Дрейк Шеннон - Клан Грэхемов - 3. Рассвет любви 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Успокойтесь, я могу пить свой вермут с чистой совестью. Кроме того, Джульетта, моя жена, готовит сегодня вечером спагетти alla vongole, как это умеет только она, и это блюдо не терпит ни промедления в готовке, ни отсрочки дегустации. А я лучше дам передышку Ланзолини, чем испорчу настроение Джульетте. Добавлю, amico mio, вы окажете нам большую честь, если будете так милы и отобедаете с нами.
Лекок сдался. Теперь он убедился, что американские методы ведения следствия и те, что приняты в Вероне, принадлежат вообще разным измерениям, и он зря потратил бы время и силы, обращаясь с разумными доводами к этому сыщику или пытаясь преподать ему азы криминалистики. Всего любопытнее то, что это не вызывало у него активного возмущения, как несколько часов назад. Он начинал уступать этой опьяняющей беспечности, ничему не придающей значения, этой непосредственности, видящей мир в таком свете, какого бостонец никогда не признавал, этой игре воображения, заранее разрешающей все проблемы, лишь бы не тревожить вековой лени. Он принял приглашение Тарчинини, не имея причин отказаться, и попросил только разрешения сходить в отель переодеться. Комиссар выразил живейшее удовлетворение.
– Пойдите переоденьтесь, раз уж считаете нужным, хотя у нас все без церемоний, но смотрите не опоздайте! Жду вас у себя в восемь часов, на виа Пьетра, дом 126. Что касается Ланзолини, я не о нем помню, и завтра же утром мы с ним повидаемся.
Глава IV
Сайрус А. Вильям долго не мог решить, надевать ли ему смокинг. В Бостоне это само самой разумелось бы, но в Вероне? У Тарчинини? В конце концов он остановился на костюме цвета морской воды, шелковой рубашке и строгом, гранатового цвета галстуке. Все вместе создавало впечатление неброской элегантности, какой придерживаются жители новой Англии, следуя британским традициям. Уже на выходе Лекок столкнулся с другой проблемой: следует ли ему подарить синьоре Тарчинини цветы, или лучше конфеты? Валерии он всегда приносил орхидеи, подобранные с величайшим вкусом, но образ жизни Пирсонов, конечно, не имел ничего общего с образом жизни Тарчинини. Он решил вопрос в пользу шоколада, огромной коробкой которого и запасся тут же в отеле.
Продвигаясь по виа Пьетра, Сайрус А. Вильям уже не досадовал на толчею и тесноту смеющейся толпы, заполнявшей вечерние улицы. Он даже чувствовал симпатию к этим людям, которые так явно наслаждались жизнью и, не заботясь о церемониях, окликали друг друга через улицу или самым шумным образом изъявляли свои чувства. Лекок начинал осваиваться в Италии.
Привратница дома 126, казалось, была сражена элегантностью синьора, спросившего ее, на каком этаже живут Тарчинини, и Сайрус А. Вильям покраснел, когда добрая женщина воскликнула, прижав руки к сердцу:
– Che bel'homo!
Смущенный Лекок вырвал ее из восторженного оцепенения, чтоб добиться желаемых сведений. На лестнице он рассмеялся, в глубине души польщенный неожиданным комплиментом. Интересно, дошел бы до Валерии юмор этой ситуации? Перед дверью Тарчинини он остановился в нерешительности: воинственный бой барабана, донесшийся до него, заставлял предположить ошибку, так как трудно было приписать подобные упражнения комиссару. Он перегнулся через перила, сосчитал этажи и убедился, что все верно. Что же это, неужели в его честь пригласили военный оркестр?
Разумеется, звонок потонул в грохоте. Он еще и еще нажимал на кнопку, что никоим образом не повлияло на музыканта.
Потеряв терпение, он забарабанил в дверь кулаком. Вдруг барабан умолк, и детский голос заорал:
– Мама, кто-то пришел!
Откуда-то издалека донеслось приглушенное эхо приказа:
– Скажи отцу!
– Папа занят!
– Я тоже! Открой сам!
– Не могу, я занят!
Сайрус А. Вильям испугался, что при такой поголовной занятости семейства Тарчинини ему придется долго проторчать на лестнице. Слышались еще крики, громкие обращения к небесам, топот бегущих ног, потом дверь распахнулась, открыв взору женщину лет сорока, с довольно крупной фигурой и нежной улыбкой, одетую, к большому изумлению гостя, не то в халат, не то в пеньюар, довольно к тому же засаленный. Запахнутый кое-как, он позволял отметить, что синьора Тарчинини обладает пышным бюстом и безупречной кожей. Страшно смущенный, Сайрус А. Вильям пробормотал, потупившись:
– Прошу прощения...
Она осведомилась без малейшего смущения:
– Вы, конечно, синьор Лекок? Входите, прошу вас.
Лекок очутился в длинном коридоре, откуда его провели в комнату, совмещавшую в себе, видимо, столовую и гостиную, где уже был накрыт стол. Он с первого взгляда заметил, что приборов восемь и пожалел, что не надел смокинга поскольку комиссар явно пригласил в его честь каких-то важных особ. Синьора Тарчинини, любезная, хлопотливая, вилась вокруг гостя, как большой неуклюжий шмель вокруг цветка. Она взяла у него шляпу, перчатки, и приняла шоколад с искренней радостью.
– Вы слишком добры, синьор, право!
Она расхаживала в своем дезабилье, колебавшем основы элементарнейших приличий, казалось, совершенно этого не сознавая. Сайрус А. Вильям уже сам не понимал, шокирован он или нет. По своей привычке он перенесся мыслями в Бостон и вообразил чопорную миссис Пирсон – мать Валерии – принимающей его в подобном туалете. Он расхохотался, и хозяйка, ничуть не обидевшись, последовала его примеру. Привлеченный весельем, на пороге появился Тарчинини.
– Вот и отлично! Я вижу, вы поладили!
Вытирая выступившие на глаза слезы, Лекок выдавил сквозь смех:
– Синьора Тарчинини оча... очаровательна...
В благодарность за комплимент синьора Тарчинини сделала что-то вроде реверанса, отчего ее пеньюар распахнулся чуть ли не до пояса. У американца перехватило дух, а комиссар ласково заметил жене:
– Может, тебе теперь переодеться, голубка?
С заключительным пируэтом голубка скрылась под звонкий аккомпанемент собственного смеха.
– Джульетта – совершенный ребенок... Всякий пустяк ее забавляет, а ей еще не приходилось принимать никого, такого... такого торжественного, как вы, дружище. Под ее веселостью скрывается застенчивость.
Сайрус А. Вильям попробовал вообразить, как же тогда синьора Тарчинини встречает близких друзей.
– Немного вермута?
Лекок согласился, потому что уже не мог ни от чего отказаться. Друзья чокнулись, и комиссар объявил:
– Вам, без сомнения, интересно будет узнать, что расследование, проведенное в фирме, где служил Росси, не дало нам как будто ничего особенного – исполнительный малый, но замкнутый; честный, но звезд с неба не хватал – если б в запертом ящике его стола не обнаружили письмо, вот это. Прочтите.
И Тарчинини протянул Лекоку письмо, в котором тот прочел:
"Ваша жена очень любит парикмахеров, но отвечают ли ей взаимностью? Говорят, что да, и что тому есть доказательства. Что думает об этом муж?"
Американец вернул записку комиссару.
– Классическая анонимка... международный стандарт. Росси хотел удостовериться, Ланзолини это не понравилось, и он убил его, сговорившись с Микой.
– Да... Но кто же в таком случае прислал Росси записку? Не думаете же вы, что его жена, ведь неверные жены как раз такие вещи и скрывают, – ни тем более Ланзолини, которому нет никакой выгоды вызывать скандал?
– Конечно... Досадно, что нельзя дать заключение о самоубийстве мужа, узнавшего о своем несчастье, это бы всех устроило!
– Особенно убийцу! Но хватит о делах. Выпьем за скорейшую поимку преступника, это все, что я сейчас могу сделать для успокоения вашей совести!
Друзья выпили отнюдь не немного вермута за дружбу, за процветание в Италии искусства, поэзии и любви, за могущество Соединенных Штатов и за мир. Тут Сайрус А. Вильям вспомнил, что еще не предлагал тоста за здоровье синьоры Тарчинини, в ответ на что подвыпивший комиссар разрыдался на плече американца, до того растрогало его это проявление симпатии. Они выпили по стакану за то, чтобы Джульетта была счастлива по гроб жизни, и Тарчинини предложил выпить за ту, которая осталась в Бостоне. Лекок начисто забыл о Валерии и не сразу понял, кого имеет в виду комиссар. Раскаяние побудило его выпить под этот тост два стакана подряд, так что, когда вернулась хозяйка, она застала мужчин братски обнявшимися, причем Тарчинини клялся, что Соединенные Штаты – благодетели человечества, тогда как американец призывал в свидетели херувимов Лукки делла Роббиа (гипсовых), висевших против него над камином, что лучше бы было Христофору Колумбу сидеть дома и не открывать Америку, потому что тогда он, Лекок, мог бы иметь счастье родиться в Италии и даже – кто знает? – в Вероне! И одновременно с разрешения синьоры Тарчинини друзья скинули пиджаки, так как бутылка вермута, выпитая до последней капли, чрезмерно разогрела окружающий воздух. Лекок, правда, заколебался было, вспомнив об остальных гостях. Он поделился своим беспокойством с комиссаром, который ответил удивленным взглядом:
– Какие гости?
Американец указал на приборы на столе.
– Так это же дети! Джульетта, зови ребят.
Синьора Тарчинини раскрыла дверь и с порога издала клич, напомнивший Лекоку военные клики индейцев из голливудских вестернов:
– Avanti, bambini! Звуки галопа, приближающиеся на этот зов, усугубили атмосферу вестерна. Пятеро ребятишек сбились у входа в бесформенную кучу, на которой высовывались руки, ноги и головы, где чьи – непонятно. Тарчинини извлек из этого клубка одного мальчишку, поднял повыше и гордо объявил:
– Дженнаро, четырех лет, мой младший!
Он поставил мальчика на пол, и тот на четвереньках уполз под стол. Теперь куча-мала рассыпалась, и отец вытянул за руку следующего:
– Фабрицио, семи лет, будущий инженер!
Потом настала очередь девочки:
– Розанна, десяти лет, монашка!
Сайрус А. Вильям заметил, что монашку в данный момент больше всего привлекала коробка шоколада.
– Альба, тринадцати лет, уже прекрасная хозяйка и мамина помощница.
Старший не стал дожидаться, чтоб его вывели на всеобщее обозрение, и встал перед американцем сам, а Тарчинини представил его:
– Ренато, шестнадцати лет, который, надеюсь, когда-нибудь займет мое место.
Лекок, настроенный радужно после вермута, поздравил своих друзей с таким симпатичным потомством. Синьора Джульетта сказала, что здесь нет еще старшей дочери, которая ушла на свадьбу подруги.
