Вилье Жерар - SAS - 27. Сафари в Ла-Пасе 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Энтони Эвелин

Алая нить


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Алая нить автора, которого зовут Энтони Эвелин. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Алая нить в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Энтони Эвелин - Алая нить без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Алая нить = 344.78 KB

Энтони Эвелин - Алая нить => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Денис
«Алая нить»: Центрполиграф; Москва; 1994
ISBN 5-7001-0156-4
Оригинал: Evelyn Anthony, “The Scarlet Thread”
Перевод: О. Бараш
Аннотация
Роман «Алая нить» заставляет вспомнить «Крестного отца» Марио Пьюзо и «Узы крови» Сидни Шелдона.
Госпиталь союзников на Сицилии. Английская медсестра Анджела Драммонд тайно венчается в деревенской церквушке с американским офицером Стивеном Фалькони, сицилийцем по происхождению. Анджела не знает, что он – сын влиятельного «отца» мафии, Стивен – что является отцом ее неродившегося ребенка. И никто из них не знает, что ждет впереди...
Остросюжетные романы Эвелин Энтони собрали огромное количество восторженных рецензий и откликов прессы. Ее величают «признанным мастером триллера», увязывающим в тугой узел любовь и ненависть, таинственные угрозы и лихорадочные погони.
Эвелин Энтони
Алая нить
Глава 1
В костеле было темно и прохладно. Пахло ладаном и воском; кругом стояли статуи: Дева Мария с младенцем Христом на руках, святые в экстазе. Изображения были раскрашены и позолочены, стекляшки, имитирующие драгоценные украшения, поблескивали в тусклом свете. Рисуя в воображении день свадьбы, Анжела и представить себе не могла, что она произойдет в таком месте.
Они прошли мимо алтаря, держась за руки, почтительно замедлив шаги возле фигуры Спасителя, поникшего на кресте.
– Подожди здесь, дорогая, – сказал он. – Пойду поищу священника.
Она уселась на шаткий стул. Скамей в храме не было.
Какая-то женщина, ползая на коленях, натирала пол.
* * *
Они съехали на автомобиле с крутого холма по узкой, изъезженной грунтовой дорожке. Деревня лепилась к склону, будто выросла прямо из скалы. Они оставили джип на крошечной площади, потом он взял ее за руку и повел по вымощенным булыжником улочкам, чтобы показать, где родился его дед. Домишко бедный и убогий, с крошечными окошками и такой низкой дверью, что человек нормального роста не мог войти в нее не пригибаясь. В маленьких горшочках и в трещинах стен Цвели кроваво-красные герани. В верхнем окне вяло шевелилось мокрое белье.
Жара застилала глаза, воздух, который они вдыхали, был насыщен красной сицилийской пылью.
– Его тоже звали Стефано, – сказал он ей. – Так мы назовем нашего сына. Пойдем в костел.
Женщина кончила натирать пол. Она выпрямилась, потирая спину, чтобы облегчить застарелую боль, обернулась и какой-то миг смотрела прямо на Анжелу. Ее лицо было морщинистым и блеклым, как старая географическая карта. И без всякого выражения. Она подхватила ведро с мастикой, запихнула туда тряпки, потом с трудом опустилась перед алтарем на одно колено и перекрестилась свободной рукой. Интересно, подумала Анжела нашел ли Стивен священника. Старуха вышла, и Анжела услышала, как закрылась дверь. Надо помолиться, подумала вдруг девушка. Даже в этом чужом месте с его приторно-тяжелыми запахами и гаснущими свечами она должна вспомнить, чему ее когда-то учили, и помолиться о Божьем благословении в день свадьбы.
