Дик Филип Кинред - Вторая Модель 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Аве, Цезарь автора, которого зовут Горло Анатолий Иванович. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Аве, Цезарь в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Горло Анатолий Иванович - Аве, Цезарь без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Аве, Цезарь = 170.46 KB

Горло Анатолий Иванович - Аве, Цезарь => скачать бесплатно электронную книгу



SpellCheck Busya
«Анатолий Горло «Аве, Цезарь»»: Литература артистикэ; Кишинев; 1984
Аннотация
В 1974 году в коллективном сборнике появилась повесть А. Горло «Аве, Цезарь» (расширенный и переработанный вариант которой предлагается сегодня читателю), где развивается тема зла-бумеранга, приобретая полифоническое и, что особенно важно, актуальное звучание. Сквозь гротескные маски персонажей явственно проступят авторская тревога за завтрашний день человечества и вместе с тем авторская вера в силу человеческого разума, способного оградить мир от нашествия новоявленных цезарей.
Присущее автору трагикомическое мироощущение, его тяготение к конструированию макромоделей и к их проверке в экстремальных фантастических ситуациях — все это приближает А. Горло к числу тех писателей, которые, по словам К. Воннегута, «должны испытывать чувство неловкости, чтобы задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда…»
Анатолий Иванович Горло
Аве, Цезарь

Художник Георгий Георгиевич Лобин.
Предисловие
Непросто определить жанровую принадлежность произведения А. Горло «Аве, Цезарь»: что это — пародия? фантастика? детектив? На его страницах в избытке присутствуют элементы и того, и другого, и третьего. Однако, скорее всего, «Аве, Цезарь»-это дальнейшее освоение автором одного из трудных жанров художественной публицистики-политического памфлета, — освоение, начатое им еще в 1972 году, когда вышла первая книга А. Горло («Большой бумеранг»). Это был сборник памфлетов и сатирических миниатюр, с которыми автор выступал по Молдавскому телевидению и на страницах журнала «Кипэруш». Красной нитью через весь сборник проходила мысль-метафора о возвращающемся бумеранге, о неотвратимости возмездия тем, кто сеет семена зла, преступности, человеконенавистничества, кто, запамятовав суровые уроки истории, продолжает вынашивать мечту о мировом господстве. В 1974 году в коллективном сборнике появилась повесть А. Горло «Аве, Цезарь» (расширенный и переработанный вариант которой предлагается сегодня читателю), где развивается та же тема зла-бумеранга, приобретая полифоническое и, что особенно важно, актуальное звучание.
Любителей остросюжетных произведений ждет увлекательное чтение: в повести «Аве, Цезарь» все затянуто в тугой узел, действие разворачивается стремительно, изобилуя неожиданными сюжетными поворотами и завершаясь каскадом развязок, которые, как «матрешки», возникают одна из другой.
Вы нe найдете на политической карте мира Гураррского королевства — это вымысел автора. Но происходящие там события невольно заставляют вспомнить все еще не раскрытое убийство Кеннеди, все еще свирепствующие диктаторские режимы, все еще не затихающий разгул международного терроризма…
«Аве, Цезарь» — повесть-предостережение, история прихода к власти гангстерской технократической олигархии — «телекратии», — которая, как показывает автор, еще более опасна, чем «традиционный» фашизм, поскольку «она невидима, она как призрак».
Спроецированная в гипотетическое будущее «коричневая модель» общественных отношений, которую готовит для человечества мировая реакция, омрачает социальный фон и вошедших в сборник фантастических рассказов «Зеленые листья», «Дельфийский синдром». Вынужденные функционировать в рамках этой чудовищной модели, герои повести и рассказов А. Горло обречены на строго запрограммированное минеральное существование «одномерного человека», становясь жертвами длительного процесса оболванивания, в котором далеко не последнюю роль играет «массовая культура». Не гнушаясь ничем, чтобы привлечь к себе внимание публики, насаждая культ насилия, уничтожая человеческое в человеке, буржуазное искусство неизбежно приходит к самоуничтожению: такова судьба гураррского телевидения («Аве, Цезарь»).
Проза А. Горло — это рисунок углем, черно-белая графика, политическая карикатура. Лишенные индивидуальности стереотипные персонажи скорее напоминают теки, зловещие либо водевильные. Поэтому так трудно распознать затесавшегося среди них робота («Букет Средневековья») либо затерявшегося среди роботов человека («Зеленые листья»). Но даже в этом царстве теней, в этом «одномерном мире» неистребимо человеческое начало: рискуя жизнью, вступает в схватку с неуловимым Цезарем детектив Крус; не желая дальше служить обману, погибает наследный жрец Конио («Зеленые листья»); несмотря на то, что его приникают за сумасшедшего, продолжает творить во имя будущего Юл I Геркрафт («Дельфийский синдром»), ради сохранения прошлого — пусть и не во всем безупречного, но нашего, человеческого! — отправляются в глубину веков трансвременные инспекторы («Букет Средневековья»), бросает вызов религиозному мракобесию пропагандист «алкинематографа» Фридрих Пфапф («Лет за триста до братьев Люмьер»)…
Необычна и, следует заметить, рискованна архитектоника произведений А. Горло; в их основу положена «саморазрушающаяся» структура: пародийность стиля снижает, а порой и уничтожает возникшее было ощущение трагизма происходящего, но тотчас же вновь звучит драматическая интонация, заставляющая усомниться: а пародия ли это?
Сквозь гротескные маски персонажей явственно проступят авторская тревога за завтрашний день человечества и вместе с тем авторская вера в силу человеческого разума, способного оградить мир от нашествия новоявленных цезарей.
Присущее автору трагикомическое мироощущение, его тяготение к конструированию макромоделей и к их проверке в экстремальных фантастических ситуациях — все это приближает А. Горло к числу тех писателей, которые, по словам К. Воннегута, «должны испытывать чувство неловкости, чтобы задуматься над тем, куда зашло человечество, куда оно идет и почему оно идет туда…»
Анатолий Петрик
ПРОЛОГ
I
Над Барсовым ущельем низко стелился густой оранжевый туман, настоянный на гниющих винных ягодах, перезрелом шафране, истекающих соком гранатах, медовых плодах баньяна. Ошалевшие твари бессмысленно блуждали в этом клубящемся дурмане ибо лежали пластом, высунув языки, по которым не спеша сновали коричневые термиты.
Заметив в кустах рыжеватую спину каракала, пара тучных цесарок с трудом оторвалась от земли. Птицы сделали небольшой круг и вернулись на место, убедившись, что хищнику сейчас не до них: каракал лежал на боку, выпучив налитые кровью лаза, и с его клыков свисали хлопья янтарной пены.
Даже у высокогорного козла, самого выносливого представителя здешней фауны, в прыжке вдруг закружилась его козлиная голова и он, не дотянувшись до гранитного выступа, на который рассчитывал опуститься, рухнул вниз и врезался в заросли буквально в двух шагах от лежавших там Ирасека и Евы.
Испуганно вскрикнув, Ева вскочила на ноги, но тут же бессильно повалилась обратно, в объятия юноши. Ирасек покосился на неподвижное тело козла, прикинул взглядом высоту, с которой он упал:
— Он встанет, Ева. Отлежится и встанет.
— А если бы он свалился на нас?
— Ему бы не было так больно.
— Тебе смешно, а я до сих пор дрожу.
— Разве отец не говорил, что нам нечего бояться?
— Мне все равно страшно, Ирасек.
— Туман, — целуя ее, сказал он. — Все дело в тумане, Ева. Когда вокруг ничего не видно, все кажется неожиданным и страшным, даже безобидный козел.
— Мне все чудится, что мы не одни, Ирасек, что кто-то следит за нами. Даже ночью я просыпаюсь от этого взгляда…
— Это же Материнское око, Ева! — юноша провел рукой по ее слипшимся волосам. — Днем и ночью оно неусыпно следит, чтобы никто не причинил нам зла.
— Отчего же тогда мне страшно? У Материнского ока ведь добрый взгляд, правда? А я чувствую, Ирасек, что на меня смотрит кто-то недобрый…
Он погладил ее располневший живот:
— Наверное, в тебе проснулась мать, Ева, которой кажется, что все вокруг угрожает ее малышу… О, наш сосед очнулся!…
Козел зашевелился, упершись рогами в землю, встал на ноги, сверкнул в их сторону красным глазом, сердито фыркнул и двинулся через заросли, с хрустом раздавливая копытами перезревшие плоды. Гордый отшельник спешил выбраться из этого проклятого тумана наверх, к Черной скале, где дышится легко, где нет ему равных в силе и ловкости и где он может вдоволь насладиться уделом избранной твари — одиночеством…
II
Увидев на экране козлиную голову, Главный Конструктор потянулся к пульту дистанционного управления. Изображение исчезло, все погрузилось во мрак.
— Бедная девочка, — бормотал Главный Конструктор, — она чувствует на себе мой взгляд… Неужто я настолько пропитан ненавистью, что даже те, которых я так люблю, ощущают ее смертоносное дыхание?
Главный Конструктор зажег свет. Помещение, где он находился, напоминало высокий цилиндрический пенал, сплошь обитый изнутри черным бархатом. Свисающий с потолка матовый плафон в форме эллипсоида заливал башню неживым призрачным светом.
Внизу на облезлой барсовой шкуре лежал Главный Конструктор. Это был крупный костистый мужчина лет пятидесяти с рыжей всклокоченной бородой, крутым лбом и мохнатыми бровями, из-под которых настороженно глядели маленькие, словно выцветшие глаза. На нем была холщовая рубаха навыпуск, штаны из чертовой кожи и растоптанные башмаки. Он больше походил на хлебопашца, сошедшего со старинной гравюры, чем на Главного Конструктора Гураррского королевства.
Подобрав под себя ступни, он мощным рывком вскочил на ноги.
— И только кроткие наследуют землю и насладятся великим благополучием, — сказал он и носком башмака ткнул в оскаленную пасть барса.
Плафон-эллипсоид погас, мягко зашуршал бархат, обнажив в стене небольшое овальное отверстие, напоминающее телевизионный экран. По ту сторону виднелся плотный столб клубящейся пыли. Главный Конструктор низко пригнулся и, с трудом протиснувшись в дыру, покинул черный пенал.
