де Монтерлан Анри - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Викинг автора, которого зовут Гулиа Георгий Дмитриевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Викинг в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Гулиа Георгий Дмитриевич - Викинг без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Викинг = 141.87 KB

Гулиа Георгий Дмитриевич - Викинг => скачать бесплатно электронную книгу



Скан, вычитка, fb2 Chernov Sergey
«Гулиа Г.Д. Викинг. Ганнибал, сын Гамилькара. Рембрандт.»: Советский писатель; Москва; 1986
Аннотация
«… Жизнь викингов была полна приключений на больших просторах суши и моря. Бывая в различных странах, я пытался увидеть какие-нибудь следы их, чтобы лучше понять, что же это были за люди. Ведь любопытно, например, что осталось от эпохи викингов в Швеции и Дании, Финляндии и Иране, Египте и Тунисе, во Франции и Англии, в Болгарии и Ливане… Не упускал я из виду викингов и в Эстонии, на Нижней Волге и Каспии, на днепровских берегах и в Новгороде…
А что говорить о знаменитых сагах, посвященных далеким, далеким временам, в частности, о сагах Снорри Стурлусона? Это несомненно правдивые рассказы о повседневном житье-бытье и битвах викингов. Музейные экспонаты служат бесценной вещественной иллюстрацией к этим сагам…
Может быть, эта непритязательная история из жизни Кари, сына Гуннара, сына Торкеля, сына Гутторма, и Гудрид, дочери Скегги, ответит на некоторые вопросы, возникающие, когда уходишь мыслями к восьмому веку и представляешь себя живущим на хуторе где-нибудь в древнем Раумсдале или Согне. …»
Георгий Дмитриевич Гулиа
Викинг
Когда плывешь из Бергена в сторону Олесунна, на тебя непрестанно и пристально смотрят грозные скалы и вырастающие за ними суровые горы. Каменные монолиты скал кажутся темными в зимнюю пору, весной и осенью – серыми, а летом они покрыты зеленью.
Это – по правую руку.
А по левую – сплошная вода. Где ее конец? И есть ли за этой – то молчаливой, то невообразимо ревущей – стихией какая-нибудь суша, какие-нибудь острова или материки? Живут ли на тех островах или материках какие-либо существа? И что за существа?
Кто из обитателей этих скал, что по правую руку, и спрятанных от глаз глубоких фиордов мог ответить на эти вопросы тысячу с лишним лет назад? Что знали обо всем этом первые, самые первые викинги? Те самые викинги, которые, презирая (или понуждаемые презирать) опасность, попытались выйти в далекое море и плыть на запад. Наверное, понимали они, что, может быть, никогда не увидят эти пусть суровые, но родные скалы и самых близких людей: отца и мать, брата или сестру, а может – жену, детей или невесту. Ведь они были такими же людьми, как мы с вами, им тоже бывало больно и смешно, весело и грустно. Они тоже любили, им тоже было жаль близких и землю свою, какою бы неказистою ни была она. Еще задолго до первых плаваний викингов на далеком юге Европейского континента Сенека писал: «…ведь любят родину не за то, что она велика, а за то, что она родина». Можем ли отказать тем, кто уплывал от своих скал за море, в любви к своей, пусть мрачной, земле? Ведь она была их родина!
Какие же чувства владели теми, которые пускались в далекое плавание? Решимость плыть и плыть? Отсутствие страха? Океан был неведом и полон таинственности. Может, нечто схожее испытают и те наши потомки, которые первыми полетят к далеким планетам, чтобы навсегда обосноваться там. Во всяком случае, неизведанное во все времена было неизведанным, и проторенной тропы в нем не бывало и не будет. Это совсем, совсем не просто, а для души и сердца – почти невыносимо.
И тем не менее они уплывали…
Весною, покидая тихие, сказочно прекрасные в своем суровом величии фиорды, викинги прощались со всем привычным. Может, они были слишком любознательными? Или очень жаждали приключений? Уйти, чтобы, может быть, не вернуться? Из любви к романтике?
Наверное, была какая-то важная, очень сильная побудительная причина, толкавшая на приключения. Не без этого! О такой причине мне говорил в Осло известный исследователь первых поселений викингов в Северной Америке Хельге Ингстад. Его размышления по этому поводу получили точное выражение в одной фразе его известной книги. Вот она, эта фраза: «Их не только влекла тяга к новому, не только манили приключения, у них было и ясно осознанное стремление найти добрый край…»
Я думал над этой фразой, плывя мимо норвежских берегов к прекрасному городку Олесунн, который мне кажется воистину северной Венецией. И думал еще над мудрой пословицей: «От добра добра не ищут».
Когда я ступил на землю викингов, когда увидел причудливые ущелья фиордов, как бы наполненные звуками григовской музыки, и клочки плодородных участков посреди первозданных каменных исполинов, когда немного позже я узнал, что значит норвежская зима в этих местах и как бывает оторван человек от себе подобных, как далеко оказывается он даже от соседа, по существу будучи отделенным от него лишь ближайшей горой, мне показалось, что начинаю разбираться в душевной весенней сумятице тех сильных и отважных людей. (Я имею в виду тех викингов, к которым еще не прилипла позднейшая кличка «разбойники».) Именно с наступлением весны они приводили в исполнение свои планы, родившиеся у длинных очагов в зимние дни и вечера…
Жизнь викингов была полна приключений на больших просторах суши и моря. Бывая в различных странах, я пытался увидеть какие-нибудь следы их, чтобы лучше понять, что же это были за люди. Ведь любопытно, например, что осталось от эпохи викингов в Швеции и Дании, Финляндии и Иране, Египте и Тунисе, во Франции и Англии, в Болгарии и Ливане… Не упускал я из виду викингов и в Эстонии, на Нижней Волге и Каспии, на днепровских берегах и в Новгороде…
В музеях Норвегии и Дании находятся образцы оружия и бытовых вещей древних обитателей этих стран и их ближайших потомков – викингов. Здесь можно увидеть почти всё – от простых игл и санок до луков и стрел и различных мечей. И конечно же самую чудесную достопримечательность – настоящие корабли викингов! Они стали доступны благодаря археологическим находкам. Но если бы сами викинги не упрятали их надежно вместе со своими королями-конунгами в огромных могилах-курганах, то археологам нечего было бы и откапывать.
Корабли викингов – некоторые очень хорошей сохранности – выставлены в огромных футлярах-музеях. И тебя невольно охватывает особенное чувство оттого, что можешь постоять совсем рядышком с бортом тысячелетнего возраста, испытавшим силу океанских волн. И нельзя не восхищаться работой корабельных мастеров, умевших сочетать прекрасную форму судна с его поразительной остойчивостью.
Очень хороши экспонаты и в музеях Стокгольма и Хельсинки. А близ финской столицы я видел несколько курганов эпохи викингов, которых пока еще не касалась лопата археолога. Какую же тайну они всё еще хранят?
А что говорить о знаменитых сагах, посвященных далеким, далеким временам, в частности, о сагах Снорри Стурлусона? Это несомненно правдивые рассказы о повседневном житье-бытье и битвах викингов. Музейные экспонаты служат бесценной вещественной иллюстрацией к этим сагам…
Может быть, эта непритязательная история из жизни Кари, сына Гуннара, сына Торкеля, сына Гутторма, и Гудрид, дочери Скегги, ответит на некоторые вопросы, возникающие, когда уходишь мыслями к восьмому веку и представляешь себя живущим на хуторе где-нибудь в древнем Раумсдале или Согне.
Часть первая
I
Он велел подбросить дров в огонь. Вскоре заиграло высокое пламя. Если долго смотреть на пламя, а потом осмотреться вокруг, то кажется, что темень повсюду: не видно углов большой комнаты, не видно черного потолка, и пола не видно. Идолов – этих резных столбов – тоже не видно.
Над очагом висел котел, и в нем кипела вода. Женщины черпали из него кипяток и уносили в соседнюю комнату. Суета в доме стояла немалая.
Гуннар, сын Торкеля, сына Гутторма, сидел у очага на низкой скамье и, подперев подбородок обоими кулаками, неотрывно глядел на рыжее пламя. Казалось, мысли его были далеко отсюда. Но это не так: просто он был сильным человеком и ждал спокойно, что будет.
На дворе бушевала пурга. Январь, разумеется, не лучший месяц в году. Но таким сотворили его боги. И с этим ничего не поделаешь. Сорок зим прожил Гуннар, сын Торкеля, из них хорошо помнит тридцать пять: все тридцать пять январей были студеными, хоть они здесь и мягче, чем в других местах. В январе всегда с особенной силой воют ветры, и оттого на душе делается очень холодно, темень свивает гнездо в самом сердце.
За спиною Гуннара – дверь, ведущая в каморку, где спят четверо детей: три девочки и мальчик. А впереди, если чуть скосить глаза направо, дверь в комнату, где сейчас рожает жена. Ей оказывает помощь повивальная бабка с соседнего хутора – большая мастерица по части изготовления всяческих целебных зелий. Она молча наливает кипяток в небольшой таз и так же молча, не обронив ни единого слова, уходит в соседнюю комнату. Она молчит, и Гуннар, сын Торкеля, молчит. Молчать и думать – в привычке у местных жителей.
А ветер поет грустную песню. Он сочиняет, как мудрый скальд. Непонятная песня, но она под стать январской стуже. Порой даже кажется, что есть у песни слова, которые различимы и которые доносятся сверху, из отверстия в кровле, куда положено вылетать дыму наружу. А нынче дым, как видно, от той унылой скальдической песни сгустился и ест нещадно глаза.
Когда повивальная бабка снова появилась, чтобы зачерпнуть кипятку, Гуннар сказал:
– Женщина, что же происходит там? – Он кивнул на дверь.
Она ответила в том смысле, что за дверью происходит то, что и полагается после девяти месяцев беременности, если женщина здорова и плод ее здоров.
Гуннару эти ее слова показались чуточку насмешливыми, но ему было не до смеха: пятый ребенок – не первенец, и совсем неизвестно, что принесет с собой: радость или горе?..
– Она разрешилась? – спросил он.
– Да.
Он вздохнул. Сказал:
– Я не слышу писка.
– Услышишь, Гуннар. Крик не минует твоих ушей.
Он спросил:
– Девочка?
Гуннару почему-то казалось, что должна родиться именно девочка. Он видел прошлой ночью сон: явился дед Гутторм. Он был в доспехах из бычьей кожи, в руках держал меч. Явился он не в дом, а на болото, что за Беличьей Поляной. Гуннар хотел было принять меч из рук деда, но тот покачал головой и грозно сверкнул очами: ведь он и при жизни был берсерком, то есть бешеным воином. Меч он вложил в ножны и снова покачал головой. И снова сверкнул очами. Затем нагнулся – с трудом, словно у него болела поясница, как это часто бывало при жизни, – и сорвал алый цветок, и подал его Гуннару…
На этом самом месте сон прервался. Гуннар открыл глаза и увидел над собой черные от копоти потолочные балки. Он спросил себя: «Что бы это значило?» Сон озадачил его. Рассказал сон своему старшему брату, который жил поблизости. Звали брата Сэмунд. И он сказал так:
– У тебя родится дочь. Цветок – это знак ясный и точный. Значит – четвертая дочь.
