Реймонд А. - Мертвецы с «Доброй надежды» 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Гулиа Георгий Дмитриевич

Все видели спящую реку


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Все видели спящую реку автора, которого зовут Гулиа Георгий Дмитриевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Все видели спящую реку в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Гулиа Георгий Дмитриевич - Все видели спящую реку без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Все видели спящую реку = 83.38 KB

Гулиа Георгий Дмитриевич - Все видели спящую реку => скачать бесплатно электронную книгу


рассказ
Он открыл старую, трухлявую калитку и вышел на тротуар. Неширокая асфальтированная улица тянулась и направо и налево. Ему было безразлично куда, поэтому выбор направления не составил особой заботы. Он вспомнил, что и в детстве не возникала перед ним проблема направления: к морю можно любым путем!
Небольшие квадратные кварталы, на которые нехитро поделен город, расположены как бы лицом к морю. И каждый житель на досуге невольно шагал к берегу. Во всяком случае, мужская часть населения. Приморский бульвар со стародавних времен — место для встреч и бесед. А встречи, как известно, бывают разные: деловые и неделовые. И те и другие удобнее всего проводить под пальмами, на виду у моря. Или за чашкой кофе или чая — тоже под пальмами и тоже на виду у моря.
Прежде перед калиткой всегда стояла лужа. Иногда — в засушливое лето — лужа испарялась и на ее месте появлялся толстый слой пыли, мелкой, как пудра. Ноги утопали в ней почти так же, как в луже. В ныли этой часто резвились куры, а лужей наслаждались свиньи.
Он достал сигарету и закурил. Подумал: «Как давно это было». Если считать — пальцев не хватит. Но ежели проверить отрезок времени сердцем — совсем недавно: вчера! Вот как быстротечны дни!
Он решил про себя: «Мой городок уже не тот, каким был четыре десятка лет назад». В самом деле: мощеные улицы заасфальтированы; пыльные, которые не имели никакого покрытия, аккуратно замощены; луж нет и в помине, хорошо работает ливневая канализация; пустыри превращены в скверы. И многое другое... Теперь уже это не городок, а город, и вырос он почти втрое. Очень много новых домов — правда, в большинстве только двухэтажных и трехэтажных; много магазинов с витринами из зеркальных стекол. И еще нечто примечательное: стало много незнакомых людей. То ли дети подросли, так что их не узнать, то ли понаехали откуда-то. Скорее всего первое. А может, и то и другое... И «мой город» становится просто «городом»...
Он периодически наезжал сюда. И каждый раз отмечал что-то новое — словно на ребячьем лице, которое быстро мужает. «Это шагает жизнь, и шаги ее — шаги саженьи», — почти цитатой подытожил он свои немудрящие наблюдения...
Стоял горячий май. Высокомерные тополя и мрачные кипарисы окаймляли улицу с обеих сторон. От соседнего квартала доносился шум моторов грузовых машин. Это наверняка были дизеля. И от шума этого становилось еще жарче.
Он был одет в легкую белую рубашку. Однако она казалась не по сезону теплой: немного поотвык от местного климата — знойного и влажного. Но в тепле все-таки приятно. Шел медленно, почти без цели. Сама по себе эта улица его детства не вызывала особых эмоций — прошла пора сантиментов, душа сделалась менее чувствительной к разного рода лирике. И длинная дорога, которую он прошагал почти за шесть десятков, уже не представлялась ему ни слишком длинной, ни чем-то особенной.
Скажем, раньше на этом месте была грязная булыжная мостовая, а сейчас чистый асфальт. А как должно быть? Не наоборот же! Это было бы вопреки закону поступательного движения всего сущего... «Только так», — сказал он себе.
Сигарета погасла, и он остановился, чтобы зажечь спичку. В это время к нему чуть ли не вплотную подкатила машина. Малолитражка. В окно просунулась лохматая голова.
— Тополиная улица — эта самая?!
Он подумал. А лохматая голова нетерпеливо повторила:
— Я спрашиваю: эта улица Тополиная?
Он спокойно прикурил от спички, погасил ее и вложил в коробок. И решил немного съязвить:
— А почему она должна быть Тополиной?
— Потому что здесь растут тополя.
— Нет, эта — не Тополиная.
— А какая же?
Он мог бы и дальше отвечать в тон лохматой дерзкой голове. Но не было охоты.
— Молодой человек, вы ищете Тополиную? Так какая вам разница, как называется эта улица? Допустим, Дубовая.
— От дуба слышу! — раздалось из автомашины. И водитель дал газу.
Очень чесались руки, чтобы, как в детстве, запустить вдогонку нахалу эдакую плоскую гальку. Но ее не оказалось поблизости — вокруг же асфальт!
Он еще медленнее зашагал дальше, подставляя лицо весеннему южному солнцу. Ему казалось, что через поры скорее проникнет внутрь сила солнечного тепла и разольется по всему телу, как сила коньячная, если разом опрокинуть рюмку. Не тянуть ее, подобно европейцам, медленно, а разом. Именно разом!
Он шел мимо деревянного забора, за которым что-то строили. Работал башенный кран, раздавались звонки, а вслед за звонками медленно поднимались в небо бетонные плиты.
Он пересек улицу, пропустив грузовик с бревнами, повернул за угол. Сторона была теневая, и жгло не так, как на той улице, которую только что оставил за собой. Отсюда рукой было подать до крохотной пристани, почему-то именовавшейся портом. К порту были приписаны несколько шлюпок и одна самоходная баржа. Да еще пара глиссеров для катания. Начальник порта ходил с золочеными нашивками и курил трубку, похожую на жирный вопросительный знак...
Вдруг он остановился возле кипариса. Перед домом, что напротив, через улицу. Это было одноэтажное каменное строение. Оно выходило облупившимися фасадами на две улицы, перекрещивающиеся между собой под прямым углом. Семь окон по переднему фасаду. Столько же на боковом. Дом этот всю жизнь был приземистым, как всякий одноэтажный дом на низком фундаменте. Но после того как улицу и тротуар заасфальтировали, дом как бы еще глубже врос в землю, уменьшился в размере. Железная кровля его давно не крашена. Оконные лепные наличники — всю жизнь убогие — с годами не стали лучше. Сверху донизу — между вторым и третьим окном — чернела трещина. Оконные рамы едко-синеватого цвета.
Он бросил сигарету. Пятерней расправил поседевшие волосы. И улыбнулся: казалось, повстречался со старым знакомым. Внимательно водил взглядом по стенам, покрашенным известкой, по плохо застекленным окнам, по крыше. Он приметил, что с правой стороны устроен контрфорс, которого прежде, кажется, не было. А может быть, и был? Воды же утекло так много!
В этом доме до революции был бордель. Позже его вроде бы закрыли. Но в годы нэпа в окнах нет-нет да появлялись хорошо причесанные и сильно накрашенные женские головки. А еще позже дом как бы замер: то ли опустел вовсе, то ли хозяйка его вела все те же старые дела, однако ловко маскируясь. Ребята с соседней улицы, в том числе и он сам, не раз прибегали к этому дому и почему-то били камнями стекла. Но никто не останавливал их, никто не грозил из окон, никто не пытался искать виновников. Не знал он тогда, что такое бордель, и кидал камни только по примеру других мальчишек, одним ухом прослышавших об этом доме и его обитательницах что-то недозволенное, постыдное.
Он медленно двигался к дому, широко улыбаясь давнишним детским выходкам и силясь угадать, в какое окно он некогда угодил камнем.На одном из окон не было занавесок. А может быть, их просто раздвинули. За окном стояла девушка. Такая медноволосая. Такая пронзительно красивая, что он на мгновение замер.
Девушка, несомненно, увидела его. Но сделала вид, что ей все безразлично. Ведь не будет же она обращать внимание на выходки каких-то чудаков. Она оставалась безучастной, подчеркнуто безучастной.
Он притворился, что интересуется больше домом, чем ею. Отходил в сторону — влево и вправо, наклонял голову набок, будто изучал что-то. С чисто архитектурной точки зрения. Но взгляды его она не могла не перехватить. Девушка не выдержала и чуть усмехнулась. Поправила локон на лбу. Стала вполоборота, будто ее фотографировали.
Он, чуточку осмелев, приблизился к ее окну, с трудом разыгрывая из себя любителя старинных построек. А потом уставился на нее удивленным взглядом. Не приличествующим его возрасту. Надеялся, что она обратит на него внимание, по девушка держалась стойко. Возможно, привыкла к подобным выходкам. А может быть, уж очень нахальным оказался этот моложавый, но наверняка пожилой человек. Она скосила зеленоватые глаза, остановила на нем взгляд. И он оробел. Вынужден был оставить свои позиции — не разыгрывать же из себя испанского гранда под окном красавицы!
Он пошел дальше, убыстряя шаг, а перед его мысленным взором все стояла, как живая, эта медноволосая девушка с зеленоватыми глазами.Вот впереди сверкнуло море золотом солнечных бликов, и финиковая пальма вознеслась над асфальтом!
Улица упиралась в бульвар. Бульвар узенькой полосой тянулся вдоль высокого берега. Внизу неширокий песчаный пляж — и море. Сверху, с берега, можно было обозреть весь пляж из конца в конец. Время от времени здесь почему-то запрещали купаться, приглашая всех на медицинский пляж, который в двух километрах отсюда. Поговаривали, что голые тела смущают гуляющую публику. Потом о запрете забывали. Более того, на территории пляжа возводили различные ларьки с газированной водой и фруктами «для обслуживания купающихся».
Некогда на бульваре стояла раковина для оркестра. По воскресным дням играл духовой оркестр — местный или пожарной команды. Чем ближе к бульвару, тем больше замедлял он шаг. Шел точно с опаской, будто входил в чей-то чужой дом, где не видно хозяев и оттого приходится прислушиваться к каждому шороху. Его не было здесь несколько лет. Да и приезжал он тогда по грустному поводу: хоронить отца. Была зима, и после похорон только раз показался
он на бульваре, чтобы повидать знакомых. И подумал тогда: почему это место так взволновало его? Прошли годы, и снова он здесь, и снова по грустному поводу. Но теперь на улице весна в разгаре, море сверкает, небеса сияют, земля в ярко-зеленом убранстве!
Здесь вкусно пахло турецким кофе. Даже в будний день с утра велись беседы и опустошались одна за другой чашечки с темно-коричневой жидкостью. Недолго думая, он присоединился к любителям кофе и стал подыскивать себе местечко за высокими круглыми столиками.
Вдруг его крепко обхватили за плечи. Он чуть не расплескал кофе.Рыжий веснушчатый человек чмокнул его в щеку.
— Мой дорогой Закан! — воскликнул рыжий. Закан обернулся.
— Заканбей! — продолжал рыжий. — Так вот, Закан, где ты!
Закан, Заканбей, держал в одной руке кофе, в другой — стакан с водою. Ему несподручно было разговаривать. И он продолжал поиски свободного местечка.
— Сюда, — сказал рыжий. — Сколько же времени я не видел тебя? А? Так забываются друзья!
