трупом? Это постыдно! Просто постыдно!
Джанфранко, разинув рот, смотрел на Лекока, который осмеливался так говорить с комиссаром. Последний же улыбался. Видя недоумение сторожа, он тихо сказал:
– Е mi americano...
Сайрус А. Вильям взорвался:
– Да, я американец и горжусь этим, когда вижу европейские, а точнее, латинские нравы! У нас уважают умерших, господин комиссар!
– Да, а у нас их любят... Я возвращаюсь в комиссариат. Вы со мной?
Озадаченный этим непринужденным тоном, Лекок не сразу последовал за удаляющимся Тарчинини. Джанфранко, воспользовавшись этим, шепнул ему:
– Зря вы, синьор, так говорили с комиссаром. Он умеет объясняться с мертвыми! Он унаследовал этот дар от своей бабки, так мне говорили...
Сайрус А. Вильям пожалел, что под рукой нет бутылки виски: он выпил бы сейчас не меньше полбутылки и, может, хоть тогда почувствовал бы почву под ногами.
* * *
Людовико Тарволи ждал их. Когда они вошли в кабинет, он спросил:
– Ну и какое твое мнение, Ромео?
– Спроси сначала синьора Лекока, Людовико.
Комиссар из Сан Фермо Миноре повернулся к Сайрусу А. Вильяму, который кратко изложил свое мнение:
– Я считаю, что это, несомненно, самоубийство. Синьор Росси покончил с собой, выстрелив в висок через носовой платок.
– Любопытно... А пистолет? Вы его нашли?
– Ба! Его могли украсть... Я думаю, воров в Вероне хватает?
– Да, голодных много... А платок?
– Какой-нибудь мальчишка или собака...
– Понятно... а ты, Ромео, как считаешь?
– Я считаю, что его убили.
Последовала пауза, во время которой Людовико Тарволи лукаво поглядывал на Лекока, однако последний сделал вид, что не замечает этого, подозревая, что оба итальянца сговорились над ним посмеяться. Он уселся поудобнее и небрежно заметил.
– Я держусь своего мнения, хотя, правда, мне, синьор Тарчинини, мертвые не поверяют своих тайн.
Ничуть не удивившись, Тарволи сказал только:
– А! Так вы знаете?
Не воображают ли эти два голодранца, что могут потешаться над Соединенными Штатами в лице Сайруса А. Вильяма?
– Я знаю одно, синьор Тарволи: все, чему я был свидетелем сегодня утром, – позор! Человек покончил с собой ночью, а в одиннадцать дня это еще обсуждается! И, наконец, следователь уголовной полиции разыгрывает непристойное представление в морге, делая вид, что беседует с мертвецом! Шарлатанство! Шарлатанство в духе отсталых народов старой Европы, растленной, прогнившей до мозга костей!
– А вам-то какое дело?
– Как? Но...
– Я, Тарволи Людовико, говорю вам, синьор Лекок: что вы лезете в наши дела? Я зам это, конечно, дружески говорю, но вы примите к сведению. Мы ведем следствие, как нам кажется лучше, и не американцам, которых наши же предки понаделали в тех краях...
– Вы оскорбляете Штаты, синьор!
– Не смешите меня! Ваша молодость, которой вы так гордитесь – кто же ее создал, как не мы, наши эмигранты? Вы нам всем обязаны, синьор Лекок, всем, потому что ваши хваленые Соединенные Штаты еще не родились, а мы, итальянцы, уже двадцать пять веков творили историю и все еще не имели права отдыхать! Когда вы сделаете столько же, тогда и являйтесь со своими советами.
Сайрус А. Вильям был, в сущности, славным малым и признал, что зашел слишком далеко.
– Простите, синьор комиссар, но мы не любим, когда смеются над наукой... и когда мне говорят, что синьор Тарчинини общается с мертвыми...
– А почему бы и нет?
– Но послушайте! Наука...
– Есть вещи, которых никогда не обнаружить вашим лабораториям со всей их наукой!
Тарчинини вмешался в спор:
– Ну конечно, синьор, я не разговариваю с умершими так, как вы имеете в виду. Мы, понимаете, стремимся, чтобы наши предположения обрели образ... мы их разукрашиваем... такая старая слабость... может быть, это потому, что мы никогда не были особенно счастливы в материальном плане. Когда я вижу перед собой незнакомого мертвеца, я пытаюсь вообразить его живым... понять, чего он мог желать... чего у него не было или что он потерял... причину его смерти, синьор; и почти всегда это женщина. Тогда я пытаюсь представить себе и ее... и поэтому я почти уверен, что Эуженио Росси не самоубийца.
– На чем основывается ваша уверенность?
– Во-первых, на интуиции...
– Интуиция! Главное – надежные доказательства. А частицы пороха вокруг раны доказывают самоубийство. Надеюсь, вы их разглядели?
– Разглядел, синьор Лекок... но неужели вам кажется естественным, что человек, перед тем, как покончить с собой, побрился у парикмахера?
– Не понял?..
– У нашего клиента оказались еле заметные следы парикмахерского мыла в складках левого уха; я за это ручаюсь, потому что уже имел дело с подобными уликами.
– Он хотел привести себя в приличный вид перед смертью! Что тут удивительного?