Если бы в эту минуту кто-либо заглянул в седьмой отсек третьего хранилища древних рукописей, то наверняка бы остолбенел: из экрана обыкновенного телевизора марки «Камера обскура» вылезал, громко чихая, Главный Конструктор! Правда, такая возможность практически исключалась: вход в хранилище надежно закрывался двойным люком, а все вентиляционные каналы контролировались не менее надежной системой сигнализации. Да и эти меры предосторожности были продиктованы скорее теорией вероятности, чем жизненной необходимостью — на протяжении многих лет Главный Конструктор был единственным посетителем хранилища, если не считать двух сотрудников особого отдела Королевской сыскной академии, приставленных к нему, вопреки его воле, в качестве телохранителей, да техника Самоса. Однако Главный Конструктор добился, чтобы телохранители оставались по ту сторону люка, а периодически наведывающийся Самое был своим человеком и скорее расстался бы с единственным глазом, чем выдал тайник хозяина.
Благополучно опустившись на пол. Главный Конструктор нащупал в плинтусе потайную кнопку. Черный бархат закрыл вход, затем бесшумно стал на место телевизионный экран. Чтобы проверить исправность аппарата, Главный Конструктор на минуту включил его.
Шла рекламная передача: сверкая белозубой улыбкой, молодой красавец убеждал млеющую в его объятиях дородную красавицу в преимуществе туалетного мыла «Рекс» перед другими моющими средствами. Говорил он с такой неподдельной страстью и убежденностью, что красавица не выдержала и, выскользнув из его объятий, танцующей походкой направилась в ванную комнату, стены которой, словно кафелем, были выложены плитками рекламированного мыла. Красавец подмигнул телезрителям и стал демонстрировать противопожарные свойства кровати фирмы «Феникс»…
Главный Конструктор усмехнулся и, выключив аппарат, зашагал по книгохранилищу мимо длинных полок с толстыми, покрытыми пылью фолиантами. Время от времени он останавливался, проводил ладонью по корешку пергамента, чтобы прочесть название, и двигался дальше. Наконец он нашел нужную рукопись и подошел к стоявшему в узком простенке бюро. Это было его рабочее место: на конторке лежали исписанные листки оранжевой бумаги, увеличительное стекло в старинной бронзовой оправе, открытая самопишущая ручка.
Он вытер ветошью пергамент, на обложке проступила полуистертая позолота названия: девятьсот первый том «Истории Падших Ангелов». Главный Конструктор вооружился лупой и, медленно шевеля губами, принялся расшифровывать замысловатую вязь древнегураррского письма:
— И рыдали вороги в грусти великой и стенали, и смертные ужасы напали на них, когда узрели они, что сонмы снизошедших ангелов суть обнаженные мечи, разящие нечестивых. И накормили их ангелы плотью сынов их и плотью дочерей их, и много шкур добыли в том походе. И небо сияло, радуясь победам посланников своих…
III
Согласно легенде, ставшей частью официальной истории королевства, гураррцы являлись единственным народом, имеющим внеземное происхождение. Их предки — белокрылые ангелы, в жилах которых текла голубая кровь, — будто бы снизошли на землю, чтобы навести на ней образцовый порядок. Действовали они испытанным способом — огнем и мечом (в некоторых вариантах легенды — огненным мечом) уничтожая нечестивых. Так была основана Империя Падших Ангелов.
Наступил Сладостный Век, суть которого заключалась в том, что падшие ангелы превратили землю в райские кущи и стали блаженствовать, порхая от цветка к цветку, упиваясь нектаром и обжираясь цветочной пыльцой. Как известно, праздный образ жизни располагает к тучности, и вскоре падшие ангелы стали летать все ниже и ниже, они все чаще цеплялись жирными животами за райские сучья, разучившись маневрировать в воздухе, нередко сталкивались и причиняли друг другу увечья. Когда воздушные катастрофы приняли массовый характер, Мис-Мис, королева ангелов, была вынуждена издать эдикт, запрещавший ее верноподданным подниматься в воздух. Ожидая волнений, королева привела в боевую готовность свою гвардию. Однако запрет был встречен всеобщим ликованием, ибо для большинства падших ангелов полет давно уже превратился в каторжное занятие…
Конец Сладостного Века совпал с кончиной королевы. Новый правитель Однокрылый Абуа продлил действие запрета еще на сто лет, хотя в этом не было необходимости: никто из падших ангелов уже не умел летать…
Началось Эпоха Воздыханий. Падшие ангелы — пааны, как они сокращенно называли себя, даже в этом проявляя признаки лени, — влачили жалкое существование. Резкое похолодание заставило их вырубить райские кущи — основной источник пищи и тепла. Пааиам пришлось рыть глубокие норы и пересмотреть свое ангельское меню. Вместо нектара и цветочной пыльцы их желудки учились теперь переваривать садовых червей, мохнатых гусениц и сухие коренья. Паанам не осталось ничего другого, как забиться в норы и под монотонное урчание обвислых животов предаться воспоминаниям о Сладостном Веке.
А наверху за это время произошли большие перемены. На опустевшую территорию Империи Падших Ангелов случайно забрело небольшое племя кочевников. Им приглянулись тучные земли, и кочевники решили задержаться на них, незаметно перейдя к оседлому образу жизни. В основном они выращивали скот, обменивая его у соседних племен на другие товары. Особенно ценились выделанные ими телячьи кожи, которые шли на одежду, обувь, утепление жилищ и на изготовление пергамента. Племя остепенилось, размножилось, создав довольно процветающее государство Каунту, что в переводе с их наречия означало «Страна Телячьей Кожи». Это был край мирных кожевников и скотоводов, почитавших подземное божество Карбаган, которое, согласно их верованью, не только приносило им все земные блага, но и обеспечивало сносную потустороннюю жизнь, К норам, где обитали подземные духи, постоянно приносились дары. Со временем было замечено, что духи не всеядны: они отдавали предпочтение жидкой и растительной пище, а также пергаменту. Жители Каунту с готовностью исполняли прихоти духов, не подозревая, что этим приближают свою погибель.
А подземные духи — конечно же, это были пааны — с каждым днем наглели все больше. После длительной и жалкой Эпохи Воздыханий их животы снова округлились, оперенье окрепло. Привыкшие жить на всем готовом, они принимали приношения как должное. И, возможно, сидели бы в своих норах по сей день, если бы не потребность в пергаменте. Считая себя избранным народом, пааны решили увековечить свою историю и принялись за составление летописей. И поскольку в них хотели фигурировать все пааны с подробнейшим жизнеописанием каждого, потребовалось такое количество пергамента, что паанам пришлось наточить свои заржавевшие мечи и выйти на поверхность. Сначала они ограничивались ночными вылазками, нападая на торговые склады и караваны, мастерские и лавки и захватывая все запасы пергамента. Жители Каунту безропотно терпели ночные разбои подземных духов, хотя и не могли взять в толк, чем же они прогневали всемогущего Карбагана и зачем ему понадобилось столько телячьей кожи? Покорность скотоводов и кожевников окрылила падших ангелов, их набеги участились, нравы ожесточились, глаза привыкли к дневному свету, норы с трудом вмещали их тучные тела и еще более объемистые жизнеописания. Однако сигналом к исходу из подземелья послужила плесень, губительным слоем покрывающая пергаменты, на которых была начертана их божественная история. И пааны навсегда покинули свои норы, и день их появления на свет был последним днем государства Каунту. Нетрудно представить себе ужас, охвативший суеверных жителей Страны Телячьей Кожи, когда они увидели, как из земли восстают сонмы пернатых страшилищ, вооруженных огненными (на самом же деле ржавыми!) мечами. Не встречая сопротивления, пааны покорили Каунту, снова переименовав край в Империю Падших Ангелов, а жителей объявив своими рабами. Зная, что с божествами шутки плохи, кожевники и скотоводы подчинились, тем более что пааны выгодно отличались от духов, которым поклонялись соседние племена: не ели мяса, не требовали в жертву сынов и дочерей, были равнодушны к золоту, серебру и вообще практически не участвовали в делах государства, посвящая все свое время составлению жизнеописаний. Началась Эпоха Великого Летописания…
И естественно, что со временем на первое место по влиянию вышла каста графопаанов-писцов, которых боготворили и перед которыми трепетали все остальные, включая королевскую семью, ибо написанное ими высоким слогом Достославное Житие заказчика по всем статьям превосходило косноязычные сочинения собственного производства. Среди графопаанов началось своего рода состязание за право называться лучшим летописцем и, следовательно, получать больше заказов от населения. Считалось, что качество летописи зависит от количества описанного в ней времени. Лучшим признавалось жизнеописание, в котором содержались все значительные и незначительные события, происшедшие со дня рождения до смерти заказчика. А особенно талантливым графопаанам удавалось подробным и убедительным образом описать также внутриутробную и загробную жизнь своего клиента…
Для составления столь детальных и многочисленных жизнеописаний потребовалось неимоверное количество не только пергамента, но и перьев. А пааны, конечно же, считали лучшим свое оперение. Неудивительно, что они стали охотиться друг за другом; началась междоусобная война, которая длилась столько, сколько потребовалось, чтобы все пааны лишились своих пышных хвостов и изящных крыльев, получив от соседних племен прозвище «гурарцев», то есть «общипанных индюков». Пааны нисколько не обижались, напротив, чванливые по натуре, они считали индюка лучшим представителем пернатого мира, а произнося кличку с раскатистым вторым эр — «гураррец», они придавали ей совершенно иной смысл — «индюк, который больно щиплется»…
После Эпохи Великого Летописания наступило Лихолетье.
Среди обнищавших слоев населения росло недовольство, вспыхивали мятежи. Потомки разорившихся заказчиков жаждали расправиться с потомками графопаанов, баснословно обогатившихся на стряпании хвалебных жизнеописаний. Однако изворотливая гураррская элита сумела отвести от себя удар.
— Бог послал вас на землю, — говорила она черни, — чтобы вы навели среди дикарей порядок, а вы сеете смуту среди своих же соплеменников. Вы, избранные богом, чтобы блаженствовать в райских кущах, порхать от цветка к цветку и упиваться божественным нектаром, вы, падшие ангелы, превратились в навозных жуков, которые не хотят видеть вокруг ничего, кроме навозной кучи! Да, достопочтенные смутьяны, эти унаследованные нами богатства, на которые вы заритесь и которые мы могли бы уступить вам сейчас же, если бы они, согласно воле наших отцов и дедов, не были предназначены для возведения и содержания храмов, монастырей и иных богоугодных заведений, эти скромные семейные реликвии — не более как навозная куча в сравнении с несметными богатствами, которыми буквально кишат окрестные земли! Они могут стать вашими, если вы этого возжелаете! Вам следует лишь вспомнить, что вы гураррцы — больно щиплющие индюки! Вам следует лишь вспомнить, что мы — плоть от вашей плоти, мозг от ваших индюшиных мозгов! И мы готовы вести вас к этим несметным богатствам, если вы этого возжелаете!