Никогда еще Сайрусу А. Вильяму не доводилось участвовать в подобном обеде. Все говорили одновременно с minestra alla romana, открывшего трапезу, до sfogliatelle, венчавших ее, включая знаменитые спагетти, которых американец съел две тарелки. Было осушено много бутылок, и после десерта Джульетта не без шума загнала свой выводок в гнездо. Оставшись вдвоем с Тарчинини, американец заметил, что того окружает какой-то туман, вроде нимба. Впрочем, в том состоянии эйфории, в каком пребывал Сайрус А. Вильям, он не удивился бы никакому чуду, даже если бы комиссар вознесся на небеса у него на глазах.
Скоро Джульетта вернулась с бутылкой граппы, приготовленной ее родителями – крестьянами из Бардолино – и гость и хозяева расстались не прежде, чем бутылка опустела. Когда Лекок прощался, синьора Тарчинини пожелала непременно вручить ему еще бутылку граппы на добрую память об этом вечере. Никто не понял, что пробормотал в ответ Сайрус А. Вильям, которому взбрело в голову съехать вниз по перилам, чтоб доказать итальянцам, что американцы – люди особенные. При виде подобных намерений комиссар счел долгом проводить своего друга до отеля, опасаясь, как бы он не вздумал нырнуть в Адиче с целью вынырнуть в Бостоне. В Riva San Lorenzo e Cavour Тарчинини поручил своего друга попечению швейцара. Плача горючими слезами, американец уселся на краю тротуара. Чтобы успокоить его, швейцару пришлось присесть рядом. Лекок тут же излил ему свое горе:
– Ну зачем? Зачем он полез, куда его не просили?
– Кто?
– Христофор Колумб!
– Не знаю, синьор.
– То-то! Вот и я тоже не знаю! Никто не знает, зачем этот чертов генуэзец отправился открывать Америку! Как тебя зовут?
– Амедео, синьор.
– Так вот, слушай, Амедео: не будь этого проходимца, я бы мог родиться в Вероне и жениться на твоей сестре...
– У меня нет сестры, синьор.
– У тебя была бы сестра, и мы стали бы братьями... Что же теперь делать, Амедео, как это им исправить?
– Лечь спать, синьор.
– Лечь спать? Может быть, ты прав...
И Лекок немедленно растянулся на тротуаре, пристроив шляпу вместо подушки. Амедео вмешался:
– Вас здесь обязательно потревожат, синьор. Лучше вам пойти к себе в комнату.
Швейцар помог ему встать и провел в отель, где передал коридорному. Но на пороге лифта Лекок вскричал, что забыл телеграфировать Валерии. Его проводили в почтовую контору, где он объяснил телеграфистке, кто такая Валерия Пирсон – девушка из Бостона, у которой куча долларов, но которая не знает Вероны. Потом продиктовал следующую телеграмму:
"Валерии Пирсон, Линкольн Авеню, 33, Бостон, Массачусетс, США. Христофор Колумб преступник. Точка. Зачем открывал Америку? Точка. Просьба принести жалобу ООН. Точка. Правительство должно настоять уничтожении статуй Колумба всем мире. Точка. Целую вашу шейку. Точка. Сайрус."
* * *
Когда Сайрус А. Вильям открыл глаза, ему показалось, что голова его вмурована в камень. Он чувствовал ужасную дурноту, и в тревоге перебрал в памяти симптомы тех знаменитых болезней, которыми грозит старая Европа, не знающая гигиены. Он колебался между холерой и чумой, но тут вспомнил вечер у Тарчинини и вынужден был признать, что болезнь его куда проще: тяжелое похмелье. Со стоном он поднялся, наощупь открыл ставни и удивился царящему на улицах оживлению. Он глянул на часы и протер глаза. Четыре часа! Поскольку трудно было поверить, что это раннее утро, приходилось взглянуть фактам в лицо и смириться с тем, что уже четыре часа пополудни. Направляясь к умывальнику выпить воды, он вдруг вспомнил о микробах и, поскольку бутылка граппы, подаренная синьорой Тарчинини, стояла на столе, открыл ее и отхлебнул изрядный глоток. Сперва его чуть не вырвало. Но скоро Сайрус А. Вильям почувствовал внутри приятную теплоту, мысли прояснились, и он подошел к телефону, чтоб позвонить комиссару. Тот был на месте и сам снял трубку.
– Алло! Тарчинини? Это Лекок...
– Как вы себя чувствуете, дружище?
– Отвратительно!
– Это реакция. Ну, вы, надо признать, вчера изрядно приложились!
– Это вы виноваты!
– Правда... Поэтому я и не хотел вас будить.
– И вы допросили Ланзолини без меня!
– Успокойтесь! Я и сам довольно поздно пришел в контору и еще не был у Ланзолини. Приезжайте и отправимся к нему вместе. Идет?
Тарчинини принял Лекока сердечно, как друга детства, потом предложил отправиться на работу к Ланзолини на виа Стелла и следовать за ним до его дома, если он пойдет туда; если нет, отвезти в комиссариат в первом попавшемся такси.
– Но как мы узнаем Ланзолини? – спросил американец.
Пошарив в ящике стола, комиссар вынул две фотографии и бросил на колени своему другу. На одной тот узнал Росси и спросил, указывая на другую:
– Ланзолини?
– Он самый.
– Как вы их раздобыли?
– Да просто-напросто попросил у вдовы, потому что, пока деловая Америка отсыпалась с похмелья, ленивая Италия зря времени не теряла и побывала у Мики Росси. От нее я узнал еще, что покойный ни разу не намекал на известную анонимку. Может быть, красотка солгала? Пока трудно сказать. Но, если вас интересует, могу сообщить, что прелестная Мика довольно легко переносит свое вдовство.
– И это, по-вашему, прилично?
– Не знаю, господин бостонец, но лучше, чем если в она лицемерила, изображая скорбь по мужу, которого не любила!
– Но если она его не любила, почему не развелась?
– Во-первых, в Италии развод запрещен; ну а потом, это, наверное, противоречило ее религиозным убеждениям.
Сайрус А. Вильям поперхнулся:
– Ее религиоз...
Не дав ему развить эту тему, Тарчинини увел его.
Когда они добрались до парикмахерской ди Мартино, комиссар зашел туда якобы в поисках жены и вскоре вышел и сообщил своему спутнику, что видел Ланзолини, который снимал рабочий халат и собирался уходить. Последние клиенты уже выходили, потом появился Ланзолини, быстро оглянулся и нырнул в толпу, словно рассчитывая в ней затеряться. Сыщики устремились за ним, и Сайрус А. Вильям заметил:
– Видали? Можно подумать, что он опасается слежки!
– Да, странно...
– Может быть, он вас заметил?
– Кто его знает. Если да, то приходится признать, что вдовушка хитрее, чем я думал, а тогда...
– А тогда, дорогой Тарчинини, выходит, что американец-то не зря заподозрил Мику с ее любовником!
– Не может быть, чтоб они сваляли такого дурака! Ну да скоро все узнаем.
Преследуемый сыщиками, Ланзолини достиг понте Нави, прошел по нему, двинулся вдоль реки по Лунгадиче Пуэрта Витториа и оттуда свернул на виа Сан-Франческо.
– Все складывается удачно, – пробормотал Тарчинини. – Он идет домой.
Когда Ланзолини скрылся в доме номер 57, комиссар и его друг, выждав некоторое время, подошли к привратнице.
– Простите, синьора, синьор Ланзолини...
– Четвертый этаж, правая дверь.
– Спасибо!
Когда комиссар протянул руку к звонку у двери Ланзолини, Лекок шепнул:
– Вы вооружены?
– Вооружен? Конечно, нет! Придет же в голову!
– Но если он убийца?
– Это не убийца. Это влюбленный.
– Если в вас выстрелят, то влюблен тот парень или нет, а вас-то он отправит на кладбище или по меньшей мере в больницу.
– В Вероне зря не стреляют.
– Что ж, понадеемся на традицию...
Ланзолини открыл на звонок тут же, но при виде посетителей оторопел.
– Кого вам угодно?
– Вы Орландо Ланзолини?
– Да.
– Нам надо поговорить с вами.
– То есть...
– Полиция.
– А?..
Он остановился в явном замешательстве, не зная, как себя держать. Комиссар легонько подтолкнул его:
– Лучше потолкуем в помещении.
Ланзолини очнулся:
– Да, да, конечно...
Заперев дверь на засов (привычка или предосторожность? – подумал Лекок, – а если предосторожность, то против кого?), молодой человек провел их в комнату, обставленную скорее с чувством, чем со вкусом. На камине между двумя старинными светильниками в рамочке под стеклом улыбалась Мика Росси.
Нервные движения Ланзолини явно доказывали, что ему не по себе. Сайруса А. Вильяма это еще более укрепило в его предположении о виновности молодого человека. Но он не проронил ни слова, решив поглядеть, как возьмется за дело комиссар. Тарчинини тоже ничего не говорил, и это молчание усугубляло тревогу подозреваемого, который в конце концов не выдержал:
– Чего вы от меня хотите?
Комиссар улыбнулся ему доверительно, почти дружески:
– А вы не догадываетесь?
– Нет...
Но его "нет" прозвучало так неуверенно, что это даже было трогательно.
– Лгать глупо, Ланзолини... и до того бесполезно!
– Уверяю вас...
– Да я вам верю, верю!.. Давайте-ка лучше познакомимся.
– Как так?
– Ну, назовите для начала, например, вашу фамилию, имя и профессию.
– Ланзолини... Орландо Аттилио Ромео...
Тарчинини лукаво глянул на Лекока, который не мог удержаться от улыбки. Опять Ромео!
– ...Парикмахер... у ди Мартино...
– Скажем так: парикмахер в свободное время...
– Не понял?
– Ланзолини, вы успели поработать не меньше, чем в десяти веронских парикмахерских. Не многовато ли?
– Мне попадались хозяева, которые меня не понимали. Я художник!
– И к тому же giovanetto della malavita, верно?
– Я запрещаю вам...
– Помолчи! Всякий раз, как ты уходил от очередного хозяина, ты устремлялся за какой-нибудь богатой клиенткой. Не надо большого ума, чтоб догадаться.
И, вернувшись к прежней церемонности, Тарчинини добавил:
– Расскажите нам теперь об этой прелестной даме, портрет которой украшает ваш камин.
– О Мике?
– Да, о Мике Росси.
– Это... мы друзья...
– Расскажите, как вы с ней познакомились.
– Да знаете, как это бывает... Вы же понимаете, женщина, которая хочет быть хорошо причесана, много времени проводит у своего парикмахера... Ну и, пока с ней возишься, поневоле разговоришься, верно?
– По-видимому...
Ободренный пониманием, с которым как будто слушал его следователь, Ланзолини понемногу скова обретал уверенность.