– Разве? – спросил удрученный Гуннар. – Я был бы рад, если бы вообще никто не появился на свет.
– Так не бывает, – сказал ему брат.
– Ты меня не утешаешь…
– К чему утешение? Разве ты женщина?
– Нет, – сказал Гуннар и сделался мрачнее тучи, беременной дождем и градом, – но и мужчина порой нуждается в добром слове.
Сэмунд рассмеялся:
– Не знал, брат, что ты такой неженка. Можно подумать, что ты никогда не бился с врагом, не знал горя или бедности.
– Скажу по правде, брат: знал я горе, хлебал его немало, а бедность – моя всегдашняя сестра. Кажется, она и тебе немного знакома.
– Еще бы! – На бледном челе Сэмунда вспыхнул болезненный румянец. Это у него была некая болезнь, которая душила его по ночам, а иногда и днем, если немного поволнуется. – Мы с тобой, Гуннар, родились на этот свет, чтобы сполна испить огромную чашу лиха. Но не тужи…
Брат стал задыхаться, и Гуннар ударил его ладонью меж лопаток, как если бы тот поперхнулся костью…
Сейчас, сидя у очага, Гуннар все время думал о сне, привидевшемся ему прошлой ночью. (Позже Сэмунд умер на берегу, у самой воды, и о нем больше ничего не будет сказано в этой саге.)
II
Гуннар встал со своего места у очага и подошел к повивальной бабке.
– Асгерд, – сказал он глухо, – не мучь меня: что там у вас?
Асгерд улыбнулась. Это с нею случалось редко, потому что была она немного странной, словно бы не жила меж людей, а скорее среди зверей. Правда, ведьмой ее не обзывали, но побаивались ее глаз изрядно. Не худо было время от времени задабривать Асгерд по прозвищу Старая Карга.
– Потерпи немного, – сказала она, шепелявя. – И подбрось-ка дров в очаг, чтобы сделалось светлей.
Она скрылась за дверью – крепкой, дубовой. И, пока дверь была открыта, Гуннар явственпо услышал крик. И он сообразил, что это дает знать о себе ребенок – новое живое существо на берегу этого фиорда, названного Каменным, потому что, кроме камня, ничего путного не было на его берегах.
Гуннар поступил так, как велела Асгерд, и пламя в очаге взметнулось высоко-высоко. Оно осветило просторную комнату, в которой собиралась обычно вся семья.
Вскоре вышла Старая Карга, и с пою еще две родственницы Гуннара и его жены – обе в летах и опытные в повивальном деле.
Асгерд держала в руках дитя – этакое красноватое существо со сжатыми кулаками, оравшее во всю глотку.
Гуннар стоял посреди комнаты, а женщины торжественно несли дитя.
«Его придется поить-кормить», – подумал Гуннар и начал прикидывать в уме, достанет ли у него сил и хватит ли урожая, будет ли рожать тощая земля необходимые злаки для разросшейся семьи. Жена его была женщина сильная, здоровая и могла наплодить много, много детей.
– Мальчик, – сказала Асгерд и указала глазами на безошибочный знак мужского пола. Она протянула дитя отцу согласно обычаю.
Гуннар медлил принимать… Размышлял…
Если отец повернется спиною к ребенку, если не возьмет его на руки, значит, малышу – погибель. В этом случае Гуннар выкопает в лесу могилку и уложит туда живого ребенка. Нет, он не засыплет его землей. Смерть сюда придет сама собою.
«Не возьмет», – решила Асгерд. Две другие женщины подумали точно так же. Одна из них пошла было сообщить роженице.
«Не возьмет», – думала Старая Карга.
Гуннар был словно каменный. А мальчик ревел, словно требовал решения скорого и справедливого. Решения человека, у которого всего две руки да соха, да клочок тощей земли.
Гуннар все думал. И та женщина, что направилась было к роженице, укрепилась во мнении, что Гуннар не примет ребенка. Она приблизилась к двери и на всякий случай оглянулась. Оглянулась в то самое мгновение, когда взялась за ручку тяжелой дубовой двери.
– Назад! – крикнула ей Асгерд Старая Карга и показала ей свои пустые руки.
Окропив дитя водою, Гуннар осторожно взял его к себе. Словно осознав свою судьбу, мальчонка успокоился в больших крепких отцовских руках.
Его назвали Кари. И к началу дальнейшего нашего рассказа исполнилось ему двадцать зим. И был он статен, высок ростом, в плечах чуточку узковат. Кари был единственным сыном в семье – старший брат его по имени Кольбейн утонул в фиорде, и остались у Кари одни сестры.
III
Теперь о Гудрид, дочери Скегги и Бергторы.
Ей минуло пятнадцать зим, когда ее впервые увидел Кари. Это было на другом берегу фиорда, недалеко от хутора Зеленая Низина. Сказать по правде, красавицей ее никто не считал. Но была в ней – в осанке, во взгляде серых большущих глаз, в ее тонкой и высокой шее, крепких икрах и маленьких ножках – некая дьявольская сила, которая привораживала молодых людей. (Впрочем, не только молодых, но и тех, кому перевалило за тридцать зим.) И одевалась она чудно, не так, как все девушки этого фиорда. Бабушка ее была великой мастерицей ткать и окрашивать ткани в удивительные цвета. Для крашения она выискивала такие травы и такие глины, о которых мало кто знал. Кузнец, добывающий железо из болотной тины, меньше вкладывал умения и хитрости в свое дело, чем бабушка Гудрид при крашении тканей для своей любимой внучки.
Гудрид всегда глядела прямо перед собой. При встрече не опускала глаз, подобно некоторым своим сверстницам. И взгляд ее был светел, как родник, голубеющий в дикой каменной чаше.
А появление ее на свет, вернее, первые минуты ее на этом свете отличались от тех, которые пришлись на долю Кари. Об этом можно судить по рассказу бабушки Гудрид, который приводится здесь дословно.
– Мучилась мать ее день, мучилась ночь, а разродиться не могла. То ли таз у нее был мал, то ли плод слишком велик. Что делать? Такова женская доля от сотворения мира… Скегги, и брат его по имени Флоси, и сосед Гицур, сын Ульва, сидели у очага в ожидании доброй вести: ведь должен же появиться первенец!.. Скегги томился ожиданием и попивал брагу, чтобы заглушить в себе тревогу… И брат его Флоси, и сосед Гицур, сын Ульва, тоже пили брагу заодно с ним. Вот как было!.. Когда же наутро после тяжкой ночи явилась на свет девочка, ее по обычаю поднесли к отцу. А пока несли девочку на руках, от двери до середины комнаты – Скегги улыбался, поджидая дитя. И принял на руки маленькую Гудрид. Так было! И радовался он первенцу своему, потому что ждал его. И выбрал имя сам, ни с кем не советуясь. И снова отнесли малютку к матери с превеликой вестью, что отец благосклонен к девочке и она будет жить!
Бабушка широко улыбнулась своим воспоминаниям и продолжала:
– Потом Скегги веселился. Вышел во двор, чтобы немножко остудить голову после бессонной ночи. И с ним были другие мужчины. Все они пили брагу, а Скегги говорил: «Вот теперь я настоящий человек, потому что есть у меня потомство! Дочь будет в мать – такой же красавицей, а ежели в меня, то и тогда не станет она хуже от этого. Не так ли?» Мужчины поддакивали ему, и было у них большое веселье. Скегги поклялся, что будут у него и сыновья, что он вырастит их, если даруют боги воду и пищу, и некоторый достаток. Вот что говорил Скегги! А брат Флоси сказал ему так: «Больно ты, брат мой, размечтался. Давно ли у тебя амбар наполнен хлебом? Ты разве не голодал? Не холодал? Учти: на свете есть такая плохая штучка – недород». – «Нет, – возражал Скегги, – что было, то больше не повторится». Сосед сказал ему: «Скегги, не забывай тех, которые живут в глубине фиорда». А жили в глубине фиорда братья-головорезы из рода Лютинга. Это были бешеные волки-берсерки. Не так улыбнись им, не так скажи слово – живо проткнут грудь или голову расколют, как полено. И как полено – топором! Такими уж они были… Обо всем переговорили Скегги, брат его и соседи. С трудом успокоились. Далеко за полдень. Скегги пошел спать, велев еще раз показать ему крошечную Гудрид. Отец смотрел на нее с нежной улыбкой. Я об этом сказала своей дочери, и она чуть не плакала от радости.
Таков был рассказ бабушки маленькой Гудрид, дочери Скегги. Об этой старухе дальше не будет речи.
IV
Если смотреть на горы, почти всегда покрытые снегом, и плыть в глубь фиорда, то по правую руку будет усадьба родителей Гудрид, а еще выше, но по левую руку, жил некий скальд по имени Тейт, сын Скарпхедина. Ему исполнилось пятьдесят зим. Бороду носил длинную, и волосы были густые-густые, чуть потемнее бороды. Из-под лохматых бровей глядели два острых как шило глаза. Казалось, попадись им на пути – и они пронзят тебя насквозь.
Скальд жил один. Мало кто знал о нем что-либо достоверное. А сам он не любил болтать. Кажется, Тейт жил бобылем всю жизнь. Любил ли он кого-нибудь из женщин? Этого не знал никто. Где его родители, откуда берет начало его род? И этого никто не знал.
Пищу добывал сам – рыбу всякую или дичь. Ягодами питался. А хлеба не сеял. И коров не держал, как и прочую скотину. Дом, который поставил в двух шагах от воды, содержал в чистоте, вовремя менял кровлю или подгнивший столб. У него была одна комната – порядочная, довольно просторная – и две каморки. В одной из них была постель, грубая, как в шалаше в горах у охотников.
Тейт был большой мастак по части добывания самородного железа из болота и делания из него всякой всячины. Занятие это было не из легких, и требовалось нечто серьезное, чтобы подвигнуть Тейта на добывание железа или ковку его. Впрочем, все кузнечные приспособления всегда находились у пего в должном порядке и полной сохранности.
Тейт знал многое и видел далеко. Сквозь воду, сквозь камни и дерево видел. На это у него был ум соответствующий, были знания и великая тайная сила в сердце.
О нем еще будет многое сказано в этой саге.
V
Может, сам великий О?дин, восседающий на небе, подслушал давний разговор во дворе Скегги. Ибо рассудил так: пусть старший сын Лютинга, сына Эйвинда, по имени Ульв на переправе через ручей, что втекает с востока в фиорд, повстречает Фроди.
Ульв ехал на лошади то ли с охоты, то ли на охоту. Это теперь уже не столь важно, ибо то, что последовало за этим, имеет большее значение для повествования.