– И такой чистоплюй идет стреляться на заброшенной стройплощадке?
– Ну, не мог же он покончить с собой посреди пьяцца Эрбе?
– А у себя дома? Нет, синьор, мне трудно представить себе человека, который, решив застрелиться, идет бриться в парикмахерскую...
– Значит...
– Значит, мы будем требовать экспертизы.
– По-моему, вы зря потеряете время.
– Время – единственная вещь в Италии, которую можно позволить себе расточать. Кстати, Людовико, что сказал врач?
– Он сказал, что парень застрелился около полуночи. Он тоже считает, что это самоубийство. Но странно вот что: крови вытекло очень мало.
– Есть у тебя сведения об этом бедняге Эуженио Росси?
– Да, он представитель фирмы "Маффеи", – знаешь, галантерея...
– Да.
– Он ездит как представитель этой фирмы... Его сектор – Мантуя, Феррара, Равенна, Падуя и Виченца. Он должен был выехать вчера поездом в двадцать три часа... В кармане нашли билет и порядочно денег.
– Багажной квитанции нет?
– Нет.
– Странно.
– Думаешь?
– Вряд ли Росси ехал в Мантую вот так, без ничего, верно? Ну, а если он не сдал чемодан в багаж, то куда он его дел? Что вы об этом думаете, синьор Лекок?
– Признаться, я об этом не думал, но я не знал, что тот человек собирался куда-то ехать.
– Я знаю, где чемодан!
Американец и Тарволи недоверчиво поглядели на Тарчинини, а тот, выдержав паузу, объявил:
– У убийцы, как и револьвер!
– Вы отстаиваете свою версию об убийстве?
– Да, синьор Лекок.
– Дело ваше.
Вспомнив о своих обязанностях, Тарволи заметил:
– Надо будет взять у вдовы разрешение на вскрытие.
– Какова была ее реакция на сообщение о смерти мужа?
– Ей еще не сообщали.
– До сих пор!
Изумленный американец вскричал:
– Вы хотите сказать, что женщина, овдовевшая по крайней мере двенадцать часов назад, еще не предупреждена?
– Куда спешить с дурной вестью?
– И ее не приглашали опознать труп?
– А зачем? При нем были документы с фотографиями.
– Но правила...
– О! Если в мы исполняли все правила, мы бы стали, как дикари, верно, Тарчинини?
– Конечно... Где живет вдова, Людовико?
– Виа Кардуччи, 233.
Следователь встал.
– Я сообщу ей, а заодно попрошу разрешение на вскрытие, объяснив ей мои подозрения... Я тебе позвоню.
Сайрус А. Вильям уже перестал возмущаться пренебрежением здешней полиции к установленным правилам. Когда он вернется в Бостон, он повеселит общество рассказами о веронских нравах. Вряд ли ему поверят, и, возможно, обвинят в том, что он играет на руку изоляционистам, рисуя Европу более черными красками, чем она есть в действительности.
В доме 233 на виа Кардуччи привратница, недовольная тем, что ее оторвали от еды, вышла им навстречу:
– Чего вам надо в такое время? Что это за напасть такая, не дадут поесть спокойно! Во имя сердца Христова, неужто и на старости лет человек не имеет права отдохнуть?
Лекок отметил, что в уголках губ у старушки остались следы томатного соуса. Вот такие мелкие детали придадут правдоподобия тому, что он будет рассказывать в Бостоне у Пирсонов.
– Простите, что побеспокоили вас, синьора, но мы вынуждены... Можно ли видеть синьору Росси?
– Третий этаж, налево!
– Тысяча благодарностей, синьора!
– Но можете не трудиться подыматься, ее нет дома.
– А! Она еще не пришла с работы?
Привратница разразилась хриплым смехом, похожим на карканье:
– С работы? Уж она-то, будьте спокойны, себя не утруждает! Платья, волосы, ногти – вот вся ее забота. Говорю вам, ей чертовски повезло подцепить такого мужа, который хорошо зарабатывает и может ей позволить целый Божий день сидеть, сложа руки, когда другие...
Тарчинини поспешил перебить поток личных выпадов, который готов был прорваться:
– Ваша правда, синьора. Нет в мире справедливости, и не всегда хорошо бывает тем, кто больше этого заслуживает... А вы случайно не знаете, где синьора Росси?
– Всякий раз, как ее муж уезжает, она отправляется к своей подруге – та вдова, синьора Фотис, Лидия Фотис. Она живет в Сан-Дзено, виа Скарселлини, дом 158.
* * *
Наши сыщики в некотором замешательстве смотрели на женщину, открывшую им дверь, и она заговорила первой:
– Что вам угодно?
– Нельзя ли повидать синьору Фотис?
– Войдите, я сейчас доложу.
Она провела их в маленькую гостиную, заставленную мебелью начала века. Сайрус А. Вильям сразу же заметил висящую на стене гравюру, которая взволновала его, несмотря на ужасное качество печати, потому что такая же была у него в детской. Там была изображена вызывающе элегантная женщина, опоясанная бросающимся в глаза золотым поясом, от которой прохожие презрительно отворачивались, тогда как в другом углу гравюры бедно одетая молодая вдова, держащая за руку ребенка, принимала изъявления всеобщего уважения. Заинтригованный Тарчинини вывел своего спутника из задумчивости:
– Что вас заворожило, синьор?