Изголодавшиеся, озлобленные гураррцы возжелали. Полчища «больно щиплющих индюков» ринулись в соседние регионы. Мирные хлебопашцы и скотоводы, ремесленники и торговцы, рыбаки и звероловы не сумели противостоять ордам гураррцев, приняв их за кару господню:
— Значит, мы чем-то прогневали бога, раз он послал на нас своих ангелов-истребителей. Значит, труды наши были не так бескорыстны, помыслы наши — не так чисты, доброта наша — не бесконечна…
Легкий успех окрылил «общипанных индюков». Снарядив морскую экспедицию, они присоединили к империи и множество заморских земель, богатейшей из которых была Страна Оранжевых Озер…
Зарвавшаяся гураррская знать еще более ожесточилась. Был издан так называемый Поголовный Эдикт, согласно которому все племена и народы, оказывающие хоть малейшее сопротивление, подлежали поголовному уничтожению. Такая участь постигла свободолюбивый народ Страны Оранжевых Озер…
Однако этим эдиктом империя подписала и себе смертный приговор: инстинкт самосохранения заставил порабощенные народы сплотиться, и «индюки» стали терять, одну за другой, завоеванные территории. Другие государства порвали с Гураррой всяческие отношения. Казалось, Гурарра навсегда сошла со спирали эволюции, и ее неминуемо ожидает участь, постигшая столько империй: распад, гибель и полное забвение…
IV
Но явился Главный Конструктор и сотворил чудо. За поразительно короткий промежуток времени Гурарре удалось то, для чего другим странам потребовались столетия: словно обретя утраченные некогда крылья, Гурарра вспорхнула и уселась на самый верхний виток эволюционной спирали.
Главный Конструктор сделал много выдающихся открытий, в частности, он решил «проблему трех Г» — Трех видов голода: физиологического, энергетического и духовного. Из океанской воды он извлек ион — жидкий хлеб — и гураний — жидкое топливо — и разработал дешевую технологию их производства. Затем он изобрел телепатор (по аналогии с иностранными аппаратами его стали называть телевизор, хотя Главный Конструктор и возражал, утверждая, что между ними чисто внешнее сходство), призванный утолить информационный и Эстетический голод гураррцев.
Казалось, Гурарра опять превратилась в райский уголок.
Любимое занятие падших ангелов — сидение на ветках, затем в норах над жизнеописаниями — сменилось сидением перед телевизором. Среди развалин империи царили закон и порядок, о чем свидетельствовала обязательная в каждом учреждении гипсовая статуя Фемиды. Моделью для скульптора любезно согласилась послужить ее величество королева. Богиня закона и порядка была отлита в натуральном виде с повязкой на глазах, с рогом изобилия и весами в руках. На одной чаше весов было начертано слово «закон», на другой — «порядок». Чаши находились в состоянии устойчивого равновесия, поскольку были совершенно пусты…
Падшие ангелы, пааны, общипанные и больно щиплющие индюки, законнопорядочные верноподданные гураррские обыватели беззаботно хлебали ион, пребывая в тепле и уюте и не сводя глаз с телеэкрана. А оттуда, тоже потягивая ион, на них проницательно глядели герои приключенческого сериала супердетектив Крусисурер и дворняжка Изабелл, либо таращились остекленевшие глаза новой жертвы неуловимого Цезаря — главного и пока что закадрового героя документального сериала «Девятый вал», посвященного политическим убийствам. Затаив дыхание, гураррцы следили за мышиной возней на арене политического цирка и за его кулисами. А тем временем настоящие мыши поглощали гураррскую историю, пылившуюся в толстых фолиантах со съедобными корешками…
Если не считать мышей, Главный Конструктор был единственным, кто серьезно интересовался историей Гурарры. Со временем он научился отличать правду от вымысла, мифические деяния падших ангелов от истинных злодеяний гураррцев. Узнал он, что и среди графопаанов были честные летописцы, иные из них даже поплатились жизнью за неумение или нежелание лгать. Сейчас, перелистывая рукопись одного из таких авторов, он наткнулся на фразу: «новое семя вырастает из гниющего старого». Эта, казалось бы, прописная истина вдруг поразила его, он забыл об осторожности, что случалось с ним чрезвычайно редко, жирно подчеркнул фразу и размашистым почерком добавил от себя:
«Ускорить гниение!»
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Убийца в вашем доме, господа
I
Мистикис затравленно озирался: отовсюду на него смотрели жуткие зрачки пистолетных стволов.
Он находился внутри полого куба, составленного из шести огромных телевизионных экранов, с которых в него целились шесть пистолетов системы «чао».
«Если я очутился здесь, — лихорадочно думал Мистикис, — значит, должен быть какой-то вход, а следовательно, и выход?»
Преодолев страх, он приблизился к одному из экранов, стал ощупывать сантиметр за сантиметром в надежде найти какую-то потайную дверь, лазейку, щель, не пальцы скользили по глад— кой поверхности плотно пригнанных граней и наконец в изнеможении опустились — выхода не было.
Мистикис рухнул на пол, но тут же вскочил с истошным ревом, увидев под собой тот же слегка подрагивающий черный пистолетный ствол.
«Выхода нет, значит, его надо сделать…»
Мистикис разбежался, высоко подпрыгнул и, ударив обеими ногами в находящийся перед ним экран, упал на спину.
Куб медленно перевернулся. Экран, принявший удар, превратился в пол, на который сполз Мистикис.
Вскочив на ноги, Мистикис снова бросился к стене, которая превратилась в пол раньше, чем он успел добежать и ударить ее. Мистикис продолжал бежать, куб вращался все быстрее, превратившись в беличье колесо. Мистикис задыхался, у него не было больше сил передвигать ногами, но и остановиться он тоже не мог. А стволы все приближались к нему, теперь они уже казались жерлами орудий.
«Ну, стреляйте, стреляйте же!» — умолял Мистикис.
Но стволы молча надвигались, на него дохнуло леденящим холодом, что-то омерзительно липкое потекло по его спине, ногам, Мистикис поскользнулся, и его тут же засосало в бездонный канал ствола. Он летел в никуда, у него захватило дух, и последней мыслью было:
«А все-таки я выскочил из куба!»
Ночную тишину прорезали короткие очереди телефонного звонка. Весь в холодном поту от только что увиденного кошмара, Мистикис долго не мог нащупать телефонную трубку. Вот она, омерзительно липкая и холодная…
— Мистикис с-слушает.
— Доброе утро, господин Мистикис, — бодро приветствовал его мужской бархатный голос. — Извините, что так рано потревожил, но дело срочное, не терпящее отлагательств.
— По-позвольте, — начал Мистикис, пытаясь объяснить незнакомцу, что тот, скорее всего, ошибся номером, потому что никаких дел, не терпящих отлагательств, у него уже давно не…
Однако бархатный голос опередил его:
— К вам небольшая просьба, господин Мистикис. Сегодня в шестнадцать ноль-ноль на Площади Воркующих Голубей должен состояться митинг, на котором выступит Бесс. Ваша задача — вместе с другими членами организации сорвать это сборище.
Мистикис протестующе закричал;
— Позвольте, но я не…
— Цыц! — грубо оборвал его бархатный голос.
— С-с кем я го-говорю? — оторопел Мистикис.
— С тем, с кем лучше не говорить, но кого лучше слушать! — трубка издала короткий бархатный смешок, от которого по спине Мистикиса снова поползли липкие струйки. — Так что слушайте, Мистикис, и не вздумайте бросать трубку. В почтовом ящике вы найдете бандероль с пистолетом системы «чао»…
Трубка запрыгала в руке Мистикиса: он вспомнил кошмарный сон!
Словно угадав его состояние, бархатный голос уточнил:
— Пистолет заряжен холостыми, можете проверить. По условному сигналу — оранжевой ракете — вы должны палить в воздух и кричать: «Вале Бесс, аве Цезарь!» Как видите, Мистикис, мы даем вам не бог весть какое поручение, так что успокойтесь.
— Послушайте, вы вероятно ошиблись! — взмолился Мистикис, обливаясь холодным потом. — Я не состою ни в какой органи…
Но голос спокойно и властно продолжал:
— Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, старайтесь не попадаться в поле зрения телекамер. Начнется паника, и вы сможете затеряться в толпе. В случае ареста вас ждет неделя тюремного заключения, которое, уверяю вас, ничуть не хуже вашего нынешнего заточения. В случае невыполнения приказа — смерть. Таков закон организации «АВЦ».
— Но я не член вашей организации! — завизжал Мистикис, и трубка опять запрыгала в его руке. — Это гнусный шантаж! Это… это!…
Короткого бархатного смешка было достаточно, чтобы Мистикис снова лишился дара речи.
— Нервы следует держать в нервных клетках, господин Мистикис. Что же касается вашего членства, не стоит так легкомысленно отрекаться. Взгляните-ка лучше в зеркало!
На том конце повесили трубку.
Дрожащей рукой Мистикис пошарил по ночному столику и свалил на пол светильник. Послышался звон разбитого стекла.
Чертыхаясь и натыкаясь на стены, он добрался до ванной комнаты, включил свет и бросился к зеркалу.
Оттуда на него уставилось перекошенное лицо, на левой щеке которого пламенело четкое оранжевое клеймо.
Мистикис диким взглядом обвел, комнату. Стены закачались, и ему показалось, что он снова находится внутри полого куба, зажатый со всех сторон телевизионными экранами, на которых раскаленным железом светился, множась на глазах, зловещий оранжевый вензель…
«Может, это всего лишь продолжение ночного кошмара?…»
Мистикис включил воду, схватил губку, с трудом намылил ее — мыло несколько раз выскальзывало из рук — и принялся остервенело тереть левую щеку. Затем сунул голову под кран и долго стоял так, не решаясь взглянуть в зеркало. Наконец решился, медленно поднял голову: клеймо пламенело еще ярче, еще отчетливее…
Мистикис рванулся в комнату, но в темноте наткнулся на что-то, больно ударился и бросился обратно в ванную: ему показалось, что в комнате кто-то есть. Трясущейся рукой он рванул задвижку и, убедившись, что дверь заперта, прислушался. Хлещущая из крана вода заглушала все остальные звуки. Он метнулся к крану, перекрыл воду и снова приник к двери.
В доме царила тишина, лишь монотонно капала вода из плохо закрытого крана. Мистикис набросился на кран, словно тот был причиной всех бед, и наверняка свернул бы его, если бы в этот момент за дверью не послышались шаркающие шаги.