Это был молодой человек во цвете лет и сил, красивый лицом и телом. Был у него лишь один недостаток: немного заикался. Но заикание это даже шло ему, придавая его речи некий младенческий оттенок – непосредственность и добродушие, что ли. На самом деле ничего похожего на добродушие в нем не было и в помине. Ульв был свиреп, точно голодный волк в поисках пищи.
Фроди на ту пору ловил форелей на быстрых и мелких перекатах ручья, который так и назывался – Форелевым.
С виду этот самый Фроди был некрасивым. Его сутуловатость наводила на мысль о том, что какая-то болезнь подтачивает его изнутри. Но так могло показаться только с первого взгляда. Присмотревшись к нему, понаблюдав за тем, как он бил крупных форелей, опытный человек сказал бы: «Упаси меня, великий Один, от нечаянной встречи с ним в темном бору!..»
Подъехав к переправе, Ульв увидел этого самого Фроди. И посудину со свежей рыбой увидел. Он сказал:
– Здравствуй!
Фроди ответил тем же. Ульв сидел на лошади и смотрел сверху вниз. Долго и молча смотрел. Это пришлось не по нраву рыболову. К слову, они были одногодки, на пороге двадцать первой зимы.
– Что это ты уставился на меня?
Ульв промолчал.
– Глухой? – спросил Фроди.
– Да, глухой, – сказал Ульв. – Причем настолько, что хочется оказаться поближе, чтобы получше услышать твои слова.
– Что же, я жду, подойди поближе.
Ульв сказал:
– Ты не совсем правильно понял. Ульв, сын Лютинга, сына знаменитого Эйвинда, желает, чтобы ты сам подошел к нему.
Нельзя сказать, что это разговаривали между собою дети. И тем не менее странно было слушать задиристые речи человеку воспитанному и степенному. Потому что речи эти скорее были детские…
– Может, тебе хочется помериться со мною силой? – спросил Ульв.
– Ты наконец угадал.
Глаза Ульва стали красными от ярости. И это понятно: он был сыном берсерка и сам был берсерк.
– Как же мы будем биться? И когда?
Фроди сказал, что это все равно, что это не имеет для него никакого значения.
– На конях или пешими?
– Тоже все равно.
Ульв задумался. Пока он сидел в раздумье, этот Фроди бил себе форелей, подвернувшихся под руку. Делал он это очень ловко.
Ульв зарычал:
– А знаешь ли ты, Фроди, на чьей земле рыбу ловишь?
– Знаю.
– И что же ты скажешь?
– Скажу, что слишком ты молод, чтобы судить, где чья земля.
– И это все?
– Все.
Фроди казался спокойным, и это еще больше злило Ульва.
– Эй, – сказал Ульв, – приходи сюда завтра в это же самое время. Прихвати меч и копье. Посмотрим, повезет ли тебе так же, как в рыбной ловле.
Фроди молча кивнул и продолжал свое дело.
Ульв тронул лошадь, та ступила в поток и обдала брызгами рыболова. Разумеется, это было оскорбление, и Фроди поклялся проучить Ульва.
VI
Фроди явился домой с хорошей добычей. Уже стемнело, когда поставил ношу у входа. Братья сказали, что дело не столько в счастливом случае, сколько в умении Фроди и его опытности.
И женщины осмотрели прекрасную форель и принялись потрошить ее. Огонь разгорелся ярко, и вскоре запахло ароматной жареной форелью.
Мужчины сели по одну сторону, а женщины напротив – их было видно сквозь пламя. Ужин получился на славу. Тому немало способствовали и брага, и чудесная родниковая вода на женской половине трапезы.
Когда вечеря подходила к концу, Фроди сказал словно бы невзначай:
– Этот Ульв обвинил меня в беззаконии.
Мужчины насторожились. Отец перестал есть, бросил недоеденный кусок рыбы в огонь.
– Какой Ульв? – спросил он глухо.
– Сын Лютинга.
– Узнаю сына головореза. – Отец ухмыльнулся. Однако глубокая борозда пролегла между глаз – вверх от переносицы.
Его сыновья насторожились.
– Он сказал, – продолжал Фроди, как бы кидая слова в яркое пламя очага, – что я, дескать, ловлю форель на их участке.
– Ну, а ты – что?
– Я сказал что-то вроде того, что не понимаю, о чем он это.
– Хорошо.
– Он приказал мне подойти к нему. Он сидел на лошади.
– Как это – приказал! – воскликнули братья Фроди. А один из них – Эгиль – в сердцах хлопнул себя ладонью по колену.
– Очень просто. Приказал, не спускаясь с лошади. И эдак надменно.
– Что же – ты?
– Ничего. Условились завтра биться на переправе.
– Это ты решил верно, сын, – сказал отец.
Братья подтвердили: верно! Иного и не могло быть. Дескать, уж слишком зазнались эти Лютинговы волчата, не к сроку созревшие. Ладно, пусть сунутся. Посмотрим, кому будет хуже, и где чей участок – тоже увидим!
Мужчины принялись обсуждать предстоящий поединок. Был у отца меч – тяжелый, разящий врага нещадно. И копье было длинное, не менее восьми локтей и с железным, тяжелым наконечником, с острым, как гвоздь. Он пронзал врага так, словно втыкался в свежезамешенную глину. И секира имелась отменная; ею можно было даже бриться или одним махом разрубить врага. Тот и ахнуть не успевал. Все три оружия – меч, копье и секира – должны быть при Фроди. На месте противники уговорятся – чем биться.
Далее надо было решить, кто из братьев пойдет с Фроди, чтобы свидетельствовать и в случае нужды вмешаться в дело, если эти бессовестные отпрыски Лютинга нарушат правила боя и вмешаются на стороне Ульва.
– Утро покажет, – сказал спокойно Фроди.
Глядя на него, отец был уверен, что сын одолеет, не посрамит своего рода.
VII
Ульв привязал коня к коновязи как раз в то время, когда братья его боролись на траве. Им некуда было силу свою девать – вот и растрачивали ее в борьбе меж собою, если не оказывалось никого другого.
– Это хорошо, – сказал Ульв, – свой своего не удушит. Однако было бы куда лучше, если бы за хозяйством смотрели, а то последнюю рыбу в реке выловят и последнее дерево в лесу уворуют.
Братья мигом перестали бороться и, тяжело дыша, уставились на Ульва.
– Что это значит? – спросили они.
И Ульв рассказал все как было: как ловил рыбу этот наглец Фроди. И как дерзко вел он себя.
– Как?! Он тебя ругал?!
– Хуже! Он даже не перестал бить форель, хотя я стоял у него, можно сказать, над головой.
Это сообщение потрясло семейство Лютинга. У самого главы семьи, когда он это услышал, глаза сверкнули недобрым светом.
– Я давно замечал за этим стариком замашки, которыми он наградил свое потомство. Сопляка Фроди необходимо проучить, а заодно и его братьев, если вмешаются.
В семье Лютинга тоже нашлось оружие отменное. Не было недостатка ни в секирах, ни в копьях, ни в мечах. Но что выбрать? Какое из них сподручнее Ульву?
Ульв достал свое копье, взял его в руки и всадил в толстую дубовую стену. И дом задрожал. С трудом он вытащил копье из дерева.
– Молодец, – похвалил Лютинг сына.
Ульв молча взял меч и взмахнул им – и рассек воздух со свистом. Это была молния в руках Ульва, а не меч.
– Молодец, – снова похвалил Лютинг.
Потом братья подали Ульву секиру. Ульв одним взмахом рассек еловый ствол.
– Молодец! – в третий раз похвалил Лютинг. Он велел накормить и напоить коня, почистить ему бока и круп и холодной водой полить ноги.
Ульв сказал сердито:
– Я покажу этому Фроди, как ловить форель!
Эти слова пришлись по сердцу всей семье. И женщины стали хлопотать, чтобы подкрепить Ульва сытным ужином. И Ульва, и всех домочадцев во главе с Лютингом.
VIII
Некий рыбак с севера гостил у Гуннара. Он рассказал у очага об удивительном происшествии на море. Вот его слова:
– Если плыть на север, к ледяной кромке, а потом на запад, можно встретить множество живых островов. Они колеблются, к ним можно подплыть и даже спуститься на них. Но берегись! Остров может опуститься, и тогда ты окунешься в воду. Никаких растений не бывает на тех островках, даже трава – и та не растет!
Гуннар, Кари и все домочадцы с удивлением слушали рассказы рыбака.
IX
Кари дружил со скальдом Тейтом, сыном Скарпхедина. Любой может спросить: в чем же был корень подобной дружбы – человека молодого и человека, уже пребывающего в немалых летах?
Впервые Тейт узнал, что существует на свете некий Кари, сын Гуннара, десять зим назад. Именно тогда скальд Тейт вытащил из ледяной воды мальчика, упавшего с дерева и затем без сознания скатившегося с крутого берега в фиорд. Если бы Тейта не было поблизости, если бы не услышал он всплеска воды и не обратил на это внимания – никакого Кари двадцати зим от роду не было бы на этом свете.
Кари тогда не сразу пришел в себя, Тейту пришлось изрядно повозиться, чтобы вернуть к жизни несчастного мальчика. Все это происходило на диком мшистом берегу. Тейту пришлось пустить в ход все свое умение, применить все свои познания, чтобы снова забилось сердце мальчика и снова порозовели его щеки.
Потом он отнес Кари к себе в избушку. Напоил его неким зельем, и Кари обрел наконец дар речи.
– Кто ты? – спросил Тейт.
– Где я? – спросил мальчик, не будучи в состоянии припомнить, что случилось с ним час тому назад.
– У меня, – ответствовал Тейт. – Ты упал с дерева, а потом очутился в воде. Наверное, ты большой шалун.
– Нет, – сказал Кари, – не шалун. Но я вправду забрался на дерево. И полетел вниз. Когда обломилась ветка.
Ему было немного страшновато наедине с бородатым мужчиной, похожим на странного дедушку из какой-то сказки, коих немало сказывалось в доме Кари.
– Я сын Гуннара, – объяснил он, дотрагиваясь рукой до лба, сильно пораненного при падении на камни.
– Гуннара, сына Торкеля?
– Да, Торкель был моим дедушкой.
– Хочешь, я напою тебя отваром, который утолит твою боль в суставах и во лбу?
– Хочу, – сказал мальчик и вскоре уснул.
А проснулся у себя дома: над ним хлопотала мать.
С тех пор и повелась дружба Кари с Тейтом, дружба неравная, и все-таки дружба.
Была в Тейте одна очень привлекательная для Кари сторона: он умел рассказывать складно про чужие земли и незнакомую жизнь. Он знал многое о желтолицых людях на востоке. Мог он рассказать и о странах, где нет ни снега, ни льдов, где круглый год светит жаркое солнце, способное вскипятить в полдень воду в котле. И еще много историй было припасено скальдом. Всего сразу не выложишь, если даже очень этого пожелаешь.
– А когда-нибудь, – сказал однажды скальд, – ты узнаешь нечто, отчего у тебя поджилки затрясутся.