– Так что, поскольку она приходит регулярно, устанавливаются дружеские отношения...
– Конечно...
– Клиентка очень скоро рассказывает о себе, о своих надеждах и разочарованиях... и если вы не отвечаете, она истолковывает ваше молчание как сочувствие... И начинает смотреть на вас иначе... а дальше все происходит само собой.
– Но скажите, Ланзолини, ведь, в отличие от ваших обычных побед, синьора Росси, кажется небогата?
– Мика – другое дело. Она... я любил ее.
– Смотрите-ка! Значит, на этот раз сами попались?
– Смейтесь сколько угодно, я любил Мику!
– Хорошо! А муж?
Орландо самодовольно усмехнулся:
– А что муж...
– Вы знали его?
– Только с виду. Она мне его как-то показала, когда он слонялся около парикмахерской.
– Он что-то подозревал?
– Думаю, что да, хотя точно не знаю.
Комиссар повернулся к Лекоку:
– Что скажете?
– По-моему, все ясно.
– По-моему, тоже... Синьор Ланзолини, не уложите ли вы немного белья в чемодан, чтобы отправиться с нами?
Ошеломленный Орландо уставился на них:
– С вами? Куда?
– В тюрьму.
– В тюрьму? Я? Но почему?
– Потому что я вынужден вас арестовать по подозрению в убийстве Эуженио Росси.
Орландо был так потрясен, что не сразу отреагировал. Когда двое следователей встали, юноша закричал:
– Это неправда! Неправда! Вы не имеете права! Вы лжете!
Комиссар положил руку ему на плечо:
– Ну, ну, перестаньте кричать, Ланзолини! Имейте в виду, мы никогда не лжем... Конечно, ошибки случаются, но сейчас, я думаю, не тот случай. Боюсь, что вы убийца, Ланзолини.
– Нет!
– Вы любили Мику – вы сами сейчас сказали – и не хотели ни с кем ее делить, это естественно! Муж вас стеснял, вы его и убрали!
– Я не убивал его! Он покончил с собой!
– Откуда вы знаете?
– Она мне сказала!
– Я думаю, она помогла вам избавиться от ее мужа?
– Это подлая клевета! Чудовищная!
Лекок вмешался:
– Мне кажется, комиссар, что это вышло непредумышленно. Росси застал их...
Тарчинини включился в игру:
– Возможно...
– Эуженио сказал жене, что уезжает, а сам вернулся домой и увидел их вместе. Он стал угрожать...
– И Ланзолини испугался!
– И кинулся на Росси!
– Не для того, чтобы убить, я уверен, а просто защищаясь!
– Произошла схватка...
– И он, должно быть, выстрелил, сам не понимая, что делает!
Ланзолини слушал их с безумным видом, но тут вскочил:
– Нет! Вы все это выдумали!
Комиссар заставил его сесть.
– Почему бы вам не рассказать все? Насколько это упростило бы дело!
– Это не я! Клянусь, не я!
– Кто же тогда?
– Не знаю...
– Она?
– Нет!
– Глупо с вашей стороны губить себя, чтоб выгородить Мику.
Орландо расплакался, как ребенок.
– Это она... Мика... сказала мне о смерти своего мужа... пришла ко мне... в парикмахерскую... и сказала...
– А она откуда узнала об этом?
– Ее известила по... полиция...
Тарчинини опять сел. Лекок последовал его примеру.
– А теперь успокойтесь, Ланзолини... и расскажите нам правду.
– Какую правду?
– Что вы делали позавчера вечером, она и вы?
– Мы встретились в восемь в Левенбрау, на пьяцца Витторио Эммануэле.
– Она пришла вовремя?
– Мне их дожидаться не приходится. Потом пообедали у Данте, на пьяцца деи Синьори, где я поспорил с официантом из-за ошибки в счете... Потом отправились в Нуово, где смотрели "Локандиеру" Гольдини... Потом пришли сюда и здесь провели ночь и утро, потому что у меня был выходной.
В эту минуту до них донесся негромкий звук: кто-то поворачивал ключ в дверном замке. Все трое замерли, и Тарчинини шепнул Орландо:
– Молчите!
Посетитель напрасно старался – Орландо заложил дверь засовом. Сайрус А. Вильям на цыпочках подошел к двери, бесшумно снял засов и, резко распахнув ее, сказал:
– Входите, синьора!
И, так как она не двигалась, взял ее за руку и подвел к комиссару, который отвесил поклон:
– Рад вас видеть, синьора Росси... Ланзолини, отвернитесь к окну, я не хочу, чтобы вы обменивались знаками.
Юноша повиновался.
– А теперь, синьора, будьте внимательны и отвечайте продуманно. Позавчера вечером у вас было свидание с этим синьором?
– Да.
– Где?
– В Левенбрау.
– Где вы обедали?
– У Данте.
– Без происшествий?
– Разумеется... А, впрочем, немного повздорили с официантом.
– А потом?
– Потом пошли на "Локандиеру".
– Достаточно... Можете повернуться, Ланзолини.
Орландо обернулся. Мика подошла к нему:
– Что случилось?
Он сухо осведомился:
– Что вам угодно?
– Я не застала тебя в парикмахерской и вот пришла...
– Верните мой ключ и уходите!
Она на мгновение застыла с открытым ртом.
– Но послушай, Орландо, мы ведь собирались...
– Чего я никак не собирался, так это принимать у себя гостей из полиции!
– Что им нужно от тебя?
– О! Так, безделица... просто обвиняют меня в убийстве вашего мужа!
Она засмеялась:
– Ты шутишь! Эуженио застрелился!
– Спросите у этих господ.
Она повернулась к Тарчинини.
– В самом деле, синьора, вашего мужа убили.
– Madonna Santa! Кто?
– Это мы и пытаемся выяснить.
– И вы решили, что Орландо... Мой бедный мальчик!
Но у Ланзолини страх вытеснил все нежные чувства.
– Бедный мальчик в гробу это видал!
Мика догадалась, что ветер переменился и ее счастье под угрозой. Она спросила довольно глупо:
– Что видал в гробу?
– Все!
Она пролепетала:
– И... и меня?
Видимо, тронутый нескрываемым горем молодой женщины, Ланзолини встал и нежно обнял ее за талию:
– Послушай, Мика...
Она воскликнула в тревоге:
– Ты хочешь бросить меня?
Со слезой во взоре Тарчинини упивался этой сценой. Все любовные истории восхищали его, даже самые грустные. Он шепнул Лекоку:
– Ну? Бывает такое в Бостоне?
– Да, но не при посторонних!
– Тогда какая же это любовь? Настоящая любовь плюет на мнение окружающих! У нас любят, не скрываясь!
– Я уж вижу...
Не обращая внимания на эти комментарии, Мика повторила:
– Орландо, ты хочешь бросить меня, я чувствую!
– Так будет правильнее теперь, когда ты овдовела.
Эта неожиданная логика не убедила молодую женщину.
– Значит, по-твоему, было правильно обманывать Эуженио, когда он был жив, а теперь...
Ланзолини отступил на позиции морали:
– Совесть-то у меня есть!
– А у меня, значит, нет?
– Не так уж много, согласись!
Теперь разрыдалась она. Во всех странах мира, когда женщина начинает плакать, мужчина теряется. Орландо не составил исключения.
– Будь же благоразумна, Мика. Я не создан для таких приключений. Я не привык, чтоб убивали мужей моих любовниц... Это мне очень неприятно, уверяю тебя!
– А мне-то каково?
– Это другое дело.
Вопреки ожиданиям Лекока, синьора Росси выпрямилась, безукоризненно владея собой:
– Орландо, – объявила она, – ты не тот, за кого я тебя принимала. Я обманулась в тебе. Этого я не переживу! Я брошусь в Адиче, и пусть моя смерть падет на твою голову!
Она с достоинством кивнула следователям:
– Всего доброго, синьоры!
И вышла, не взглянув "больше на Ланзолини. Тарчинини вовремя удержался: он чуть не зааплодировал.
– Какой эффектный выход! Ай да крошка! Слишком хороша для вас, Ланзолини!.. Можете быть свободны.
И обернулся к американцу:
– Парень, который не может удержать такую женщину, неспособен убить мужчину. Идем?
Аргумент не казался Сайрусу А. Вильяму таким уж неоспоримым, но сейчас не время было затевать дискуссию, и он двинулся вслед за своим другом.
Глава V
По пути к центру города ни Тарчинини, ни Лекок оптимизма не испытывали. Комиссар сосредоточенно хмурил густые брови, американец пережевывал резинку, как бык свою жвачку. Они шли молча, и самый факт, что итальянец хранил такое необычное для него молчание, свидетельствовал о его замешательстве. Он заговорил только когда они достигли понте Нави.
– Синьор Лекок, дело оказалось труднее, чем я сначала думал.
– Позвольте заметить вам, синьор комиссар, что можно было большего добиться от Мики Росси и Ланзолини!
– А зачем? Анонимка, полученная жертвой, указывает на то, что в деле замешано третье лицо. Его и будем искать.
– Конечно, но где искать?
– Мы почти уверены, что Росси был убит у парикмахера. Для начала выясним, какую парикмахерскую он так настойчиво посещал, рассчитывая, видимо, застать там свою жену с любовником.
– По-моему, все указывает на парикмахерскую ди Мартино, патрона Ланзолини?
– Очевидно.
– А если у Росси да Мартино не знают, надо будет пойти к предыдущему хозяину красавчика Орландо. Проще некуда.
– На мой взгляд, даже слишком просто. Чего я никак не пойму, это почему Ланзолини клянется, что только раз видел Росси?
– Он лжет!
– Признайте, что лгать в этом случае глупо – слишком легко проверить. Нет, поверьте, синьор Лекок, что-то за всем этим кроется, но что? Во всяком случае, если вы не против, возьмите на себя опрос хозяев Ланзолини. Вот, держите фото жертвы. А я проверю алиби Орландо и Мики. Если что-нибудь не совпадет с его рассказом, я его заберу.
Разговаривая, друзья шли по понте Нави. Взгляд Сайруса А. Вильяма рассеянно скользил по водам Адиче, как вдруг ему почудилось в волнах тело Михи Росси с распущенными по воде белокурыми волосами, колеблемыми зыбью. Эта галлюцинация заставила Лекока осознать, что с самой виа Сан-Франческо он, не отдавая себе отчета, не переставал думать о Мике и о ее недвусмысленно выраженном намерении умереть. Он стал, как вкопанный, и схватил Тарчинини за руку:
– А вдова?
– Что вдова?
– Вы собираетесь охранять ее?
– Охранять? Но от кого, синьор?
– От нее самой! Не сказала ли она, что утопится?
Тарчинини от души рассмеялся:
– И вы ей поверили?
– Как же не поверить? Она была вне себя от горя!
– Конечно, она была вне себя от горя, но в тот момент ей надо было обыграть свой уход, не выйти из образа!