У Мистикиса подкосились ноги, он сел на кафельный пол. Затем, как затравленный зверек, заметался в поисках убежища. Не найдя ничего, он забился под раковину.
Кто-то подергал дверь, постучал. Мистикис затрясся и, сжавшись в комочек, заскулил жалобно, по-собачьи.
— Господин Мистикис! — позвал из-за двери старушечий голос. — Вам тут бандерольку какую-то принесли, в ящик хотели сунуть, да я не дала, знаю, что вы в ящик неделями не заглядываете! Вы меня слышите, господин Мистикис?… Куда ее положить? Тут что-то тяжелое, как бы не разбилось…
Плечи Мистикиса сотрясались в беззвучном плаче.
Старушка опять постучала в дверь, на этот раз громче и настойчивее:
— Может, вам плохо, господин Мистикис? Может, я за санитарами сбегаю? Я мигом обернусь…
Шаги зашаркали и стихли в глубине коридора.
Мистикис поднялся с пола, невольно взглянул на себя в зеркало и, снова взвыв, бросился к двери. Он стучал в нее руками, пинал ногами, бился головой и орал «Откройте!». Охваченный ужасом, Мистикис забыл, что минуту назад сам закрыл дверь на задвижку. А когда вспомнил об этом и открыл дверь, по коридору к нему спешили два дюжих санитара в синих халатах. За ними семенила старушка, держа в руках небольшую продолговатую бандероль.
Прикрывая ладонью левую щеку, Мистикис покорно двинулся им навстречу…
II
Полицай-президент Гураррского королевства господин Пак-пак сидел в огромном, похожем на конференцзал кабинете. За его спиной высилась статуя Фемиды.
С кем любезничал полицай-президент, поглаживая бока розового телефона, знал не только он и не только дежурный диспетчер, минуту назад связавший его кабинет с будуаром королевы. О том, что между господином Пак-паком и ее величеством существует иная связь, кроме телефонной, был хорошо осведомлен и стоявший в дверях кабинета грузный лысый мужчина. Это был Фоббс, начальник апримской полиции.
Господин Пак-пак не замечал его, продолжая сопеть в трубку:
— Так, может, я это самое… подскочу, а?… Какого посланника, это самое?… Да брось ты!… Что?… Гы-гы-гы!…
Фоббс закашлял, чтобы обратить на себя внимание. Он понимал, что в такие минуты лучше не беспокоить шефа, а тихонько прикрыть за собой дверь. Однако дело было чрезвычайной важности, и глава столичных полицейских решительно шагнул вперед.
— Господин полицай-президент! — оглушительно рявкнул он, ибо не умел говорить нормальным голосом даже с начальством, — разрешите обратиться?
От неожиданности господин Пак-пак вздрогнул и чуть не выронил трубку, которая все еще продолжала квакать.
— Ваше это самое… величество, — зашептал он в трубку, — не один я… ладненько, перезвоню! Целую эти самые… пятки… Гы-гы-гы!…
Господин полицай-президент опустил трубку на рычаг, откинулся в кресло, и его лицо сразу приняло свирепое выражение.
— Опять это самое? — забарабанил он пальцами по оранжевому листку.
— Опять, господин полицай-президент, только что обнаружили на ступеньках управления, — объяснил Фоббс. — Возомнив себя неуловимыми, эти ублюдки снова вызывают нас на дуэль! Если мы не начнем самых решительных действий, господин полицай-президент, и будем продолжать играть с ними в кошки-мышки, боюсь, что это может скверно кончиться!
Господин Пак-пак тем временем шевелил толстыми губами, расшифровывая фразу, написанную на латыни:
— Ва-ле Бесс, а-ве Це-зарь…
— Надеюсь, в переводчике не нуждаетесь, — угрюмо прогудел Фоббс. — Вот уже третья листовка с одинаковым содержанием, меняется лишь имя кандидата на тот свет.
Господин Пак-пак вытер узкую полоску лба, которая покрывалась испариной всякий раз, когда ему предстояло принять какое-то решение.
— Что будем это самое… делать?
— Есть только один выход, господин полицай-президент, — уверенно сказал Фоббс, — надо срочно отменить митинг на Площади Воркующих Голубей!
Господин Пак-пак медленно двигал челюстями, как бы пережевывая полученную информацию. Затем потянулся к розовому телефону, передумал и снял трубку с другого — ярко-оранжевого:
— Свяжите меня э-э… с Бессом.
Тем временем начальник апримской полиции подсказал ему содержание будущего телефонного разговора:
— Скажите ему правду, господин полицай-президент: мы не можем гарантировать ему полную безопасность на сегодняшнем митинге. Пусть немного повременит, пока мы не найдем этих ублюдков, иначе…
Господин Пак-пак замахал рукой, чтобы он замолчал, и начал мямлить в трубку:
— Э-э, господин Бесс?… Это я… Что я хотел сказать?…
Господин Пак-пак успел забыть, что же он хотел сказать господину Бессу, и вопросительно уставился на своего подчиненного.
— Полиция не может его обезопасить, — подсказал Фоббс.
— Я хотел сказать, что полиция не может его… то есть вас… это самое… обензопасить… да, на митинге… да, угрожают… Он самый… по этому, по латыни, грамотный, стервец… Что?… Вы тоже получили?… Отлично!… Что отлично?…
Господин Пак-пак опять вцепился умоляющим взглядом в Фоббса, ожидая подсказки. Поскольку глава столичных полицейских не видел ничего отличного в том, что господин Бесс тоже получил письменную угрозу, помощь пришла с некоторым опозданием:
— Было бы отлично, если бы господин Бесс подождал пару деньков, пока мы не найдем этих ублюдков!
— Я говорю это самое… будет отлично, если вы подождете это самое, пару деньков, пока мы не найдем этих самых ублюдков! Да, ублюдков, говорю! А потом, пожалуйста, митингуйте себе на здоровье!… Что? Выборы? Понимаю… На каком носу?… Просто на носу? Понимаю… да, да, конечно…
Взглянув на Фоббса, господин Пак-пак пожал плечами: мол, дальше продолжать разговор бесполезно.
Фоббс еще раньше пришел к аналогичному выводу, однако счел нужным предпринять последнюю попытку:
— Скажите, что на карту поставлена его жизнь!
Прикрыв трубку ладонью, господин Пак-пак счел нужным уточнить:
— На какую это самое… карту?
Фоббс ограничился мысленным уточнением, вслух же сказал:
— Скажите, что на митинге возможно покушение на его жизнь!
— Господин… э-э Бесс, дело в том, что на митинге на вас
могут это самое… покушаться… ну как бы выразиться поточнее… шлепнуть, что ли… Что?… Извиняюсь… Так… Постараюсь, господин Бесс. Из какого носа?… Из носа Цезаря, гы-гы, дай Бог ему здоровьица!
Страшно довольный только что произнесенной тирадой, особенно концовкой насчет носа Цезаря, господин Пак-пак достал трубку и расстегнул ворот кителя. Судя по всему, столь длинный разговор был для господина полицай-президента истинным мучением.
— Значит, митинг все же состоится, — угрюмо пробасил Фоббс, потирая лысину. — Но риск слишком велик, господин полицай-президент, этот Цезарь умеет не только угрожать…
Господин Пак-пак неожиданно сорвался на визг:
— А ты, Фоббс, умеешь только это самое… орать! Хотя начальнику апримской полиции не мешало бы уметь наводить этот самый… распорядок и закон!
Вероятно, почувствовав, что не совсем правильно произнес каноническую фразу, господин полицай-президент повернулся к Фемиде и, привстав с кресла, прочел надписи на ее пустующих чашах:
— Да, закон и этот самый… распорядок.
Фоббс взял со стола оранжевую листовку, скомкал и сунул в карман кителя.
— Я сделаю все возможное, господин полицай-президент, — пробасил он и тяжелым шагом уставшего от бесполезных дел человека затопал к выходу.
— И э-э… невозможное! — крикнул вдогонку господин полицай-президент.
Когда за Фоббсом закрылись двери, господин Пак-пак мгновенно преобразился. Он был похож на школьника, только что оттарабанившего труднейший урок. Оттолкнувшись от стола, он сделал несколько оборотов на вращающемся кресле, напевая начальную строфу из «Королевского танго»:
У королевы были эти самые… маленькие пятки,
И эти пятки так любили это самое… играть в прятки!…
Когда кресло остановилось, господин полицай-президент с умилением глянул на огромные потрескавшиеся гипсовые ступни королевы, то бишь Фемиды, и его волосатые пальцы невольно потянулись к розовому телефону…
III
Фоббс шагал по длинному и мрачному коридору полицейского управления, не отвечая на приветствия сотрудников. Глава столичных блюстителей закона и порядка многое повидал на своем веку и перестал чему-либо удивляться. И все же головокружительная кapьера господина Пак-пака вызывала у него искреннее недоумение: что за достоинства могла отыскать королева в этой «квадратуре круга», как прозвал полицай-президента Главный Конструктор, что расшифровывалось довольно просто: круглый болван с квадратной челюстью?…
Не так давно рядовой телохранитель, оберегающий покои королевы, здоровенный и безмозглый Пак-пак вдруг был поставлен охранять покой всего королевства. Научится ли он правильно произносить хотя бы пару слов, начертанных на весах Фемиды? В противном случае остальным тоже придется говорить «закон и распорядок». Бедный гураррский язык! До сих пор еще многие не могут освободиться из-под языкового ига прежнего полицай-президента Зак-зака, который говорил — и заставил говорить других — «бензопасность», «прозвещение» и т. д.
И все-таки, думал Фоббс, шагая по длинному унылому коридору полицейского управления, главная беда не в этом: новоиспеченный полицай-президент не замечал разницы не только между порядком и распорядком, но и между порядком и беспорядком, законом и беззаконием.
Фоббс остановился у кабинета своего помощника, приоткрыл дверь, гаркнул:
— Абабас, чтобы через десять минут все мальчики были у меня!
И он двинулся дальше. Отменить митинг не удалось, и ему предстояло сделать все возможное и невозможное, как приказала «квадратура круга», чтобы поддержать на площади «распорядок» и, таким образом, «обензопасить» господина Бесса, чтоб ему провалиться со своим митингом!…
IV
Упершись руками в массивный стол, на котором лежал макет Площади Воркующих Голубей, Фоббс исподлобья глядел на собравшихся в кабинете секретных агентов апримской полиции, впрочем, секретными они являлись лишь по штатному расписанию: в каждом из этих амбалов за версту был виден кадровый полицейский, ибо самая небрежная штатская одежда выглядела на нем воинственным мундиром. Обводя угрюмым взглядом их еще более угрюмые физиономии, Фоббс поймал себя на мысли, ставшей в последнее время навязчивой, что «полицейские и бандиты» — это игра, где каждый с равным успехом мог бы оказаться в команде противника, и если этого не произошло, то лишь по чистой случайности. Себя и своего любимца Круса, который отсутствовал, он считал исключениями, подтверждающими правило.