Американец указал на гравюру:
– У меня такая когда-то была...
Они одновременно обернулись, услышав приятный голос:
– Чем могу служить, синьоры?
– Синьора Фотис?
Она кивнула. Высокая, тонкая, подчеркнуто строго одетая, Лидия Фотис была само изящество, а ее ласковые, как это бывает у близоруких, глаза выражали неисчерпаемую доброту. Тарчинини низко поклонился, и в первый раз Лекока это не покоробило.
– Мы бы хотели поговорить с вашей подругой, синьорой Росси.
Она как будто на мгновение смутилась, что не ускользнуло от следователей.
– Моей подруги здесь нет.
– Да? Нам сказали, что всякий раз, как ее муж уезжает, она перебирается к вам, чтобы не оставаться одной.
Синьоре Фотис было явно не по себе.
– Кто вы, синьоры?
– Мы из полиции, синьора.
– Из полиции? Мика что-нибудь натворила?
– Вы говорите о синьоре Росси? Нет, успокойтесь... Мы только должны поставить ее в известность, и как можно скорее, о... ну, короче, о несчастном случае с ее мужем.
– Боже! Он ранен?.. Опасно?
– Очень опасно, синьора, и поэтому...
– Мика, в сущности, хорошая девочка, но она всегда была так избалована...
Тарчинини мягко прервал ее:
– Что, если вы нам скажете, где она сейчас?
– Я...я не знаю.
– Послушайте, синьора! Она в самом деле пришла сюда вчера вечером?
– Да, но...
– Но?
Она, видимо, с величайшим трудом пересилила себя и ответила, краснея:
– Она здесь не ночевала.
– Вы бы лучше сказали нам, где она провела ночь?
– Не знаю...
В этом разоблачении американец увидел подтверждение своей версии. У Мики Росси был любовник, и ее муж, не в силах вынести этого, застрелился. О чем еще хлопочет Тарчинини? Без сомнения, зациклившись на своей версии убийства, он никак не может выбросить из головы эту нелепицу!
– Понимать ли ваши слова так, синьора, что ваша подруга не была верна своему мужу?
– Это был брак по расчету... Эуженио не был красавцем, но хорошо зарабатывал...
– Она придет к вам или домой?
– Думаю, что ко мне.
– Будьте так добры, передайте ей, как только ее увидите, чтоб она немедленно явилась в уголовную полицию, где ее ждут.
– Уголовная полиция?
– Муж вашей подруги умер, синьора. По-видимому, это самоубийство. Нам необходимо разрешение на вскрытие.
– Это невозможно!
– Что невозможно?
– Росси не мог покончить с собой!
– Вы его хорошо знали?
– Я не знала его...
– Вы его никогда не видели?
– Никогда... Я понимаю, это выглядит странно, но Мика не настаивала на нашем с ним знакомстве, а мне было бы тягостно завязывать дружеские отношения с человеком, которого... которого я помогаю обманывать... в некотором роде. Но Мика мне часто говорила, что ее муж глубоко религиозен, и поэтому я не верю в самоубийство. Он не мог решиться на такой грех!
– Можно ли знать наперед, синьора, кто на что способен?
Глава III
Ромео Тарчинини тщательно вытер усы и подбородок, отхлебнул изрядный глоток кьянти и, снова наведя красоту, спросил:
– Ну, синьор Лекок, что вы думаете об этих scaloppine alla fiorentina?
И Сайрус А. Вильям обнаружил, что не только съел две порции эскалопов по-флорентийски, но и помог своему спутнику осушить бутылку кьянти, стоявшую перед ними. Американец чувствовал – с тех пор, как они вышли от очаровательной вдовы Фотис – что в самой глубине его существа происходит какая-то таинственная алхимия, природу которой он не без тревоги пытался понять. Сам не узнавая своего голоса, он услышал, что отвечает:
– Превосходно... но я бы еще чего-нибудь выпил, страшная жажда!
Это пожелание, казалось, преисполнило комиссара радостью, и он немедленно казал официанту бутылку Malvasia di Lipari с макаронами на закуску. От этого крепкого вина кровь бросилась в голову Лекоку, а воспоминание о трезвом Бостоне расплылось в золотом тумане мальвазии.
Пытаясь побороть дрему, смежавши ему глаза, Сайрус А. Вильям счел своим долгом вернуться к интересующей его проблеме:
– Синьор комиссар, вы правда уверены, что Эуженио Росси убили?
– Да.
– И вы отвергаете версию о самоубийстве?
– Да.
– Почему?
– У самоубийц не такие лица.
– Так вы считаете, что у тех, кто хочет умереть, особые лица?
– Да, синьор, Вот у вас, например.
Сайрус А. Вильям подскочил.
– У меня? Что за мысль?
– Вы печальны, синьор, а только печальные люди кончают самоубийством.
Американец рассмеялся так, что остальные посетители ресторана разом обернулись, убежденные, что в зал зашла лошадь.
– Но я не печален! Просто я серьезно смотрю на жизнь.
– И что вам это дает?
– Но... но... нет, Тарчинини, вы меня поражаете!