– Для чего? Чтобы произвести на нас впечатление?
– Отчасти для этого, но главное – чтобы соответствовать образу, который она в тот момент себе рисовала: женщина, обманувшаяся в своих надеждах, которой остается только умереть, чтобы не упасть в собственных глазах и чтобы доказать, что ее любовь была действительно исключительной.
– Вот видите!
– Да, но это, понимаете... Синьор Лекок, имейте в виду, что каждый итальянец живет двойной жизнью.
– Двойной жизнью? Что за чертовщина?
Тарчинини взял своего спутника под руку и заговорил доверительно:
– Мы – то, что мы есть, и в то же время – то, чем мы хотели бы быть, вернее, то, чем, в нашем представлении, мы могли бы быть. В жизни мы поступаем соответственно тому, кто мы есть на самом деле, но представляем себе, что поступаем как те, кем нам нравится себя воображать. Иностранцы, не знающие этой двойственности, считают нас лжецами, но они ошибаются, потому что – запомните это раз и навсегда! – мы никогда не лжем, ну или, во всяком случае, не больше, чем другие народы.
* * *
Стоя на краю тротуара, Сайрус а. Вильям в замешательстве провожал глазами комиссара, который, еще не совсем оправившись после вчерашнего вечера, пошел домой. Принять как должное, что взрослые мужчины и женщины могут сами себе рассказывать сказки, граничило для Лекока с безумием. Он не мог представить Пирсона, воображающего себя президентом США и поступающего так, как если бы он был хозяином Белого Дома. Благоразумнее всего было бы поменьше вмешиваться в чувствительные истории этих итальянцев, истории, в которых нормальному человеку нечего и надеяться отличить вымысел от реальности. Да, но если завтра тело Мики найдут в Адиче? Разве совесть Сайруса А. Вильяма успокоится оттого, что ответственность за это должна пасть на Тарчинини? Что бы ни говорил беззаботный Ромео, налицо женщина, подвергающаяся смертельной опасности, и неужели бостонский гражданин предоставит ее собственной участи и не поспешит на помощь? Никогда! Не раздумывая больше, Сайрус А. Вильям вскочил в такси и назвал адрес Мики. В машине он улыбался при мысли о молодой вдове, которая, возможно, будет обязана жизнью некоему Сайрусу А. Вильяму, специально присланному Провидением из Бостона... Короче, он мыслил в точности как итальянец, рисующий себе идеальный образ и строящий воздушные замки на такой зыбкой основе, но сам того не сознавал.
Привратнице, вышедшей поглядеть, кто это позволяет себе роскошь разъезжать на такси, Лекок крикнул:
– Скорее! Дома синьорина Росси?
Слегка шокированная его манерами, та сухо ответила:
– Кажется, дома.
– Слава Создателю!
Сайрус А. Вильям кинулся вверх по лестнице, словно намереваясь побить все рекорды скорости. Привратница, подойдя к перилам, следила, подняв голову, за восхождением странного незнакомца. Шофер такси, заинтересованный сценой, присоединился к ней. Когда они услышали, что молодой человек звонит в дверь Мики Росси, оба вздохнули, и старуха объявила с видом человека, которого больше уже ничто не удивит:
– Всякого я повидала в жизни, но... вы что-нибудь понимаете?
Шофер недоуменно развел руками:
– По-моему, это американец...
– Это-то я и без вас вижу!
* * *
При виде Сайруса А. Вильяма Мика широко открыла глаза, но он, не дав ей проронить ни слова, схватил ее за обе руки и горячо воскликнул:
– Синьора, как я счастлив, что застал вас!
Хоть Мика и привыкла к пылкости своих земляков, она впервые слышала такое пламенное заявление. Польщенная, хоть и немного обеспокоенная такой экзальтацией, синьора Росси пригласила его войти, и Лекок только тут заметил, что она в халате, что, как правило, не свойственно людям, собирающимся идти топиться. Подобное наблюдение привело его в замешательство, и Мике пришлось взять инициативу на себя:
– Синьор, что случилось?
– Дело в том... я боялся... Ну, в общем, я хочу сказать, мы боялись, что... что...
– Чего вы боялись?
– Дело в том, что вы так внезапно ушли тогда...
– Я ни минуты не могла больше оставаться рядом с человеком, предпочитающим мне свое спокойствие! Женская гордость этого не допускает!
– Я не то имел в виду...
– Что же тогда?
– Вы заявили, что покончите с собой!
– Да? Я это сказала?
– Вот именно, синьора.
– А правда, красиво вышло?
– Виноват?
– Я рада, что сумела произвести на вас впечатление. Как вы думаете, а он, Орландо, поверил?
Поскольку американец онемел перед этим невинным цинизмом, Мика удивленно посмотрела на него, потом во взгляде ее забрезжила догадка, и взгляд этот выразил безграничное изумление. Она недоверчиво спросила:
– Но вы ведь не приняли моих слов всерьез?
– Но... конечно же, принял, синьора!
– Нет, правда? О! Вот умора!
– Вы казались такой несчастной...
– Но я действительно очень несчастна, синьор! Просто это не значит, что...
Он упорствовал:
– Но вы ведь сказали это?
Она от души потешалась.
– Вы иностранец, синьор?
– Американец.
– В том-то и дело... Вы не разбираетесь в наших обычаях. Сайрусу А. Вильяму показалось, что откуда-то издалека доносится насмешливый хохот Тарчинини.
– И вы пришли, испугавшись, как бы я не убила себя? Как это мило... ужасно мило...
Она приблизилась и нежно шепнула:
– Вам кто-нибудь уже говорил, что у вас очень красивые глаза?
Лекок не знал, говорили ли ему это, зато знал, что если откроет рот, то наговорит грубостей, и, спасаясь от охватившего его головокружения, выскочил вон, хлопнув дверью.
Когда Сайрус А. Вильям спрашивал в отеле свой ключ, ему подали телеграмму из Бостона. Валерия! Она и не подозревала, милая девушка, как вовремя пришла ее телеграмма, и как возросла любовь жениха к ней после его знакомства со слишком легко утешившейся вдовой.
"Сайрусу А. В. Лекоку, Рива Сан Лоренцо э Кавур, Верона, Италия. Удивлена. Точка. Обожаю Колумба. Точка. Настаиваю вашем немедленном возвращении. Точка. Жду объяснений. Точка. Валерия".
Что это могло значить? По какой причине Валерия, так хорошо воспитанная, такая строгая в отношении этикета, такая пунктуальная в вопросе о том, что принято и что не принято, позволила себе послать ему столь нелепую телеграмму? И какого такого Колумба она обожает? Он готов был немедленно телеграфировать своей невесте, требуя ясности, как вдруг в его уме забрезжило неясное воспоминание о другой телеграмме. Он спросил телеграфиста, который подтвердил, что прошлой ночью он в самом деле телеграфировал мисс Валерии Пирсон. Сайрус А. Вильям ощутил холодок в спине. Пересохшими губами он выговорил:
– Вы случайно не сохранили текст моей телеграммы?
– Не знаю, синьор. Сейчас поищу.
Телеграфист не собирался признаваться, что телеграмма не только была заботливо отложена, но и прочитана всем персоналом отеля. Порывшись для виду в бумагах, он как бы случайно наткнулся на нее:
– А! Вот она, синьор. Какая удача!
Глянув на текст, Лекок изумился, какое колдовство могло подвигнуть его на подобную глупость. Вина за это лежала на Тарчинини и его жене с их граппой! Он проклял про себя Верону, этот город погибели, где бостонский джентльмен смог в несколько часов забыть все, чему его учили. Терзаемый раскаянием, он послал невесте новую телеграмму:
"Валерии Пирсон, Линкольн Авеню, 33, Бостон, Массачусетс, США. Просьба принять извинения. Точка. Был утомлен. Точка. Несовместимость климатом Вероны. Точка. Вылетаю послезавтра 13 часов. Точка. Радостью жду встречи вами. Точка. Надеюсь прощение. Точка. Остаюсь любовью. Точка. Сайрус".
Перспектива скорого возвращения в Соединенные Штаты исполнила оптимизма пробуждение Сайруса А. Вильяма. Занимаясь утренним туалетом, он с умилением перебирал в памяти свой бостонский утренний ритуал: физкультурные упражнения, приветствия слуг, на которые он отвечал с благожелательной снисходительностью, спускаясь к завтраку (ах! прохладный апельсиновый сок, тающий во рту порридж, бодрящий аромат жареного бекона!), и первые газетные новости, прочитанные за завтраком. Не без некоторого волнения Сайрус А. Вильям представил себе Валерию законной участницей этого ритуала. Должно быть, Лекоку пришлось несладко, если он с такой симпатией думал о своей будущей супруге. По правде говоря, любовь не занимала молодого и деятельного юриста. Он относил ее к категории обстоятельств, ослабляющих волю, которых человек, желающий преуспеть в жизни, должен остерегаться.
Лекок был настолько уверен, что ди Мартино – нынешний патрон Ланзолини – узнает в Росси своего ежевечернего клиента, что не спешил. Впереди у него было более чем достаточно времени для выполнения добровольно взятого на себя поручения. А может быть, убежденный в виновности Орландо и Мики, он, медля таким образом, хотел дать им несколько часов отсрочки, и – кто знает – возможность бежать: последняя мысль была ему слаще меда, ибо, случись такое, поколебалась бы уверенность Тарчинини в веронских преступниках. В самом деле, единственным, что мешало ему покинуть Италию с легким сердцем, было сожаление, что он уедет, не дав урока нахальному сыщику, напускающему на себя таинственность при расследовании такого простого дела. Тарчинини изобретал несуществующие сложности, чтобы придать себе весу, когда решит, что пора кончать игру и арестовать Ланзолини с его сообщницей. Сайрус А. Вильям попытался представить, как поведет себя Мика, когда за ней придут. Он готов был пожалеть ее, и тут ему послышался шепот:
– Вам кто-нибудь говорил, что у вас очень красивые глаза?
Ну и наглая же эта Мика! Воспитанный на Библии, Лекок вспомнил Иезавель, но невольно маленький, дьявольски неуместный вопрос вкрался в его мысли:
– Если ты умрешь, обратит ли внимание Валерия, несмотря на траур, на чьи-нибудь красивые глаза?
– Разумеется, нет!
– Это верно... Она, конечно, останется верна твоей памяти, и неспроста...
– Неспроста?
– Черт возьми! Да ведь, между нами говоря, не будь приданого, кому вздумается флиртовать с Валерией?
Сайрус А. Вильям поспешно вышел из комнаты, убегая от ответа.