Заканбей, встрече с которым очень обрадовался рыжий, не сразу узнал своего друга. Рыжий это понял.
— Да, — сказал он с горечью, — время идет. От меня остался только рыжий цвет.
— Почему же? — неуверенно начал Заканбей.
— Так угадай, кто я?
— Кто? — Заканбей улыбнулся. — Зачем мне угадывать? — А сам, с трудом напрягая память, побежал назад по шатким ступенькам лет, мимо тысячи знакомых лиц. Эти большие глаза, конечно, знакомы Заканбею... Рыжим, то есть абсолютно рыжим, был только Григорий Груапш. Его так и звали: Рыжий. И этот наверняка был Григорием Груапшем. И Заканбей назвал это имя.
— Да, — сказал Груапш, — это я, Рыжий. Именно я, но обезображенный годами до крайней степени.
— Я бы не сказал, — заметил Заканбей, в душе совершенно согласный с тем, что говорил о себе Груапш. — Дай-ка возьму кофе и для тебя.
— Не надо, — воспротивился Груапш. — Я пью с самого утра. Уже сердце колотится, как сумасшедшее.
Заканбей, фамилия которого была Пате-ипа, был высокий, сухощавый, смуглый, горбоносый, черный с густой проседью. Груапш рядом с ним выглядел чересчур рыжим. И ростом был пониже, и коренаст. Рыжее лицо было в морщинах, пересекающихся чуть ли не под прямым углом. Казалось, кто-то набросил ему на лицо непонятно для чего сотканную грубую сетку. Через эту сетку трудно было распознать некогда неуемного живчика — большого шалуна, если не сказать — хулигана.
— Слушай, Закан, — сказал Груапш, и от него повеяло винным перегаром, — ты совсем исчез с нашего горизонта? Совсем позабыл родные места...
— Да нет, — возразил Пате-ипа, прихлебывая горячий кофе, — просто некогда. Сам знаешь — строительство.
— Ты где-то далеко, говорят.
— Не очень. В Свердловске. Рыжий присвистнул:
— Ничего себе — не очень! Это очень и очень далеко. С нашей, абхазской, точки зрения... На краю света... Что, разве не так?
— Вот что, — сказал Пате-ипа, — мне неудобно: я пью, а ты при сем присутствуешь.
— Не обращай внимания...
— Я пойду к стойке и возьму чего-нибудь.
Груапш махнул рукой. Но на всякий случай поинтересовался:
— Чего бы тебе хотелось?
— Коньяку, например.
— Нету коньяку. Здесь запрещено. А впрочем... — Рыжий подмигнул. — Сейчас сообразим... Тебе бутылочку?
— Именно.
Рыжий поискал кого-то глазами и подозвал к себе молодого человека — маленького, чумазого, с очень белыми зубами и голубыми глазками.
— Эй, Обезьяна, — дружески обратился к нему Рыжий, — а ну-ка, соображай: нужна бутылка.
— Чего? — осклабился Обезьяна, чем-то действительно неуловимо напоминавший нашего далекого предка.
— Чего, чего! — передразнил Рыжий. — Коньяку или водки. Но лучше коньяку.
Пате-ипа сунул Обезьяне десятку, и тот медленно побрел к стойке, которая помещалась в стеклянном павильоне.
— Этот из-под земли добудет, — сказал Рыжий. — Твоя семья здесь?
— Нет, там, на Урале.
— На отдых приехал?
— Нет, померла мать. На днях похоронил.
— Бог ты мой! — воскликнул Рыжий. - Как это случилось? Я ничего и не знал... Прими мое глубочайшее соболезнование. — Он обошел стол, обнял Пате-ипа и поцеловал в щеку.
Потом вернулся на свое место.
— Почему же я все-таки не знал об этом? — сказал Рыжий. — Я непременно пришел бы на похороны.
— Она умерла в деревне. Далеко в горах. У сестры.
— И там же похоронили?.. Пате-ипа кивнул.
Рыжий помолчал немного и вдруг спросил:
— Помнишь, как инжир воровали в твоем дворе?
— Еще бы!
— Твоя несчастная мать гоняла нас. — Рыжий попросил сигарету. Он продолжал: — Мы, помнится, и тогда курили. Покуривали. Особенно я. Послушай, разве это было не вчера?
— Вполне возможно, что вчера.
— Мы курили, ругались матом, по не пили...
— Нет, не пили, — подтвердил Пате-ипа.
— Не такие уж плохие мы были... — Рыжий надсадно закашлялся. Из рыжего он сделался багровым. Его чуть не рвало. Пате-ипа подал ему воды, но тот замахал руками.
— Выпей, — посоветовал Пате-ипа.
— Я дождусь Обезьяны, — сквозь кашель выговорил Рыжий.
— А у Обезьяны есть все-таки имя и фамилия? Человеческое имя?
Рыжий задумался. Немножко пришел в себя. И сказал:
— Кажется, Костя... То есть наверняка Костя. А вот фамилия?.. Логуа, может быть... Но ты не смущайся — зови просто Обезьяной. Он привык и не обижается.
Обезьяна вернулся довольно быстро: из кармана у него торчало бутылочное горлышко. Впрочем, он и не скрывал, того, что в кармане, гордо поставил на стол, позванивая тремя гранеными стаканами.
— Закусывать не будем, — решил Груапш, — запьем водою.
Ближайшие соседи по столикам приметили бутылочку и многозначительными гримасами подбодрили пьющих.Груапш разлил всю бутылку разом по стаканам, никого не обделил — умеючи разлил. А пустую бутылку поставил у своих ног на землю...
— Слушай, Закан, ты всегда был славный малый. А ты, Обезьяна, знай: он мне как брат. Слышишь?
Обезьяна кивнул.
— Раз слышишь — пей! За моего друга и брата. Пате-ипа отпил глоточек. Обезьяна выпил половину.
Груапш опорожнил весь стакан и запил водою.
— А наших ребят помнишь? — спросил он Заканбея.
— Помню. Как не помнить?
Груапш расхохотался. Взялся руками за стол, чтобы не упасть, и хохотал. А почему? — неизвестно.
Обезьяна заказал себе кофе, принес его и поставил перед собой.
— Ты знаешь, почему я смеюсь? — спросил Рыжий Заканбея Пате-ипа.
— Почему, Гриша?
— Я вспомнил, как мы стекла били в одном домишке. В одном веселом домике... Помнишь?.. Недалеко отсюда... На углу...
— Ну как же, как же!
Груапш поинтересовался, не будет ли Пате-ипа допивать свой коньяк. Тот охотно отлил половину Груапшу.
— Закапбей, я был совсем пацан, по мне нравилась одна деваха... Ах-ха-ха! Такая рыжеволосая, с зелеными глазами...
Заканбей Пате-ипа вздрогнул. Быстро проглотил свой коньяк и отпил кофе.
— Послушай, Заканбей, она была нестарая, как ангел, как мармелад, хоть и поношенная! Я разбил оконное стекло, и она мне погрозила красивым кулачком. Она не знала, что я это от любви...
Обезьяна хихикнул. Груапш презрительно взглянул на него. И, помолчав, решительно заявил:
— Больше пить не будем.
— Не будем, — простодушно согласился Пате-ипа, чем весьма огорчил Груапша.
— А ты долго еще пробудешь здесь, Закан?
— Месяц...
— Так мы увидимся?
— Разумеется, Гриша.
— Нам надо о многом поговорить, Закан... — Груапш нехорошо икнул.
Пате-ипа сказал:
— Ты уверен, что та была рыжеволосая, с зелеными глазами?
— То есть абсолютно! — воскликнул Груапш, — А что?
— Нет, ничего. Я так.
— Закан, нам о многом надо поговорить, - Груапш несмелой походкой отошел к соседнему столику,
— Хороший парень, — сказал про него Обезьяна,
— Он пьет много?
— Нет, чуть-чуть, но все время,
— Где работает?
Обезьяна задумался. Пожал плечами!
— Он целыми днями здесь. Но где-то, наверно, работает.
Заканбей Пате-ипа усмехнулся!
— Такая удобная работа?
— Ну да, — без тени иронии ответил Обезьяна. И с возмущением добавил: — Да ты погляди вокруг, на эту горстку бездельников! Кто они? Есть спекулянты, есть просто лентяи, которые на шее у жен сидят. Это же отпетые бездельники. И дуют себе кофе, будто наркоманы! — Обезьяна с яростью допил свой коньяк.
Лодка уткнулась в песок. Два рыбака-любителя спрыгнули в воду и потянули лодку на берег. Купальщиков было немного — май вдохновлял лишь единицы на общение с морской стихией. Однако солнце светило с каждым днем все жарче, прибывали курортники...
Рыбак постарше окликнул какого-то мальчишку, и втроем они поставили нетяжелую лодку в безопасное место.И только после этого рыбаки поднялись наверх, неся в руках снасти и небольшую корзину с уловом.
Наверху, под пальмой, их дожидался Заканбей Пате-ипа. Он просто преградил дорогу старшему.
— Черт возьми, — сказал Заканбей, — где может быть Тараш Сниада? Конечно, в море! Старик, ты не изменился ни на столечко!
Тараш Сниада, которому вполне пристало определение «жирный», на минутку замер, а в следующую бросился обнимать Заканбея. Они были одногодки, но Тараш выглядел значительно старше, возможно, из-за седых волос.
Полнота его была болезненная, и цвет лица неважный. Глаза — некогда синие — с годами выцвели...
— Ну, молодец! — говорил Тараш. — Приехал-таки! А как же, а как же! Пора, пора на родную землю! Послушай, Закан, как бы хорошо ни было тебе там — здесь лучше.
— Я ненадолго, — сказал Пате-ипа.
— А через год-два — навсегда? Надеюсь, ты пополнишь ряды местных пенсионеров.
— Возможно... А что на море?
Тараш оборотился к морю. На лицо его упали живые солнечные лучи, но цвет кожи от этого не стал лучше. Казалось, под нею давно перестала биться кровь. «А ведь всего пятьдесят семь», — подумал Пате-ипа. И представил себе розовощекого юношу, неугомонного, как пламя костра.
— На море, — сказал Тараш, — порядок. Мы взяли немного кефали, немного крупной хамсы, немного горбылей, немного жирных бычков...
— Это уже много, — заметил Пате-ипа.
— Главное, там хороший воздух. Дышишь на берегу — и чувствуешь, как в бронхах пыль оседает. А там только озон... Послушай, Закан, пошли ко мне. Пообедаем, а?
— Спасибо. Я еще поброжу. Может, переоденешься и выйдешь потом на бульвар?
— Ладно. Ты всегда был немного официальный. Таким и остался.
— Ну что ты, Тараш!
— Ей-богу! На твоем месте я без лишних слов пошел бы со старым другом.
Тараш похлопал Заканбея по плечу. Посмотрел ему в глаза. Те же они — карие, и брови вразлет — те же. И волосы по-прежнему густые, только седоватые. Полнота обычная, мужская: не худ и не очень плотен. Разве время не для всех течет одинаково? Конечно же, для всех! Теоретически. А на поверку выходит как? Одни стареют прежде времени, другие сохраняют силу и былую внешность. Разве не так?