Как это не похоже на то, что она рисовала в своем воображении! Церковь дома, в Суссексе, где мать постоянно помогала расставлять цветы, а отец раз в месяц прилежно читал главу из Библии. Викарий, который крестил ее, венчал бы ее с каким-нибудь безликим юнцом, позади них лентой вились бы подружки, а скамьи были бы заполнены друзьями и родственниками в аккуратных костюмах и в шляпках с цветами. Военных среди них не было, потому что все это рисовалось ей до того, как началась война и их жизнь так изменилась. Теперь ее брат не может быть шафером, его нет в живых, он погиб во время воздушного налета на Германию в 1942 году. А она выучилась на медсестру и уехала в дальние края, а многие молодые люди погибли. Она не встала на колени; закрыв глаза, она попыталась мысленно произнести какую-нибудь молитву. Это оказалось нелегко. Все нужные слова вылетели из головы. Я люблю его, пожалуйста, Боже, пусть мы будем счастливы.
* * *
Священник – с широкой лысиной на макушке, в пыльной и грязной сутане – поднял глаза на капитана американской армии и медленно спросил:
– Зачем вы явились? У нас теперь спокойно. Вы нам не нужны.
– Я приехал не за этим, – был ответ. – Я по личному делу, падре.
– Вы приехали, чтобы привести за собой людей, проливающих кровь, – сказал священник. Он был в очках; теперь он снял их и протирал рукавом. – Для Фалькони здесь ничего нет, – сказал он. – Ничего.
– Вы не поняли. Вы меня не слушаете. Послушайте меня, падре.
– Слухи доходят даже до Альтофонте, – ответил священник. – Американцы привозят вас назад, чтобы вы мучили нас. Пили нашу кровь, как все те годы до того, как мы вас прогнали. Альтофонте – бедное селение. С нас нечего взять. Из трупа не выжмешь ни капли крови. Так и скажите своим людям.
– Здесь родились мои деды, отец и мать, – тихо произнес Стивен Фалькони. – Я приехал сюда жениться. В этом вы мне не можете отказать. Больше мне от вас ничего не надо. Я привез невесту; она ждет в храме.
– Нет. – Священник поднялся, и шаткий стул облегченно скрипнул. – Я не обвенчаю вас. На ваших руках кровь.
– Она носит моего ребенка, – сказал Стивен Фалькони. – Во имя чести, я прошу обвенчать нас.
– Нет, – ответил священник и открыл дверь сакристии, выходящую в церковь. Там в полутьме он увидел сидящую на стуле девушку в форме медсестры. – Я не отпускаю вам грех. Забирайте женщину и уходите.
Стивен Фалькони не двинулся с места.
– Падре, если вы обвенчаете нас, мы забудем, что на свете есть Альтофонте. Вас оставят в покое. Я обещаю, что никто вас не потревожит. Никогда. – Он подошел к двери и тихо закрыл ее. – Вы никогда не увидите и не услышите нас.
Это был верный и испытанный прием в переговорах. Окажите услугу – и получите услугу взамен. Откажете мне... Тогда выбора нет. Священник понял.
– Вы клянетесь?
– Честью моей семьи, – был ответ; оба знали, что эта клятва никогда не нарушалась. Как обет молчания.
Священник вздохнул.
– Бог простит вас. И меня.
– Я подожду вас снаружи, – сказал Стивен Фалькони. – Вы приняли мудрое решение. Вы об этом не пожалеете.
– Я помню вашего деда, – пробормотал священник, не глядя на него. – Я был еще мальчишкой, но я помню его. Он был убийцей.
– Я жду пять минут, падре, – сказал Стивен Фалькони. Он вышел из сакристии в церковь.
Анжеле Драммонд этот день не сулил ничего особенного. Просто день, такой же, как другие. Базовый госпиталь в Тремоли создали после того, как американцы захватили Палермо; Анжела приехала туда из Триполи. Еще поступали жертвы боев вокруг Мессины, где сражались англичане. Потери американцев были тяжелее. Молодой уроженец Штатов, за кем она ухаживала, потерял обе ноги, когда его танк подорвался на мине. Он был без сознания; Анжела из опыта знала, что он обречен. Он лежал бледный и неподвижный, как будто уже умер. Нагнувшись, чтобы пощупать исчезающий пульс, она услышала позади себя голос:
– Сестра, это... лейтенант Сципио?
Анжела выпрямилась.
– Да. Извините, сюда нельзя. Выйдите, пожалуйста. Посетитель был высокий, очень смуглый, с погонами пехотного капитана.