Шеф апримской полиции жестом подозвал поближе к столу.
— Положение, мальчики, прямо скажем, дерьмовое! — загрохотал Фоббс.
Взрывная волна его мощного баса обрушилась на картонный макет площади, сдвинув с места трибуну.
— Сегодня, где-то после шестнадцати часов, вот здесь, — Фоббс поставил трибуну на место, — произойдет очередное покушение, а если мы снова оплошаем, то и убийство!
Лица «мальчиков» вытянулись, словно у гончих псов, почуявших запах дичи. («Запах домашнего жаркого», — поправил бы любимец Фоббса, супердетектив Крус, который был уверен, что его четвероногая подружка Изабелл стоит, по части розыска, больше, чем все «мальчики» вместе взятые.)
— Вслед за покойным председателем партии Благоденствия Россом и не менее покойным лидером партии Огненного Меча Зотосом, — продолжал громыхать Фоббс, — банда Цезаря намерена отправить туда же, на покой, и господина Бесса!
«Мальчики» заржали — заупокойный юмор шефа пришелся им по душе.
— Вам бы на луг, на зеленую травку, — осадил их Фоббс, — да еще бы в придачу табун молодых кобылиц!
— Мы согласны, шеф, — давясь от смеха, прохрипел Абабас.
— Только этим вы и можете заниматься! — гаркнул Фоббс.
Все мигом присмирели. «Мальчики» ничего и никого не боялись, кроме своего шефа: во всей Гурарре не было другого такого мощного голоса и такого тяжелого кулака.
Фоббс извлек из кармана помятую оранжевую листовку, разгладил ее и молча протянул агентам.
Первым взял листовку Абабас. Он долго глядел на перевернутую вверх ногами латинскую фразу, затем понимающе хмыкнул и передал товарищу. Листовка пошла по кругу, «мальчики» ощупывали ее, обнюхивали, пробовали на зуб, смотрели на свет, одним словом, подвергали ее тщательному и всестороннему анализу.
— Надеюсь, в переводчике не нуждаетесь? — бросил Фоббс.
— Нуждаемся, шеф, — весело прохрипел Абабас. — Мы люди служивые, непрозвищенные!
«Вот он, еще один потомок Зак-зака», — подумал Фоббс. Вслух сказал:
— Служивые невежды, Абабас, приносят отечеству больше вреда, чем пользы! На листовке написано: «Прощай, Бесс, привет, Цезарь!» Или в переводе Абабаса, если бы он знал вульгарную латынь — «Хана тебе, Бесс, даешь клевого Цезаря!».
Все опять рассмеялись, и больше других гоготал весельчак Абабас.
Фоббс поднял руку, призывая к тишине:
— Итак, шайка Цезаря снова угрожает! Мы с господином Пак-паком пытались убедить господина Бесса отменить митинг, но что вы хотите от предводителя партии неумеренных либералов? С другой стороны, господина Бесса тоже можно понять. Скоро выборы, каждая встреча с избирателями — это еще один шаг к дверям мэрии, тем более что его противников поубавилось. Наш долг, мальчики, — голос Фоббса несколько потеплел, — обеспечить кандидата надежной охраной и во чтобы то ни стало упредить возможный удар Цезаря…
Он покосился на стоящую в углу статую Фемиды и нехотя добавил:
— Как-никак, а мы олицетворяем закон и порядок, стоим, так сказать, на страже человеческой цивилизации…
Взглянув на Абабаса, олицетворявшего скорее раннюю зарю человеческой цивилизации, Фоббс невольно поморщился и склонился над макетом:
— Мой план таков — превратить Площадь Воркующих Голубей в мышеловку. Для этого, во-первых, надо максимально ограничить число участников митинга, пропустить человек сорок, от силы пятьдесят, для массовки. Остальных — в шею, под любым предлогом. Самых строптивых можно и припугнуть восемьдесят пятой статьей… Вы, мальчики, ничем не должны выделяться, по крайней мере, попытайтесь это сделать. Расстановка сил обычная — в шахматном порядке. Разыграем один из вариантов гураррской защиты…
V
Закончив инструктаж и отпустив агентов, Фоббс опустился в кресло. Он сидел, пыхтя дешевой андулуской сигарой, и сквозь сизые завихрения дыма смотрел на макет площади, где в беспорядке стояли шахматные фигуры, белые и черные. В руке Фоббс держал белого короля и, вероятно, искал для него наиболее безопасное место.
Зазвонил телефон. Фоббс неохотно снял трубку:
— Слушаю.
— Шеф, — послышался голос секретарши, — к вам ломится господин Син-син, главреж телекомпании «Камера обскура». Я ему объясняю гураррским языком, что вы заняты, а он…
Этого ему не хватало!… Фоббс скривился, словно от неожиданного приступа зубной боли. С телекомпанией у него были старые счеты, он бы с удовольствием выгнал, предварительно надавав по шее, даже самого господина Юлиуса, ее генерального директора. С определенного времени, точнее, с момента убийства Росса, «Камера обскура» стала для полиции своеобразной конкурирующей фирмой, во многом опережающей нерасторопных «мальчиков» Фоббса. Но, к сожалению, шеф апримской полиции знал и другое: большой пакет акций этой процветающей компании принадлежит «квадратуре круга», а следовательно…
— Пропустите, — процедил Фоббс.
Он накрыл макет плотным чехлом и откинулся в кресле, продолжая вертеть в руке белого короля.
Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошел высокий элегантный мужчина лет пятидесяти.
— Аве, Фоббс! — крикнул он с порога.
Это был Син-син, главный режиссер телекомпании «Камера обскура». Роскошно улыбаясь, словно позируя для обложки журнала «Люкс», Син-син приближался к столу.
Фоббс взглянул на непрошеного гостя с недоброй усмешкой:
— Грифы почуяли запах мертвечины?
Син-син хохотнул и небрежно присел на край массивного стола:
— Браво, коллега! Я всегда говорил, что с вашей склонностью к метафорическому мышлению, которую вы неоднократно и с таким блеском демонстрировали, вам бы, любезный Фоббс, надо служить не этой слепой старухе, — кивнул он в сторону Фемиды, — а одной из юных муз, скажем, нашей, телевизионной! Кстати, сегодня вам представляется такая возможность — услужить нам!
Фоббс глубоко затянулся и выпустил в лицо Син-сина густое облако сигарного дыма:
— Хотите получить разрешение на прямую трансляцию митинга с Площади Воркующих Голубей?
— Милый Фоббс, ваша прозорливость безгранична! — воскликнул режиссер и, разгоняя рукой облако, добавил: — Впрочем, и вежливость тоже.
— Не люблю, когда посетители садятся на стол.
— Надо было предложить мне стул! — мгновенно парировал Син-син, но тут же спохватился: — Только чур, не электрический!
Фоббс продолжал смотреть на гостя с откровенной враждебностью:
— Думаете поживиться, как на Россе и Зотосе?
Син-син весело сверкнул зубами:
— Думаем, коллега! Хорреско референс, как сказал бы латинянин, что, как вам известно, означает — содрогаюсь, говоря вам это!
Он вынул из кармана оранжевую листовку и показал Фоббсу, но в руки не дал:
— Нам тоже подбросили, между прочим, на полчаса раньше, чем вам. Из чего я заключаю, что Цезарь жаждет увидеть свои деяния, вернее, злодеяния запечатленными в немеркнущих образах искусства. И Цезарь прав, коллега, ибо, как сказал бы его древний соплеменникаре лонга, вита бревис, что означает: жизнь коротка, искусство…
— Знаю, что это означает! — оборвал его Фоббс. — Такое искусство, как ваше, сокращает и без того короткую жизнь! После ваших сериалов хочется взять веревку, мыло…
— Парфюмерной фирмы «Рекс», — вставил Син-син.
Реплика режиссера почему-то разозлила Фоббса, и он рявкнул:
— И хорошенько намылить шею автору!
Автор сериалов расхохотался:
— А веревку зачем?
Фоббсу надоела словесная пикировка, он демонстративно взглянул на часы:
— Короче, «Камера обскура» хочет закупить все права на прямую трансляцию с площади?
— Вы снова угадали, коллега, — осклабился режиссер. — Если ничего особенного не произойдет, этот митинг здорово ударит нам по карману, ну, а если что — раскошеливаться придется остальным. Как видите, милый Фоббс, мы здорово рискуем — аут Цезарь аут нихил, как сказал бы…
— Весьма рискуете, Син-син! — пророкотал Фоббс. Он поднялся с кресла и, наклонившись к режиссеру, выдохнул ему в лицо вместе с очередной порцией сигарного дыма:
— Я постараюсь отбить у вас охоту делать бизнес на трупах, ясно?
Сквозь клубы дыма блеснула хищная улыбка режиссера:
— Постарайтесь, коллега! Этого давно уже ждет от вас вся Гурарра! А мы зафиксируем ваши старания на пленку!
Он протянул Фоббсу гербовую бумагу:
— Скрепим наш союз, коллега. Господин Бесс в курсе и, конечно же, обеими руками за. Иначе и быть не могло — Бесс субсидирует нашу телевизионную компанию, мы рекламируем его избирательную кампанию, взаимовыгодное сотрудничество, не так ли?
Фоббс подписал бумагу, отодвинул.
— А где мне поставить каинову печать? — улыбнулся режиссер.
— У себя на лбу, — процедил Фоббс и поднялся с места, показывая, что аудиенция окончена. — Второй этаж, двести шестая комната.
— Благодарю, коллега.
Син-син аккуратно сложил документ, спрятал его в карман:
— Что же касается трупов, то позвольте напомнить вам изречение, кстати, тоже латинского происхождения, которое гласит, которое вопиет, что искусство требует жертв.
— Надо быть болваном, чтобы понимать это буквально! — рявкнул Фоббс и грохнул кулаком по столу.