Тараш говорит об этом, и Заканбей из вежливости кивает головою.
— А ты, Тараш не стареешь, держишь свою марку!
— Я? Марку? Не думал, что ты такой умелый на комплименты. Может, ты скажешь, что и Груапш красив и молод?
— Почему ты вспомнил именно его?
— Очень просто. Мимо Груапша никто не пройдет: он торчит часами на пятачке, ждет, как бы сорвать бутылочку... Или хоть рюмку.
— Да, Груапш — почти руина, но не станешь же ты равнять себя с ним?!
— А почему бы и нет?! Мы еще поговорим об этом. — И Тараш ушел со своим другом-рыболовом, пообещав в скором времени появиться на бульваре.
Заканбей Пате-ина подошел к пальме, благоговейно погладил ее шершавую кору. Бескрайнее море зеленело перед ним особой морской зеленью. И золотая солнечная дорога широкой полосой зыбилась на морской зелени.
Григорий Груапш проторчал на заветном пятачке до поздних сумерек. А потом, следуя инстинкту самосохранения, поплелся домой. Жил он в хибаре, на окраине города. Она была его собственностью. Более того: произведением его рук! Он жил с женой, совсем еще нестарой, лет сорока пяти, и сыном, монтером городской электрической сети. Они-то, собственно говоря, и кормили его, особенно жена, медицинская сестра районной больницы.
Груапш был обижен на свою судьбу. Не то чтобы очень, но тем не менее. В самом деле, разве преуспевающие школьные друзья (хотя их осталось в живых немного) грамотнее его или честнее? Или, может быть, они какие-нибудь особенные, из совершенно другой человеческой породы? Просто ему не повезло, а другим — наоборот. Ежели он пьет — так это потому, что ничего лучшего ему не предлагают. Он мог бы, например, быть хорошим учителем, у него ведь педагогическое образование. Или руководить каким-нибудь учреждением. Вполне мог бы! И не нужны ему мелкие подачки на пятачке — эти рюмочки да стаканчики! Он сам кому угодно подаст, ежели на работу устроится... Если бы не достаток в доме, может, он и работал бы где-нибудь. Даже не где-нибудь, а на приличном месте...
Он остановился, пошарил у себя в карманах: ни сигарет, ни спичек! И пошел дальше вдоль яркого ряда высоких светильников. Шел не по прямой, а немного отклоняясь от нее то вправо, то влево...
Навстречу ему шла женщина. Груапш преградил ей дерогу с самым невинным намерением: попросить сигаретку. Он даже не обратил внимания, что идет не мужчина, а женщина и что сейчас не поддень, а скорее ночь. Дама шарахнулась в сторону. Притом так резко и так неожиданно, что Груапш опешил. Он был крайне удивлен.
— Что вам надо? — взвизгнула дама, прижимая к груди сумочку.
— Мне? — пробормотал Груапш. — Сигарету.
— Какую еще сигарету? — Дама озиралась вокруг в надежде увидеть кого-либо из прохожих.
Груапш был подавлен поведением человека, у которого осмелился попросить сигарету. Он продолжал бормотать что-то бессвязное. Тем временем дама перебежала через улицу и скрылась за кустами олеандра. А он пытался разглядеть ее, чтобы убедиться в том, что она действительно сбежала и больше не вернется. Груапш махнул рукой и побрел дальше, к своему дому.
Через квартал, возле аптеки, в которой горел неоновый свет, его догнал сосед Казанба, лысый, крупный, средних лет мужчина. Узковатый костюм плотно облегал его, и казалось, вот-вот лопнет по швам. Говорил он хрипло, брызгая слюной. Груапш узнал его. И с ходу попросил сигарету. Тот угостил, дал огня и сам закурил.
— Захар, — сказал Груапш, — как хорошо, что я встретил тебя.
— Ты куда? —- спросил Казанба.
— Домой.
— И я домой... Что — выпил?
— Немного.
— Ну, немного не считается. Дай возьму тебя под руку.
— Зачем?
— Так удобней.
— Боишься, что упаду? Казанба сделал вид, что обиделся:
— Как ты можешь подумать?! Просто вдвоем лучше так, пбд руку.
— Ладно, пошли.
По дороге Груапш рассказал о случае с дамой.
— Почему, ну почему она убежала? — спрашивал Груапш. И долго, долго кашлял.
— А ты что, маленький? Не понимаешь?
— Послушай, я никогда никого не обижал...
— Откуда ей знать это?
— Кому это — ей?
— Гриша, мы ведь говорим об этой самой даме!..
— Верно, о даме. Что ж с того? Я не только даму, а и курицу в жизни пальцем не тронул. — Груапш ухмыль-нулся. — Конечно, против ее желания.
— Не валяй дурака, Гриша. Все ты прекрасно знаешь ам. Во-первых, не надо напиваться. Во-вторых, нечего в ьяном виде шататься по улицам. В-третьих, незачем придавать к даме на ночь глядя.
Груапш потянул соседа за рукав и остановил его по-реди широкого тротуара.
— Как это приставать? Я что, приставал? — восклик-ул он. — Я попросил сигарету.
— Это одно и то же!
— Как это одно и то же?
— Очень просто, Гриша. Подумай сам: идет дама, ечер, к ней подходит пьяный мужчина...
— Вовсе не пьяный!..
— А какой же? Трезвый, что ли?..
— Именно! — Груапш обнял Казанбу, положил голо-у на его могучую грудь. — Дорогой мой, можешь меня угать, даже поколотить. Я многим тебе обязан. Хороший осед лучше плохого брата. Верно сказано! Что такое рат, ежели он плохой? Фу! — вот что. Воздух! Пустота!
чепуха! — Груапш повысил голос. — Всю жизнь я стоял орой за правду. Не лгал никому. Не жульничал. Не оби-ал никого. Я следовал советам моей совести. Ей-богу! мог бы занимать иное положение. Да, да! Можешь мне оверить! Но у меня одно правило: не ходи по чужим оловам, не карабкайся по чужим спинам, не расталкивай ругих локтями!.. Если я и пью, то не на ворованное! А? азве кто-нибудь на меня в обиде? Ну скажи мне честно. Казанба хотел было отстранить от себя Рыжего, но му стало вдруг жаль его. Ведь и в самом деле — честный еловек, никого не обижает, живет как может...
— А с этой дамой все-таки нехорошо получилось. Заем пугать людей в вечернюю пору?
— А я и не думал пугать.
— Дама все же...
— Я и не заметил, что это женщина.
— А надо бы...
Груапш поднял голову. Глаза его были полны слез. Но он не плакал. Просто слезы проступили. Сами собой. Казанба молча достал платок и нежно приложил его к лазам соседа... Он смотрел на то самое окно того самого дома, заняв прежнюю позицию возле старого кипариса. Он простоял более получаса, но зеленоглазой девушки не было в окне. Было девять утра. Она могла пойти на работу или же на рынок, если у нее семья. Дом вообще казался безлюдным.
Заканбею Пате-ипа казалось, что она все-таки появится. Возможно, потому, что этого ему очень хотелось. Ее улыбка и взгляд зеленых глаз запали в душу. Ежели она живет в этом доме, рассуждал Пате-ипа, то должна чем-то выдать свое присутствие. А может, она смотрит на него сквозь занавеску одного из окон?
В конце концов надоело ему бдение под кипарисом, и он медленно зашагал по тротуару вдоль бетонного бордюра, время от времени поглядывая на дом. Вдруг возле него остановилась машина. Новенькая «Волга», сверкающая чернотой и никелем. Из нее с трудом вылез высокий человек.
— Я так и знал! — воскликнул он. — Я не мог ошибиться!
Он крепко пожал руку Заканбею Пате-ипа. Ответное рукопожатие поначалу было нерешительным. Однако Пате-ипа но мог по признать в солидном работнике районного масштаба своего одноклассника Нельсона Чуваза. Этот и в те давние времена выглядел великовозрастным дылдой. Таковым оставался и по сей день. Только плешь прибавилась да волосы поседели. Большой подбородок и сплющенный нос боксера не могли резко измениться с годами. Нынешний усатый Чуваз живо напоминал того молоденького Чуваза из средней школы.
— Ты, значит, пока здесь? — спросил Чуваз.
— Да, здесь.
— А совсем сюда не думаешь?
— Пока что нет.
— Что ты делаешь на улице?
— Гуляю.
— Гуляешь? — не поверил Чуваз. — А мне кажется, ты поджидаешь кое-кого.
Пате-ипа от неожиданности покраснел.
— Видишь? Я угадал. Послушай, Закан, ты еще не оставил эти свои штучки. А?
— А зачем? — беззаботно ответил Пате-ипа, невольно впадая в тот же тон.
Чуваз наклонился и что-то прошептал ему на ухо. И расхохотался.
— Верно я говорю? — спросил Чуваз.
— Абсолютно!
— Мужчина до самого гроба обязан оставаться мужчиной. Ясно тебе?.. Ты выглядишь прекрасно. Скоро, наверное, на пенсию?
— Об этом еще не думаю.
— Правильно делаешь!.. Вот что! — Чуваз взглянул на часы. — Давай завтракать. Но не вздумай упрямиться. Садись в машину!
Он почти силой усадил Пате-ипа рядом с собой и сказал шоферу:
— К речке! В апацху!
Чуваз работал заведующим районным управлением сельского хозяйства. Так сказать, по своей агрономической профессии. И по всему было видно, что преуспевал. Помнится, в те далекие школьные годы он не отличался особенным прилежанием, но всегда был выскочкой и довольно нахальным. Даже ухаживал за одной молоденькой учительницей. В десятом классе. Такой чудак, но малый отзывчивый, неплохой товарищ...
— Я думаю, — громко говорил Чуваз, — что имею право на внеочередной завтрак со своим другом молодости. Все вспахано, все засеяно, чай убирается, табачная рассада прекрасная — чего еще надо? Послушай, Закан, я на своем горбу тащу все районное сельское хозяйство. Так могу я побыть со своим другом или нет?
— Может быть, в другое время, Нельсон?
— В другое?! — Чуваз хлопнул себя ладонью по колену. — Когда же это в другое? У нас что, две жизни? Я тебя не видел целую вечность. Случайно встретил и теперь должен ждать «другого времени»? Дудки! Мы посидим часок. Ты мне кто? Дай-ка, обниму тебя!
И Чуваз полез целоваться. Чмокнул в самые губы. Смачно, звонко, как говорится, от всей души. И снова вернулся к своему сельскому хозяйству:
— За прошлый год имею грамоту. В позапрошлом году — орден. Погляди сюда — вот дырочка, видишь? — Чуваз продемонстрировал лацкан своего пиджака. — У меня все в ажуре, кроме мяса. Но я решу и эту проблему. Лично я, Нельсон Чуваз!
Машина выехала за городскую окраину и катила по гладкому шоссе.Пате-ипа сказал, что все это очень любопытно. Вот это самое: посев, табак, чай и так далее. Но, наверное; с мясом будет больше мороки...