– Я вас поражаю потому, что заставляю взглянуть правде в глаза! Печальны, да, вы печальны, amico mio, и таким вы останетесь до конца ваших дней, разве что...
– Разве что?
– Разве что вы встретите любовь!
– Но я ее уже встретил!
И Лекок дал весьма лестное описание Валерии Пирсон. Он вложил в него весь пыл, на какой был способен, но, казалось, не убедил своего собеседника.
– Вы как будто мне не верите?
– О! нет...нет, синьор, но если это в Америке называется любовью, меня больше ничто не удивляет...
Тут Тарчинини с величайшим энтузиазмом пустился разъяснять, что называется любовью в Италии. Послушав его, Сайрус А. Вильям должен был признать, что если его друг прав, если любовь – действительно такая бурная стихия, то ни он не любит Валерию, ни она его. Эта мысль привела его в такую меланхолию, что он заказал еще бутылку Malvasia di Lipari, чтоб подавить в зародыше свою грусть. Тарчинини еще больше зауважал его за это и поспешил завершить свое славословие, так как тоже чувствовал неутолимую жажду.
– Я вам говорил и опять повторяю, синьор Лекок, нельзя понять Италию и итальянцев, если не признать с самого качала, что любовь важнее всего. Верона живет под знаком Ромео и Джульетты, которые умерли из-за любви. Никогда не забывайте этого! Вот веронцы не забывают. Доказательство – Эуженио Росси...
– ...который покончил с собой из-за любви!
– ...которого убили из-за любви!
Они смерили друг друга взглядами, потом чокнулись и согласились из единственном неоспоримом факте: что Росси мертв.
Выйдя из ресторана на весеннюю улицу, двое сыщиков почувствовали, что мостовая покачивается у них под ногами, чем, по-видимому, и объясняется их нетвердая походка. Застенчиво поддерживая друг друга, они добрались до берега Адиче и, облокотившись на парапет, предоставили вольному речному ветру освежать им лица и прояснять мысли. Сайрус А. Вильям недоумевал, как это после всего съеденного и выпитого ему не становится дурно. Американец не знал еще, что веронские чары начинают действовать на него. Он тронул Тарчинини за плечо:
– Она, должно быть, ждет нас?
– Кто?
– Вдова.
Комиссар покачал головой:
– Не люблю вдов...
– А-а...
– Они наводят меня на мысль о смерти, а мне, синьор, эта перспектива очень неприятна.
– Вы боитесь смерти?
– Не знаю, но мы, итальянцы, на долгом опыте убедились, что никогда не надо бросать кость в погоне за ее отражением. Конечно, в раю, я уверен, очень хорошо, но если бы Господь спросил меня, я бы попросил Его распорядиться как угодно моим местом у Его престола, а меня оставить в Вероне...
– А вы уверены, что вам уготовано место именно в раю?
– А где же еще, синьор?
Это теологическое отступление несколько прояснило их мысли, и они направились в уголовную полицию куда более твердым шагом. Не отдавая себе в этом отчета, с непринужденностью, на какую он никогда не счел бы себя способным, Лекок взял итальянца под руку.
– У нас в Америке все больше и больше вдов...
– Я слыхал об этом, синьор. Мне жаль вас. Вы не обижайтесь, но, видно, у вас там не так уж приятно живется, раз ваши соотечественники так слабо держатся за жизнь?
– Мы много работаем...
– Вот и я говорю.
Посыльный сообщил, что к комиссару Тарчинини никто не приходил. Сайрус А. Вильям спросил, не следует ли выписать ордер на задержание неуловимой вдовы или, по крайней мере, поручить поиски полиции, дав описание ее особы. Он добавил, что в Бостоне ее разыскали бы в считанные часы. Ромео возмутился:
– А вы подумали о ее репутации?
– Между нами говоря, она как будто не так уж о ней заботится?
– Потому что она изменила мужу? О! Знаете, в Вероне мы не так строга на сей счет, как у вас в Бостоне.
– Разрешите мне об этом пожалеть!
– Разрешаю, синьор, тем охотнее, что при всем при том у вас не меньше обманутых мужей, чем у нас.
Они устроились в удобных креслах, реплики становились все реже, паузы все длиннее, и незаметно они погрузились в дремоту, не замедлившую перейти в благодатную сиесту, которую вышколенный персонал не дерзнул нарушать.
Около половины шестого стук в дверь заставил подскочить Сайруса А. Вильяма, которому стоило немалого труда собраться с мыслями. Он никак не мог сообразить, где он и что с ним. Вид Тарчинини, который спал, приоткрыв рот, вернул его к действительности. Он взглянул на часы и с ужасом убедился, что проспал больше двух часов! Никогда еще с ним не приключалось такого. Если бы его видел будущий тесть, он мог бы расторгнуть помолвку своей дочери с человеком, настолько лишенным энергии, чтобы поддаться позорной сиесте! Несмотря на стыд, который он старался ощутить, Сайрус А. Вильям не жалел об этом несвоевременном отдыхе, так как чувствовал себя превосходно. Тем не менее мысль, что в неполные два дня он дошел до такого, внушала беспокойство. Он решил впредь следить за собой. В дверь опять постучали, и он пошел будить комиссара, который с трудом открыл глаза.
– А? Что такое?