* * *
Оказавшись на улице перед отелем, Лекок с удивлением убедился, что уже почти полдень, следовательно, к ди Мартино идти не время. Он не спеша побрел в ресторан в одном из старых кварталов, где, в память вечеринки у Тарчинини, заказал большую порцию спагетти al sugo и наелся так, что его бросило в жар и стало трудно дышать. После такой трапезы ему вовсе не хотелось сразу разыгрывать роль сыщика, и, сев в такси, он отправился в парк Регина Маргарета. Там погулял некоторое время, сердито жуя резинку в надежде ускорить переваривание тяжелой пищи. Вскоре, утомленный этой физиологической борьбой, он примостился на скамейке, закрыл глаза и заснул, как истый веронец. Воздух был так мягок, что Сайрус А. Вильям мирно отдыхал до тех пор, пока заход солнца не исполнил атмосферу беспокойства, и внезапный холодок не вырвал его из глубокого сна. Вернувшись к реальности, Лекок поспешил на виа Стелла, где находилась парикмахерская ди Мартино.
Хозяин, красивый мужчина, еще сильнее надушенный, чем Тарчинини, принял Лекока с некоторой холодностью, исчезнувшей, когда он убедился, что посетитель не собирается нарушать его покой, требуя профессиональных услуг. Когда американец показал ему фотографию Росси, он, внимательно приглядевшись, заявил:
– Я видел этого типа... Точно, это один из моих клиентов! Я всех запоминаю. Потрясающая зрительная память! В вашем деле я бы себя показал, синьор! Это у меня от отца. Да вот как-то раз...
Сайрусу А. Вильяму некогда было слушать истории. Он хотел поскорее управиться с делом и принести Тарчинини положительный ответ.
– Он у вас бывал последнее время?
– Кто?
– Тот, что на фотографии.
– О! Нет. Несколько лет назад... два, не то три...
Раздосадованный, Лекок повернулся и вышел, оставив парикмахера скандализованным такой грубостью.
Ромео Тарчинини не стал расстраиваться по поводу неудачи своего товарища, равно как не позволил себе ни малейшего намека на тот факт, что одно-единственное дело за целый день наводит на странные мысли о бостонской расторопности, которую Сайрус А. Вильям неустанно приводил ему в пример.
– Завтра тоже будет день, синьор Лекок. Алиби Ланзолини я проверил. Оно вне подозрений, и Микино соответственно тоже. На сегодня поработали достаточно. Выпьем вермута в "Академии"?
Американец хотел отказаться, но он должен был еще объявить о своем отъезде и решил, что в кафе это будет проще.
Они уселись поближе к прохожим, у самого края террасы.
Едва заказав напитки, комиссар обратил внимание своего гостя на прелестную девушку, задевшую их платьем. Лекок раздраженно заметил:
– Честное слово, Тарчинини, вы только и думаете, что о женщинах!
– А это я так выражаю благодарность Господу Богу за то, что Он их создал...
И продолжал другим тоном:
– До чего обидно расследовать убийство в такую погоду! Ладно. Завтра вы, конечно, сходите к этому Маттеики на виа Баттести, предыдущему хозяину Ланзолини?
– И на этом покончу с делами, потому что завтра в тринадцать часов я вылетаю в Бостон через Париж.
Тарчинини не сразу ответил, видимо, с трудом осознавая новость.
– Жалко, синьор, потому что, хоть мы и не понимали друг друга, я не терял надежды открыть вам глаза...
– Как так?
– Привить вам другой взгляд на вещи.
– Не думаю, чтобы вам это удалось.
– Кто знает? Но, надеюсь, не дурные вести из дома ускорили ваш отъезд?
– Нет. Просто не могу смириться с вашим образом жизни, уж не обижайтесь, – с вашим легкомыслием, с вашими профессиональными методами, отдающими анархией!
– Мне очень грустно, что вы уезжаете с таким неблагоприятным впечатлением. Я думал, мы вместе раскроем убийство Эуженио Росси... Ладно, что поделаешь. Вы мне оставьте адрес, и я напишу вам, чем дело кончилось... О! Поглядите-ка, кто идет!
Повернув голову в указанном направлении, Сайрус А. Вильям увидел стройную, блистающую красотой, Мику Росси, которая шла в их сторону, покачивая бедрами. Тарчинини фыркнул:
– Наша самоубийца как будто чувствует себя неплохо!
– Я совершенно запутался в здешнем вранье!
– Потому что вы считаете это враньем...
Когда Мика поравнялась с ними, комиссар встал и пригласил ее вылить аперитив. Она согласилась без малейшего смущения, но Лекок держался крайне холодно, находя неприемлемым, чтобы следователь приглашал за свой столик особу, подозреваемую в соучастии в убийстве. Но в этом городе все было так необычно, так сбивало с толку, что Сайрус А. Вильям, как честный человек, должен был признаться себе, что чего-то он не понимает.
Никто бы и не заподозрил, что Мика только что овдовела. Ее траур выражался в очень элегантном платье, хоть и черном, но отнюдь не производящем мрачного впечатления. Лекок отметил это с неудовольствием, которое возросло, когда молодая женщина спросила, улыбаясь:
– Ну, вы успокоились, синьор? Убедились, что я не посягнула на свою жизнь?
– Более чем убедился, синьора. Моя ошибка в том, что я вас плохо знал.
– Кажется, вы хотите сказать что-то не слишком любезное, но мне все равно, потому что у вас красивые глаза...
Она обратилась к Тарчинини:
– Правда ведь, у него красивые глаза?
Комиссар признался, что в данном вопросе он некомпетентен, хотя нельзя отрицать, что его друг действительно видный мужчина. Говорил он громко. Сайрус А. Вильям в смятении видел, что сделался предметом веселого любопытства соседей. Он буркнул:
– Это бесстыдно!
Мика удивленно спросила Тарчинини:
– Почему бесстыдно?
– Perche e un Americano, signora!
Лекок сжал кулаки и, еле сдерживаясь, сказал:
– Послушайте-ка, signor comissario, я американец, согласен, но я буду не я, если не разобью вам физиономию, повтори вы еще хоть раз, что я американец, вот таким тоном!
Вдовушка воскликнула:
– Что это с ним?
Тарчинини любезно пояснил:
– Это, наверно, у американцев так принято прощаться с друзьями...
Оставив слишком красивую вдову и Тарчинини, Сайрус А. Вильям пошел, куда глаза глядят, пошел, вскинув голову, засунув руки в карманы и ощущая, несмотря на свою ярость, странное недовольство собой, в котором тщетно пытался разобраться. Стараясь отогнать это недовольство, он заставил себя думать о завтрашнем дне. Он пойдет к Маттеини и покажет ему фотографию Росси. Весьма возможно, на этот раз результат будет положительный. Он отнесет данные комиссару, простится с ним окончательно, а там – на аэродром, и прощай, Италия! С Валерией он, конечно, в Европу не поедет. Да к тому же она слишком боится заразы. Они поедут в свадебное путешествие в Новую Мексику. Может быть, позже, но гораздо позже, уже стариком, Лекок побалует себя еще одной прогулкой в Италию с единственной целью удостовериться, что правильно прожил жизнь и жалеть ему не о чем.
Чтобы скоротать вечер, Сайрус А. Вильям отправился в какой-то кинотеатр, где крутили старый фильм "Примавера", полный юмора, здоровой эротики и веселой безнравственности. С первых же кадров он хотел встать и уйти, но не решился беспокоить соседей и скоро, заразившись всеобщей эйфорией, уже смеялся вместе с остальной публикой. А где-то в тысячах километров отсюда Валерия, не в силах уснуть, читала Библию и проглядывала список приглашенных на свадьбу – не забыла ли она кого-нибудь.
Выйдя из кино и не испытывая желания сразу идти в отель, Сайрус А. Вильям принялся бродить по улицам, быстро пустевшим в этот поздний час. Он шел по виа Сотторива, как вдруг заметил довольно далеко впереди торопливо идущую молодую женщину. Вдруг какая-то фигура отделилась от стены и кинулась на нее, стараясь вырвать из рук сумочку. Незнакомка отбивалась, нападающий повалил ее. Не успел хулиган завладеть добычей, как Лекок схватил его, приподнял и резким ударом в челюсть отшвырнул, полуоглушенного, в сторону. Американец помог молодой женщине подняться. Обнимая этот стройный стан, Лекок почувствовал легкое волнение, к тому же малютка оказалась форменной красавицей. Она пролепетала:
– Он ушел?
Лекок показал ей на злоумышленника, начинавшего приходить в себя.
– Я так испугалась...
– Теперь это уже позади.
– Спасибо вам, синьор.
Хулиган неуверенно поднялся, потом кинулся наутек и скрылся в темноте. Опираясь на руку своего спасителя, синьора постепенно успокаивалась. Она объяснила:
– Я была в кино с подружками, потом еще поболтали...
– Вы мне позволите проводить вас?
Он почувствовал, как она насторожилась, и поспешно добавил:
– Всего несколько шагов, пока вы окончательно не оправитесь?
Она слегка отстранилась.
– Вы очень добры, синьор...
Они двинулись в путь бок о бок. Лекок украдкой поглядывал на нее и думал, что она явно порядочная и гораздо моложе, чем ему сначала показалось. Немного встревоженный тем, что с ним творилось, он попытался уцепиться за образ Валерии, но это не помогло: Валерия растаяла, как дым, перед очарованием девушки.
– Далеко вы живете?
– Нет, не очень... А вы иностранец?
– Да.
– Вы очень хорошо говорите по-итальянски.
– Я изучил ваш язык в Гарварде.
Он заметил, что название знаменитого университета явно ничего не говорит его спутнице, и уточнил:
– Я американец.
– Правда? Вот смешно!
Слегка уязвленный, Лекок спросил:
– Позвольте узнать, почему?
– Вам не понять.
– Представьте, я и сам начинаю так думать?
Некоторое время они шли молча, затем Сайрус А. Вильям снова заговорил:
– Вы замужем, синьорита... или синьора?
– Нет.
Лекок не мог бы сказать, почему, но ответ его обрадовал. На пьяцца Бра Молинари девушка остановилась.
– Здесь нам надо расстаться, синьор. Я вам очень признательна...
– Это невозможно!
– Что невозможно?
– Чтобы мы уже расстались!
– Но, синьор, я задержалась, и мои родители ждут и волнуются. Мама, конечно, не отходит от окна, и если она увидит, что меня провожают, будет скандал!
– Послушайте, синьорина... Не знаю, как бы это получше сказать, но если то, что я американец, само по себе вам не противно... я бы очень хотел снова увидеться с вами.
– Не знаю, синьор...
– Прошу вас!
Она колебалась, но он казался таким славным...
– Я работаю у Маджина и Хольпса на виколо Сорте... Может быть, встретимся завтра у Гробницы?
– Вы назначаете свидание на кладбище?
Она залилась звонким и свежим смехом, совершенно очаровавшим Сайруса А. Вильяма.
– Да нет же! У гробницы Джульетты!
– А! Хорошо.
– До свиданья!
– Доброй ночи, синьорина!
Она легко пустилась бежать, но Лекок окликнул ее:
– Синьорина!
Она обернулась.
– Скажите хотя бы ваше имя!