Чуваз откинулся на сиденье и загоготал. Во все горло. Аж побагровел от смеха. Пате-ипа даже смутился.
— Друг мой, — сказал Чуваз, продолжая смеяться, — ты остался таким же милым, хорошим учеником. Ведь ты был одним из первых в классе. И по бабской части тоже. Не вздумай только возражать! А то я выведу тебя на чистую воду. Ты Марию помнишь?
Пате-ипа поперхнулся, глотнув сигаретного дыма.
— Ладно, ладно, не буду бередить старые раны, — сказал Чуваз. — Черт с тобой! Слушай меня внимательно: с мясом я покончу еще в этом году. У меня просто руки не доходили. Я знаю, что ты хочешь сказать. Где взять мясо, да? Скажу тебе. Оно под боком. Оно рядом с нами!.. Думаю проколоть еще одну дырку на лацкане. Это как нить дать! У меня все по плану.
По обеим сторонам шоссе тянулись виноградники. Вдали голубели горы. Небо было ясным. Оно предвещало жаркий полдень.
Чуваз замолчал на некоторое время. А потом спросил:
— Почему ты не интересуешься мясом?
— Интересуюсь, — сказал Пате-ипа. — И даже очень.
— Так спрашивай же.
— Я жду, что ты объяснишь мне кое-что. Чуваз с готовностью приступил, спросив:
— Ты свинину любишь? — Почему бы и нет.
— А уток?
— Меньше.
— И напрасно! По калорийности утиное мясо великолепно.
— Допустим.
— Тут и допускать нечего! — громко заявил Чуваз. — Свиную и утиную проблему я решаю в этом году. Запомни!
— А как? Наверное, надо начинать с кормов... Чуваз возмутился:
— Все это глупости! Кормов хоть отбавляй! Ты лучше спроси, почему я выбрал именно свинью и именно уток. «Почему?» — спроси меня.
— В самом деле — почему? Ведь я понимаю так, Нельсон: и утка и свинья очень прожорливы.
— Молодец! — похвалил Нельсон Чуваз,
— Так где же взять корм для них?
— А я и не думаю брать. Они сами найдут себе пропитание. Ты что, полагаешь, что я для них пищеторг открою?!
— А как же! Корм-то нужен?
— В том-то и дело, что нет! Пате-ипа искренне удивился:
— А как это можно?
— Вот так!.. На то мы и думаем день и ночь. На то у нас голова, а не чурбак.
— М-да, — пробормотал Пате-ипа, — это удивительно. Значит, мясо без кормов?
— Так получается.
— А все-таки? Чуваз хитро улыбнулся:
— А ну отвечай, первый ученик Пате-ипа Заканбей.
— Мне встать, что ли, Нельсон?
— Нет, сиди... — Чуваз ткнул своего друга пальцем грудь. — Скажи: что ест абхазская длиннорылая винья?
— М... м... м...
— Ты не мэкай, а отвечай.
— Наверное, помои, как всякая хрюшка.
— Чепуха! У нее вот какое рыло... — Чуваз вытянул уку во всю длину. — Что она делает этим своим рылом?
Копает землю в лесу и находит себе корм. А ты сидишь дома и режешь свиней, когда тебе нужно. Здорово?
— Здорово!
— А теперь утки. — Чуваз шумно вдохнул воздух. — Что едят утки?
— Смоченные водою хлебные корки, зерно... — начал было Пате-ипа.
Чуваз прервал его:
— Чепуха! Чепуха!! Утки едят лягушек. Тех самых, которые квакают и спать не дают по ночам. Мы выпускаем на болота тысячи уток, а они дают нам мясо. Совсем бесплатно!
— За счет лягушек? — поразился Пате-ипа.
— Да, выходит так, — скромно ответил Чуваз. Машина остановилась у ресторана, стилизованного под абхазскую хижину — апацху.
— Пошли! — скомандовал Чуваз.
Он был упоен собою и своими планами. А планы были удивительно просты и в то же самое время грандиозны. Воистину грандиозны! Их потрясающий смысл можно выразить одной фразой: как из ничего сделать, например, мясо или из совершенной безделицы, буквально из мусора, сотворить приятное кушанье. Свиньи и утки были лишь начальными звеньями его замечательных проектов. По его словам, он скоро-скоро покажет кузькину мать «этим абхазским ученым, которые корпят над проблемами, ничего общего не имеющими с народными потребностями». Кому доселе приходила мысль о том, что одна неистово квакающая лягушка способна превратиться в утиное филе? Можно смело. сказать — никому! А вот Нельсону Чувазу пришла! Не потому, что он семи пядей во лбу. Вовсе нет! А все потому, что он думает на работе, что он размышляет о судьбе народной. Если у тебя желудок наполнен вкусной пищей — одно дело. Если в нем целый духовой оркестр, то это совсем, совсем другое дело! А что — разве нет?
Утки и свиньи — только начало. Районное управление сельского хозяйства знает, что надо делать. Чуваз доказал своему школьному другу Пате-ипа, что утки и свиньи расходятся в таком количестве, что придется подумать о срочном строительстве нескольких холодильников — эдак тонн на пятьсот каждый. Или о приобретении автомашин-холодильников для дальних грузоперевозок...
— Распрощайся с лягушками и их песнями, — весело сказал Чуваз.
— А как быть с комариными личинками? — спросил Пате-ипа. (Он имел в виду, что лягушки поедают комариные личинки.)
— Против комаров мы применим ДДТ, — твердо заявил Чуваз. Это были слова полководца, приказывающего своей артиллерии открыть огонь.
— Я не люблю уток, — признался Пате-ипа.
— Полюбишь! — заверил его старый школьный друг. В абхазской хижине было пусто. Горел огонь, что-то варилось в котле, а наверху — в дыму — коптилось мясо. Чуваз занял, казалось, привычное место — в углу. Подозвал молодого человека, подкладывающего дрова в огонь, и сказал:
— Значит, так, три мамалыги, три коньяка, три вина, три водки с винтом, три чачи без винта, а остальное — сам смекай. Только быстро, на работу торопимся. Пате-ипа удивился:
— Три чего, Нельсон?
— Как чего? Я же сказал ясно. — Три по сто, что ли?
Чуваз расхохотался. И, обращаясь к своему шоферу, произнес доверительно:
— Он нас считает лопоухими.
— Нет, серьезно, Нельсон, чего это — три? Нельсон покровительственно обнял его:
— Три — это значит три бутылки.
— Как?! — воскликнул Пате-ипа. — Кто же это будет пить?..
— Мы с тобой, — спокойно объяснил Чуваз. Делать нечего — пришлось покориться. Пате-ипа
пытался вспомнить того Нельсона, заднескамеечника, вечно опаздывающего, вечно торчащего в классном углу. Тот был разбитной малый, такой юный пройдоха. Кто принимал его всерьез? Все были уверены, что толку и» Нельсона не получится. Особенно настаивал на подобном прогнозе учитель абхазского языка Рауф Платонович. Однако...
Пате-ипа скосил глаза, и изображение детских лет легло на сиюминутное — на взрослого Нельсона Чуваза. И тот — юный пройдоха — показался сущим ангелом. Ретроспекция была явно в пользу маленького Нельсона. Этот, нынешний, уж слишком сыт и чересчур облечен властью районного масштаба. «Время идет, — думал Пате-ипа, — оно безжалостно. Почему у Нельсона должно быть два подбородка? Почему живот его так нагло выпирает? А эти волосатые руки оранга? Помнится, не был таким ученик первого класса Нельсон Чуваз, милый бездельник и шалун...»
Между тем шустрый официант все живо устроил: сыр лежал на положенном месте, мамалыга там, где ей лучше всего, соленье — в полном порядке. Что же до мяса — уже дымилось. Вдоль низенького стола чинно выстроились бутылки. Сколько же их? И кто их осилит?
Чуваз потер руки и начал с коньяка... И для начала начисто его забраковал. Где же марочные? Здесь же сидят не нищие! Знает ли официант, кто здесь и в чью честь этот небольшой пир? Ах, не знает. Так вот, изволь, дорогой товарищ!..
— Послушай, — досконально объясняет Чуваз, — вот перед тобой сидит друг моего детства и друг моих школьных лет. Ты меня понял? Надеюсь, я изъясняюсь на чистейшем абхазском языке?
— Несомненно, — пробормотал молодой официант, черномазый и услужливый.
— Так вот, этот мой друг, мой дорогой Пате-ипа, проделал тысячу километров... Он живет и работает в России... Я встретил его на улице, я узнал его еще издали и сказал своему личному шоферу — он сидит здесь же и не даст соврать: «Останови машину, ибо я вижу одного моего друга, а точнее брата...» Мы обнялись. Мы поцеловались. Мы приехали к тебе. А зачем приехали? Чтобы ты моего друга потчевал каким-то трехзвездным? Нэ-эт, брат! Так не пойдет! Добудь нам чего-нибудь из марочных. Ты меня понял?
Напрасно пытался Пате-ипа помешать бесцельной трате денег: Чуваз был непреклонен. Так же упрям, как в играх на школьном дворе, если требовалось принести победу своей футбольной команде.
Делать нечего — пришлось пить марочный коньяк стоимостью двадцать рублей за бутылку. Или около того...
Чуваз был щедр, как царь царей. Разлив коньяк по граненым чайным стаканам, он произнес длиннющую речь о далеких и счастливых годах. Вспомнил, как ходил в школу па босу ногу, как ел краюху сухого хлеба на большой перемене, как голодал и холодал.
— Но не напрасно мы кровь проливали! — воскликнул он. — Я могу нынче угостить своего любимого друга этим коньяком.
Пате-ипа не знал, как вести себя: то ли бурно протестовать против явного словесного и винного излишества, то ли смириться и сделать вид, что не видит в этом ничего особенного. Он пошел по второму пути: опустил голову и молча слушал словоизвержения Нельсона Чуваза, а в критическую минуту под давлением друга опорожнил стакан.
— Мы — дикари, — сказал он, отхлебывая холодной воды.
— Почему? — поразился Чуваз.
— Разве так пьют коньяк?
— А как?
— Глотками.
На что Чуваз резонно заметил:
— Глотками пьют бедняки и скряги, .а у нас свой закон. Этот закон гласит: коньяк для нас, а не мы для коньяка. — Он обратился к официанту: — А что скажешь ты?
Тот с готовностью поддержал Чуваза:
— В ваших словах золотая правда.
— Слышишь? — победно вопросил Чуваз и разлил по второму стакану.
К Пате-ипа неожиданно нагрянули гости. Собственно говоря, по абхазским понятиям ничего экстраординарного не случилось: просто в семь утра разбудил его двоюродный брат и сказал, что у ворот стоит машина, а в машине председатель колхоза и шофер, разумеется. Спрашивает, есть ли в доме резиновый шланг и несколько стеклянных бутылей.
— Какие бутылки? — едва приходя в себя после сна, спросил Пате-ипа.
— Да ты спишь, что ли?
— Почти.
— В багажнике у нас бочка такая... с вином... Надо перелить. Понимаешь? Мы же из деревни... Не с пустыми же руками!..
Пате-ипа разыскал бутыли из-под огурцов — литров на десять каждая.