– У меня? – удивился Кари. Эти слова Тейта показались ему удивительными. Поджилки могут трястись от чего угодно: человек испытывает различные чувства, ибо оказывается в различных обстоятельствах, иногда – очень опасных. Так создан мир. И человек вовсе не лишен страха. Но чтобы поджилки тряслись от рассказа – это уж слишком!
– Да, – подтвердил Тейт, – именно они и затрясутся, именно от рассказа, который вызовет страх, не меньший, чем горная лавина, несущаяся прямо на тебя. Но это – страх особого рода. Я бы сказал так: это страх сладостный, страх надежды, страх, избавляющий от отчаяния.
Всего этого понять было нельзя, и Кари прекратил свои расспросы, а Тейт не стал распространяться на этот счет. Он достал некие засушенные листья, растер их пальцами на ладони и сказал, протянув:
– Кари, положи на язык.
Кари исполнил это.
– А теперь прижми язык к нёбу.
Кари прижал.
– Жжет?
Кари кивнул.
– А теперь разжуй и выплюнь.
Кари исполнил все в точности.
– А теперь посиди немного, подумай и скажи, что чувствуешь?
– Что-то очень приятное. Словно брага зашумела в голове. Но не очень, а так – приятно-приятно.
Тейт сказал:
– Вот видишь: жгло, а приятно. Этот лист растет за морем. В нем великая сила. Очень полезная для человека.
А больше Тейт ничего не сказал об этом листе заморском. Ни то, откуда он, ни то, где добыт, ни то, давно ли он у него.
X
А в другой раз скальд Тейт, сын Скарпхедина, сказал Кари так:
– Лес таит в себе огромное таинство. С каждым деревом можно вести беседу. Разумеется, на понятном ему языке. И каждый листочек, каждая зеленая иголочка в лесу содержат в себе нечто, в чем нуждается наша душа, без чего нельзя жить. Каждое дерево отплатит тебе дружбой, если ты будешь ему другом. Лес подобен человеку: ибо есть в нем душа, и зовется она Лесная. И боги живут в той душе, словно птицы в гнезде. Мудрость, великая мудрость в лесу!..
XI
Теперь должно быть понятно, почему Тейт и Кари часто хаживали по лесным тропам. И это стало у них в обычае: идти в лес и добывать, по мнению Тейта, нечто диковинное. А Кари было любопытно. И он еще больше полюбил скальда.
Их путь на этот раз пролегал через Форелевый ручей, в том самом месте, где брод. Когда они были еще далеко от этого места, Тейт остановил Кари и сказал так:
– Погоди. Надо разузнать, в чем дело.
Тейт стал теребить бороду. И водить головой, точно зверь, почуявший опасность. А Кари ничего не слышал и не видел – был он словно глухой и слепой.
Потом они двинулись вперед – осторожно, медленно, чтобы не выдать себя. И там, где лес начинал редеть, чтобы уступить место широкой травянистой речной пойме, притаились они за стволом дерева. А дерево то было в два обхвата.
Только теперь различил Кари людские голоса, немножко приглушенные течением ручья. Что там? Кто там? Что делается на переправе?
– Мы постоим здесь, – сказал Тейт, – незачем связываться с вооруженными до зубов людьми… Ты присмотрись получше…
По эту сторону переправы всадники вели между собою разговор. Поначалу казалось, что все обстояло просто: встретились на переправе знакомые. Но понемногу голоса все больше возвышались. Вскоре разговор превратился в брань, а брань – в жестокую ругань. Очень сердились всадники, и, как видно, друг на друга.
Это были Ульв и Фроди со своими братьями. У каждого сбоку – меч, в руках – копье, а поперек седла – секира. Трое стояли против троих.
Ульв сказал:
– Мало того, Фроди, что ты ловил рыбу на нашем участке, ты даже не встал, когда я приблизился к тебе.
– Да разве ж ты конунг? – усмехнулся Фроди.
– Это неважно. Будь я конунг – не стал бы с тобою речь заводить. Для разговора с такими, как ты, у конунга имеются холопы.
Фроди покраснел от гнева.
– Что ты этим хочешь сказать?
– Напомнить тебе о нашем вчерашнем уговоре. Только и всего.
– Биться?
– Только и всего!
Фроди нашел в себе силу, чтобы немного вразумить этого самонадеянного Ульва.
– Ульв, – обратился он к нему, – я вчера не желал убийства. Я бы мог уложить тебя на месте и сообщить об этом твоей родне или вовсе не сообщать. Но сегодня не прощу ни единого оскорбительного слова.
Брат Ульва сказал:
– Молоть зерно в такое время – не мужское дело. А мы – послушать тебя – похоже, собрались кашу варить. Подобно женщинам. Лучше скажи, Фроди, какое выбираешь оружие.
Уговор состоялся такой: сначала биться мечами. Если ни один не одержит верх, тогда очередь наступит для секиры, а уж после этого для копья.
Братья – и те и другие – отъехали в разные стороны и говорили вполголоса. О чем был совет – того не слышали ни Тейт, ни Кари.
Тейт следил за всадниками холодным, злобным взглядом, а Кари, казалось, вот-вот закричит, чтобы остановить безумцев от кровопролития. Кари был уверен, что житель фиорда с жителем того же фиорда может всегда договориться, не прибегая к оружию.
Тейт, словно бы угадав намерение Кари, крепко сжал его руку и сверкнул глазами: дескать, не вмешивайся, не твое дело!
Кари становилось страшно…
Тейт еще раз взглянул на него сурово. Сдвинул сердито щетинистые брови. Сказал:
– Кари, знаешь ли ты, что такое жизнь?
Молодой человек растерянно молчал.
– А я знаю. Смотри и сделай себе зарубку на носу: это – жизнь!
И посоветовал внимательно следить за тем, как ведет себя каждый на поляне возле переправы через Форелевый ручей.
XII
Фроди сидел на лошади неуклюже, словно бы никогда и не ездил на ней. Это, наверно, потому, что на лодках и многовесельных кораблях чувствовал себя увереннее. Весло как бы продолжало его руку, оно было как живое – очень послушное его воле. Правда, и лошадь не была ему в новинку – с малолетства приучен к верховой езде. Обо всем этом, может, не стоило бы говорить, если бы Ульв не являл собою картину прямо противоположную: он точно составлял единое целое с лошадью, точно у них было одно сердце, одно кровообращение. И меч он держал в руках ладно, как хороший едок деревянную ложку. Глядя со стороны, казалось, что не стоило и затевать этот поединок, потому что исход предрешен: Фроди не совладать с Ульвом.
Вот противники уже соскочили со своих лошадей.
Фроди был бледен, но полон решимости. Ульв глядел исподлобья, как бы решая, рубить ли немедля или чуточку потешить братьев своей неистовой силой и постараться унизить Фроди перед тем, как тот испустит дух…
У Кари все сильнее стучало сердце, словно пробежал длинную дорогу до того самого места, откуда скрыто наблюдал за приготовлением противников к поединку…
– Послушайте, вы! – обратился один из братьев Фроди по имени Эгиль к братьям Ульва. – Что бы ни произошло – никто не вправе вмешиваться.
– Хорошо, – согласились братья Ульва.
Первым сдвинулся с места Ульв. Крикнув что-то, понесся на Фроди. Тот встретил удар хладнокровно – аж искры посыпались. Прийдись такой удар не по мечу, а по самому Фроди, он был бы рассечен надвое. Кари показалось, что молния сверкнула невдалеке. Он даже зажмурился. И украдкой взглянул на Тейта: тот не выказывал никаких особых чувств, будто перед ним не насмерть дрались, а ловили рыбу – форель хотя бы…
– Смотри и запоминай, – прошептал он. И у Кари мороз пробежал меж лопаток.
Между тем Фроди и Ульв снова сшиблись, снова скрестились их мечи, высекая огонь, подобный молнии. Ульв потеснил Фроди, и они оба очутились посредине потока. Фроди неожиданно занес меч и ударил. Удар был встречен мечом Ульва, но, отскочив, меч Фроди плашмя стукнул Ульва по голове. Однако Ульв удержался на ногах. Он предпринял особый маневр: пятясь, возвратился на поляну. Фроди пришлось тоже выбираться на траву – такую зеленую в этот майский день. Под стать траве были и яркое голубое небо, и солнце, испускающее несказанное тепло.
– Он может убить его, – в ужасе проговорил Кари.
– Кто? – спросил скальд.
– Этот… И тот…
– Кари, ты видишь? – И Тейт указал перстом на дерущихся, яростно размахивавших смертоносным оружием.
– Вижу.
– Так вот: это наша жизнь!
Тейт говорил не очень-то ясно, и было непонятно главное: хороша ли эта жизнь, такою ли она должна быть?
Вот дерущиеся сшиблись вплотную, руки их, казалось, переплелись, и оба меча, как один, вознеслись к небу. Так и застыли…
Потом, с силой оттолкнув друг друга, они снова разошлись.
Ульв крикнул:
– Уж больно ты неподатлив! Неужели тебе не надоело?
– Надоело! – заорал Фроди.
На этот раз они сходились боками, подобно двум ладьям. И Ульв, взмахнув мечом, поразил Фроди в плечо. Брызнула кровь, но рана, как видно, была не опасная: Фроди не обратил на нее никакого внимания.
Прошло немало времени, а перевеса не было ни на стороне Ульва, ни на стороне Фроди. Поединок был остановлен по общему уговору и по общему же согласию вскоре возобновился, но уже вместо мечей у каждого из противников в руках оказалась секира…
– Тоже жизнь? – спросил Кари мудрого скальда.
Тот согласно кивнул.
XIII
Фроди загнал Ульва на середину потока. Это не понравилось братьям Ульва. Один из них крикнул:
– Вперед, Ульв, вперед!
– Э, нет! – в великом гневе закричали братья Фроди. – Вы что же это, решили драться рядом с этим ублюдком?!
Один из братьев Ульва по имени Ан направился к братьям Фроди. Трудно сказать, что он вознамеривался сделать…
Братья Фроди решили, что это неожиданное движение в их сторону – явный вызов, и, не долго думая, метнули копья в Ана. Одно из них пронзило ему шею чуть правее кадыка.
Он упал в ручей. Вниз по течению потекла алая кровь, которая, естественно, смешавшись с водой, стала бледнее обычной.
Брат Ана Гудмунд, наблюдавший за поединком с противоположного берега, изрыгая проклятья, бросился на братьев Фроди. Меч у него был и длинный и тяжелый – дедовский меч, разрубивший не одного противника от шеи до самых ягодиц.
Братья Фроди – Эгиль и Одд – успели обнажить мечи…
– Ко мне! – приказал Ульв своему брату Гудмунду. – Слышишь, Гудмунд? Ко мне!
Гудмунд резко повернулся, перепрыгнул через брата, лежавшего в речке, и занял место рядом с Ульвом.