– Мы вместе выросли, – проговорил он. – Скажите, дела плохи?
– Очень плохи, – тихо ответила Анжела. – Он потерял обе ноги. Прошу вас, капитан, вам не следовало входить сюда.
– Я еще приду, – сказал он. Он стоял, не сводя глаз с умирающего. – Я приду завтра. Позаботьтесь о нем.
– Мы заботимся обо всех. Пожалуйста...
Он кивнул и вышел. Она видела, как он взволнован. Еще бы, если они вместе выросли... Она подошла поближе к кровати. На табличке было имя. Альфред Сципио, лейтенант, пятая армия, двадцать три года.
Какая утрата, подумала Анжела, она часто думала так об умирающих. Утрата, такая же бессмысленная, как гибель ее брата, обращенного взрывом в ничто над пылающим немецким городом.
– Сестра Драммонд! – Резко прозвучал голос старшей сестры. – Что это вы делаете?
– Простите, сестра. Я искала у больного пульс. Он едва слышен.
– Для этого не нужно пяти минут, сестра, а вы бездельничаете тут ровно столько. Подойдите-ка. Помогите мне сменить повязки.
Вскоре она забыла об американском капитане пехоты. К концу долгого дня она так уставала, что уже ни о чем не могла думать.
Когда на следующий день он пришел, как и обещал, на месте лейтенанта Сципио лежал другой раненый. Он был иссечен шрапнелью, получил ожоги груди и рук второй степени, но он должен поправиться.
Капитан направился прямо к ней.
– Его нет, – сказал он. – Лейтенанта Сципио нет. Где он?
И Анжела сказала то, что ей часто приходилось говорить:
– Он умер ночью. Мне очень жаль.
Он взглянул на кровать, где теперь лежал незнакомый человек, и сказал:
– Для него лучше. Он не захотел бы так жить. Спасибо, сестра. Спасибо, что ухаживали за ним.
– Мне жаль, что я не смогла сделать большего... – Внезапно она почувствовала страшную усталость и тоску от своих безнадежных слов. Слезы наполнили глаза и потекли по щекам. – Бедный мальчик, – прошептала она и отвернулась. – Пожалуйста, уйдите, если старшая сестра застанет вас здесь, у меня будут неприятности.
– Когда вы сменяетесь с дежурства?
– В семь тридцать, – машинально ответила она, вытирая слезы. Непростительно так потерять самообладание. Она же опытная медсестра, прошла всю африканскую кампанию.
– Я подожду вас на улице, – тихо сказал он. – Я хочу поблагодарить вас за заботу о моем друге. Меня зовут Стивен Фалькони.
Она вовсе не собиралась позволить ему уговорить себя поехать в Палермо обедать. Он, казалось, совершенно точно знал, где подают хорошую сицилийскую еду.
– Где же вы и этот бедный мальчик выросли? – спросила она. – Где вы жили в Америке?
– В Нью-Йорке, – ответил он. – Сципио учился в школе на два класса младше меня, но наши семьи были знакомы. Я окончил колледж и пошел в армию. Он к тому времени уже служил. Его мать приходила к моей и плакала неделями. Она не хотела, чтобы сын воевал. Выпейте вина, оно хорошее. Вам нравится еда?
– В жизни не ела ничего вкуснее.
– Я скажу хозяину, – пообещал он.
Он бегло говорил по-итальянски. Владелец маленького кафе все время был где-то поблизости. Анжеле показалось, что он не спускает глаз с Фалькони. Она не собиралась задерживаться допоздна, но в разговоре время прошло быстро. Когда он привез ее обратно, время приближалось к полуночи.
– Я приду завтра, – сказал он. – В это же время?
– Завтра я освобождаюсь в три, – ответила Анжела. – И вечер у меня свободен.
– Мы можем поехать покататься, если хотите, – предложил он.
Они стояли около джипа, не касаясь друг друга, но казалось, что воздух между ними почти дрожит.
– А бензин? – спросила она, просто чтобы сказать что-нибудь.
– Я достану сколько угодно, – ответил он. – Мне бы хотелось показать вам эту часть острова. Здесь очень красиво. Вы любите горы?