— Ризабей, — сказал он брату, — их надо помыть. Под краном.
А сам пошел к воротам приглашать гостей в дом. Сухощавый, средних лет человек в кепке и сапогах был уже знакомый Заканбею председатель колхоза Владимир Зухба. Совсем недавно вместе хоронили мать Заканбея. Они обнялись.
— Володя, — пригласил Пате-ипа, — чего сидишь в машине? — И, обращаясь к шоферу: — Пошли ко мне. Поговорим.
Зухба извинился, что рановато вторглись. Но что поделаешь — дела. Надо решать серьезные вопросы в управлении сельского хозяйства.
Шофер — Георгий Гамсониа — завел машину во двор и принялся разгружать просторный багажник. Вскоре в это прекрасное раннее утро стол ломился: отваренный козленок, свежие кружки чурека, сырая зелень — петрушка, кинза, молодой лучок; кислые подливы, аджика, бутыли с вином и пара бутылок с чачей.
— Послушайте, — сказал Пате-ипа, — вы притащили все. Что же остается мне?
— Садиться с нами и закусить, — объяснил Ризабей. Пате-ипа смущенно развел руками — дескать, ничего не -поделаешь.
Ризабей хозяйничал, как у себя дома. Им к девяти по делам — нельзя терять ни минуты. За столом все было просто, непринужденно. И то сказать — разве Заканбей Пате-ипа чужой? Его мать покоится в их деревне, сестра его замужем, живет в той же деревне, корни уходят к горам, к деревеньке в горах. Это кое-что да значит!
Владимир Зухба поднял стакан, пожелал, чтобы «в этом уютном доме никогда не было горя». Георгий Гамсо-ниа молча ел, пил воду из-под крана. Наматывал на пальцы длинные зеленые перья лука и запросто отправлял в рот. Словом, все было как нельзя лучше...
Ризабей объяснил, ради чего они «потревожили близкого человека». Суть в следующем: нужно выбить один трактор «Беларусь», который полагается согласно плановой разверстке. Это раз. Далее: требуется — причем позарез! — кровельный шифер и несколько сот метров прозрачного пластмассового полотна для парникового хозяйства. Это дна. И еще удобрения. Ну, это вроде бы попроще...
— Самое главное — чтобы без проволочек, — сказал Ризабей. — У нас требования законные. Главное — сломить неповоротливость в управлении сельского хозяйства.
— Чуваз помочь может? — осторожно спросил Пате-ипа.
— Ему только пальцем шевельнуть...
— Тогда дело в шляпе!
Ризабей предложил помянуть «милую, дорогую тетю, могила которой свежа и прекрасна в углу деревенского сада». Выпили молча, стоя. Заканбей Пате-ипа присмотрелся к этим трем здоровым, сильным людям, принесшим сюда аромат чайных кустов, табачной рассады, аромат желтых скал и зеленых гор. Это были мужчины, что называется, в соку, их беспокоило общее дело, они тревожились за урожай, за своих односельчан. Лица их были обвеяны горным ветром, их ноги без устали вышагивали по горным тропам с утра до позднего вечера.
Расчувствовавшись, Пате-ипа наполнил два стакана вином и сказал:
— Этот — за вас, а этот — за вашу, точнее, за нашу деревню, которая не знает, что такое усталость, которая в страду целый день на ногах, целый день в тяжелом труде.
И выпил залпом, как лимонад, как родниковую воду.
— И еще, уважаемый Заканбей, — сказал Владимир Зухба, — у нас будет большой разговор в райкоме. У нас в деревне строится кино. Вот уж который год. Деньги у нас есть, материалы есть, нужна кой-какая помощь в добывании остродефицитных облицовок. Вот все наши дела. Одно твое слово для нас много значит.
Последнее утверждение было явным преувеличением. Но за абхазским, пусть в данном случае скромным, застольем преувеличение — грех небольшой.
Ровно в девять они уже выезжали за ворота. Григорий Груапш смотрел на море, а в голове ни единой мыслишки. Море очень приятно волновалось в этот ранний утренний час. Дул свеженький бриз — он только-только из своей ночной колыбели. Груапш мог бы сложить песню об этом прекрасном утре — да что-то душа не лежала. Было на сердце тяжело и сумеречно, и это не вязалось с красками утра.
Он сидел на каменном парапете, свесив ноги, как бывало в детские годы. Под ним расстилался серый песчаный пляж, на котором маячили фигуры любителей прохладных ванн. Высоко и просторно — впору взлететь птицей и парить бездумно. Но Рыжего прочно приковывали тяжелые цепи к грешному шарику, и вовсе не до полетов тут было.
Наверное, так и просидел бы без движения и без мыслей этот Рыжий, если бы к нему не подсел Обезьяна. Нынче его рожа выглядела особенно безобразной — такая помятая и распухшая. То ли он пропьянствовал всю ночь, то ли досталось ему в драке — в этом трудно было разобраться. От него несло перегаром, но не так, чтобы уж очень... Тем не менее Рыжий обратил на это внимание, шмыгнул носом и повел левой бровью — этак с недовольным видом, как строгий трезвенник. Но ничего не сказал по сему поводу. «Заход» его был совершенно неожиданным. Он резко спросил:
— Ты, Обезьяна, в бога веришь?
— В бога?
— Да, в настоящего, который на иконах. Богословские познания Обезьяны (он же Костя Логуа) были столь ничтожны, а душа его столь не подготовлена к высоким словам, что чумазый молодой человек, застигнутый врасплох, не сразу уразумел, о чем речь.
— Я так и думал, — произнес раздосадованный Гру-апш, — что ты настоящий безбожник. Постой! Что я говорю? Не безбожник, а язычник. Ведь абхазцы все поголовно язычники, хотя иные и носят кресты и веруют в Георгия Победоносца. Слышишь, что я говорю?
Обезьяна кивнул.
— Если ты не веришь в бога, — наставительно продолжал Рыжий, — ты должен верить во что-то другое...
— Во что, Гриша?
— Как во что? — Груапш обвел взглядом горизонт, скользнул по пляжу, словно ища подходящий предмет, в который должен уверовать Обезьяна. — А хотя бы в меня!
— В тебя? — Обезьяна расхохотался и сделал вид, что падает от смеха. — Вот это здорово!
Груапш дал возможность Обезьяне отхохотаться как следует, том более что смех его был не очень-то естественный, это чувствовалось. Груапш был настроен на весьма серьезный лад.
— Вот ты смеешься, Обезьяна, — сказал он, — а я бы тебе советовал немного подумать. Видишь море? В него можно верить. А небо? И в небо тоже. Если ты повернешь голову назад, то увидишь горы. В них тоже можно верить. А человек? В человека тем более! Так почему же тебе не поверить в меня?..
— И молиться на тебя? — ехидно спросил Обезьяна.
— Не обязательно...
— Тогда дело другое.
Рыжий продолжал, словно бы для себя, а не для Обезьяны:
— Что я для вас? Тунеядец? Пьяница? Да что вы обо мне знаете? Не только ты, но и моя жена, мой сын? Ничего!.. Вот дай мне руку. Дай, не бойся. Приложи вот сюда, чуть пониже уха. Ну?
— Шишка... Совсем внутри... — пробормотал Обезьяна.
— Это не шишка, друг...
— А что же?
Груапш усмехнулся.
— Это смерть.
— Гриша, прошу тебя, заткнись!
— Сме-ерть, — спокойно повторил Рыжий. — Только — молчок! Знаем я да ты. Да еще один доктор в Сухуми. Чтобы могила! Понимаешь?
Зеленое море отражалось в больших и грустных глазах Груапша. И серый пляж тоже. Только небеспого отблеска незаметно. А ведь полнеба над морем. И небо во много раз светлее моря.
Обезьяна заерзал, вознамерившись встать. Однако Груапш удержал его.
— Послушай, — тихо выговорил он, — ты знаешь то низенькое здание?
— Какое?
— Недалеко отсюда... Э, да ничего ты не знаешь, ни чем не думаешь. Не зря тебя прозвали Обезьяной!..
— Ты тоже меня не знаешь!
Груапш посмотрел на Обезьяну и удивился: что-то новое, доселе небывалое проступило па его лице. Оно стало человечнее, теплее, хотя злоба светилась в черных глазах.
— Ладно. Не будем... — Груапш похлопал приятеля по плечу. — Я же так... Любя...
— Так не любят!
— А как?
— Я больше ничего не скажу!
Обезьяна отвернулся. Рыжему стало жаль его: оказывается, Обезьяна тоже способен обижаться! Вот это да!
— Ладно. Извини меня... Я хотел спросить, знаешь ли ты это низенькое здание, что напротив цветочного магазина? Такое небольшое длинное угловое здание...
Обезьяна молчал. Он тяжело дышал. Насупился.
— Я же говорю: извини меня, Костя.
И Обезьяна отошел, повернулся к Груапшу. И, не глядя на него, небрежно бросил:
— Давай говори.
— Так вот, — продолжал Груапш, — в этом самом доме, который напротив цветочного магазина, живет одна девушка. Такая медноволосая, зеленоглазая... Лет двадцати...
Обезьяна окончательно оттаял, пощелкал языком от удовольствия.
— Возраст подходящий, — обрадовался он. — А насчет глаз — не уверен.
— Послушай, Обезьяна: она же красавица.
— Ты ее видел?
— Нет, мне сказал один друг.
Груапш пожал шершавую руку Обезьяны:
— У меня к тебе большая просьба: узнай, кто она, у кого там живет, как ее звать, фамилия...
— А зачем это, Гриша? Кто-нибудь жениться хочет?
— Вполне возможно. Будет магарыч.
Снова раздалось легкое пощелкивание. Обезьяна почесал затылок.
— А кто магарыч поставит?
— Можешь поверить мне: хороший человек. — У Григория Груапша чуть не сорвалось с языка имя Пате-ипа, однако вовремя удержался: ни к чему на данном этапе раскрывать это имя. Сначала надо дело сделать...
— Ну, Обезьяна,что скажешь?
— Л что говорить? Раз надо — так надо.
— Только не тяни. Хорошо? Обезьяна кивнул.
И они пошли пить свой утренний кофе. А может, и еще кое-что... Антон Гудович Абаш продолжал учительствовать: он преподавал абхазский язык в средней школе. Через год-два наступит пенсионный возраст, и он, возможно, тут же уйдет на пенсию. Жил Абаш в старом домике, собственном, доставшемся от отца. Двор был довольно сырой, потому что с двух сторон окружали его бетонитовые стены табачного склада, некогда принадлежавшего иноземному богачу Лаферму, а с третьей — высился пятиэтажный дом. Солнцу очень трудно было заглядывать во двор уважаемого Абаша.
Пате-ипа нашел его сильно постаревшим. Это был человек, можно сказать, изможденный. На висках его пульсировали синие склеротические сосуды, кадык остро выдвинулся настолько вперед, что по нему впору обучать студентов медицинского училища — все горло напоказ. Седые волосы нависали лохмами на большие, поросшие черной растительностью уши. Было в нем что-то неопрятное: казалось, не мылся давно и давно не чищена одежда.