Казалось, Ана, исходившего кровью, вовсе забыли. Не до него было: братьям его предстояло отомстить за него, а противникам – защищаться или нападать. До Ана ли тут было? С ним было покончено. Он был белее снега – ни кровинки в лице…
Вдруг Ульв испустил победный глас: так трубит олень-самец, растоптав своего противника. Его секира начисто отсекла правую руку Одда, и меч Одда канул в поток…
– Страшно, – прошептал Кари. Он никогда не видел, чтобы люди вот так убивали друг друга – точно зверь зверя. Из-за чего же? Из-за форели?..
Он спросил скальда:
– Из-за форели? Все… это… из-за рыбешки?
Скальд покачал головой, не сводя глаз с переправы, на которой рубилась кучка людей, выпестованных матерями в долгие зимние ночи, в стужу и зной.
– Да, да, да… – сказал Тейт. – Смотри, они сбились в кучу… Вот еще один свалился в воду. И другой…
Верно, противники, стоя по колено в воде, яростно сражались. Тот, которому отрубили руку, шатаясь, плелся к берегу. Добредя, уселся на траву. Что-то пытался сделать с культей, кровоточившей обильно, подобно роднику. Вот и другой ушел на берег, не на тот, а на этот. Он прижимал руку к левому бедру. Наконец свалился.
– Может, закричать, и они уймутся! – сказал трясущийся Кари.
– И не вздумай! Вот тогда-то все они ополчатся против тебя. Да, да! Я-то их знаю как облупленных! – Тейт на кого-то сердился. – Знаю всех! Не надо мешать, пусть перебьют друг друга – легче будет другим дышать. Поверь!
Солнце явственно клонилось к западу. Эти, на воде, измотались, выдохлись и, как видно, были поранены – одни полегче, другие тяжелее. Каждый из них, кто еще был в состоянии, выбрался на свой берег. Стонов не было слышно, но дышали все они, как перед смертью. А лошади мирно пили воду и пощипывали траву. Они ничего не имели друг против друга…
– Теперь идем, – сказал Тейт. – Уберемся незаметно. Унесем ноги. Слышишь, Кари? По-кошачьему. Иначе – конец нам!
Тейт и не помышлял об оказании какой-либо помощи раненым. Он силой оттащил Кари от дерева и вместе с ним ушел в лес. Подальше от этого места…
XIV
Они углубились в чащобу, где, казалось, никогда не ступала человеческая нога. Все здесь было скорее от сказки, чем от яви: высокие непроходимые кустарники, могучие стволы деревьев, вдруг вырастающие из-под земли мшистые скалы. Кари постоянно озирался, чтобы запомнить эти места, через которые, возможно, придется им возвращаться. А Тейт шел уверенно, он словно бы видел на земле невидимые знаки, по которым находил верную дорогу.
В лесу было сумеречно, солнце проникало сюда с трудом, и стояла здесь сырость, изрядно дававшая знать о себе. Это была не морская, а особенная сырость, со своим особым запахом. Тоже из сказок, которые рассказывались зимою у очагов.
– Не очень-то приветливый лес, – проговорил Кари.
– Погоди, – сказал Тейт, – может, приветит еще. Надо набраться терпения, как во всяком деле.
И вот они вышли на лужайку – такую зеленую, какая бывает только в мае. Вместо очага посредине пел свою тихую песню прозрачный родничок. Тоненькая струйка утекала куда-то влево, в кустарники. Вместо стен плотным строем стояли огромные деревья, а кровлю заменяло еще голубое небо. Здесь было светло и тепло, сырости не было и в помине.
Кари аж рот разинул от удивления. В один миг он оказался в царстве света и тепла, в царстве жизни – яркой, притягательной, чарующей. Возле родника – там, где он выбился из-под земли, пузырясь и играя мелким песком, – был положен кем-то огромный камень. Словно бы нарочно. На нем можно было и посидеть, и полежать. Но кто принес сюда эту глыбу? Какая для этого потребовалась сила?
Скальд прекрасно понимал состояние Кари: трудно было спокойно перенести резкую перемену: от мрачной жизни с кровью и смертью – к сказочному миру, от сумерек и сырости – к свету и теплу.
Тейт сел на камень и усадил рядом с собою Кари. Он сказал ему:
– Вот маленькое небесное око. – И указал на родничок.
Кари невольно посмотрел на небо, а потом на воду и сравнил их: они были одного цвета.
– Вот истинная жизнь, – сказал Тейт. – Здесь рождается краса – начало всего сущего. Из глубин земли вырывается живительная струйка, и нет силы, которая замутила бы ее.
– А те? – Кари кивнул на лес, в ту сторону, откуда пришли, в сторону, где только что бились насмерть Фроди с Ульвом и их братья.
– Да, – задумчиво произнес Тейт, – они способны на многое. Но ты обязан знать: этот родник сильней. Он могущественнее их, ибо бессмертен. – И озлобляясь все больше! – Ты видел, как издыхал этот задира в потоке воды? Ведь он других топил вот таким образом. А теперь – сам. Нет у меня к нему жалости, и к братьям его, и к Фроди! Совсем нет! Они умеют пронзить грудь более слабому, но, к счастью, им никогда не остановить это светлое течение.
Скальд зачерпнул воды и пригубил ее.
– Вкусна? – спросил Кари.
– Как мед! – ответил восхищенный скальд.
Тогда и Кари испил воды и чуть не задохнулся: она была холодная-холодная. Отдышавшись, как после ожога, он почувствовал истинный вкус: да, это был сущий мед!
Тент сказал:
– Я бы прочел одну из своих песен, если бы они были достойны этой красы: поляны этой, этих зеленых стражей, этого неба и этого небесного ока. Я не хочу нарушать гармонию, которая вокруг нас и которая есть символ жизни. Отражение всегда слабее самого предмета. Источник этот есть начало всему, а все прочее – лишь отражение.
– Ты говоришь о мире? – спросил Кари.
– Я говорю о жизни.
И Тейт снова зачерпнул воды. Ладонь его была груба, и тем ярче искрилась на ней вода, подобная ртути.
– Я не думал, что в этом страшном лесу может быть такая нежная поляна, такой нежный родник. – Это сказал Кари.
– Нарочно привел тебя сюда. Ты должен усвоить одно: когда тебе плохо, когда на душе камень – приходи на эту поляну, наберись здесь светлых мыслей, и тебе будет легче. Запомни. Это мой добрый совет.
– Запомню, – сказал Кари.
– А дорогу найдешь легко. Иди от переправы прямо на север. И ты не минуешь родник. Когда полюбишь – а ты, наверное, полюбишь, – приведи свою избранницу сюда, и оба поклянитесь в любви друг другу возле этого небесного ока.
– А я уже люблю, – признался Кари.
Тейт промолчал. Что он хотел этим сказать?
XV
Отец Фроди, узнав о происшедшем на Форелевом ручье, сказал:
– Сыновья Лютинга теперь поймут, на кого посмели поднять руку.
Жена его, неистовая Торхалла, поклонившись идолу, молвила:
– Я клянусь перед его ликом: мои мужчины сробеют – я отомщу!
XVI
Смерть Ана потрясла семью Лютинга. Глава ее сказал:
– Мне не нужен тинг. Тинг только для слабых. Мы сами разделаемся со всеми мужчинами из этого подлого рода.
И он склонил голову перед идолом, которому поклонялся всю жизнь.
XVII
Кари казалось, – он в этом почти был уверен, – что за этот день повзрослел на несколько зим. Во всяком случае в нем что-то сильно изменилось. Это происшествие на переправе через Форелевый ручей перевернуло в нем всю душу. Он, разумеется, слышал о схватках берсерков, но видеть собственными глазами обильную кровь и слышать собственными ушами лязг мечей ему еще не доводилось. Больше всего волновал его один вопрос: ради чего все это? Ради чего проливалась нынче кровь и ради чего бились на переправе эти ошалевшие люди?
Объяснение скальда не давало четкого ответа на его вопрос. Говорить, что все это жизнь, можно. Но это требует еще и дополнения. Отчего же она такая, эта жизнь? Должно быть, Тейт знал это, но многое, несомненно, держал при себе. Может быть, до поры до времени?..
– О чем задумался? – спросила мать во время ужина.
– Сам не знаю, – ответил сын.
– Мясо стынет…
– Успею…
Отец поглядел на него искоса. А потом проговорил словно бы между прочим:
– Весною в голову лезут всякие мысли. Особенно молодым.
Мать сказала на это:
– Зима слишком сковывает чувства. Они прячутся в глубине сердца, как в норе. С солнцем они выходят наружу, бередят душу…
– Это так, – подтвердил отец.
Потом все продолжали трапезу и, казалось, вовсе позабыли о задумчивом Кари. И вот тогда-то Кари сказал:
– Ульв и Фроди поссорились… Они дрались…
– Ты видел сам? – Отец перестал жевать.
– Да, сам.
– Что же ты видел?
– Как они дрались.
– Эти двое?
– Нет, еще и братья их.
– А ты?
– Я стоял за деревом. Вместе со скальдом Тейтом.
– Они тебя приметили?
– Нет. Тейт не разрешил мне вмешаться.
– Значит, никто не знает, где ты был и что ты видел?
Отец бросил кость в огонь.
– Когда слишком много знаешь, – сказал он, – то придется держать ответ. Рано или поздно. Каждый должен твердо знать: что ему следует ведать, а чего – нет. Такова жизнь. Без этого не проживешь и дня.
«Опять эта жизнь!» – подумал Кари.
– Говори дальше, – приказал отец.
Кари рассказал все, что запомнил из виденного на Форелевом ручье. И о скальде сказал, который цепко держал Кари возле дерева на потаенном месте.
– Скальд умен, – сказал отец. – Все, что слышали, должно умереть возле этого очага. Все поняли?
И, не дожидаясь ответа, встал и ушел в темный угол. И бросил уже оттуда, из угла:
– Забыть о слышанном, забыть о виденном… И не болтать. Не болтать, а заниматься делом. Завтра уходим за рыбой. В море.
XVIII
Было поздно. Кари сидел на дубовом обрубке и смотрел на луну. Она была бледная, как песок на берегу фиорда. Такая бесцветная, бескровная, хилая.
Было ему тяжко. Наверное, очень он глуп – поэтому так тяжко. Наверное, просто цыпленок он – такой несмышленыш, который не может понять, где живет и почему живет. Ведь этак и щенок существует…
К нему подошел отец его – Гуннар, сын Торкеля. Уже немного грузный, морщинистый, пропахший морской сыростью, изъеденный солью… Он уселся рядом с сыном. Долго сопел, а потом сказал так:
– Нас теперь никто не слышит. В доме все улеглись. Наверное, человеку бывает кое-что непонятно…
Сын молчал.
– Да, да. Он живет, он дышит, он любит, он размножается. Часто подобно зверю. Да, да! Может быть, скальд Тейт тебе говорил что-либо иное?
– Нет, не говорил.
– И не может сказать! Ты у меня из сыновей остался один. Ты должен жить, но при этом непременно думать. Все время думать, думать, думать… А почему?