– Джульетта!
Ну конечно...
* * *
Сайрус А. Вильям, окончательно побежденный, больше не боролся с обаянием Вероны, которое с самого его приезда в город подтачивало его упорство, как ни был он уверен в себе. Он не мог не признать, что счастлив сейчас, как никогда в жизни. Он не задавался вопросом ни о своем отношении к Джульетте, ни о том, как увязать свое восхищение этой девушкой с официальной преданностью Валерии Пирсон, только жалел, что не с кем поделиться переполнявшей его радостью. Но редкие прохожие, которые ему попадались, так спешили домой, что Легко было угадать, как мало улыбается им роль наперсников, даже предложенная с величайшей учтивостью.
Однако ангел, хранивший его (ангел, несомненно, веронский) привел его в маленькую улочку недалеко от пьяцца Эрбе, где синьор Атилло Чирандо, проводив последнего клиента, закрывал окна ставнями. Сайрус А. Вильям, поклонившись, обратился к нему:
– Синьор, неужели вы откажете в стакане граппы человеку, нуждающемся в друге, с которым он мог бы чокнуться?
У Атилло было доброе сердце, и он признал, что, несмотря на время и закон, нельзя отклонить подобную мольбу, не подвергнув серьезной опасности спасение своей души. Он впустил симпатичного клиента в пустое кафе, прошел за стойку и, налив два стакана граппы, чокнулся с неожиданным гостем.
– Синьор, за ваше здоровье!
– За ваше, синьор, и за здоровье прекраснейшей девушки Вероны!
Они выпили, но когда Сайрус А. Вильям хотел заплатить, тот отказался от денег.
– Нет, синьор, это будет нарушением закона, ведь в такой час заведение уже закрыто. В вашем лице я принимаю не клиента, а друга!
В Бостоне ни один хозяин бара не проявил бы подобной чуткости. Растроганный Лекок вынул из бумажника банкноту в тысячу лир со словами:
– Разрешите, синьор, вручить вам эти деньги для ваших нуждающихся друзей.
Хозяин взял бумажку и торжественно объявил:
– Синьор, вы истинный джентльмен! Прошу вас считать эту бутылку граппы своей!
Полчаса спустя, почти осушив бутылку, новые друзья потеряли представление не только о времени, но и о всей вселенной, которую они окончательно презрели. Не сойдясь, однако, во мнениях, кого считать прекраснейшей девушкой Вероны – что еще затруднялось полным отсутствием общих знакомых – они так расшумелись, что полицейский Тино Валеччиа, совершая обход, заинтересовался несвоевременным криком и светом, пробивающимся из кафе, вошел и сказал Чирандо:
– Что это тебе, Атилло, Рождество, чтоб всю ночь торговать?
Вторжение представителя власти в разгар страстного спора с американцем показалось верхом наглости:
– Если б сейчас было Рождество, Валеччиа, Господь не допустил бы, чтоб уроды вроде тебя мозолили глаза честным людям!
Полицейский, вошедший без всяких враждебных намерений, был оскорблен таким приемом. Озлившись, он двинулся к стойке:
– Повтори, Атилло, что ты сказал?
– Что ты урод? Пожалуйста!
Он призвал Лекока в свидетели:
– Урод он или кет?
Сайрус А. Вильям важно оглядел представителя власти и подтвердил:
– Не подлежит ни малейшему сомнению, что он урод.
Рассерженный неожиданной атакой, Валеччиа принялся за Лекока:
– Ваши документы!
– Я гражданин Соединенных Штатов!
– Это не помешает мне упрятать вас в кутузку!
Атилло поспешил на защиту своего гостя:
– Смотри, Валеччиа! Ох, смотри! Что это ты затеваешь? Думаешь, раз ты в форме, тебе все можно? Ты собираешься нарушить Атлантический Пакт!
Полицейский оторопел, стараясь понять, какое отношение имеет Атлантический Пакт к тому, что Атилло Чирандо нарушает правила содержания питейных заведений. Видя его растерянность, Атилло таинственно добавил:
– А кое-кто может решить, что ты работаешь на Советы!
Валеччиа подскочил.
– Ты оскорбил меня при свидетеле, Атилло! Ты обвинил меня в измене родине! Это тебе даром не пройдет!
Он перегнулся через стойку, пытаясь достать противника, но тот отскочил, схватил бутылку и предупредил:
– Я человек мирный, Валеччиа, но предупреждаю тебя: если ты не перестанешь валять дурака, быть беде!
– Это я валяю дурака?
Сайрус А. Вильям счел своим долгом поддержать приятеля в затруднительном положении:
– Именно дурака!
И в свою очередь вооружился бутылкой с остатками граппы. Полицейский отскочил и, достав пистолет, закричал:
– Шевельните хоть пальцем, банда убийц, и прольется кровь!
Ситуация была более чем напряженная, но тут дверь, ведущая в жилую часть дома Чирандо, распахнулась, и на пороге показалась нелепая фигура старика в длинной ночной рубашке. При виде противников, готовых схватиться врукопашную, он замер на месте и, вскинув руку в фашистском салюте, хрипло выкрикнул:
– Viva il Duce!
Страсти утихли. Валеччиа спрятал пистолет, a Лекок и Чирандо отставили бутылки. Последний, несколько смущенный, постучал себя по лбу и шепнул остальным:
– Это дедушка... У него не все дома. Он все думает, что сейчас старые времена...
Он взял старика под руку и стал уговаривать:
– Дедушка, ты простудишься... Побереги себя!
Старик вырвался.
– Атилло, ты хороший мальчик, но не впутывайся в такие дела, ты до них еще не дорос! И никто при мне не скажет дурного слова про Дуче! Впрочем, извините, я должен вас покинуть, у меня назначена встреча с ним. Мне надо собраться, а из-за тебя я теряю время!
И, подмигнув, шепнул ошарашенным слушателям:
– Он интересуется моим мнением о намерениях фюрера.
Потом повернулся и удалился. Эта интермедия разрядила обстановку, явление дедушки стерло воспоминание о взаимных угрозах. Полицейский Валеччиа помог американцу прикончить бутылку граппы и проводил его до корсо Кавур, где и оставил, дав на прощание ряд дружеских советов насчет соблюдения общественного порядка.
Швейцар отеля сразу же заметил нетвердую походку Лекока. Он поклонился ему и дружеской рукой втащил в холл, чтоб тот не колобродил под дверью. Дежурный спросил, подавая ему ключ:
– Хорошо провели день, синьор?
– Великолепно! Я встретил самую красивую девушку Вероны.
– Поздравляю вас, синьор.
– И я вам скажу один секрет: Верона – лучший город в мире!
– Спасибо, синьор. Вам телеграмма...
Сайрус А. Вильям тупо уставился на телеграмму. Опять Валерия! Она становилась надоедливой! С чтением вышли некоторые затруднения, потому что строчки плясали. "Лекоку, Рива Сан Лоренцо э Кавур, Верона, Италия. Жду. Точка. Прощаю всего сердца. Точка. Но отец настаивает объяснениях. Точка. Рассчитывайте мою поддержку. Точка. Валерия".
Сайрус А. Вильям доверительно спросил дежурного:
– И что бы этой Валерии не оставить меня в покое?
Тот смиренно признался в своей некомпетентности.
– Нет, но скажите, что она о себе воображает?
Пока Лекок говорил, им овладела злость, и, взяв бумагу и карандаш, он с трудом нацарапал текст, который, как ему казалось, должен восстановить его достоинство перед лицом всей Италии:
"Валерии Пирсон, Линкольн Авеню, 33, Бостон, Массачусетс, США. Просьба папе не совать нос в чужие дела. Точка. Сам не маленький. Точка. Делаю что хочу. Точка. Да здравствует Верона. Точка. И любовь. Точка. Сайрус".
И с легким сердцем и спокойной совестью пошел спать.
Глава VI
Сайрус А. Вильям проснулся около одиннадцати. Он не испытывал ни смущения, ни раскаяния по этому поводу. Ему было очень хорошо. Конечно, надо было уже давно допросить Винченцо Маттеини, но что с того? Парикмахерская никуда не убежит. Туда можно сходить после обеда. В данный момент его занимало вовсе не убийство. Главное было свидание с Джульеттой, остальное могло подождать.
В полдень, когда Лекок отдавал ключ дежурному, ему сказали, что не смели его беспокоить, но его самолет вылетает через час, и дали понять, что не худо бы ему поторопиться.
– Мой самолет? Какой самолет?
– Но, синьор, вы нас уведомили, что вылетаете сегодня в тринадцать часов, и приказали взять вам билет.
– Сейчас не может быть и речи о моем отъезде, потом будет видно. Сдайте билет, а если это невозможно, я возмещу вам убыток. Уехать из Вероны? Ну, вы даете! Что я, сумасшедший?
Когда поклонник Джульетты вышел, швейцар спросил дежурного:
– Что вы об этом думаете, синьор Джасинто?
Вопрошаемый недоуменно покачал головой:
– Е un americano...
И набрал номер аэропорта.
* * *
Сидя на скамье, Сайрус А. Вильям воображал, что все прохожие смотрят на него и смеются про себя. Ему казалось, что все его знают и удивляются, как это один из лучших женихов Бостона оказался на уличной скамье, словно мальчишка, впервые поджидающий девчонку. Пытаясь изобразить из себя солидного господина, присевшего отдохнуть, Лекок мало-помалу приходил к убеждению, что Джульетта назначила свидание, просто чтоб отделаться от него, и что она не придет. Тут она и появилась, слегка запыхавшись от бега.
– Извините меня, но шеф, синьор Фумани, никак меня не отпускал. У него прямо мания выбирать час перерыва для разговоров о работе!
Она смеялась неподражаемым смехом итальянки, и Лекок нашел, что она еще красивее при свете дня, чем в полутьме ночной улицы. Девушка уселась рядом без малейшего смущения.
– Как вы себя чувствуете, Джульетта?
Она не придала значения тому, что он назвал ее по имени.
– Я всегда хорошо себя чувствую!
– Не хотите ли пойти куда-нибудь позавтракать?
– О, нет...
– Почему? Вы уже поели?
– Да нет, просто я не ем среди дня, чтобы не толстеть, а потом, что обо мне скажут, если увидят в кафе с незнакомым мужчиной?
Сайрус А. Вильям не рискнул заметить, что в отношении репутации куда щекотливее согласиться на свидание наедине, чем на завтрак в общественном месте, да, может быть, он и ошибался? Еще не факт, что в Бостоне правильно судят о таких вещах.
– Как вас зовут?
– Сайрус А. Вильям Лекок.
– Сайрус!
На ее легкий, свежий смех прохожие оборачивались, словно благодаря за нечаянную радость. Уязвленный Лекок желчно заметил:
– Конечно, меня зовут не Ромео!
Она сразу стала серьезной и с непередаваемым выражением промолвила:
– А жаль...