– Смотря какие, – сказала Анжела.
– Мы доберемся и туда, – продолжал он. – Я возьму что-нибудь поесть и бутылку вина. Хотите?
– Прекрасно, – ответила она и протянула ладонь. Он взял ее руку и придвинулся ближе.
– Спасибо за обед, – сказала она.
– Спасибо, что поехали со мной. До завтра.
– Да. – Он все еще держал ее пальцы. – Спокойной ночи, – сказала Анжела, и он выпустил руку. Заворачивая за угол дома медсестер, она обернулась: капитан глядел ей вслед.
Дверь черного хода была не заперта. Ее подруга и соседка по комнате Кристина оставила ее открытой на случай, если Анжела поздно вернется. Анжела заперла дверь. Она надеялась, что Кристина уснула. Ей почему-то не хотелось рассказывать, как она провела вечер.
Но Кристина не спала. Она была профессиональной медсестрой, на три года старше Анжелы. У них сложилась странная дружба противоположностей. Кристина общительна, а Анжела застенчива; Кристина не скрывала, что любит мужчин и не прочь переспать с кем-нибудь, и она уже давно не плакала, если в палате кто-нибудь умирал. Она считала, что младшая подружка слишком мягкосердечна и за ней нужно приглядывать. Пора уже ей завести парня. Слишком серьезно она относится к жизни.
– Ты, наверно, неплохо повеселилась, – сказала Кристина. – Уже за полночь. Что вы делали?
– Обедали и разговаривали. – Анжела быстро раздевалась.
– А какой он? – не отставала Кристина. – Типичный янки? Клеился к тебе?
– Нет. – Анжела улыбнулась. – Можешь мне не поверить, но мы попрощались за руку. Вышло довольно старомодно.
– Но тебе понравилось, – настаивала подруга. – Свидание назначили?
– На завтра, – ответила Анжела. Она забралась в постель и стала устраиваться поуютнее.
– Что ж, недолго терпеть, – заметила Кристина. – А как его зовут?
– Стивен. Стивен Фалькони, – невнятно проговорила Анжела. – Завтра вставать полшестого, а я устала как собака. Завтра я тебе все расскажу.
– Завтра я встречаюсь с моим новым дружком, – заявила Кристина и погасила свет. – Я спрошу его, может, они вместе служили, у военных это часто случается.
Она познакомилась со своим последним ухажером месяц назад. Он женат, сообщила она Анжеле, но ведь все хорошие ребята не засиживаются в холостяках. Подполковник, ни больше, ни меньше. Щедрый и веселый. У него в тумбочке лежали шелковые чулки и запасы шоколада и виски – на всякий случай.
Его звали Уолтер Мак-Ки, и он был какой-то большой шишкой в военной администрации Палермо. Такие детали не интересовали Кристину. Она решила по возможности нагуляться за время войны, а потом, когда все это кончится, подцепить кого-нибудь и остепениться. Но до тех пор – ничего серьезного. Ясное дело, Кристина была очень приметной девицей, и в поклонниках у нее недостатка никогда не было.
Ее заинтересовал этот американец с итальянской фамилией. «Старомодный», – сказала о нем Анжела. Кристина попыталась представить себе, чтобы так сказали о ком-нибудь из ее знакомых. Если не забудет, то завтра вечером спросит о нем Уолта. Может быть, он что-нибудь знает о Фалькони. Когда Анжела вошла в комнату, вид у нее был – будто она по уши влюблена. Кристина никогда не видела ее такой, хотя Анжела и в Триполи ходила на свидания с несколькими молодыми офицерами, а один даже высказывал серьезные намерения.
* * *
Но сегодня все было по-другому. Анжела долго лежала в темноте, после того как ее подруга заснула. Странный был вечер. Он много говорил о Сципио и о том, как обещал матери друга приглядывать за ним, когда они окажутся за океаном. Он-то не надеялся даже увидеть приятеля, но обещание немного успокоило семью.
«Мы все очень близки, – сказал он в ответ на ее вопрос. – У нас у всех одни и те же корни. Это для нас важно».