– Проснитесь, Тарчинини, к вам пришли!
Маленький следователь в две секунды освободился из мягких объятий дремы и, поскольку стучали уже в третий раз, зычно крикнул, чтоб входили. Рассыльный объявил, что комиссара хочет видеть синьора Росси. Вдова Эуженио вошла, легкая и изящная, как куколка. Рядом с Тарчинини и Лекоком она казалась необычайно хрупкой, а встревоженный взгляд придавал ей особо трогательный вид.
– Синьор комиссар Тарчинини?
Ромео поклонился с величайшей галантностью и усадил прелестную вдову в кресло, освобожденное Лекоком.
– Не волнуйтесь, синьора Росси...
– Синьора Фотис сказала, что вы меня вызываете.
– Мы вас ждали гораздо раньше.
– Я знаю, но я задержалась. Извините, пожалуйста.
– Как же не извинить красивую женщину, синьора?
Сайрус А. Вильям недоумевал, собирается ли Ромео любезничать с Микой Росси или все же спросит о ее ночных похождениях. Но комиссар прервал его мысли:
– Синьор, если вы хотите расспросить синьору, я буду счастлив уступить вам место и поглядеть, как это делается у вас в Бостоне.
Хоть и чуя сам не зная какой подвох, Лекок подавил это чувство, спеша показать насмешливому веронцу, как надо обращаться с подозрительными личностями и с какой скоростью при правильном ведении дела можно достичь цели. Он подошел к креслу Мики и наклонился к ней:
– Когда вы в последний раз видели вашего мужа?
– Мужа? Но... вчера вечером, после обеда, когда он отправлялся на вокзал Порта Нуова к поезду... А что?
– Вопросы задаю я, синьора!
– Но, синьор, мне кажется, что...
– Когда вы виделись с вашей подругой синьорой Фотис?
– Только что.
– Откуда вы шли?
– Из дома.
– Вы лжете! Вы покинули ваше жилище вчера вечером после отъезда вашего мужа. Вы зашли к синьоре Фотис и ушли... Куда?
– Это вас не касается!
– Почему вы здесь?
– Не знаю... Я позвонила Лидии, это она мне передала, что вы хотели меня видеть...
– Она вам больше ничего не сказала?
– Нет... Просто что у меня хотели что-то узнать об Эуженио... Что-нибудь случилось?
– Ваш муж знал, что вы ему изменяете?
– Как? Но, синьор...
Она бросила умоляющий взгляд на Тарчинини, словно прося о защите, но итальянец не шелохнулся. Сайрус А. Вильям, не давая себя разжалобить, приказал:
– Отвечайте, синьора!
– Но... но вы не имеете права...
– Да или нет, подозревал ваш муж, что вы ему изменяете, или не подозревал?
– Я... я не знаю...
– Вы лжете!
– Клянусь вам...
– Вы лжете! И ваша ложь только укрепляет имеющиеся против вас подозрения!
– Какие подозрения?
– Повторяю, синьора, вопросы задаю я! Где вы провели ночь?
Тарчинини счел нужным дать молодой женщине совет:
– Лучше вам сказать правду, синьора. Мы были у вашей подруги, и ей пришлось сознаться, что вы не ночевали у нее.
Она в нерешительности крутила пальцами носовой платок. Американец почувствовал, что победа за ним.
– Где вы провели ночь?
– У моего... моего друга.
– Которого зовут?..
– Это в самом деле необходимо?
– Которого зовут?..
– Ланзолини... Орландо Ланзолини.
Лекок выпрямился и подмигнул Тарчинини:
– Хоть одного зовут не Ромео!
Измученная, изнывающая от беспокойства Мика, не владея собой, вскричала:
– Но объясните же мне, наконец...
– Я скажу вам то, что сочту нужным, и тогда, когда найду нужным. Прежде ответьте на вопрос, который я вам недавно задал и о котором вы, кажется, забыли: знал ли Эуженио Росси, что вы ему изменяете?
– Кажется... кажется, подозревал.
– А я думаю, что он был уверен.
– Почему?
– Потому что умер из-за этого!
Она сначала, казалось, не поняла, потом смысл слов Лекока как будто дошел до нее, и она повторила недоверчиво:
– Умер?.. Эуженио умер?
– Он покончил с собой сегодня ночью, несомненно, после того, как увидел вас направляющейся к Ланзолини. Вы убийца, синьора!
– Нет! Нет! Нет!
– Да! Вы убили вашего мужа так же верно, как если бы своей рукой приставили револьвер к его виску!
– Нет! Нет! Нет!
– Убийца! Вы слышите! Убийца! Мне жаль, что закон бессилен против вас! Но есть иной закон, закон Божий! В вечности будете вы искупать вину, не искупленную на земле!
Сайрус А. Вильям был искренен и очень доволен собой. Все слышанные им в жизни проповедники, казалось, его устами обличали неверную жену. Эти развращенные итальянцы хоть раз в жизни услышат правду о своем поведении! И, тем не менее, Лекоку показалось, что Тарчинини улыбается! Он не оскорбился, он ждал чего угодно от этого язычника. Что касается синьоры Росси, услышавшей правду о своем поведении, она взяла и упала в обморок, издав тихий птичий вскрик, который пошатнул позиции Сайруса А. Вильяма вернее, чем любое проявление неистовства. Не очень понимая, что теперь делать, американец позвал Тарчинини на помощь. Тот подошел, взглянул на восковое лицо молодой женщины и заметил:
– Забавные методы у вас в Бостоне.