Кари промычал:
– Не знаю.
– Да, бывает и так, что человек не знает. Но случается, что кое-что и узнает. Кое-что вгрызается ему в голову и остается там надолго. На всю жизнь. Если, разумеется, мозги у него на месте.
Кари слушал. Ждал. Что-то еще скажет отец…
– Послушай, Кари, надеюсь, ты не чурбан, подобный тем, на которых мы сидим. Неужели ты полагаешь, что Ульв, Фроди и все прочие головорезы дерутся из-за форели? Нет! Они рассуждают так: отдай сегодня несколько форелей, завтра отнимут у тебя всю твою землю, оберут до ниточки. Тебе известно, что звери оберегают свою берлогу и прилегающий участок?
Кари кивнул.
– Так и они… Эти… Фроди, Ульвы, Аны… Если ты сунешься к ним и сорвешь в их лесу хотя бы одну ягодку – они оторвут тебе голову. Они чувствуют свою силу. Они не могут без нее. Ты это должен понимать. Не маленький.
Кари пробормотал:
– И все-таки – отдать жизнь за несколько рыбешек? Он лежал в воде, и шея его была проткнута… Из нее текла кровь. Вниз по речке.
– Да, так и должно быть.
– Тейт сказал, что это – жизнь.
– А я добавлю: страшная жизнь.
И больше ничего не сказал. Ни слова. Встал Гуннар и пошел спать. В теплую постель к своей жене.
А Кари глядел на луну, и разные мысли толкались в голове его. В беспорядке. А когда он снова присмотрелся к луне, она показалась знакомой. «Да, это она, – подумал Кари, – это она, Гудрид, дочь Скегги». Вдруг сделалось на душе легко-легко. Отвращение, которое он испытывал ко всему сущему на земле, сменилось ожиданием чего-то особенного, необыкновенного. Луна и Гудрид! Что между ними общего? Одна слишком высоко, а другая хотя и рядом вроде бы, но еще более непонятная, необыкновенная…
Понемногу мысли ею сошлись на одном: Гудрид. Думал только о ней, а смотрел на луну.
Ночь была светлая, Кари не торопился в свою каморку…
XIX
А уснуть Кари так и не мог. Что-то перевернулось в душе. Он вроде был прежний Кари и не прежний. Как можно жить по-прежнему после всего виденного и пережитого на Форелевом ручье? Пусть Тейт сколько угодно твердит, что это – сама жизнь. Пусть отец объясняет, откуда берутся эта злоба, остервенение, это желание ранить, убить, утопить в воде себе подобного, все равно трудно понять и – тем более! – принять такую жизнь.
До сего дня было все как будто просто: отец, мать, сестры, очаг, бабушкины сказки, выход в море, работа на поле… Ничего загадочного. Все ясно, как летний день. Но недаром, как видно, рассказывались страшные истории за очагом. Битвы между конунгами были любопытными. Поединки берсерков тоже будоражили воображение. Кровь и стоны в сказках – одно, а на Форелевом ручье – совсем другое. Есть над чем призадуматься!
Лежал Кари на спине и смотрел вверх – в черную пустоту. Там было страшно, как страшна оказалась и сама жизнь. Но как это бывает очень часто, из пустоты и мрака показалась звезда. Правда, пока очень маленькая. Огонек, что зажегся вверху, над головою Кари, звался Гудрид. Сказать откровенно, он ее тоже не понимал, так же, как жизнь. Было у них что-то общее: и та и другая были полны всяческого значения, от которого на душе становилось тревожно.
Чем ярче разгорался огонь над головою в темной вышине – тем сильнее билось сердце. Нет, это не был страх. И ничего плохого не внушал ему этот огонек. Но отчего же в нем непонятная трусость? А если не трусость – то что же? Смотреть на Гудрид долго невозможно: поджилки трясутся. Значит – это трусость. И в то же время приятно. Значит – не трусость, а нечто новое, неведомое доселе.
И глаза у нее странные: такие большие, вроде того лесного родника. Она взглянет – точно стрелу в тебя запустит. Но не смертельную, а иную. А какую – точно не известно. Нету ей имени…
Потом – эта ее походка. Башмаки ее стучат, и каждый стук отзывается в его сердце. Это не стук молотка или камня… Это стук приятный. И что-то угадывается за ее легким одеянием, и даже тяжелым, зимним. А что – тоже не имеет пока названия…
За стенкой слышно, как смеется во сне младшая из сестер. Какие-то птицы затеяли возню неподалеку в рощице. Собака скулит у порога…
Кари встает. Выходит в большую комнату, достает ковшиком холодную воду и жадно пьет. Потом разгребает золу, находит горячие уголья, раздувает огонь. И греется.
У золы хорошо. От нее – тепло. И вместо звездочки на него глядят красные уголья. Они становятся все ярче, и от них – все жарче.
А что делает сейчас скальд Тейт, в этот полуночный час? Тоже не спит? Но ведь он же не любит. Никого на свете. Он любит только свои песни. Ради них он, возможно, и не спит…
XX
Кари снова увидел Гудрид. Тоже совершенно случайно.
Он плыл по фиорду. Вдоль берега. На лодчонке, которую обычно привязывают к большой. Солнце светило сразу с двух сторон: сверху и снизу, со дна фиорда. Погода была теплая, земля до последнего клочка покрылась зеленью – очень зеленой.
И меж кустов мелькнула она. Это было недалеко от ее дома. Гудрид собирала ранние цветы. На голове у нее был венок: желто-белый.
Он бросил весла, лодка скользила бесшумно по гладкой воде небесного цвета. Гудрид взглянула на лодку, улыбнулась. Да, он приметил ее улыбку, хотя улыбка была едва уловимой.
Не надо было даже повышать голос, чтобы слышать друг друга. И он окликнул ее.
Она сделала вид, что очень удивлена.
– Далеко ли собрался, Кари? – спросила она.
Он не понял ее. Наверно, оттого, что обомлел.
. – Ты не слышишь, Кари?
Нет-нет, он все слышал. Он сказал:
– Я плыву туда.. – И указал на нос лодки,
Это ясно и без его жеста: корма же всегда бывает сзади, а плывут по носу.
Гудрид рассмеялась и сказала:
– Наверное, Кари, ты замечтался. Твои мысли где-то далеко.
– Да, – признался он, притормаживая веслом движение лодки.
– О чем же они?
Кари вообще не умел врать. Тем более – сказать неправду милой Гудрид. Он признался, что очень озадачен неким происшествием…
– Каким же, Кари? – Гудрид шагала вдоль берега по движению лодочки.
Кари рассказал – очень коротко – про то, как бились вчера на Форелевом ручье Фроди, Ульв и их братья.
– Кого-то из них наверняка нет в живых, – заключил Кари.
– А что ты там делал?
– Ничего.
– Разве так бывает, чтоб мужчина ничего не делал?
Кари задумался: сказать ли правду? А не сказать – нельзя. Нечестно. Следовало бы вовремя прикусить язык. Но теперь – делать нечего. И тем не менее он твердо решил не выдавать хотя бы Тейта. Кари сказал так:
– Я брел лесом. И вдруг увидел, как на Форелевом ручье бьются люди. Смертным боем.
– Ты попался им на глаза?
– Наверное, нет.
– Это хорошо, Кари. Незачем лезть в чужие дела, особенно когда тебя об этом не просят.
Всего пятнадцать зим этой Гудрид, а говорит, словно зрелая, опытная. Должно быть, повторяет чьи-то чужие, но умные слова.
– Да, Гудрид, незачем лезть в чужие дела. Я же не люблю, когда суют нос в мои.
– Похвально, Кари. Тебе двадцать? Или больше?
– Двадцать.
– Да? – недоверчиво произнесла Гудрид: Кари выглядит старше.
– Твоя мать знает это не хуже моей, – сказал Кари. – Ведь мы с вами живем рядышком.
Гудрид ничего не сказала, нагнулась, сорвала цветок и присоединила его к своему букету,
Речь его иссякла. Что бы еще сказать? Попросить, чтобы она никому ни слова про битву на переправе?..
– Гудрид, сделай одолжение…
Она остановилась, весело посмотрела на него, и душа у Кари ушла в пятки.
– Говори, Кари.
– Я тебе рассказал большую тайну. Она не только моя. Но еще одного человека. И этот человек просил никому не говорить о том, что мы видели.
– Даже мне?
– Об этом не было разговору. Просто – никому.
Девушка тряхнула косами – они были толщиной с корабельный канат из пеньки.
– Я ничего не видел, Гудрид, – продолжал Кари. – Так наставил меня тот человек.
– Тейт, что ли?
Право же, колдунья эта Гудрид! Она, кажется, все знает, все понимает… Бессмысленно было скрывать, и он сказал:
– Да, Тейт.
Гудрид отыскала в высокой траве еще несколько цветов.
– Хорошо, Кари. Это не узнает никто, если только мы с тобой одни.
Кари вздрогнул. Как так – одни? Кто же здесь третий?.. Может, за кустами скрывается кто-то?..
– Нет, – сказала Гудрид, – мы одни. Но ведь существуют еще и боги. – И она указала на воду, на деревья, на небо…
У Кари полегчало на сердце.
– Это не в счет, – сказал он. – О?дин знает все и без моего признания.
– Это правда, – сказала Гудрид. – Прощай, Кари, мне надо домой.
Он приналег на весла.
XXI
Кари обогнул острый мысок, поросший высоким кустарником.
Он думал о Гудрид. Она казалась ему разумной не по летам. И она, конечно, умнее его. Но ходила ли она на лосося? Ловила ли она треску? Сносило ее волной в разверстую морскую пучину? Мерзла она часами под ужасающим северным ветром? Ей приходилось делить один отсыревший и просоленный волной хлеб на десятерых рыбаков? Нет, не приходилось…
А он? Он может сказать: да, я знал эти беды. Я знал еще и другие. Вместе с отцом тянул соху, когда ее лемех застревал в камнях… И все-таки Гудрид кажется опытнее в житейских делах. Может, всего этого попросту набралась она у длинного очага?
Была в ней и еще одна неразгаданная тайна. Самая главная… Отчего именно о ней думалось так много? Ведь были и другие соседские девушки. Нет, именно Гудрид втемяшилась в голову. Только она! Чем же это объяснить?
Верно, глаза у нее не такие, как у других. Большие, красивые, как у оленихи. И шагает она не так, как все, на высоких деревянных башмаках: ее талия делается особенно гибкой, кажется, что она идет по узкому бревну, переброшенному через лесной ручей. И шея у нее особенная, такая белая, высокая, тонкая… Словом, она очень-очень отличается от своих сестер и подруг. Но сказать определенно, чем именно и что в ней необыкновенного, Кари не мог. А если бы смог, может быть, тогда меньше думал бы о ней…
А голос ее? Такой низкий, чуть с хрипотцой, словно немного простуженный. Ведь голос этот просто сводит с ума. Он слышится по ночам, когда тихо вокруг, и когда очень шумно – тоже слышится. Нет преграды для этого голоса!