У него очень темные глаза; красивые глаза, подумала она, широко поставленные, и примечательное лицо с орлиным носом. Не то чтобы красивое, но запоминающееся. И тихий, мягкий голос, и размеренная речь, как будто он только что научился говорить по-английски. Она закрыла глаза и снова ощутила прилив чувственного томления. Ни один мужчина еще не вызывал в ней подобного. В Триполи у нее был короткий роман с молодым шотландцем, которого она жалела, но это не шло ни в какое сравнение. Ей стало почти страшно; хотелось перестать думать о завтрашнем дне и о поездке в горы. Скоро рассвет, придется вставать и делать обход в палате. Наконец она заснула, и, как ей показалось, в тот же миг ее разбудили. Было полшестого, и красное сицилийское солнце медленно выползало из-за края горизонта.
* * *
Дальше проехать они не могли. Джип и тот не мог одолеть извилистой грунтовой дороги в гору. Тогда капитан остановился в тенистом месте. У него с собой была еда и вино.
Он не сводил с нее глаз; каждый раз, когда Анжела смотрела на него, она встречала этот неотрывный взгляд.
– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она.
– Ты красивая, – ответил он, – мне нравится на тебя смотреть. Тебя это раздражает?
Сидели в тени скалы. Она выпила остаток своего вина.
– Да. Мне кажется, что у меня лицо испачкано. И вовсе я некрасивая. Не надо так.
– А какая же ты? Что говорят тебе другие мужчины? Дай-ка. – Он взял пустую кружку и снова наполнил ее.
– Я больше не хочу, – сказала Анжела. – Слишком жарко, я только захочу спать.
– Так ты мне не сказала, – напомнил он. – Что тебе говорят поклонники?
– У меня нет поклонников, – ответила она. – Ты первый, с кем я встречаюсь после Триполи. Дома говорили, что я ничего, не уродка. Вот и все.
– Так вот она, английская сдержанность, – медленно проговорил он. – Расскажи о своей семье, Анжела. Где ты живешь? Кто твои родители?
– О-о... – Она выпрямилась и вздохнула. – Кажется, это так далеко... В миллионе миль от этой кровавой войны и всех ужасов. Мой дом в деревне, недалеко от Хэйвардс-Хит в Суссексе. Там очень мягкая природа, не сухая и яростная, как здесь. Там нет гор, только гладкие, покатые холмы. Все вокруг зелено и прохладно, и все всегда недовольны, если идет дождь, и волнуются из-за своих садов, если дождя нет. Мой отец врач, и дедушка тоже был врачом. Он жил и практиковал в том же доме, что и папа. А мама родилась в Индии, ее отец служил там в армии. Мы очень обыкновенная семья, Стивен, в нас нет ничего интересного.
– А братья и сестры?
– У меня была сестра, но она умерла маленькой, меня тогда еще не было на свете. И был брат, Джек. Его убили, он служил в авиации. Мы очень любили друг друга. Он был мне ближе, чем родители.
– Мне очень жаль, – сказал он. – А почему ты захотела стать медсестрой? Потому что отец врач?
– Да нет. Это потому, что погиб Джек. Мне не хотелось поступать в Добровольную ассоциацию помощи фронту или флоту; я вовсе не хотела быть радисткой, или шофером, или иметь какое-нибудь отношение к сражениям. Я хотела помогать, а не вредить. Не очень патриотично, правда?
Несколько секунд он молча смотрел на нее.
– Это гнусная война, но скоро она окончится. И ты вернешься в Хэйвардс-Хит и все это забудешь.
– Ну а ты? – спросила она. – Фалькони – итальянская фамилия. И ты хорошо говоришь по-итальянски.
– Я сицилиец, – поправил он. – Это не одно и то же. Мы не итальянцы. В нас смешалось много народов: арабы, мавры греки. Сицилию постоянно завоевывали. Итальянцы тоже, конечно, есть, но мы совсем другие. Моя семья происходит из маленькой деревушки около Палермо, затерянной в холмах. Дед переехал в Америку. Потом за ним последовали мои родители. Мне было тогда семь лет и пришлось учиться английскому. Между собой мы говорим по-итальянски. Храним старые традиции, ходим в церковь, едим макароны. У нас большие семьи. – Он взглянул на нее и улыбнулся. – Совсем не то, что в Хэйвардс-Хит.