Потом добавил очень непринужденно:
– Она и впрямь хорошенькая, правда?
Сайрус А. Вильям, который думал о чем угодно, но никак не о наружности той, кого обличал с таким жаром, признал, что Мика действительно хороша собой, но сейчас это не важно; на что Тарчинини возразил, что кет такой важной проблемы, какая могла бы помешать нормальному мужчине восхититься женской красотой; и добавил без особой настойчивости:
– А теперь мне надо исправить то, что вы напортили, синьор.
Лекок подскочил:
– Как это я напортил?
– Кой черт, вы напугали ее до обморока, а знаем мы не больше, чем до ее прихода!
Не дожидаясь ответа, комиссар вытащил бутылку траппы, хранившуюся в шкафу с документами на случай всегда возможного недомогания обвинителя или обвиняемого. Под действием алкоголя Мика открыла глаза, узнала американца и в страхе прижалась к груди Тарчинини, коленопреклоненного у ее кресла, а тот с отеческой лаской гладил ее по голове, стараясь успокоить. Лекок уселся в кресло комиссара, пытаясь установить, что перед ним происходит – допрос или любовная сцена.
Как ни действовал ему на нервы воркующий голос Тарчинини, он, казалось, благотворно повлиял на синьору Росси, которая уже улыбалась, обратив на своего земляка доверчивый взгляд.
– Я-то понимаю, синьора, вы не желали смерти вашему мужу...
– О, нет! Бедный Эуженио!
– Бедный Эуженио... не сумел понять, что не надо жениться на женщине, которая его не любит!.. Он был хороший, этот Эуженио?
– О! Да, синьор, очень хороший... и я его очень любила...
– Только он-то предпочел бы, чтоб вы его просто любили, как вы любили Орландо... но это было невозможно.
– Да, невозможно...
Сайрус А. Вильям в своем кресле чувствовал, как в нем подымается дикое желание что-нибудь сломать, все равно что, лишь бы ломать, бить, топтать, рвать!
– А что если вы мне расскажете о прекрасном Орландо?
Мика Росси чуть снова не потеряла сознание.
– Ах! Орландо...
Лекок готов был встать и с омерзением выйти, но остался, возмущенный и одновременно заинтересованный.
– Давно ли вы знакомы?
– Месяц.
– А чем он занимается в жизни, кроме любви к вам?
– Он дамский парикмахер.
– Так-так.
– Это лучший парикмахер Вероны!
– Не сомневаюсь, синьора, не сомневаюсь. Где он работает?
– У ди Мартино, на виа Стелла.
– А как вы познакомились?
– Я была его клиенткой.
– Понятно... И вы вручили ему ваше сердце одновременно с головой?
– Да.
Американец не мог решить, кто из двоих выглядит глупее: безответственная идиотка Мика или карикатурный Ромео, который при одном гиде юбки преображается в сладострастного старикашку. Если Лекок остался до конца допроса, то только для того, чтоб иметь возможность живописать всю сцену в Бостоне, а в крайнем случае отправиться в Вашингтон и сказать президенту, что он думает об итальянцах, и как безнадежно доверяться в чем-либо народу, который думает только о любви.
– Но Эуженио подозревал о своем несчастье?
– Я думаю, да...
– Он дал вам это понять?
– Не прямо, но он, по-видимому, догадался о профессии моего... моего друга.
– В самом деле?
– Две последние недели Эуженио приходил домой каждый вечер позже, чем обычно, и всегда свежевыбритый.
– Свежевыбритый, вечером? Это странно, вам не кажется?
– Да. Меня это тоже удивило, и я спросила его. Тогда он рассказал, что нашел хорошую парикмахерскую... что ему нравится посидеть там, поболтать... что там приятнее, чем в кафе... Но я думаю...
Она внезапно умолкла, словно боясь, что проговорилась.
Но Тарчинини подтолкнул се по пути признаний:
– Вы думаете, что...
– ... что я слишком много говорила об Орландо, конечно, не называя его, но теперь я вижу... Я была слишком болтлива.
– И он ходил в вашу парикмахерскую, надеясь увидеть Орландо... увидеть, что собой представляет человек, отнявший у него жену?
Она смущенно потупилась:
– Может быть...
– Орландо должен был уведомить вас... ведь он знает вашего мужа?
– Вот то-то и странно, что Орландо действительно знал Эуженио по фотографиям, бывшим у меня, ко говорит, что ни разу его не видел!
– Вы уверены?
– Он мне поклялся!
Было ясно, что для нее это исчерпывающее доказательство.
– Тогда как же вы объясняете ежевечерние визиты вашего мужа в парикмахерскую?
– Никак.
– А его смерть?
– Его смерть мне тоже совершенно непонятна. Он был так набожен, я не могу представить, и чтобы он посягнул на свою жизнь! Как он... что он сделал?
– Застрелился из револьвера.
– Вы уверены?
– Абсолютно.
– Но где он его взял? У него не было револьвера.