И вот тут Кари замечает большую лодку, которая отчалила от крутого берега. Она шла прямо на него. Ему пришлось резко остановить свою лодчонку. И он очутился у правого борта новой, хорошо просмоленной лодки.
Кари узнал братьев Фроди. И еще какие-то молодые люди сидели в ней.
– Эй, Кари! – крикнул ему самый младший из братьев по прозвищу Медвежонок. – Что-то долго ты любезничал с этой Гудрид!
– Я? – невпопад спросил Кари, точно приходя в себя после сна.
На лодке дружно загоготали.
– Слушай, – продолжал Медвежонок, – как полагаешь, ты лишь один на этом свете?
Пара сильных рук прижала борт лодочки Кари к борту большой лодки. Этому Медвежонку шла семнадцатая зима. Был он задирист, как все братья Фроди. Лицо у него было довольно грубое, выдававшее его внутренний склад, его разбойничий нрав. Был он коренаст, невысок ростом и широк в плечах, прочно сбит. Поэтому и прилипло к нему прозвище Медвежонок.
– Послушай, Кари, ты ведь знаешь меня не одну зиму. И братьев моих знаешь.
Кари вдруг взорвало, и он крикнул:
– Знаю! Что же с того?!
Медвежонок удивился. Удивившись, посмотрел на своих в лодке, те тоже удивились.
– Мы не глухие, – сказал Медвежонок.
– Знаю! – снова во весь голос прокричал Кари.
– Что это с тобою? – Медвежонок удивился еще больше.
– Ничего! – еще громче закричал Кари. Это был крик человека, которого вывели из себя.
Медвежонок раздумывал, в каком духе продолжать ему этот разговор с Кари, который, как видно, желал немедленной ссоры.
– Послушай, Кари, я хотел сказать, что уж слишком долго ты любезничал с Гудрид. Может, ты хочешь ответить мне что-нибудь, вместо того чтобы орать на всю округу?
Кари уткнулся взглядом в воду и молчал.
– Я хочу сказать, Кари, что на берегах этого фиорда есть еще мужчины, которым нравится Гудрид.
– Кто они?
– Я, например… Или Фроди… Или Эгиль…
Кари взглянул на Медвежонка, словно в первый раз увидел его. Вполне возможно, что Кари не кричал бы так, заговори с ним Медвежонок по-человечески. Однако в его словах, точнее – в тоне, скрывалось столько издевки, что просто вынести было невозможно…
Так, стало быть, еще кто-то приметил Гудрид, притом не на шутку. Что ж, тем привлекательнее делается Гудрид. Дорого ли стоит плод, падающий тебе в руки безо всяких с твоей стороны усилий?
Кари сказал уже спокойнее:
– Не знаю, как тебя – Медвежонок или Медведь?.. Я бы только попросил говорить со мной подобающим образом. Ведь если человек говорит спокойно и дружелюбно, ему отвечают тем же. Я плыву себе, а ты встречаешь меня непонятными речами. В нашей стороне это не принято…
Медвежонок расхохотался.
– Где это – в вашей стороне?
– На этом фиорде.
– Ого! – Медвежонок подбоченился. – Уж не из конунгов ли ты?
– Пока нет. Но ведь и ты не конунг.
– Я-то? Советую тебе, Кари, поразмыслить над тем, кто я такой и что есть эта земля.
– Особая речь пойдет, что ли?
Медвежонок обратился к своим:
– Он притворяется или же в самом деле слаб умишком?
Один из молодых людей, которого Кари видел в глаза впервые, сказал, заикаясь:
– Ум-мом не с-слаб. П-просто трус-соват…
– Нет, – возразил Медвежонок издевательским тоном, – он не трусоват. Я его знаю. Он зол и храбр, как заяц.
Тут большая лодка чуть не опрокинулась на правый борт: так все покатились со смеху!
– Отпустите, – сказал Кари мрачно. И веслом указал на руки, цепко ухватившие край борта его лодчонки.
– Но прежде, Кари, ты ответишь на мой вопрос: что тебе надо от этой Гудрид?
– Ничего, – признался Кари. И на самом деле ему ничего не надо от Гудрид. Он же не мог сказать этим разбойникам, что он много думает о ней, особенно по ночам, что есть в ней нечто таинственное…
– Гм! – сказал Медвежонок. Его узкие бегающие глаза смотрели куда-то мимо Кари. – Так, стало быть, ничего… Это меняет дело. И ты случайно заговорил с ней?
– Это мое дело, – проворчал Кари.
– Не думаю…
– А вот это уж твое дело, Медвежонок.
– Ладно, – сказал Медвежонок. – Сейчас мы с тобою, видно, не сговоримся. На всякий случай скажу тебе: на этой земле, которую ты назвал своей, хотя ни один из наших конунгов не может позволить себе таких слов, вот на этой земле есть священный закон…
– Какой?
– Простой, Кари, очень простой: сила! Вот первый закон!
– Говорят, сила силу ломит…
– Это не говорят, это просто трусы болтают.
– Что же дальше, Медвежонок?
– Пока все!
Вспомнив вчерашнее, Кари предпочел не задираться без нужды.
– Куда вы собрались? – спросил он.
– У нас дела, Кари.
– Желаю удачи!
Медвежонок решал: обижаться ли на неожиданный оборот в этой словесной перепалке? Кто из нее вышел истинным победителем?
– Я думаю, Кари, мы еще встретимся.
– Не так уж велика земля.
– Ты прав, Кари.
Медвежонок сказал своим, чтобы те убрали руки. Большая лодка взяла направление в глубь фиорда.
Медвежонок даже не удостоил взглядом маленькую лодку.
XXII
Было далеко за полдень, когда лодчонка Кари уперлась носом в песок. Прямо напротив домика Тейта.
Скальд в это время сшивал какие-то шкуры. Он сидел на бревне, что лежало у самого порога.
– Сегодня хороший денечек, – сказал скальд. – Не захочешь – песня все равно сама сложится. Солнце проникает в самую глубину фиорда, оно зовет рыбу к поверхности. Я уже поймал себе на обед и ужин. Эти красавицы польстились на золото лучей.
– Хорошо сказано – золото лучей!
Скальд покачал головой.
– Нет, плохо. Оно уже кем-то говорено. Я лишь повторил. Я приношу тебе свои извинения. Золото лучей – это очень плохо. Это первое, что приходит в голову, когда глядишь на эту прелесть. – Тейт указал рукой на небо, горы, зеркало фиорда.
– Ты слишком строг, Тейт.
– А иначе обратишься в маленького, очень маленького скальда. А я не хочу быть слишком плюгавеньким.
Он пристально вгляделся в молодого человека. Кари отвернулся, сделал вид, что любуется голубизною фиорда.
– Посмотри мне в глаза, Кари.
Кари повиновался.
– Что с тобою?
– Ничего. Ничего особенного.
– А все-таки?
Скальд пригласил Кари на бревно, рядом с собой. Отодвинул в сторону шкуры и массивную иглу, скорее похожую на шило.
– Говори, что произошло? Где, когда?
Кари молчал.
– Кари, я жду. Не положено, чтобы старший ждал младшего.
Кари не выдержал, рассказал все как было, с чего началось, чем кончилось. И про Гудрид ничего не скрыл. Надо отдать ему должное: рассказывал как есть, ничего не прибавляя и не убавляя. Не пытаясь выставить себя в лучшем виде. Только о Гудрид говорил коротко – ничего про ночные мысли, которые его одолевали.
– Этот Медвежонок большой задира, – поразмыслив, сказал Тейт. – Как его брат Фроди. Ведь младший всегда пытается подражать старшему. А Фроди следует примеру отца. У того, у отца, кроме спеси и силы еще и мошна тугая. Где – силой, где – деньгами. Его можно бы назвать даже конунгом этого фиорда. Однако его сынкам иногда туго приходится: ты вчера это видел сам. Два конунга в одном фиорде – многовато. В этом для нас, смертных, вижу некоторую пользу. Впрочем, конунги могут сговориться. И тогда ничего хорошего для нас не получится.
– Он очень смеялся, когда я сказал про свою землю.
– Этого надо было ждать. Нет своей земли, есть земля сильного.
– А я думал…
– Не думай, Кари, не думай… Что было – то было. Я хочу тебе дать полезный совет. Впрочем, учти одно: я не семи пядей во лбу. Если бы был я очень мудр, то кое-что сделал бы для себя. Но ты видишь сам, каков я. Поэтому не очень полагайся на мои советы. На добрые советы всякий горазд. И все-таки выслушай меня.
Тейт поднялся, подвел Кари к самому берегу так, что вода касалась башмаков. Такая тихая чистая вода, словно в чаше.
– Посмотри внимательно в эту голубую глубь. Ты примечаешь маленькие молнии? Это рыбы. Они живут, дерутся между собою, плодятся. Многие кончают жизнь на сковородке. Не думай, что это только рыбья участь. И не вздумай даже помыслить, что мы с тобой живем другой жизнью! Мы тоже мелькаем, но не в воде, а на земле.
Кари слышал удары своего сердца – он с трудом приходил в себя после перепалки с этим Медвежонком. Да и слова скальда не были медом.
– Так вот, Кари, первый закон: жизнь коротка! Это надо усвоить. В противном случае ты вечно будешь в проигрыше.
– Шестьдесят зим – разве это мало?
Скальд усмехнулся:
– Очень.
– А восемьдесят?
– Тоже.
– А сто?
– И сто!
Это было непостижимо: сто зим! Разве кто доживет до сотой? Но ведь по Тейту выходит, что и этого мало. Конечно, скальд своеобразен, если не сказать – чудаковат…
– Есть и второй закон, Кари. Не менее важный, чем первый: жизнь – это грызня. Постоянная, не всегда приятная, но грызня. Из-за куска хлеба и рыбьего хвостика. Слышишь?
– Да, но не совсем понимаю.
– А тут и понимать нечего! Погляди туда: рыбка прыгнула вверх. Взмыла в воздух. А почему? За нею гналась другая, более сильная. А ты думаешь, на земле иначе?
– Ты не в духе, Тейт…
– Напротив! – Тейт простер объятия, словно увидел любимого человека, глубоко вдохнул теплый майский воздух. – Как хорошо! И как мне хорошо! – Его глаза светились истинной радостью.
Да, скальд не кривил душой, ему было хорошо. Но откуда же его невеселые мысли?
– Есть и третий закон, Кари: если будешь угождать всем на этой, твоей земле – погибнешь еще раньше этой рыбки, которая выскочила из воды, чтобы уйти от одной пасти и попасть в другую, разинутую еще шире, чем первая. Ты меня понял?
– Нет, – признался Кари.
– У тебя ко мне есть вопрос?
– А любовь? – спросил Кари. – Разве нет ее? А если есть, то разве не смягчает она нашу участь?
Скальд скрестил руки на груди, тряхнул длинными нечесаными волосами.