От зажатого в кулаке белого короля отскочила головка и покатилась в сторону Син-сина. Тот поднял ее двумя пальцами и, разглядывая, задумчиво заговорил:
— Милый Фоббс, на заре моей творческой юности я тоже так думал и снимал фильмы… знаете о чем?… Об облаках! Это были поэтические и, поверьте, чертовски талантливые ленты, и делал я их за свой счет, коллега, понимая, что искусство требует жертв от художника. И я пожертвовал всем — деньгами, успехом, своей первой и последней любовью, друзьями, здоровьем, — все бросил на алтарь искусства и — едва не подох с голоду в полном одиночестве, презираемый одними, забытый другими, неизвестный всем остальным…
Режиссер больше не юродствовал, говорил тихо, как бы для себя:
— Я поймал крысу, такую же, как и я — одинокую и голодную, и изжарил ее, коллега, на огне моих поэтических лент. (О, как они пылали, мои фильмы об обликах!) Я грыз эту крысу, коллега, и клялся, клялся на пепле моих облаков: «Я овладею другим искусством — искусством требовать жертв от других!»
Син-син замолчал, осторожно и как бы брезгливо вложив в ладонь Фоббса голову белого короля.
Взглянув на нее, Фоббс процедил:
— В этом-то вы преуспели.
— Да, преуспел, — тщательно вытирая руки платком, согласился режиссер. — Вся Гурарра запоем смотрит мои сериалы о политических убийствах. Но, милый коллега, я делаю бизнес не на трупах, как вы неточно изволили выразиться, а на желании обывателя видеть, как незаурядные люди превращаются в заурядные трупы! И по мере сил я утоляю его наследственную кровожадность. Впрочем, не без помощи полиции.
— То есть? — насторожился Фоббс.
— Помощь полиции в том, что она беспомощна! Неплохой каламбур, а? — снова осклабился режиссер.
— Идите к черту, Син-син.
Режиссер сделал серьезную мину;
— Иду. Кстати, не знаете, где он сейчас?
Фоббс глубоко затянулся сигарой, вероятно, собираясь выпустить в наглого режиссера очередную порцию дыма. Почуяв надвигающуюся опасность, Син-син отошел от стола и заговорщицким шепотом произнес:
— А я знаю!
Залившись мефистофельским смехом, режиссер стремительно покинул кабинет.
Когда дверь за ним захлопнулась, Фоббс снял с макета чехол. Несколько шахматных фигур лежало, вероятно, после удара его мощного кулака. Он расставил их на прежние места, взял со стола обезглавленного короля и, подумав, поставил его у трибуны. А на трибуну осторожно опустил его маленькую королевскую голову…
Зазвонил телефон.
— Шеф, — послышался взволнованный голос секретарши, — с вами хочет говорить Цезарь!
— Кто-о?
— Цезарь, он так назвался!
— Где он?
— Ждет у телефона.
— У какого телефона?
— Не знаю, шеф, он позвонил и попросил соединить с вами…
— Он ждет у телефона?
— Да, шеф.
Лицо Фоббса стало медленно багроветь, он сопел, обдумывая план действий. Затем приказал:
— Слушайте внимательно. Сейчас же свяжитесь с седьмым отделом, пусть узнают, откуда он звонит, и сообщат Абабасу. Он выедет наперехват. Я постараюсь как можно дольше затянуть разговор. Да, не забудьте включить оба магнитофона, один из них, не помню какой, заедает… Так, ну что ж, давайте сюда этого Цезаря!
В трубке послышался приятный бархатный баритон:
— Господин Фоббс?
— Да, Фоббс у телефона, — неестественно бодрым голосом ответил тот и даже улыбнулся, словно собеседник мог его видеть. — С кем имею честь?
— Говорит Цезарь, — представился баритон. — Надеюсь, вам известно мое имя?
— Ну как же! — воскликнул Фоббс. — Столько наслышан!
— Вы получили мою визитную карточку? Час назад я оставил ее на ступеньках вашего управления.
— Да, благодарю вас, — продолжал паясничать Фоббс, и его лысина покрылась крупным бисером пота, — вы проявили большую любезность, и я, право, даже не знаю…
— Пока счет два — ноль в мою пользу, господин Фоббс, — не без гордости напомнил баритон. — Любопытно, какие у вас прогнозы на сегодняшний турнир? Хочется верить, что Площадь Воркующих Голубей будет подготовлена для встречи с моей сиятельной особой более тщательно, чем в прошлый раз?
Лысина Фоббса сверкала от пота, он с трудом сдерживал волнение:
— О да, мой Цезарь, мы устроим вам сердечную встречу!… Единственное, что нас несколько смущает, это полное неведение, в котором мы пребываем, что касается места и времени вашего явления народу!… Дорогой Цезарь, не могли бы вы хоть намеком…
— Старый плешивый хрыч! — оборвал его Цезарь, и лысина Фоббса стала стремительно багроветь. — Неужели ты всерьез думаешь обвести меня вокруг пальца?! Надеешься, что пока ты тянешь со мной резину, твои недоношенные «мальчики» уже несутся по моему следу и вот-вот загребут меня в какой-нибудь телефонной будке? Неужели ты, шелудивая полицейская псина, безмозглый индюк, вонючий похотливый осел…
Фоббс швырнул трубку с такой силой, что она, скользнув по телефонному аппарату, сорвалась со стола и повисла над самым паркетом, раскачиваясь, словно висельник на ветру…
Фоббс опять стал расставлять рассыпавшиеся по столу шахматные фигуры, но, взглянув на часы, чертыхнулся: было без десяти четыре!
Он поднял умолкшую трубку, постучал по рычагу:
— Это Фоббс. Передайте группе Абабаса: прекратить розыск и срочно явиться на площадь. Да, разговор записали?… Принесите ко мне. Да, обе. Сейчас же.
Фоббс зажег потухшую сигару. Несколько затяжек вернули ему утраченное самообладание, но он знал, что окончательно успокоится лишь после того, как собственноручно сотрет магнитофонную запись с гнусными оскорблениями Цезаря. Сейчас для него это было важнее, чем митинг на Площади Воркующих Голубей…
VI
Монотонно тикали стенные часы. Стрелки показывали без двух минут четыре, следовательно, время послеобеденного сна — обязательного в режиме Круса — подходило к концу.
А режим этого Ясноглазого Шпика Гурарры заключался в том, чтобы периодически просыпаться, заправляться горючим — тройной порцией иона — и снова погружаться в бездумную дрему.
Крус спал в небольшом кресле-качалке и по-детски сладко чмокал губами, словно и во сне продолжал потягивать свою тройную порцию. Кроме сна, у Круса была еще одна физиологическая потребность — телевизор, точнее нескончаемый телесериал о его подвигах. Он не пропускал ни одной серии, более того, смотрел по нескольку раз, не переставая удивляться беспардонности, с которой авторы искажали подлинные факты, подгоняя их под каноны детективного жанра.
Так Крус проводил свое свободное время, уединившись на небольшой вилле. Выражения типа «коротать», «тянуть» или «убивать время», применимые к другим, теряют смысл по отношению к Крусу, которому, по его собственному признанию, было «наплевать как на время, так и на то, с какой скоростью оно превращает нечто в ничто».
Преображался он лишь во время своих «крестовых походов». Некие завистники, а таковые встречаются и среди представителей его ремесла, как-то высказали гипотезу, что, мол, источником необычайной легкости, с коей Крус распутывает клубок любых преступных хитросплетений, служит таинственное заморское зелье, которое он подмешивает в свои тройные порции, обретая дар ясновидения. После негласной проверки, проведенной опытными экспертами, подозрение отпало как не имеющее реальной почвы.
Стенные часы пробили четыре раза, и Крус открыл глаза.
— Изабелл! — позвал он.
В комнате царила тишина. Крус поднялся с кресла-качалки, подошел к бару, взял плоскую бутылку и стал осторожно переливать в мензурку белую жидкость. Отмерив три порции, он вылил напиток в высокий бокал, затем отмерил еще две и вылил в глубокое блюдце. Бутылку убрал в бар, где стояло еще с дюжину таких же. «Запасы иона подходят к концу», — с грустью подумал Крус и опять крикнул:
— Изабелл! Включай телевизор!
В туалете послышался шум воды, и оттуда в комнату с радостным лаем ворвалась собачонка весьма неопределенной масти. Подбежав к телевизионному аппарату, она сделала стойку, передней лапой нажала на кнопку и с визгом бросилась на встречу Крусу, который нес бокал и блюдце с ионом.
— Осторожней, Изабелл! Пора бы тебе хоть немного остепениться.
Крус опустил на пол блюдце, погрузился в кресло-качалку и, медленно потягивая ион из бокала, стал смотреть на мерцающий телевизионный экран.
Изабелл с жадностью полакала из блюдца, затем улеглась у ног Круса и тоже уставилась на экран.
Под тревожную музыку на нем возникли титры:

Телекомпания «Камера Обскура» показывает необыкновенные приключения супердетектива Круса и супердворняжки Изабелл

Седьмая серия

Тайна ржавого кинжала
Послышался прерывистый собачий лай, и на экране появилась Изабелл. Уткнувшись носом в землю, она шла по чьему-то следу. За ней, с трудом удерживая туго натянутый поводок, бежал Крус.
Узнав себя, Изабелл радостно тявкнула и взглянула на Круса. Не отрывая глаз от экрана, тот слегка улыбнулся и кивнул головой, мол, вижу, вижу.
Раздался телефонный звонок. Крус не шевельнулся. Телефон продолжал надрывно звонить. Изабелл выжидательно посмотрела на Круса. Он сделал кислую мину и потянулся к телефонному аппарату, стоявшему рядом на столике.
В трубке послышался мужской бархатный голос:
— Господин Крус?
Крус помедлил, затем неохотно ответил:
— Крус слушает.
— Включите девятый канал, господин Крус, вас ждет небольшой сюрприз.
Раздались короткие гудки. Крус опустил трубку и потянулся к бокалу.
Перечисляя слабости Круса, мы не случайно упустили одну — ненасытное детское любопытство. Если для большинства гураррцев любопытство являлось «не пороком, но большим свинством», и они стыдливо скрывали его, облачая в благопристойные эвфемизмы типа «здоровый интерес», «проявление пытливости ума», «жажда познания окружающего мира» и т. д. и т. п., — то для Круса любопытство было не слабостью, а грозной силой, которая, пробудившись, сметала все на своем пути…
В это время они с Изабелл преодолевали на экране какое-то водное препятствие. Впереди, рассекая волны, плыла супер-дворняжка с пистолетом в зубах. За нею, обеими руками держась за поводок, торпедой несся супер-детектив…
Живой Крус извиняюще взглянул на живую Изабелл:
— Извини, дорогая, я только на минутку хочу включить девятый канал, не возражаешь?… Мы же пятый раз смотрим эту серию!