– Не могу вам ничего сказать, синьора, так как оружие исчезло, по всей вероятности, унесенное каким-нибудь бродягой... Ну что ж, синьора Росси, я думаю, говорить больше не о чем. Приношу вам свои соболезнования... А, кстати: где живет ваш Орландо?
– Виа Сан-Франческо, 57. А что?
– Вы ведь там провели ночь?
– Да.
– Ну вот нам и надо проверить, так положено.
– Но у Орландо не будет от этого неприятностей?
– С какой стати? Я даже не советовал бы вам рассказывать о вашем визите к нам... Это могло бы напрасно встревожить его, и он винил бы вас... Сообщите ему просто о самоубийстве вашего мужа.
– Вы очень добры, синьор...
– О, я ведь знаю жизнь... Только нужно еще, чтобы тело вашего мужа обследовали специалисты. Вы не будете возражать?
– Если вы считаете, что так нужно...
– Так нужно, синьора. Как только это будет сделано, вы сможете забрать его из морга. Я вас извещу. Мое почтение, синьора.
Тарчинини церемонно проводил Мику Росси до самых дверей кабинета и, целуя ей руку, счел своим долгом пожелать ей счастья. Едва дверь за ней закрылась, Лекок взорвался:
– Вы бы ее еще поздравили! Почему бы вам не объявить ее образцом и средоточием всех добродетелей?
Комиссар уселся, ничего не отвечая, зажег сигару и любезно осведомился:
– Вас послушать, синьор, так в Бостоне ни одна женщина не изменяет мужу?
– Есть, конечно, неверные жены, но мы предпочитаем игнорировать их, и уж во всяком случае не воздаем им почестей, как вы это только что проделали самым скандальным образом!
– В Италии, как я вам уже говорил, мы гораздо терпимее к таким слабостям, происходящим от любви. Даже если они приводят к самоубийству. Убить себя из-за любовной драмы – у нас на это смотрят не как на преступление, но как на красивый жест. Традиция, понимаете?
– Нет, не понимаю! Это варварство! Это разврат!
– Успокойтесь, синьор, хоть мы и не осуждаем самоубийство, мы не оставляем безнаказанным убийство, и я обещаю вам, что Эуженио Росси будет отомщен.
Сайрус А. Вильям уставился на своего собеседника, как на сумасшедшего.
– Отомщен? За что? Кому мстить?
– Да убийце же!
– А! Значит, несмотря на показания очаровательной вдовы, вы продолжаете держаться версии об убийстве?
– Я бы даже сказал, синьор, что она укрепила меня в этом мнении.
– С вами, итальянцами, плохо то, что никогда не поймешь, шутите вы или говорите серьезно!
Тарчинини устроился поудобнее в кресле:
– На очень долгом опыте, синьор, мы научились не принимать жизнь слишком всерьез, как это делаете вы. Вы верите в машины, а мы верим в человека. Вы воображаете, что можно проникнуть в тайну преступления с помощью физики и химии, а мы думаем иначе. Для нас убийство – просто один из видов несчастных случаев; для нас это прежде всего человеческая драма. Вы беретесь постичь его посредством техники, а мы пониманием, и в конечном итоге, синьор, я уверен, что варвары как раз вы, потому что признаком варварства может быть не только отсутствие техники, но и засилье ее!
– Ну, знаете ли! Если я вас правильно понял, вы считаете американцев дикарями?
– Вот именно, синьор. На мой взгляд, вы замкнули цикл развития человечества. От варварства каменного века вы пришли к варварству века роботов. Правда, надо отдать вам справедливость: вы опередили весь мир в этом движении к изначальному мраку!
– Надеюсь, вы шутите, синьор комиссар?
– Нет, синьор. У вас богатство, у нас – дух, и это доказывает, что Бог справедлив. Только богатство парализует понимание.
– Что вы такое говорите!
– И докажу. Не будь тут я, вы заключили бы, что Росси покончил с собой, и убийца ушел бы от наказания.
Несомненно, Ромео Тарчинини доставляло удовольствие дразнить американца. Не обращая внимания на раздражение последнего, он продолжал очень любезно и непринужденно:
– Синьор, вы как будто представляете собой цвет Соединенных Штатов по части научной криминалистики, и вот в первом же деле, с которым вы столкнулись здесь, вы впадаете в полнейшее заблуждение, осуждая между тем нашу медлительность и отсталые методы. Признайте, синьор, что это забавно и довольно утешительно для полицейских моей страны, правда?
Не отвечая, Лекок встал, взял шляпу, надел ее и, положив руку на ручку двери, обратился к хозяину со следующей речью:
– Ромео Тарчинини, учтите раз и навсегда, что не для того мои родители произвели меня на свет в условиях самой строгой гигиены, не для того берегли меня от всех детских болезней, не для того я блестяще прошел весь курс наук в Гарварде, чтоб в один прекрасный день стать мишенью для остроумия мелкого полицейского служащего, самодовольного и бездарного!
Тарчинини, в свою очередь, встал и подошел к Лекоку.