– Любовь? Сначала в нее надо поверить.
– А ты сам веришь?
– Я?.. Надо сообразить…
Кари сказал:
– Я знаю: меня любит мать. Меня любит бабушка. Меня любят сестры. Я люблю их всех.
– Что же следует из этого? Все это чепуха!
Скальд видел жизнь глазами жестокими. И сердце его казалось жестоким…
– А любовь к девушке? – спросил растерянно Кари.
И тут скальд расхохотался. Он хохотал, подобно лесному сказочному человеку, которому все трын-трава.

Часть вторая
I
Праздник Середины зимы прошел как нельзя лучше. Отец сказал Кари:
– Давно не бывало такого. Это к хорошему.
Пива и браги хватило. Обошелся праздник без ссор. Может, потому, что зима выдалась снежная, с метелями и мало было посторонних – одни близкие соседи.
Впрочем, еще задолго до праздника появился некий охотник. Он спустился с гор и остался на зиму в доме Гуннара. Это был работящий, средних лет человек, ровный характером и кое-что повидавший на свете. Звали его Грим. Родом происходил из далекого Финмарка, что на северо-востоке. Носил он русскую пушистую шапку и уверял, что понимает язык эстов. Судя по его рассказам, рыбачил он в северных морях, где полным-полно трески и жирного окуня. Но не это было самым удивительным. Однажды у очага, чуточку хлебнув браги, он поведал историю, которая запала в самую душу Кари. Да и другие слушали затаив дыхание. Хотя нечто подобное кое-кто и слыхал прежде, но скорее почитал за сказку, нежели за истинную правду. А Грим уверял, что каждое его слово – чистая правда. Готов, мол, отвечать за все головой. Поскольку рассказ Грима запал в душу Кари, следует привести его дословно.
– Сказывают, – говорил Грим, – будто есть на свете прекрасные земли… Я познакомился на острове Аласте с одним моряком по имени Одд Деревянная Нога. У него ногу отшибло бревном, которое свалилось на него во время шторма. А бревна везли Одд и его друзья из Финмарка на свой остров. С тех пор он сидит дома и ловит рыбу в речке. Перед самым прошлым праздником Середины зимы он сказал мне: «Слушай, Грим, вот гляжу я на тебя и порой диву даюсь: что ты влачишь жалкое существование на наших голых скалистых берегах? Будь я в твоих годах, с твоими крепкими ногами и могучей шеей, давно бы поплыл в прекрасные земли». Так сказал мне Одд Деревянная Нога. Сидели мы с ним перед очагом и пили брагу. Язык у него развязался, у меня шумело в голове, и речи его были приятны. Брага была хмельная и располагала к болтовне всяческой. «Ты это хорошо придумал, – говорю, – насчет прекрасных земель. Но кто пустит к себе? Надо идти в гости или с товаром, или с мечом». – «Верно, – соглашался Одд Деревянная Нога, – если ты говоришь о стране бургундов, франков или готов. Или о стране кесаря. Но есть прекрасные земли, где трава – по пояс, лесов – предостаточно, и они у самого берега. Форель, треску и гольца бери голыми руками. А людей не видно, не с кем даже повоевать…» Я подумал, что это говорит не Одд, а скорее брага, которая язык развязывает, а в голове порождает приятные картины, в том числе и траву, которая по пояс, и лес, сбегающий к самому береговому песку. Я говорю: «Одд, утром мысли свежее и голова служит лучше…» Одд Деревянная Нога рассердился было. «Я, – говорит, – и утром повторю тебе то же самое. Ты думаешь, я пьян? Просто даю тебе хороший совет на тот случай, если ты вздумаешь пожить по-человечески». Тут мы снова выпили в знак примирения. Одд Деревянная Нога перечислил по именам всех своих родичей – живых и мертвых, повторяя: «Разве я пьян?» Потом он сказал, что если сесть на приличный корабль, который из дуба и построен на славу, у которого крепкий прямоугольный парус, и прочная мачта, и тридцать весел, и плыть на запад, все на запад, то можно приплыть в страну сплошь зеленую. Недаром она зовется Гренландией. Если, прибыв в Гренландию и отдохнувши как следует, поплыть дальше на запад, а после круто на юг, то попадешь в страну, где много винограда. Она – за лесистой страной, именуемой Маркланд. Вина на Маркланде – хоть залейся. И нет над тобою ни ярлов, ни херсиров, ни тщеславных грабителей-конунгов и прочих негодяев. Ты сам себе полный хозяин: хочешь – лежи на боку и ешь виноград, а хочешь – лови себе лососей и бей в лесу оленей. Попадаются в той стране низкорослые люди, а есть краснолицые. Но с ними всегда можно договориться – это тебе не наши ярлы или конунги. Я спросил Одда: «Только что выслушанный рассказ – это сущая правда или нечто вроде сказки?» Он ответил: «Я это слышал от многих достойных людей». Сам он не плавал в те края по причине этой самой деревянной ноги, но говорил, что непременно поплыл бы, если был бы здоров, как некогда. И он сказал почему: «Разве это жизнь – среди голых скал и кровожадных ярлов и херсиров, каждый из которых мнит себя конунгом? Здесь надо или самому разбойничать, или жить впроголодь». Так говорил Одд Деревянная Нога. Он это повторил и позже, когда протрезвел.
Грим был не из тех, кто любит болтать пустое. Если он в чем-либо был уверен, то говорил:
– Да, это так.
Если же он слышал что-либо от других, но не видел собственными глазами, то говорил:
– Так сказывают…
В зимние вечера, когда завывала вьюга и голоса скал и лесов причудливо разносились над фиордом, рассказ Грима воспринимался по-особому. Его просили выложить все, что знает про эти земли за морем. Потому что о них нет-нет да судачили разное. Конечно, всякое случается на свете. И нет ничего удивительного в том, что за морем могут оказаться диковинные земли. Любопытно все-таки, есть ли человек, которому довелось побывать в тех землях и благополучно вернуться домой?
На это Грим отвечал так:
– Такого человека я не встречал. Но один южанин, говорят, вернулся. И снова собирается на запад.
Кари навестил скальда Тейта и пересказал все, что говорил Грим про земли на западе.
Тейт выслушал его, не проронил ни слова. Лежал и кашлял, потому что накануне простыл в лесу, проверяя расставленные им капканы.
– Подбавь-ка дров в очаг, – сказал он Кари.
Когда огонь разгорелся, Тейт сказал:
– Наверно, правда. Я тоже слыхал о тех землях. Мало кто возвращался оттуда. Но кто-то должен был вернуться и поведать про это самое. Ведь даже сказка не рождается сама по себе. Ее рассказывает человек.
– Есть в словах этого Грима одна большая правда, – продолжал скальд, откашлявшись. – Наверное, догадываешься сам, какая?
Кари прикинул в уме, что имеет в виду скальд.
– Не ломай себе голову, Кари. Дело ясное: собачья жизнь погонит человека хоть куда.
Кари по совести не мог согласиться со всем, что утверждал скальд. Почему же жизнь собачья? Нет ли здесь преувеличения? Земля, на которой проживает такое существо, как Гудрид, не может опротиветь тебе. Собачья жизнь, – это нечто иное, она полностью исключает Гудрид. Скальд обижен судьбой, потому и говорит так зло. Но ведь судьба бывает различная.
– Когда жизнь опостылеет, Кари, всегда найдется какая-либо земля – далекая или близкая, – куда с удовольствием сбежишь. Ты меня понял?
Нет, Кари не понял скальда. Тот словно чувствовал это и сказал ему:
– Когда-нибудь поймешь.
И снова закашлялся. Да так, что посинел от натуги.
II
Кари хотел понять не «когда-нибудь», а сейчас. Немедля! Жить, не понимая, почему могут опостылеть тебе эти гордые скалы, этот чистый фиорд, эта весенняя трава и белый снег зимою, – невозможно. Ведь этак может статься, что и двор твой и очаг твой тоже опротивеют? Но это же невозможно! Не хватил ли скальд через край? Может, виной всему эта простуда и тяжелый надсадный кашель?
При первой же возможности Кари снова отправился к скальду, прихватив свежеиспеченного хлеба и жбан теплого молока.
Скальд по-прежнему лежал на своем жестком ложе и глядел вверх. Он сказал молодому человеку «здравствуй» и недовольно покосился на жбан.
– Это еще что? – спросил он.
– Так, ничего, – ответил Кари, не обращая внимания на недружелюбный тон скальда.
– Я не люблю, когда меня жалеют, – сказал скальд.
– Это просто гостинец, – объяснил Кари.
– Мне уже лучше, – сказал скальд.
– Это хорошая весть…
– Ничего особенного… Одним человеком – больше, одним – меньше… Какая разница? Что изменится в этом мире?
Кари полагал: что это не все равно, это многое в мире меняет…
– Ошибаешься, Кари. В ошибке повинен не ты, так ошибаются многие, когда ставят себя слишком высоко. Если мы властвуем над форелью и лососем, оленем и треской – это еще ровным счетом ничего не значит. Может быть, именно в этом наше несчастье. Подумай хорошенько…
Кари положил хлеб на скамью у изголовья и молоко тоже поставил рядом.
– Моя мать просила отведать…
– Она добрая, – сказал скальд. – Но этого никто не оценит. Даже ты.
– Почему же? – растерянно спросил Кари.
– Так устроен этот мир.
Кари раздул очаг – благо уголья еще тлели в золе. И когда пламя заиграло, он спросил скальда:
– Я знаю очень немного. Но хочу кое-что знать наверняка. Я не понял из твоих слов, сказанных недавно, почему может опостылеть моя земля? Почему я в один день – прекрасный или черный – смогу сбежать отсюда… Отсюда, где живет Гудрид.
Скальд отломил кусок хлеба, пожевал, пробормотал, что хлеб превосходен, что давно не едал такого. Он поднялся – не без труда – и уселся рядом с Кари, с удовольствием погрел руки. Он сказал:
– Нет ничего прекраснее родного очага.
Выглядел он лучше, чем в прошлый раз, почти как совсем здоровый. Меньше кашлял, дышал ровнее. И пламя сверкало в его глазах – крохотное пламя, но очень веселое: так не бывает у больного тяжко. Этот скальд, несомненно, был человеком недюжинного здоровья.
– Кари, – сказал он, грея руки, – ты очень молод, и в этом твое счастье. Я, можно сказать, стар, и в этом мое несчастье. Нет, я не жалуюсь на слабость в ногах или на боли в пояснице. Я сплю отменно и часто вижу хорошие сны. Как в молодости. Если бы где-нибудь завелась молодая вдовушка, я бы непременно повадился к ней. Да, да!

Гулиа Георгий Дмитриевич - Викинг => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Викинг автора Гулиа Георгий Дмитриевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Викинг своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Гулиа Георгий Дмитриевич - Викинг.
Ключевые слова страницы: Викинг; Гулиа Георгий Дмитриевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Прощай, КГБ