Его жена тоже была учительницей. Они когда-то учились в одной школе, в одном классе, рано поженились. Но судьба не одарила их детьми. Так и коротали они все свой среди столетней давности хлама: стол древний, стулья древние, картинки на стенах древние. От каждого угла веяло чем-то тараканьим, а может, даже мышиным. Казалось, кто-то специально закоптил потолки, стены, мебель...
Однако бутылка свежей чачи нашлась-таки в этом доме. И вино нашлось. И в котелке чугунном оказалась фасоль с острой приправой. Чем не еда? Усадили Пате-ипа на гнутый венский стул с плетеной спинкой блеклого желтоватого цвета. Такие стулья высоко ценились в тысяча девятьсот третьем году.
Жена Абаша — толстая-претолстая Аделина. Ноги у нее как у слона. И шея как у слонихи. Глаза навыкате, вроде бы как совиные! Что сталось с бедной Ад единой! Дай бог памяти: была она хрупкой девочкой, беленькой такой и застенчивой. Одно время ее, помнится, одолевав ли прыщи на лице — было это в седьмом классе. Или в восьмом. Она сидела на первой парте, а он, Абаш, на последней. И как они сошлись? Ведь и двух слов не ска-< зали за десять лет друг другу. На выпускном вечере он сидел в одном утлу, а она — в другом. А потом — нате вам! — поженились.
Руки у нее были холодные, сухие. Она неловко ставила тарелки на стол — толстые пальцы плохо повино-вались. Она улыбалась и все приговаривала:
— Вот так все, Закан: время идет, и мы меняемся. Вон посмотри на ту фотографию: это я. Помнишь, меня дразнили «спичка в обмороке»? Дух во мне едва держался. А сейчас — телеса, телеса, телеса!
Вежливый Пате-ипа сказал, что она преувеличивает.
— А я что говорю! — воскликнул Абаш, и кадык его сделался словно клюв орлиный. — Выкинь из головы эти свои телеса! Вот в Африке любят толстых. Мы тоже любим толстых.
Аделина махнула рукой. Пате-ипа показалось, что она слезу смахнула. Сказать по правде, оба здорово изменились — и Абаш и Аделина. А сам Пате-ипа? Он что, законсервированный? Из него тоже — будь здоров! — песок изрядно сыплется. Разве нет?..
— Сказать по правде, — проговорил Абаш, — не хочется в зеркало глядеть.
— Это почему же, Антон? — ради приличия спросил Пате-ипа.
— Плохи мои дела. — Он поправился: — Плохи наши дела!.. Ты пробуй фасоль, давай выпьем по глотку, а я буду говорить... Видишь ли, Закан, Жизнь такая штука... Как бы тебе сказать? — фокусница. Она берет в руки красивого мальчика и делает из него или тушу, или мшистую корягу. Я раньше мог целый день болтать на уроках, а теперь — извини! — теперь совсем не то. А что говорить об Аделине? Ей уже на ногах стоять невмоготу. А надо! И для души надо, и для кармана надо. Ясно тебе? Еще год-два, и я попрошусь на тот свет. Заявление напишу по доброй воле.
— А я готова хоть сейчас! — воскликнула Аделина.
— Кто тебе разрешит? — рассердился Абаш. Он прикрикнул на нее. — Тебе не стыдно произносить эти слова?
— Пет! — решительно сказала она.
— Мы поссоримся, — предупредил он ее.
— Давай, начинай!
Он вдруг обмяк, схватился за голову, точно ударили по ней. И сказал, не глядя на старого друга:
— Закан, согласись, мы очень постарели. Нет уже тех счастливых дней, когда мы с тобою бывали сыты пригоршней дикой алычи и счастливы под апрельским дождиком. Нет, ты не смотри на меня так! Лучше вспомни те дни. Ведь и Аделина не была такой сварливой. Она была тихая, безропотная девчонка. Мы с ней никогда не повышали голос. А теперь? Ты слышал, как она грозилась своей смертью?
— И вовсе нет, — пояснила Аделина. — Я только сказала правду. Я очень, очень устала.
Пате-ипа налил вина. И, рассматривая стакан, вроде бы любуясь им, попытался произнести бодряческую речь:
— Друзья мои, хорошие мои! Мы давно не виделись. Мы были детьми — стали пожилыми... Пусть будет по-вашему: стариками! И что ж с того? Разве мы в силах изменить закон природы? Разве мы покушаемся на эти законы? Я, например, не собираюсь... А то, что мы живем и дышим, — разве это не счастье? Отвечайте мне, по-ложа руку на сердце.
— А те дни? — простонал Абаш.
— Закан, ты помнишь и то солнце, и ту луну, и прогулки на босу ногу но траве? — спросила Аделина, отламывая кусок хлеба каким-то грубоватым мужским манером.
Да, Заканбей Пате-ипа все помнил. Разве это можно забыть? Детство есть детство, и молодость есть молодость...
— Так о чем же речь?! — воскликнул Абаш. — Мы пришли к согласию. Я же говорю, что миновали счастливые денечки!
- Да, миновали, — подтвердила Аделина.
— Правда, — сказал Абаш, — о нас с тобой не пишут романов и песен не слагают. Кому нужен отработанный пар? — Он схватил Заканбея за руку: — Нет, нет! Я не жалуюсь. Это, в конце концов, в порядке вещей. Кто-то уходит, а кто-то приходит. Это мы понимаем головой. А сердцу в это верить не хочется. Отсюда и хныканье наше. Жизнь сильнее нас. Пенять здесь не на кого...
Они выпили по стаканчику. И Заканбей обратился к спасительной, святой лжи, которая предназначалась для всех троих без исключения. Он сказал, что счастлив, беседуя со своими старинными друзьями, что у них уютно, все дышит той милой стариной, которая невольно возвращает к счастливым дням юности. А разве это само по себе не счастье?
— Несчастье, — уныло соединила Аделина последние два слова.
— Я произнес раздельно, — пояснил Пате-ипа.
— А я соединила.
Беседа становилась тяжелой обузой для Пате-ипа, человека еще крепкого и деятельного. Он даже немного пожалел, что завернул к старым друзьям. В конце концов, все трое одногодки. Так почему же они оплакивают заодно и его жизнь? Он же не просит их об этом...
Еще стаканчик вина и еще один — и тяжелый флер вроде бы приподымается, меньше давит...
— Я видел Чуваза, — сказал Пате-ипа, — Берите с него пример: весел, бодр, полон различных планов.
— Ты с ним разговаривал? — повеселевшим тоном спросил Абаш.
— Даже пил. Он так меня накачал коньяком, что я едва до постели добрел.
— Ну, Чуваз — большой человек. Ему положено всегда быть в форме. Он просто не стареет. Говорят, он даже за девочками приударяет. Вот каков!.. А он не рассказывал, как забросает наш район свининой и утятиной? — Как же!
— А насчет куниц?
Нет, Пате-ипа ничего не слыхал о куницах. Абаш рассмеялся. Обратился к своей жене, чтобы та рассказала о куницах.
- Тут и рассказывать нечего. Наш друг Чуваз оденет всех женщин и куньи меха. Для этого потребуется всего год-два.
— В куньи меха? — удивился Пате-ипа.
— Причем в даровые,
— Даже так?
— Не иначе.
— Каким же образом?
— Он их разведет в лесу, — сказала Аделина. — И это естественно. А все, что в лесу, то дается бесплатно. Разве непонятно? У Чуваза на этот счет есть готовый план. Го-су-дар-ствен-ный. Вот так!
— Не смешите меня, — сказал Пате-ипа.
Абаш, с трудом подавляя смех, рассказал еще об одном великом проекте Чуваза. Дело в том, что обилие мяса в районе, с одной стороны, и быстрое увеличение количества куньего меха — с другой волей-неволей приведут к утончению вкусов жителей района, к росту их потребностей. И тогда встанет вопрос об устрицах.
— О чем, о чем? — едва веря своим ушам, спросил Пате-ипа.
Абаш попытался быть серьезным.
— Об устрицах, которые лучше остендских. В нашей естественной гавани: новоафонские монахи когда-то добывали устриц. Греки и до сих пор утверждают, что то были прекрасные устрицы. Наш Чуваз как-то нырнул в воду и с тех пор поклялся забросать нас устрицами.
— Так за чем же стало дело?
— Вопрос в очередности. Сначала — почти даровая свинина. Потом — почти бесплатная утка. Потом — меха. А вслед за этим — устрицы. Все надо делать по плану... Выпей еще стаканчик, Закан, и тогда все поймешь.
Фасоль была довольно острая, да и соленья достаточно наперчены, поэтому глоток вина напрашивался сам собой. Они чокнулись. У Абаша с женой настроение улучшилось. Одно имя Чуваза определенно веселило.
— Слушай, — сказал Абаш, — возвращайся сюда. Чуваз тебя так накормит, оденет и напоит, что ты будешь жить как в раю.
— Верно, верно! — поддержала мужа Аделина. — Закан, свой уголок все же лучше. Там, где ты бегал босой. А? Что же до устриц — их скоро будет полным-полно. Вот тогда-то и запасайся лимоном.
— Чуваз никогда не постареет, — заключил Абаш. Да, неунывающий, жизнелюбивый, болтающий всякую чепуху Чуваз резко контрастировал с этими двумя старыми, оплакивающими свою молодость людьми. Сам Пате-ипа вдруг и себя почувствовал стариком — ведь опи же одногодки: они стары — стало быть, стар и он сам! Тут логика говорит сама за себя...
— Берите пример с Чуваза, — без особого воодушевления посоветовал Пате-ипа.
— Нет уж, уволь! — сказал Абаш. — Не надо нам ни его прыти, ни его должности. Мы ему не завидуем.
— Не завидуем, — подтвердила Аделина.
— А Рыжему? — спросил Пате-ипа.
— Груапшу, что ли?
— Да, ему.
— Нет, мы ему только сочувствуем. Хорош он, но чего-то не везет ему в жизни, — сказал Абаш.
— Что-нибудь семейное?
— Что ты! Жена у него прекрасная. Сын тоже. Он жив благодаря им. Ведь он и в школе был какой-то блаженный, помнишь его?
— Еще бы!
— И необыкновенной честности человек. — Абаш пригубил вино. — Сравни его с Чифом Иванба. Ну ты, конечно, знаешь Чифа.
— Это который вечно стекла бил в классе?
— Тот самый.
— Он в городе, что ли?
— Не совсем в городе. На окраине. Ты дом отдыха «Черноморец» знаешь? Так вот, он там заместителем директора. Ворюга — первый сорт!
Супруги Абаш заявили в один голос, что непонятно, откуда взялся такой ворюга. В семье у него вроде бы все люди приличные — и отец, и мать, и братья.
— Недавно он продал сорок кустов камелии, — сказал Абаш.
— Где он их добыл?
— Да выкопал ночью в саду «Черноморца». И продал!
— Что, они так ценятся?
— Камелии? — Аделина подивилась наивности Пате-ипа. — Да ты что, не соображаешь, Закан? Тридцать рублей за куст! Помножь тридцать на сорок... Теперь ты понял?