Крус потянулся к телевизионному аппарату. Изабелл жалобно заскулила и с поджатым хвостом убежала в ванную комнату, громко хлопнув дверью.
Крус грустно улыбнулся и, решив, что эта небольшая семейная сцена не потрясет устоев его размеренного спокойного бытия, переключил программу на девятый канал.
VII
По девятому каналу транслировался митинг с Площади Воркующих Голубей.
Это была старая выложенная булыжником площадь перед городской мэрией — традиционное место политических сборищ. Несколько десятков участников митинга внимали оратору, сухопарому мужчине с длинной седой шевелюрой. Это бал лидер партии неумеренных либералов господин Бесе. Энергично размахивая руками, он кричал в микрофон:
— Наши оппоненты из партии Огненного меча утверждают, что внутривидовая агрессия так же естественна, как голод и половой инстинкт, и так же служит целям человеческого рода! Это вздор, господа!…
Среди участников митинга Крус без труда узнал «мальчиков» Фоббса. Они стояли по стойке смирно, каждый держал в руке оранжевый воздушный шар. Сверху, через объектив второй телекамеры, которая периодически включалась, чтобы показать панораму площади, было видно, что оранжевые шары расположены в строгом шахматном порядке.
Лидер неумеренных либералов продолжал сокрушать невидимого оппонента:
— К черту внутривидовую агрессивность, если она мешает решать стоящие перед нами проблемы! К черту биологические инстинкты, если их дьявольским действием можно объяснить и, следовательно, оправдать любое преступление, включая и политическое убийство!
Толпа стала выкрикивать нестройным хором:
— Бес-са! Бес-са! Хо-тим Бес-са!
Господин Бесс продолжал неистовствовать:
— К черту! К черту! К черту! Пропитанные кровью невинных агнцев легенды о живодерах! Чудовищные законы наследственности! Теорию неискоренимости зла! Да, мы падшие ангелы, дамы и господа, но у нас хватит мужества, сил и благородства, чтобы после многовекового падения подняться и воспарить к сияющим высотам! Для этого, дамы и господа, требуется лишь ангельское терпение и ангельская доброта!
— Бес-са! Бес-са!
Глядя на скандирующую в запрограммированном восторге толпу и на пытающегося перекричать ее оратора, Крус скривился, собираясь снова переключить программу, но что-то остановило его: он услышал в толпе сухой треск.
Услышал его и один из участников митинга. Это был Абабас. Он тут же выхватил пистолет и отчаянно завертел головой в поисках источника подозрительного звука. Стоящий рядом с ним другой агент тихонько толкнул Абабаса в плечо и показал свисающие с конца нитки оранжевые хлопья — у него лопнул воздушный шар. Абабас беззвучно зашевелил губами, всучил агенту свой шар, а сам стал пробираться сквозь ряды митингующих, цепко вглядываясь в их лица. Телевизионная камера неотступно следила за Абабасом, заставив господина Бесса витийствовать за кадром:
— Наши уважаемые оппозиционеры из партии верноподданных утверждают, что Гурарра вступила в период нового Лихолетья! Это вздор, дамы и господа! История никогда не повторяется!…
Все вокруг продолжали скандировать, кроме одного человека. Он стоял неподалеку от ближней к оратору телекамеры, уткнув нос в поднятый воротник светлого плаща. Правую руку он держал в кармане. Это был Мистикис. Абабас подкрался к нему со спины и неожиданно ткнул между лопаток дулом пистолета. Мистикис испуганно обернулся, его левая щека была заклеена пластырем. Брызгая слюной, Абабас прохрипел:
— Бес-са! Бес-са!
Мистикис с готовностью затряс головой и стал скандировать вместе с остальными:
— Хо-тим Бес-са!
Абабас ухмыльнулся и, спрятав пистолет, принялся надувать другой оранжевый шар. Вероятно, поняв, что инцидент исчерпан, режиссер включил вторую камеру, нацеленную на оратора.
Господин Бесс ожесточенно жестикулировал, словно дорисовывая кистями рук ту величественную картину неумеренного благоденствия, которую ему не удавалось изобразить словами:
— Наша партия считает, что единственно верный путь к оздоровлению национального климата, к восстановлению в Гурарре божественного закона и идеального порядка лежит через откровенное, с привлечением широких слоев общественности, обсуждение внутриполитической обстановки! Только сообща, как на большом семейном совете, а не на тайной вечере, не уклоняясь от нелицеприятных разговоров, не боясь заглянуть правде в глаза…
Послышался сухой треск, и речь Бесса оборвалась. Словно оратор заглянул правде в глаза к в ужасе содрогнулся. Бесс взметнул руки кверху в каком-то религиозном экстазе и запрокинул голову, будто призывая в свидетели самого господа бога. Затем волчком повернулся к экрану и с оскаленным ртом стал медленно сползать на подиум трибуны.
Моментально включилась другая телекамера, давшая сверху панораму площади. Шахматный порядок воздушных шаров нарушился. Участники митинга бросились к трибуне, а секретные агенты ринулись на них, хватая всех, кто попадался под руку. Началась давка, послышались женские визги, полицейские свистки, стоны, крики, топот ног. Все смешалось, слилось в едином приступе коллективной истерии. А объектив телекамеры старательно шарил по Площади Воркующих Голубей, все запоминая, фиксируя своим бесстрастным объективным оком…
Крус понял, что происшедшее и есть тот «небольшой сюрприз», о котором уведомил его бархатный голос, и он, даже забыв о бокале с ионом, что случалось с ним чрезвычайно редко, внимательно следил за событиями на экране. Крус недовольно поморщился, когда передачу прервали и на экране возникло возбужденное лицо Касаса, ведущего комментатора телекомпании «Камера обскура».
— Дамы и господа, мы только что явились свидетелями трагической гибели великого Бесса, на наших глазах павшего от руки подлого убийцы, — начал Касас своей обычной скороговоркой (фразы он строил таким образом, что после обращения «дамы и господа» обязательно следовало местоимение «мы» и у него выходило «дамы и господамы»). — Трудно поверить, что вот так, вдруг, перестало биться одно из самых щедрых сердец Гурарры! Да, дамы и господа, мы не в силах поверить, что среди нас уже нет того, кому мы хотели отдать свои голоса, чтобы они слились в трубном гласе добра и справедливости!…
Касас вынул из нагрудного кармана черный платок и шумно высморкался.
Крус воспользовался паузой, чтобы взять из бара бутылку и наполнить опустевший бокал. Слушая, с каким искусством отпевает Касас еще теплое тело несостоявшегося мэра Априма, Крус подумал, что лучшей плакальщицы, чем «господама», пожалуй, не сыскать во всей Гурарре. А в последнее время спрос на представителей этого ремесла резко возрос…
— Но еще труднее не верить своим глазам, — продолжал тараторить Касас. — Да, дамы и господа, мы еще не знаем, кто убил великого Бесса, но мы наверняка видели убийцу, он был там, в толпе, а благодаря мужеству и находчивости операторов «Камера обскура» убийца побывал и в вашем доме! С любезного разрешения дирекции телекомпании «Камера обскура», дамы и господа, мы сможем сейчас еще раз просмотреть видеозапись только что разыгравшейся трагедии и все вместе, как сказал бы покойный господин Бесс, как на большом семейном совете, попытаемся отыскать убийцу! Внимание, включаем запись!
На экране поплыли знакомые кадры, только в замедленном темпе. Не поленившись придвинуть к телевизору кресло-качалку, Крус внимательно вглядывался в толпу, мысленно расчленяя ее на составные части — фигуры, лица, фазы движений, пытаясь воссоздать наиболее вероятную картину только что разыгранной трагедии, а скорее — трагического фарса. Замедленная проекция чередовалась с отдельными стоп-кадрами. Самым впечатляющим был стоп-кадр с перекошенным от боли лицом Бесса, взывающем о пощаде или о каре, а может, о том и другом одновременно…
Когда экран снова заполнило великоскорбное лицо Касаса, Крус удивленно присвистнул и стукнул бокалом по крышке телевизионного аппарата. Ион расплескался и стал стекать по экрану, на лицо комментатора.
В комнату с лаем ворвалась взъерошенная Изабелл.
— Отставить, Изабелл, ложная тревога! — сказал Крус.
Он ласково подергал дворняжку за хвост, как бы ища пути к примирению, но про себя отметил, что, возможно, тревога не такая уж ложная…
Изабелл терпеливо сносила эти не совсем приятные для любой собачонки ласки, отметив про себя, что хозяин чем-то обеспокоен. Может, ему жалко разлитого иона? Изабелл подбежала к телевизору, поднялась на задние лапы и принялась слизывать ионные слезы со щек скорбящей «господамы», которая, ни о чем не подозревая, продолжала трещать:
— Итак, дамы и господа, мы объявляем конкурс на лучшего детектива-любителя! В конкурсе могут принять участие все телезрители, кроме выпускников и слушателей Королевской сыскной академии, а также штатных сотрудников гураррской полиции! Вы видели кадры, отснятые в момент убийства. Ваша задача отыскать в толпе виновника этой кровавой драмы или, выражаясь точнее, убийцу и его соучастников! Результаты ваших коллективных поисков будут предложены компетентному жюри, в состав которого войдут лучшие сыщики Гурарры во главе с супердетективом Крусом!…
Изабелл радостно тявкнула, повернув к Крусу сияющую мордашку.
— Еще чего! — сказал супердетектив.
— Пишите по адресу, — взывал Касас, — Априм, телекомпания «Камера обскура», на конкурс детективов-любителей. Победителям конкурса будут торжественно вручены гарантийные талоны на бесплатный ремонт телевизионных аппаратов марки «Камера обскура»! Ищите убийцу, дамы и господа, мы ждем ваших писем, телеграмм и телефонных звонков!
Зазвучала траурная музыка, и на экране появился портрет господина Бесса в черной рамке. Лидер партии неумеренных либералов улыбался — широко и беззаботно.
Крус выключил телевизор и погрузился в кресло. Изабелл продолжала вылизывать потухший экран, словно спешила смыть следы преступления.
Крус закрыл глаза и стал прокручивать в памяти свою личную «видеозапись», будучи уверенным, что она ничего не утаит в отличие от той, которую только что показала «Камера обскура»…
VIII
В зарослях кактусов слышалась какая-то возня. Ирасек свернул с тропинки, прошел несколько шагов и остановился. Перед ним на песке копошились полчища крабов, пожиравших дохлого козла. Ирасек не сразу узнал неудачника-скалолаза, который во время Большого Тумана у них на глазах сорвался с утеса.