Американец задался было вопросом, что означают эти слова, но она снова заговорила:
– Вы женаты?
– Нет. А вы, может быть, помолвлены?
Она уставилась на него:
– Вы что же думаете, синьор, будь я помолвлена, я бы сидела сейчас с вами?
Сайрусу А. Вильяму вспомнилась Мика, но он счел неуместным объяснять, что в Вероне, по его мнению, возможно все.
– Я и не воображала, что когда-нибудь буду дружески беседовать с американцем.
– Да и я поднял бы на смех любого, кто сказал бы мне, что настанет день, когда мне будет радостно болтать с молодой итальянкой на уличной скамье... прямо как влюбленный.
– А вы были когда-нибудь влюблены?
– Нет.
Ответ был искренним. Она встала.
– Мне пора. Надо еще кое-куда забежать... До свиданья!
– Джульетта...
Он взял ее за руку.
– Мы ведь еще увидимся?
– А нужно ли?
– Я еще не могу точно сказать, почему, но уверен, что нужно!
Они уговорились встретиться на другой день в это же время на этой же скамье. Пока они прощались, над ними с рокотом пронесся самолет. Это был тот самый рейс, которым Сайрус А. Вильям должен был вернуться в Бостон к Валерии.
* * *
Хотя не было еще трех часов, парикмахерская Винченцо Маттеини была полна народу. Сайрус А. Вильям уселся среди клиентов, ждущих своей очереди.
Среди хлопочущих парикмахеров один, самый старший и являвшийся, по-видимому, непререкаемым авторитетом для остальных, как раз и был, как решил Лекок, синьором Маттеини. Занятный тип, необычайно волосатый, с романтической седеющей шевелюрой, пышными усами, щеками, отливающими синевой, не считая заросших шерстью ноздрей и ушей. Темные волосы на пальцах росли до самых ногтей.
Все болтали, и каждый повышал голос, чтобы перекричать шум. Лекок под испытующими взглядами соседей распечатал плитку жевательной резинки и принялся мирно жевать, убаюкиваемый гулом голосов. Вдруг чья-то реплика вывела его из оцепенения:
– Ну, Маттеини, ты мастер!
Лекок угадал: волосатый парикмахер и был хозяин. Он ловко сдернул салфетку с шеи клиента, глядящегося в зеркало, и сказал, склонившись в шутовском поклоне:
– Вот и все, синьор Эдуардо делли Инносенти. Свеж и румян, как мальчик!
– Ага, Винченцо... по крайней мере, с фасада!
Сопровождаемые смехом, оба направились к кассе, и Маттеини сказал:
– Триста пятьдесят лир с тебя, Эдуардо.
Сайрус А. Вильям подошел, когда делли Инносенти говорил:
– Вот, держи пятьсот.
Американец спросил:
– Вы синьор Маттеини?
Винченцо, шаривший в ящичке, обернулся.
– Да. А что такое? Вы от какой-то фирмы?
– Не могу этого отрицать, синьор.
– В таком случае мне ничего не нужно.
– Хотел бы я сказать то же самое о себе!
Винченцо пожал плечами в знак того, что сейчас не расположен к шуткам.
– Значит, триста пятьдесят да пятьдесят – четыреста, да сто – пятьсот...
Пока Эдуардо пересчитывал сдачу, Сайрус А. Вильям выложил на кассу перед Маттеини фотографию Росси:
– Видели когда-нибудь этого человека?
Парикмахер подозрительно взглянул на Лекока:
– А кто вы такой, синьор?
– Полиция... – шепнул американец. И добавил вслух: – Так он вам знаком или нет?
– Нет. Ну, до свиданья, Эдуардо... Амедео, твоя очередь: иди, наведу тебе красоту, ты в этом нуждаешься!
Сайрусу А. Вильяму веселость Маттеини показалась принужденной. Он задумчиво взял фотографию и вышел, убежденный, что надо будет еще наведаться сюда.
* * *
По дороге в комиссариат американец гадал, что думает о нем Тарчинини, считающий, что он уехал в Америку, даже не зайдя проститься. Вот он удивится!
– Синьор!.. Эй, синьор!
Лекок машинально обернулся и увидел трусившего за ним клиента Маттеини, который находился у кассы одновременно с ним. Тот, запыхавшись, выдохнул:
– Из... извините, синьор, ноги... ноги у меня уж... не те...
– Передохните, прошу вас.
– Не останавливайтесь, хорошо? Не надо, чтобы на нас обращали внимание.
Заинтригованный Лекок повиновался, и они пошли рядом.
– Так вот, синьор, может быть, я вмешиваюсь не в свое дело, но это насчет карточки, которую вы показывали Маттеини...
Сердце американца усиленно забилось.
– Ну?
– Не понимаю, почему Маттеини сказал, что не знает его.
– А вы его знаете?
– Конечно! Это клиент Маттеини – чудной, правда, но клиент, завсегдатай, ей-богу! Хотя я его с понедельника не видел...
– Действительно, странно, что Маттеини не вспомнил его.
– Правда ведь? Я, надо вам сказать, каждый вечер захожу к Винченцо посидеть, поболтать, и этот тип давно уже меня интригует... Он являлся за час до закрытия и всем уступал очередь, как будто хотел остаться последним.
– Может быть, ему нравилось в парикмахерской? Поболтать...
– То-то и оно, что он никогда ни с кем не говорил!
* * *
Если Тарчинини удивился, увидев входящего Лекока, то виду не подал и только заметил:
– А я думал, что вы улетели в Бостон.
– Не простившись?
– Ну да... Вы что же, опоздали на самолет?
– Нет, просто мне расхотелось уезжать.
– А!
Сайрус А. Вильям облокотился на стол комиссара.
– Тарчинини, я воображал, что только в Америке умеют жить, что счастье, цель существования состоит в том, чтоб быть первым, чтоб побеждать, побеждать всех, и что человек стоит столько, сколько его счет в банке. Я считал, что великий народ тот, который имеет больше долларов, заводов, пшеницы, сырья...
Тарчинини, улыбаясь, заметил:
– Вы спутали величие с силой!
– Я много еще чего путал! Но сегодня ночью, только сегодня ночью мне открылось, что есть иное счастье, кроме American way of life, очень древнее счастье, которому нас не учили и которое вы знаете от века...
– А именно?
– А именно, что надо не хвататься за время, а пренебрегать им... плыть по течению дней, радоваться солнцу и молодости. В Бостоне, если я прогуливаюсь ночью, все фараоны моего квартала отдают мне честь, потому что боятся моего влияния на их карьеру, потому что уважают, ни разу не видев пьяным, ибо они знают о моей помолвке с дочерью М.Д.О. Пирсона, который стоит чертову пропасть миллионов долларов! А сегодня ночью я чуть не подрался с фараоном, я, Сайрус А. Вильям Лекок, с бутылкой граппы в руке против его револьвера, в кабаке, где я напился с хозяином, которого видел впервые в жизни!
– Потрясающе!
– Погодите! Еще сегодня ночью я познакомился с девушкой, которую, естественно, зовут Джульеттой, у которой глаза, каких я никогда не видал в Америке, и походка богини, восходящей на Олимп! И еще сегодня ночью я видел босого старикана в ночной рубашке, который кричал: "Viva il Duce!"
– Ну, это он, пожалуй, несколько отстал от времени, а?
– Нет, Тарчинини, просто он отрицал время! Он любил Дуче и, наплевав на историю, остался с ним! И вы думаете, я такой идиот, чтобы уехать из города, где привратница, к которой обращаешься за справкой, отвечает, что ты красавец! Город, где отчаявшаяся влюбленная уходит топиться и приходит домой, думая о глупостях! Тарчинини, я скажу вам кое-что очень важное: у вас даже смерть походит на шутку! Я был прав, Христофор Колумб – злодей!
Комиссар вынул из кармана платок и вытер глаза. У Сайруса А. Вильяма перехватило дух.
– Что с вами? Вы плачете?
– От радости, синьор, от радости! Теперь я знаю, что вы любите Верону!
– Тарчинини, хотите сделать мне приятное?
– Если это в моих силах.
– Зовите меня Билл.
– Ладно, но почему Билл?
– Раз уж я не могу зваться Ромео! А зовусь Вильям, уменьшительное – Билл... Хватит смешить Верону именем Сайрус.
– Идет, а вы будете звать меня Ромео?
– Договорились!
– А теперь, Билл, что, если вы мне расскажете о визите к Маттеини?
Когда Лекок закончил свой рассказ и изложил эпизод с фотографией, опознанной клиентом, комиссар заключил:
– Прекрасно! Я думаю, мы близки к цели, Билл. Ложь Маттеини указывает на него как на виновного, которого мы ищем. Не скрою, это меня несколько озадачивает, потому что непонятно, при чем тут Ланзолини и Мика. Трудно предположить, что Маттеини убил Эуженио Росси с единственной целью дать возможность своему служащему крутить любовь с его женой и что этот служащий отблагодарил его за услугу, уволившись с работы. Ну да что зря ломать голову, один только Маттеини может дать нам необходимые сведения. Пойдем к нему часов в восемь, к закрытию: так нам будет удобнее с ним поговорить. А пока давайте посидим часок-другой на террасе "Академии".
– Простите, Ромео, я лучше потом зайду туда за вами...
– А!
– Я...я хочу видеть ее... до завтра так долго ждать!
* * *
В семь часов, когда закрывалось заведение Маджина и Хольпса, служащие обоего пола заполняли виколо Сорте шумной смеющейся толпой. Сайрус А. Вильям испугался было, что пропустит Джульетту в такой сутолоке. Но в Вероне влюбленные находятся под особым покровительством небес, и непонятным для него образом Джульетту вынесло людской волной прямо к нему. Она смутилась:
– Но... мы ведь только завтра должны были...
– Знаю, Джульетта, но я не мог дождаться... Мне хотелось увидеть вас как можно скорее... сейчас же...
Скрывая смущение, она пошла вперед, и Лекок двинулся рядом, что как будто не вызвало ее недовольства.
– Я должна была бы рассердиться, синьор...
– Это было бы дурно с вашей стороны!
– А хорошо ли с моей стороны прогуливаться с вами, как будто мы жених и невеста?
– А почему бы нам вскорости не стать ими? – сорвалось у него невольно.
Он тут же побледнел при мысли о Валерии и о своем легкомыслии. Не подозревая о внутренней драме, парализовавшей ее спутника, Джульетта приписала его смущение лестным для себя причинам и только пробормотала, полусмеясь, полусердясь:
– Быстро же у вас в Америке все происходит, синьор, очень уж быстро по нашим понятиям...
– Я...я прошу у вас прощения...
Она не знала, что слова эти адресованы не ей, а Валерии.
И не дав друг другу слова, они дошли до скамьи у гробницы Джульетты и уселись там, как будто это стало уже привычным. Девушка коснулась руки Сайруса А. Вильяма:
– А чего вы, собственно, хотите, синьор?