Пате-ипа удивился не на шутку:
— Черт знает что! И как это могло прийти в голову?!
— Не говоря уже о том, — продолжала Аделина, — что он разворовал в «Черноморце» и мебель и посуду.
— О боже! — Пате-ипа вскинул обе руки кверху, словно в подобострастной молитве: — Чиф был балагуром и шалопаем. Но как он докатился до подобного дела?.. А где его брат? Помните мальчика по имени Степан? Кажется, они близнецы.
Абаш разлил вино. И сказал:
— За него я хотел бы выпить... Мы с ним вместе воевали на Клухоре. Когда наши преградили дорогу частям дивизии «Эдельвейс». У нас были автоматы и очень мало патронов. Мы со Степаном вмерзли в ледник. Вмерзли, но не отступили... Я пришел в себя в госпитале, а Степан погиб. Он умирал как мужчина, как двадцатипятилетний мужчина. Я был немного старше его. Наверное, это он спас меня. Я уверен в этом. Я живу, а он в земле. Говорят, он стоял в снегу как живой. Нашим не верилось, что он мертв. Последнее, что я помню, — он пытался шутить, когда мы замерзали. А я плакал. Ей-богу! Я немного трусил, а он совсем нет. Он даже песню пробовал петь одеревеневшими, холодными губами. Эх, Степан, Степан!.. Давайте выпьем, как за живого...
Все втроем чокнулись.
— А брат — ворюга. Как это тебе нравится? — Абаш сжал кулак, точно воду выжимал. — И даже нахально глядит па тебя голубыми глазами, а? — Абаш возвысил голос: — Давайте спорить, что он плохо кончит. Споришь?
— Нет. — Пате-ипа улыбнулся и сказал: — Каждая веревочка, конечно, имеет свой конец. Спорить с тобою я не буду.
— То-то же! — ухмыльнулся Абаш. — Слушай, За-кан, а тебе ие скучно с нами? Вот гляжу на тебя и думаю: выглядишь ты здорово, как жених, время для тебя вроде бы остановилось, приехал к нам ненадолго, а мы напускаем на тебя всякую всячину, трухлявую всячину. А?.. С другой стороны, ты должен знать, что мы живем не в ботаническом саду, где все чудно, все диковинно и красиво. Верно говорю?.. Наши язвы — а они есть! — не должны заслонять всего, что достигнуто. Не прав я? Скажи мне.
— Прав, — сказал Пате-ипа. — А что касается нашей встречи, то мне было приятно вспомнить наших друзей, наш класс. Я говорил с вами, а мысленно был там, — Пате-ипа указал куда-то назад, — далеко-далеко...
— А теперь мы будем пить чай, — возвестила толстая, неповоротливая Аделина. Она улыбалась. Улыбкой ожиревшей старой женщины.
Пате-ипа смотрел на нее и не видел ее: он мысленно был там, очень далеко отсюда. Туда пути — десятки лет. Точнее оттуда. Ибо, сказать по правде, туда пути нет вовсе: только воспоминания о прежних годах счастливой юности.
Выполняя семейное поручение, Григорий Груапш медленно брел вдоль зеленых рядов. Настоящий покупатель сначала обойдет рынок, а уж потом, насмотревшись и приценившись, начинает делать покупки. Хотя поручение было чепуховое — несколько пучков петрушки, укропа, кинзы, — тем не менее Груапш отнесся к делу весьма ответственно. Прохаживаясь вдоль рядов, он приветствовал встречных знакомых: одним кивал, другим жал руки, а третьим подмигивал.
Ему показалось, что петрушка и укроп немного подорожали, а сельдерей упал в цене. Кинза оставалась на прежнем уровне. Груапш брел медленно, заложив руки за спину и поглядывая по сторонам. Утро было раннее, базар только-только по-настоящему набирал силу: гуденье голосов становилось сплошным, покупатели образовывали непрерывные потоки, которые двигались то взад, то вперед — хаотично для непосвященного в тайны требовательных и щепетильных покупателей.
Через полчаса Груапш ясно представил себе, где ему приобрести петрушку, а где — киизу и укроп. Чувствовал он себя неважно: под сердцем саднило, во рту было противно, покалывало справа под ребрами. Его уже предупреждал врач о том, чтобы бережнее относился к себе: меньше пил, меньше курил и не увлекался турецким кофе.
— А что это даст? — спрашивал Груапш.
— Улучшится самочувствие, продлится жизнь.
— Только всего? — Груапш криво усмехался. Врач кивнул: только и всего!
Груапш вышел из поликлиники и поклялся больше не приходить сюда. «Как улучшить настроение, я знаю и без вас, — сказал он про себя. — А что до продления жизни — этого никто толком не знает. Вон вчера по-
мер молодой трезвенник, а старый пьяница ходит бодрый и веселый...» (это было до того, как в Сухуми он узнал об опухоли на шее). Шел он сейчас по рынку и восхищался своим философским умозаключением: «В самом деле, если все будут жить до ста лет — что же будет? Сплошное безобразие». Груапш почему-то брезгливо сплюнул и решительно направился к лотку, на котором громоздилась зелень.
Сюда же подошла дама в сером плаще, которая оказа-лась давнишней школьной приятельницей. Она купила несколько пучков ярко-зеленой петрушки и отошла в сторону поболтать. Это была Нуца Блабба — прежняя хохотунья и непоседа. Она училась прекрасно, и за это ей многое прощалось. Учителя ставили ее в пример. Статная, коротко подстриженная, Нуца влюбляла в себя школьников разных классов, по ней вздыхали и старшеклассники.
Нынче она морщиниста и беззуба, седые волосы ниспадают на плечи, синие глаза посерели.
— Как жизнь? — спросил ее Груапш.
— Кручусь как белка в колесе, — призналась она, вяло улыбаясь.
Из се короткого рассказа он узнал, что дочери ее — и старшая и младшая — развелись с мужьями, вернулись к пей с детьми, что всех она нянчит, всех поит и кормит. Работает она в порту.
Первый муж погиб в войну. Второй оставил ее и укатил «непонятно почему с какой-то молоденькой вертихвосткой» (так объяснила Нуца Блабба).
— А что нового у тебя?
— Что может быть нового? Доживаю свой век потихоньку. В большие люди не лезу. По чужим головам не ходил и ходить не намерен. Никогда завистью обуреваем не был, никому не мстил. Самый тяжкий грех — бутылка вина. Но ведь господь бог прощает это. Не так ли?
— Фу, — сказала она, — какие ты ведешь речи. Я помню — ты был как ртуть. Смеялся звонко-звонко. Мы звали тебя колокольчиком. В тебя была влюблена Марика, Ты помнишь Марину? Такую милую гречаночку?
Еще бы не помнить! Рано сошла она в могилу. Кажется, заболела брюшным тифом. Бедная Марика!.. Рыжий посмотрел на нее и тяжело вздохнул.
— Гриша, — сказала она, — довольно! Сколько ни печалься, ничего этим не исправишь. Посмотри-ка сюда, на меня.
Он подчинился ей, и его остекленевшие глаза напугали ее. «Не жилец, — подумала она. — Что-то странное в нем, потустороннее». Она пожала его руку и нырнула в гудящую базарную толпу.
— До свидания, — сказал он тихо. И остался стоять неподвижно. Она некоторое время наблюдала за ним издали и ушла, когда он наконец пошевелился и, как пьяный, побрел вдоль зеленого ряда.
Гости из деревни вроде бы были довольны: вопросы решались удовлетворительно, хоть и не без скрипа, разумеется. Чуваз оказался на высоте: на резолюции не скупился — словом, помогал как мог. Он сказал Владимиру Зухба, что бабушка его, Чуваза, урожденная Чааба-лырхва, родом именно из их деревни. А это уже кое-что! В честь умерших тоже надо кое-что делать. «Мы же не без роду, не без племени».
И тем не менее пришлось поездить и побегать за день. То одного начальника дождаться надо, то другого, то бухгалтера, то заведующего складом. «Один день в городе — что одна минута», — успокаивал своих гостей Пате-ипа. Надо отдать ему должное — бегал он наравне с ними. Но самое главное: вся эта суета была ненапрасной — многого добились. То просьбами, то угрозами «пойти в вышестоящие организации».
С трудом нашелся час, и они пообедали. А после рабочего дня Пате-ипа повел гостей на берег — пить кофе с коньяком. Кофе крестьянам не очень понравился. Коньяк пришелся по вкусу. Не обошлось дело без Груапша, Обезьяны и еще кой-кого из «любителей кофе». Один молодой человек даже картер предложил от «Беларуси». Совсем новенький.
— Ежели получим трактор, — сказал Зухба.
— Трактор — легче, а за картером еще побегаешь. Груапш пустился в долгие рассуждения о жизни и смерти. Крестьяне приписали это коньяку, который «он выдул без особого труда». Обезьяна часто убегал по своим делам: люди приезжали, и всем требовалась гостиница или, на худой конец, комната где-нибудь, крыша над головою... Груапш отошел к другому столику...
— Многовато бездельников, — тихо сказал Зухба За-канбею Пате-ипа.
— Это так кажется: какая-нибудь сотня на тридцать тысяч жителей. Просто они на виду...
— Мне бы эту сотню.
— Я хочу сказать два слова в защиту этих людей, — сказал Пате-ипа. — Некоторые из них на заслуженном отдыхе...
— Допустим, — перебил его Зухба. — У нас, знаешь, даже глубокие старики чай собирают. Человек должен работу себе находить, а не кофе пить с утра и до вечера. Подумаешь — заслуженный отдых!
— Послушай, Володя, каждый живет как может и как хочет...
— А этот, который картер предлагал?
— Ну, это просто нормальный жулик... Но не о них ведь речь...
— Ты меня не убедишь, — сказал Зухба. — Я знаю многих на гвоздильном заводе, которым под семьдесят, а уходить на безделье не желают. Знаю и тех, которым нет и тридцати, а от работы бегут как черт от ладана. Согласен?
— Да, такое бывает...
Ризабей сказал, что умер бы от безделья. Столетняя старуха и та дома не сидит сложа руки. Пате-ипа мягко заметил:
— Сотня бездельников — это еще не город. Здесь тоже не все сидят сложа руки.
— Меня берет злость, когда вижу любителей легкой наживы. Я знаю цену труду. Этот коньяк, который пьем, пот и труд. Этот кофе — тоже. Эта сигарета — тоже. У меня в колхозе каждая пара рук на вес золота. А тут я вижу немало бездельников, пьяниц, — возмущался Зухба.
— Хочешь, забирай их!
— Нет уж, спасибо! Сами нянчитесь с ними!
— Ну, то-то же. — Пате-ипа предложил тост: — За нашу деревню в горах, среди скал, среди обвалов, под ярким солнцем и с журчащими родниками! За ваши мозоли и за ваш пот!
— Это дело другое!
Обезьяна вернулся на свое место и спросил, за что выпили. Ему сказали.