– А я, синьор, вырос в лачуге, где нас было семеро в одной комнате, я переболел всеми болезнями, какие может подцепить мальчишка. Я схоронил большую часть своих братьев и сестер, а моя мать в сорок лет была уже старухой. Я учился мало, верь, надо было работать, чтобы платить за учебу и помогать тем из наших, кто еще остался в живых, и вот почему я не потерплю, чтоб какой-то папенькин сынок, который только и потрудился, что родиться на свет, который слишком заносчив и эгоистичен, чтоб понять, каково другим живется, имел наглость меня учить!
Они смотрели друг другу в глаза, готовые сцепиться врукопашную, потом сработали веронские чары. Робкая улыбка тронула губы американца, а добродушная физиономия Ромео приняла свое обычное выражение. В Бостоне Лекок поднял бы шум до небес и дошел бы до высшего начальства, чтоб добиться извинений, но надо иметь и виду, что Сайрус А. Вильям был уже не тот, как прежде, и что итальянская атмосфера уже начала производить над ним свое медленное подтачивающее действие. Он протянул руку своему противнику:
– Простите меня. Я вел себя, как скотина... Да что уж там – как американец!
– Не надо преувеличивать... бывают и хорошие.
– А! Вы меня радуете! Которые?
– Которые происходят от нас!
Они рассмеялись, и Сайрус А. Вильям, приобняв за плечи своего друга Ромео Тарчинини, спросил:
– Не объясните ли вы мне, что заставляет вас думать, будто Росси убили?
Только комиссар собрался было пуститься в объяснения, вошел рассыльный и с преувеличенно почтительным видом протянул Тарчинини конверт:
– От судебного медика, синьор комиссар!
По уходе рассыльного Ромео ознакомился с рапортом. Он с удивлением присвистнул от удивления и поднял глаза:
– Синьор Лекок, знаете, что это были за частицы ткани, налипшие на рану на виске бедняга Росси? Они были слишком грубыми для носового платка, и лаборатория, в которую передал их врач, установила, что они принадлежат к ткани, из которой делают парикмахерские салфетки.
– Да?
Слегка уязвленный Лекок не нашел, что сказать. Тарчинини подошел:
– Понимаете, меня сразу же поразило, что покойный свежевыбрит и выбрит профессионалом... Кто же идет к парикмахеру, собираясь застрелиться!
– Но ведь его жена объяснила...
– Правильно! Мне кажется, в этом деле что-то уж слишком много парикмахеров. Росси каждый вечер ходил к парикмахеру, любовник его жены – парикмахер...
– Значит, и убийца парикмахер?
– Или убийство произошло в парикмахерской.
– Но послушайте, Тарчинини, порошинки вокруг раны доказывают, что он застрелился! Никогда бы он не позволил убийце приставить дуло прямо ему к виску, не оказав сопротивления!
– А может, он не мог сопротивляться?
– Как так?
– Вообразите Росси в парикмахерском кресле. Он закутан в халат, лишающий его возможности двинуть рукой. Парикмахер стоит сзади...
– Он видит его в зеркало!
– Если читает газету, то не видит! Так что парикмахер имеет полную возможность приставить револьвер к его виску и выстрелить прежде, чем тот поймет, что произошло, тем более если убийца замаскирует оружие салфеткой...
Лекок подумал с минуту и, будучи честен не только с другими, но и с самим собой, признал:
– Приношу вам своя извинения, Тарчинини, и благодарю за урок. Значит, это сделал Орландо Ланзолини?
– А это уж другое дело...
– Но, послушайте, все ясно, как день! Даже по словам его жены, Росси подозревал, что она изменяет ему с парикмахером. Он каждый вечер ходил в парикмахерскую, надеясь застать их вдвоем, а может быть, желая изучить своего соперника и понять, что нашла в нем Мика. Тот испугался такого упорного наблюдения и убил его, чтоб избавиться от него и жениться на вдове. По-моему, яснее быть не может!
– Разумеется, если только вы мне объясните, по какой причине синьора Росси не в курсе поступков своего мужа, которого Ланзолини, будь это так, видел ежедневно.
– Так, по-вашему, Орландо невиновен?
– Полегче, amigo! Сейчас я могу сказать только, что его виновность не кажется мне бесспорной.
– Что же мешает вам его допросить?
– Скоро семь часов вечера. Я привык каждый вечер, который посылает мне Господь, пить вермут в "Академии" на виа Мадзини, в семь часов, и не понимаю, зачем изменять своим привычкам, если один из жителей Вероны подвернулся под пулю?
– Но ваш долг...
– Дорогой Лекок, вам что, обязательно нужно разыгрывать из себя профессора морали? Мой долг – найти убийцу Росси. Я его найду, будьте спокойны; а остальное никого не касается.
– Но если Ланзолини, предупрежденный вдовой, бежит?
– Вы все никак не поймете! В Бостоне может быть, что Орландо, будучи виновным бежит; но не здесь. Он никуда не денется от своей Мики. К тому же, вспомните, я дал ей понять, что ее муж покончил с собой. Зачем Орландо бежать при таких обстоятельствах – чтоб привлечь к себе внимание, что ли?

Эксбрайя Шарль - Жвачка и спагетти => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Жвачка и спагетти автора Эксбрайя Шарль дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Жвачка и спагетти своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Эксбрайя Шарль - Жвачка и спагетти.
Ключевые слова страницы: Жвачка и спагетти; Эксбрайя Шарль, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Слуга короны