– Мне хорошо с вами...
– Это очень мило... Но это все-таки не ответ! Во-первых, вы правда американец?
– Вы мне не верите? Смотрите!
Не задумываясь, он быстрым движением выхватил свой паспорт и протянул ей. Она отстранила его; он настаивал, и вышло так, что документ упал, и из него выскользнула фотокарточка – фотокарточка Валерии, которую та вложила туда, прощаясь с женихом. Не глядя на паспорт, Джульетта подняла фотографию, бросила на нее быстрый изучающий взгляд и сухо спросила:
– Ваша любовница?
Желая защититься и оградить репутацию Валерии, он запротестовал:
– Да нет же! Это моя невеста!
– Что?!
Она вскрикнула так, что прохожие обернулись. Сайрус А. Вильям пролепетал:
– Я...я вам сейчас объясню...
Но трудно заставить замолчать итальянку, если она раскричится.
– Знаю я ваши объяснения, оставьте их при себе! Все вы, мужчины, одинаковы! Грязные лжецы! Вы мне отвратительны!
Он хотел ее удержать, но она вырвалась.
– Пустите меня, или я позову на помощь!
С тяжелым сердцем Сайрус А. Вильям позволил ей уйти. Она ни разу не обернулась. Он понял, что больше не увидит Джульетту и что он очень несчастен. Он сунул в карман паспорт и мстительно изорвал фотографию Валерии, причину трагедии.
Какой-то старик, бывший свидетелем сцены, подсел к нему.
– Она что, совсем ушла?
Американец был так убит, что принял как должное вмешательство незнакомца в его личную жизнь.
– Да.
– А... Знаете, не надо так из-за этого расстраиваться. Истинную цену женщины можно узнать только в совместной жизни... Как правило, это случается слишком поздно. Моя Фульвия в невестах уж до того была нежная, до того ласковая... Я женился, уверенный, что мне досталась настоящая жемчужина.
Сайрус А. Вильям поинтересовался:
– А теперь?
– А теперь мне думается, что если б она поступила как ваша подружка и бросила меня до свадьбы, мне бы чертовски повезло! – И меланхолически добавил: – Только тогда бы я этого не понял...
* * *
От комиссара Тарчинини не укрылось странное выражение лица Лекока, когда тот пришел на место встречи на виа Баттести.
– Ну, как ваши любовные дела?
– Все кончено... – отвечал он душераздирающим тоном.
– Нет, правда? Уже?
– Не по моей вине... Джульетта нашла в моем паспорте фотографию Валерии и ушла, не пожелав меня выслушать...
– Ба! Все уладится... здесь всегда все улаживается.
– Не думаю.
– А собственно, Билл, чего вы хотите от этой девушки?
– Не знаю.
– Любопытно...
– Смейтесь сколько угодно, но я знаю одно: мне невыносимо думать, что я ее больше не увижу. Вот и все!
– Мне вовсе не смешно, Билл, уверяю вас. Я не люблю, когда мои друзья грустят. Встряхнитесь! Когда вы решите, что вам делать, попробуем разыскать вашу богиню. А сейчас у нас другие дела.
Колокол городской больницы отбивал восьмой удар. Винченцо Маттеини закрывал последний ставень на витрине, где поблескивали всевозможные флаконы и тюбики. Покончив с этим, он взялся за ручку двери, и тут двое сыщиков, которые незаметно приблизились, преградили ему путь.
– Винченцо Маттеини?
Парикмахер взглянул на комиссара:
– Да, а что вам нужно?
– Поговорить с вами.
– Но я уже закрываю!
Сайрус А. Вильям вмешался:
– Но вы можете уделить нам одну-две минуты?
Винченцо обернулся к высокому незнакомцу и узнал его.
– А! Это вы заходили сегодня?
– Да. Войдем?
Маттеини с опаской смотрел на двоих мужчин.
– А если я откажусь?
Комиссар ответил:
– Тогда завтра я вызову вас в центральный комиссариат. Это вам больше нравится?
– Что за жизнь, когда нельзя шагу ступить по своему усмотрению! Я думал, с диктатурой покончено, но, видно, ошибался!
– Я вам очень советую, синьор Маттеини, не говорить подобным тоном с офицерами уголовной полиции.
– Но ваш товарищ уже расспрашивал меня!
– Допустим, я тоже хочу вас расспросить.
– Это долго?
– Сколько захотите, все зависит от вас.
– Ну ладно! Входите, только побыстрее.
Они вошли в салон, и Винченцо, укрепив ставни на стеклянной двери, заложил ее изнутри засовом.
– Выйдем через заднюю дверь. Она выходит во двор, где я ставлю автомобиль. Итак, я вас слушаю.
Тарчинини взял стул, тогда как Лекок устроился в кресле, повернув его к собеседникам. Маттеини желчно подчеркнул:
– Будьте как дома, главное, не стесняйтесь!
Комиссар поклонился:
– Благодарю вас. Синьор Маттеини, вы, кажется, не опознали фотографию, которую показывал вам мой коллега?
– А что, это преступление?
– Представьте, именно это я и стараюсь выяснить, и замечу вам, что вы первый произнесли это слово.
– Я пока что волен изъясняться, как мне нравится, или нет?
– В данный момент – да. Я хотел бы побеседовать с вами об Эуженио Росси.
– Эуженио Росси?
– О человеке, которого вы не пожелали узнать на фотографии.
– Не пожелал узнать?
– Один из ваших клиентов заявил, что хорошо знает его, потому что много раз видел его в вашей лавочке. Не странно ли, что вы его запамятовали?
– Теперь, после ваших слов...
– Вы начинаете вспоминать?
– Кажется...
– Вот видите! Вам только надо было освежить память, да?
– Я не знал, что его звали Росси.
– Вы вспомнили его, узнав имя?
– Да, потому что у меня была клиентка с той же фамилией. Должно быть, его жена.
– Это его жена, синьор... Правда ли, что он приходил много дней подряд, к вечеру?
– Дней десять – пятнадцать.
– Довольно странно, что вы не узнали его на фотографии.
– Странно или не странно, но так и было.
– А Ланзолини – его-то вы хоть помните?
– Паршивец еще тот!
– Не знаете, не мог ли Росси его видеть?
– Во всяком случае, не здесь, он как раз уволился перед появлением Росси. Но почему вас это интересует?
– Служба, синьор Маттеини, служба. Каково ваше впечатление о Росси?
– Ну... это был странный человек.
– Скажите, синьор Маттеини, а почему вы говорите о Росси в прошедшем времени, как об умершем? Вам что, известно, что он умер?
– Он... он умер?
– Его убили, синьор.
– Убили!.. Но при чем же здесь я?
– Вот это я и выясняю.
– А почему вы пришли сюда?
– Потому что он был убит сразу после визита к парикмахеру.
– А этот парикмахер, значит, я?
– У вас есть другие предположения? Послушайте, синьор Маттеини, вы не заметили ничего странного, когда последний раз видели Росси?
– Да нет, он показался мне не страннее, чем обычно.
– Что вы имеете в виду?
– С первого же своего появления здесь он повел себя странно – уступал всем свою очередь, как будто хотел всех пересидеть... и так с тех пор и поступал.
– Он никогда не говорил вам, почему?
– Никогда.
– А вы его спрашивали?
– Нет.
– Если я вас правильно понял, он вообще с вами не говорил?
– В первый вечер сказал несколько слов, и все.
– Понятно... Ну что ж!.. Спасибо вам за помощь, синьор.
Маттеини буркнул:
– Не за что... Выход вот здесь.
– После вас... А, кстати, у вас есть машина?
– Да, "фиат".
– Она у вас стоит во дворе?
– Ну, под навесом, двор крытый.
– А других машин тут нет?
– Да вроде нет.
– А вы не выезжали никуда после последнего посещения Росси, в этот понедельник?
– Нет.
– Лекок, будьте добры, спросите привратницу, может ли она подтвердить слова синьора Маттеини. – И он любезно пояснил Винченцо: – Вы уж нас извините, обычная формальность...
– Погодите!.. Я припоминаю... Я был так раздражен поведением этого надоедливого клиента, что действительно выехал немного прогуляться... Совсем из головы вон! Это глупо...
Тарчинини заметил холодно:
– Вернее сказать, странно... Вы забываете факты и вспоминаете тогда, когда их вот-вот выяснят...
Маттеини, сжав кулаки, подошел к следователю.
– Мне не нравится ваш тон! Что вы на меня возводите?
– Ничего не возвожу, синьор, только констатирую.
– Ваши констатации мне не нравятся!
– Знали бы вы, до чего мне это безразлично, дорогой синьор Маттеини... У меня к вам предложение.
– Предложение?
Комиссар приказал:
– Сядьте, Маттеини!
– Но...
– Садитесь!
Парикмахер сдался и сел. Тарчинини наклонился к нему.
– Я надеюсь уйти отсюда с твердой уверенностью, что вы непричастны к смерти Эуженио Росси...
– Но я же вам говорил...
– Я уже давно не принимаю на веру то, что мне говорят... Так вот, одно из двух: или вы посидите тут с моим коллегой, пока я все осмотрю, или отправитесь с нами в комиссариат, и, пока с вас снимут показания, я выправлю ордер на обыск и мы вместе вернемся сюда. Выбирайте.
Маттеини, казалось, испугался. Забившись в кресло, он переводил взгляд с одного посетителя на другого и наконец простонал:
– Да в чем же дело, что вы ко мне привязались?
– Как вы решили?
– Делайте что хотите, но имейте в виду, завтра я подам на вас жалобу!
– До завтра, Маттеини, еще много всего может случиться. Побудьте с ним, Билл, я тут пошарю.
Комиссар ушел в кухню и закрыл за собой дверь. Лекок сунул в рот плитку жвачки и принялся за нее с видом человека, для которого время не существует. Парикмахер проворчал:
– Интересно, что он там ищет?
– У комиссара свои методы.
– Но то, что он тут говорил... это что, шутка?
Сайрус А. Вильям беззастенчиво солгал:
– Вы знаете, он по самой своей природе неспособен шутить.
– Значит, он подозревает, что я убил Росси?
– Он подозревает каждого.
– Это глупо.
– Комиссар Тарчинини считает, что, только делая глупости, можно в конце концов прийти к разумному результату.
Они замолчали, заметив Тарчинини, вошедшего с очень серьезным видом.
Глава VII
Что-то сразу изменилось в атмосфере помещения. Следя за движением комиссара по салону, Маттеини недолго сохранял самообладание и скорее выкрикнул, чем сказал:
– Ну? Вы что-нибудь нашли?
Тарчинини глянул на парикмахера, но не ответил, продолжая обследовать комнату, открывая шкафы, переставляя предметы и шаря повсюду. Винченцо раздраженно спросил:
– Может, если вы скажете, что вам надо, я бы помог?
– Где вам стирают здешнее белье?
1 2 3 4
 Оползень