— За пот так за пот, — сказал он равнодушно. Груапш снова заявился, поднял свой стакан и сказал:
— Надо пить не за пот, а за людей — добрых и тру-долюбивых. А что до жизни и смерти — то об этом следует потолковать более обстоятельно. — Так и не выпив, он, шатаясь, направился к кофевару.
— Он совсем не в себе, — сказал Зухба.
— Неправда, — возразил Пате-ипа, — у него какое-то горе.
— Я знаю какое, — сказал Обезьяна, — но не скажу — хоть убейте. Я бы на его месте давно и бесповоротно с ума сошел бы. Ей-богу.
— Что ты мелешь? — рассердился Пате-ипа.
— То, что слышишь.
Зухба имел на этот счет свой рецепт:
— Работать надо. Вот мы трудимся от зари до зари — и ничего: на здоровье не жалуемся, всякие глупости нам в голову не лезут.
Ризабей был того же мнения. Он сказал:
— Как-нибудь приезжие поглядят па этот пятачок — подумают, что вся Абхазия с утра до вечера коньяком забавляется.
Пате-ипа сердито проворчал:
— Только дураки так подумают. А дураков все-таки меньше, чем умных...
Вскоре Пате-ипа проводил сельчан домой и снова вернулся на пятачок. Груапш долго еще морочил ему голову своими разглагольствованиями. Часов в десять вечера Обезьяна показался за стойкой кофевара...
Подойдя к Косте Логуа сзади, Пате-ипа легонько тронул его за плечо. Обезьяна обернулся.
— Слушай, Костя, ты скоро освободишься?
— Хоть сейчас, — с готовностью ответил Обезьяна. Хлебнул разом остаток кофе, запил холодной водой и вытер рукавом губы.
Пате-ипа отвел его в сторону. Значит, дело несложное, то самое, о котором говорил ему Груапш, сиречь Рыжий...
— Насчет зеленоглазой? — спросил Обезьяна.
— Верно. Насчет нее.
Обезьяна увел Пате-ипа подальше, к финиковой паль-е, торчавшей у края тротуара.
— Ее нигде нет, — сказал Обезьяна.
— Ты уверен? — Абсолютно. — Послушай, друг, я только что снова видел ее...
— Где?
— На том же месте, что и прежде. В окне.
— Того низенького дома?
— Точно!
— Для меня просьба друга — приказ. Я в тот же день пошел туда... к этому дому... Занял отличную позицию. У кипариса. Результат — ноль! Потом я пошел во двор, сделал вид, что работаю в жилуправлении слесарем. Результат — ноль! Потом я разговорился с одной старухой. Знаешь, каков результат? Тоже ноль! Никакой зеленоглазой. Никакой медноволосой. Есть одна — во флигеле живет, по она черная, даже усики у нее растут. Вот какое, брат, дело!
Пате-ипа достал десятку.
— Что это? — спросил Обезьяна.
— На пиво.
— Ничего себе! — Обезьяна не стал брать денег. За что, собственно? Выпить «на пару» он может. Но деньги брать ни за что ни про что?..
— Обезьяна, — сказал Пате-ипа, засовывая ему деньги в нагрудный кармашек, — я видел ее только что. Среднее окно. Слева от него три, и справа три. Она поливала цветочки...
— Так что ж ты не позвал ее?
— Как это — нозвал? — удивился Пате-ипа. — Разве я мальчишка?
— При чем тут мальчишка? С бабами надо попроще. Без антимоний. Это же закон!
— Я знаю, закон... — Пате-ипа говорил твердо, внушительно. — Можешь ты исполнить мою просьбу или нет?
— Могу.
— Так кто же тебе мешает?
— Ее нет.
— Она там!
— А я говорю — нет.
Был только один путь к сердцу упрямого: просьба. Другого не дано. Поэтому Пате-ипа не раздумывал, римский центурион превратился в абхазского шаромыжника:
— Дорогой, очень прошу... Ты же видишь, как я тебя прошу. Ты один можешь помочь мне. Ты один...
Обезьяна заколебался:
— А если ее нету?
— Там она, там... Я должен знать ее имя, ее фамилию, кто она, откуда, чем занимается. А если познако-мишь — магарыч за мной. Хо-ороший магарыч!
— При чем тут магарыч? — Обезьяна тряхнул голо-вой. — Ты уверен, что это была она?
— Что за вопрос?
— Нет, бывает иногда... Ну, когда человеку что-то кажется, чего на самом деле нет...
— По-твоему, Костя, выходит, что я вру. Не так ли?
— Зачем такие слова?
— Как последний негодяй вру, да? Обезьяна развел руками.
— Ничего я не говорил... Если хочешь, сейчас же пойду в этот проклятый дом, где бродит зеленоглазое привидение. Пойду, и все. — Он смачно сплюнул. — Для друга — хоть в воду! Спроси кого угодно. Спроси: на что способен Обезьяна ради дружбы? Поди спроси,
— Ладно. Я это знаю сам. Об этом все в один голос говорят. Если бы было иначе — я бы тебя не просил... Понимаешь, Обезьяна? Очень тебя прошу.
— Я иду, но за результат не ручаюсь. Если снова будет ноль?
— Не будет. Только ты ее получше поищи.
Пате-ипа пожал руку Обезьяне — липкую, грязную лапу — и тот ушел на выполнение задания. А когда Обезьяна отошел от него, Пате-ипа спросил вдруг себя: зачем все это, вся эта игра с зеленоглазой? Какова цель? Во имя чего?
О, если бы только он мог на это ответить! В исполкоме районного Совета узенькие коридоры, тесные комнаты. Давно не бывал Пате-ипа в этом здании. Очень давно. Просто незачем было. А теперь вот пришлось: надо оформить право наследования. Дом не бог весть какой, но все же дом, к тому же отцовский. В этом доме прошло все детство и юность. В нем знаком каждый гвоздик, каждая скрипучая половица. Но для оформления нужны справки, справки, справки, очень много справок. Их приходится добывать где только возможно: в загсе, районном архиве, райсобесе... Это работа для здорового тела и бодрого духа, работа для ног и для мозгов...
В одной из комнат сидел молодой человек в клетчатой сорочке, с огромным пестрым галстуком. Фамилия его была написана на двери, под толстым стеклом. «Какой это Надзадзе? — подумал Пате-ипа. — Может, родственник Диуана Надзадзе?» Так оно и оказалось. На вопрос: «Кем вы приходитесь Диуану Надзадзе?» — молодой человек ответил:
— Я его сын.
Пате-ипа обрадовался. Он крепко пожал руку молодому человеку.
— Ваш отец был моим школьным товарищем... Мы с ним вместе бегали за бабочками. Да, да! А потом вместе воевали. Бедный Диуан!.. Мы бросились в одну и ту же яму. Там, в Крыму. Нас одновременно прошил низко пролетавший «мессер». Нас отвезли в госпиталь... Бедный Диуан!.. Сколько же вам лет?
— Тридцать пять.
— Л как звать?
— Александр.
Пате-ипа пытался найти общие черты сходства отца и сына. Он не мог утверждать: «Как две капли воды!» — но щелочки глаз, но пухлые губы, смолисто-черные волосы — это все от него, от Диуана.
— Л вы меня не знаете?
Надзадзе привстал, подчеркивая тем самым свое уважение к старшему, к товарищу отца.
— Нет, не знаю, — проговорил он виновато.
— Я Заканбей Пате-ипа. Приехал по грустным семейным делам... Да, да... Значит, сын Диуана? Ваш отец жил еще недели две. Не повезло ему! Нас разлучили на берегу, как только переправили через Керченский пролив. Значит, сын Диуана? Я вас помню вот таким... — Пате-ипа показал, разведя ладони на ширину плеч.
Пате-ипа справился о здоровье матери. Уже стара? Очаровательная Кама стара? Боже, как бежит время! Но Заканбею просто не верится, что Кама постарела. Нет, не верится!..
— Что вас привело сюда? — спросил Надзадзе.
— Небольшое дело. Не знаю даже, к кому обратиться. Пате-ипа объяснил.
— Ах, вот как! Некоторые дома здесь подлежат сносу.
— Весьма возможно, Александр.
— Но ничего, — успокоил Надзадзе, — вам дадут хорошую квартиру.
— Мне нужен именно этот дом, а квартира ни к чему. Я живу в Свердловске.
— Вот оно как! Вы намерены сдать дом райсовету?
— Нет, пока хочу оформить на себя. По праву наследования.
— Понятно, — сказал Надзадзе и улыбнулся. Точь-в-точь как отец. Он подошел к стене, на которой висел огромный план города. — Это план застройки, генеральный план, что ли... Как известно, наш город в ближайшие десять лет приобретет ярко выраженный курортный характер... Вот здесь будут построены санатории, здесь гостиница... А ваша улица... Вот она, — Надзадзе показал ее на карте, — подвергнется основательной реконструкции... Вот здесь дом номер семь. Посмотрите на контур гостиницы. Она покрывает и ваш участок.
— А когда начинается ее строительство?
— Не скоро.
Надзадзе стоял перед Пате-ипа несколько смущенный. Ему хотелось похвастаться большим размахом городских планов, но в эту минуту это вроде бы пи к чему. Пате-ипа сообщил, что напротив его дома что-то разрушают, что-то строят...
— Там будет кинотеатр, — сказал Надзадзе. — Это уже реально. Деньги отпущены, имеется хорошая подрядная организация.
— Ну что ж, — засмеялся Пате-ипа, — будем смотреть кино.
Надзадзе оказался архитектором. Он продемонстрировал несколько собственных проектов: ресторан, кафе, киоск для газет... Говорил он без хвастовства, мягким, низким голосом. Неторопливо. В его манере держаться было что-то от опытного лектора, который больше полагается на силу своего слова, нежели на убедительность жеста. Пате-ипа даже залюбовался им. И снова мысленно перенесся в те жестокие и кровавые дни, когда над головами летали «мессеры», поливая свинцом крымскую землю. «Бедный Диуан, — подумал Пате-ипа, — если бы он видел сейчас своего сына...»
— Вы женаты? — спросил Пате-ипа.
— Да. У нас двое детей.
— А где живете?
— Там же, где жил отец. Только мы пристроили к долу две комнаты со всеми удобствами.
Пате-ипа похвалил:
— Молодец! — И не спускал глаз с архитектора. Надзадзе покраснел.
— Да, да! Я вижу, что вы достойный сын. Не могли бы передать привет маме? Скажите ей, что низко кланяется Заканбей Пате-ипа... А то просто: Закан. Она вспомнит меня. Мы же все учились в одной школе.
Надзадзе поблагодарил и проводил Пате-ипа в общий отдел, весело заметив, что здоровый бюрократизм райсовета — гарантия того, что с офо2Эмлением дома будет все в порядке.
— Да, — сказал Пате-ипа, — а со справками я уже изрядно набегался.

Гулиа Георгий Дмитриевич - Все видели спящую реку => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Все видели спящую реку автора Гулиа Георгий Дмитриевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Все видели спящую реку своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Гулиа Георгий Дмитриевич - Все видели спящую реку.
Ключевые слова страницы: Все видели спящую реку; Гулиа Георгий Дмитриевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Девять