«Но он встал и ушел, — думал Ирасек, наблюдая, как огромные челюсти крабов перемалывают бренные останки горного отшельника. — Он встал и ушел, и больше я его не видел. Наверно, он снова упал, взбираясь на Черную скалу. Все из-за тумана… А, может, это старость?…»
Мысль о старости почему-то рассердила юношу, он схватил обломок скальной породы и запустил в крабов. Камень с хрустом погрузился в кишащую кучу, образовав большую воронку. Но ее тут же заполнили задние ряды крабов, довольных, что им привалила удача: мало того, что очистились подступы к останкам козла, нежданно-негаданно появилась и свежатина — мясо раздавленных камнем собратьев…
«Они ничего не боятся, — возвращаясь на тропу, думал Ирасек. — Их не страшит ни смерть, ни старость, ни туман, ни трясение земли. Они живут, чтобы жить, и ничего больше. И умирают так же, как живут, — не испытывая страха и не задавая себе вопросов, на которые нет ответов…»
Тропа круто шла вверх, между мощных потоков лавы, застывшей в виде черного стекла с тонкими серебристыми прожилками. Ирасек любил взбираться по этой едва приметной тропе, неожиданно обрывавшейся на краю стремнины. Здесь ему легче дышалось и думалось.
«Отец все время повторяет, что нам нечего бояться, что страх — самый тяжкий из пороков, преодолеть его — значит приблизиться к Богу Любви. Но тогда выходит, что крабы опередили нас с Евой? Что-то тут не так, отец, есть много мест в Оранжевой книге, постичь которые мне не под силу…»
Ирасек преодолел последний подъем и ступил на небольшую гладкую площадку. С трех сторон она была окружена крутым обрывом, а с тыла защищена отвесной скалой, уходившей ввысь, за облака. На высоте груди в черной лаве застыла матово-белая капля правильной формы. Это было Материнское око, или, как его называл отец, Телепаторный глаз Атимус, который, но его словам, неусыпно следит за всем, что творится в Барсовом ущелье.
Ирасек осторожно провел ладонью по слегка выпуклой поверхности Материнского ока и присел под ним, прислонившись к выступу скалы.
Внизу, рассекая горы с юго-востока на северо-запад, тянулось Барсово ущелье — единственное место в бывшей Империи Падших Ангелов, не тронутое Гураррской цивилизацией.
Минуло время Большого Тумана, и все ущелье было видно, как на ладони. Его северные и западные склоны буйно поросли папоротником, горным бамбуком, аронником, камелиями, бабианами, веерными пальмами, алоэ, пирингом, фиксиями и бог знает чем еще. В долине луга королевского шестилистника и хрустальной травы чередовались с зарослями лавра, где Ирасек охотился за фазанами, и небольшими озерцами, в которых он ловил рыбу, крабов, моллюсков-мидий и зеленых черепах. А по эту сторону к черной скале карабкались эвкалипты, секвойи, обвитые лианами фиговые деревья, баньяны, красные и белые олеандры, вечнозеленый гибискус, кактусы. Слева в долине гигантскими песочными часами возвышалось двухтысячелетнее драконово дерево, ветви которого вблизи очень напоминали щупальца осьминога, а листья-чешую дракона. Чуть поодаль зелеными губками свешивались плоды хлебного дерева, затем тянулось голое плато с развороченными глыбами розового мрамора, а дальше снова начинались чащи тридцатиметровых баньянов и эвкалиптов, заросли шафрана и гранатовых деревьев, среди которых в просторной хижине, сплетенной из корней и покрытой толстым слоем баньяновых листьев, обитали они, Ирасек и Ева — единственные жители Барсова ущелья…
Ирасек смутно помнил, каким образом они очутились здесь, он был слишком мал, и единственным воспоминанием, оставшимся от их приезда, был надрывный плач маленькой Евы, которая всю ночь тянула его за руку и умоляла: «Уйдем отсюда! Мне страшно!» Ирасеку тоже было страшно, но он сидел под драконовым деревом, не зная, куда и зачем идти. Потом наступило утро, их первое утро в Барсовом ущелье, запели птицы, встало солнце, он взял Еву за руку, и они пошли куда глаза глядят.
Но они проголодались и устали и, наевшись каких-то ягод, уснули в зарослях. А проснувшись, увидели рядом с собой огромного барса. Они лежали, оцепенев от ужаса, заворожено глядя в его желтые глаза. Барс тоже продолжал лежать, далеко вытянув передние лапы, и из его оскаленной пасти тянуло смрадом. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы не шелкохвостик. Жирный неуклюжий шелкохвостик опустился на голову хищника и стал не спеша выклевывать ему глаз. И только тут они поняли, что барс уже давно мертв. И мальчик вспомнил напутственные слова отца: «Ничего не бойтесь, дети мои. Я буду оберегать вас, даже когда меня не будет с вами. Ничего не бойтесь и смело идите вперед, к своему счастью». Вспомнив также, что у него есть нож, Ирасек поднялся на непослушные ноги и, отогнав шелкохвостика, стал неумело свежевать хищника.
Сколько времени минуло с тех пор?… По крайней мере, достаточно, чтобы Ирасек превратился в мужчину, а Ева стала его женой и хозяйкой Барсова ущелья. А скоро она станет матерью…
Ирасек снова погладил рукой Материнское око, и ему показалось, что оно потеплело и засветилось изнутри едва заметным мерцающим светом. Он сидел на Черной скале у Материнского ока, где ему легко думалось и где он обычно искал ответы, которых не находил в Оранжевой книге.
«Зачем я живу?» — думал Ирасек, не подозревая, что этот наивный вопрос таит в себе больше опасности, чем все хищники Барсова ущелья…
А далеко внизу над хижиной вился легкий дымок. Ева готовила на обед пойманного им павлина.
«Это любимое блюда отца, — думала Ева, — молодой павлин, нашпигованный орехами и запеченный в золе… Отец обрадуется, если прилетит на своей большой стрекозе. Он давно не был у нас и может заявиться в любую минуту. Ирасек тоже ждет его, часами пропадает у Материнского ока…»
Ева повернула голову в сторону Черной скалы и невольно поежилась. Может, это смешно и глупо, как говорит Ирасек, но Ева ничего не могла с собой поделать: она боялась Материнского ока, от взгляда которого нельзя было ни спрятаться, ни убежать…
IX
Крус дремал в кресле, а может быть, думал с закрытыми глазами, когда раздался телефонный звонок. Детектив лениво потянулся, взял трубку.
— Крус слушает.
Трубка загрохотала:
— Говорит Фоббс! Ты в курсе, детка?
— По-моему, да, — Крус зевнул. — Случайно — включил девятый канал, и как раз…
— Три трупа в течение двух месяцев! Ты представляешь, чем это пахнет?!
Крус брезгливо поморщился, вероятно, представив себе, чем пахнут три трупа по истечении двух месяцев…
— Проклятье, снова проворонили! Ну да теперь поздно рвать волосы!
— Вам уже поздно, шеф, — съязвил Крус.
Однако шефу апримской полиции было не до шуток:
— Это дело рук Цезаря, детка!
— Опять «вале Бесс, аве Цезарь»?
— Наглость потрясающая! Так может действовать или стопроцентный идиот, или профессиональный убийца, уверенный на все сто в своей неуязвимости!
Крус снова зевнул, притом нарочито громко, чтобы мог слышать Фоббс:
— Таковых в природе не существует, шеф. На девяносто девять — другое дело.
В голосе Фоббса зазвучали не свойственные ему просительные нотки:
— Помоги мне, детка, нащупать этот уязвимый процент!…
Крус молчал, сонно посапывая.
— Мы задержали всех мало-мальски подозрительных, но я почти уверен, что ни Цезаря, ни его подручных нет среди них.
Нам нужна твоя помощь, детка!
Волоча за собой телефонный шнур, Кpyc подошел к бару, чтобы налить себе очередную тройную порцию живительного напитка. Услышав звон бокала, у его ног появилась Изабелл, заискивающе помахивая хвостиком.
— Иначе повторится история с Россом, Зотосом и злым духом! — рокотала телефонная трубка.
Внимательно отмеряя в мензурку две порции для Изабелл, Крус скорее констатировал, чем спросил:
— А вы хотите, чтобы повторилась история с Гаррасом?
— Не надо быть таким злопамятным, детка, — в басе Фоббса послышалась отеческая интонация. — Я запретил тебе заниматься делом Гарраса в твоих же интересах. Ты зашел тогда в слишком высокие сферы и, свалившись оттуда, сломал бы шею не только себе, но и мне.
С отеческой улыбкой Крус наблюдал, как Изабелл лакает свой ужин.
— Откуда у вас уверенность, что Цезарь и компания не причастны к этим высоким сферам?
Трубка помолчала, вероятно, такой поворот событий не был предусмотрен Фоббсом, затем загрохотала с новой силой:
— Я никогда ни в чем и ни в ком не уверен, детка! Даже в самом себе! Иначе меня бы не держали столько лет шефом апримской полиции!… Цезарь или тот, кто выступает под этим именем, — убийца, мы должны найти его и посадить на электрический стул. А какие там сферы он представляет, меня не касается. По крайней мере, на данном этапе!… Но по-моему, он просто маньяк, иначе зачем ему убирать без разбору лидеров всех мастей?… Ты слушаешь меня, детка?
— Слушаю, — лениво протянул Крус.
— Но маньяк необычайной изобретательности, я бы сказал, гениальный маньяк. И ты найдешь его, детка. Если в ближайшие дни убийца не будет найден, наша песенка спета, детка!
Крус взглянул на стенные часы и понял, что пора спать.
— Извините, шеф, — бесстрастным голосом произнес детектив, — но я даже не знаю слов вашей песенки, и мне, право же, наплевать, будет ли она спета и если да, то в чьем исполнении. Кроме того, у меня болят зубы, шеф.
— Попадись ты мне сейчас, детка, я навсегда бы вылечил твои молочные зубки!
В трубке раздался треск, видимо, проломленного стола. С минуту слышалось лишь грозное сопение Фоббса.
За это время Крус, зажав трубку между щекой и плечом, выдвинул из стены две кровати — большую и маленькую.

Горло Анатолий Иванович - Аве, Цезарь => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Аве, Цезарь автора Горло Анатолий Иванович дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Аве, Цезарь своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Горло Анатолий Иванович - Аве, Цезарь.
Ключевые слова страницы: Аве, Цезарь; Горло Анатолий Иванович, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Пожар