– А ты себя чувствуешь американцем? – спросила Анжела.
– Я гражданин Соединенных Штатов. Мой отец выправил все документы. Я учился в школе и в колледже. Я играл в футбол за свой колледж, я вступил в армию. Я американец. Но, наверное, и сицилиец тоже.
Некоторое время они сидели молча, воздух вокруг мерцал от жары.
Анжела сказала:
– Я передумала. Я выпью еще вина, если там осталось. – Вино было терпким и не утолило жажды. Она перевернула кружку, и красный ручеек потек по земле.
– Знаешь, что ты сейчас делаешь, Анжелина? – спросил он, подсаживаясь рядом. – Это возлияние богам. Мы воздаем хорошим вином богам Сицилии за их милость к нам – за хороший урожай. Ведь у моей родины много богов, ты знаешь об этом?
Она покачала головой. Вино впитывалось в землю как кровь.
– Это языческая страна, – продолжал он. – Церковь пыталась цивилизовать нас и прогнать богов, пришедших с римлянами и греками, но мы спрятали их и сохранили. Они все здесь, вокруг. Ты не чувствуешь?
Она не ответила. Она позволила, чтобы он обнял ее и притянул к себе, а потом стал целовать, сначала медленно и как бы спокойно, потом пылко, по-мужски.
Земля была твердой, и, когда они лежали на спекшейся земле, к их обнаженным телам прилипла горная пыль. Страсть выгнала их из тени скалы, и все завершилось в один и тот же восхитительный миг под раскаленным солнцем.
Одевая ее в тени, он произнес по-итальянски:
– Io ti amo, amore mia, – и крепко прижал к себе.
– Правда? – спросила она. – Не нужно об этом говорить...
– Я люблю тебя, – сказал он по-английски. – А теперь скажи это мне по-итальянски.
Она запуталась в словах, и он повторял, пока она не смогла произнести вслед за ним: «Io ti amo, amore mio».
Второй раз они были вместе и в первый раз занимались любовью. Она забеременела сразу же.
* * *
– А что будет, когда он получит назначение? – допытывалась Кристина. – Они скоро все выступят, как только настанет подходящая погода. Уолт говорит, что это будет кровавая баня. Его убьют, и у тебя останется незаконный ребенок! Анжела, думай же головой, – уговаривала она. – Нельзя это так оставлять. Я тебе помогу. – Она оглядела подругу и сказала: – У тебя чуть больше шести недель. Просто возьмешь выходной по очередному нездоровью. Никто и не узнает.
Анжела села в кровати. Ее вырвало в перевязочной, ей дали лекарство и велели полежать. Кружилась голова, но безудержная, выворачивающая все внутренности тошнота прошла.
– Не надо было тебе говорить. Зря я сказала. У тебя есть сигареты, Крисси? У меня кончились.
– Да, вот. Оставь себе всю пачку. Слава Богу, что ты мне сказала. Ну хорошо, один раз блеванула – ничего, ну а если это будет каждое утро? Неужели непонятно, что тебя вышвырнут отсюда и с позором отправят домой?
– Он хочет на мне жениться, – ответила Анжела. Она закурила. Сигарета показалась горькой.
– Он не может жениться и прекрасно знает об этом, – возразила Кристина. – Он никогда не получит разрешения. Только заикнись об этом – отправят к черту на рога в сорок восемь часов. Слушай, давай я поговорю с ним. Если он тебя любит, он не будет сидеть сложа руки и ждать решения, а что-то сделает сам; по всему судя, он настоящий мужчина и офицер.
– Ты его не знаешь, – ответила Анжела. – Я же тебе говорю, Стивен совсем не то, что твои янки. Он другой, он захочет ребенка. Я просто ему еще не сказала.
– Он такой же, как все мужики, – нетерпеливо оборвала Кристина. – Ну да, конечно, он тебя любит, он хочет жениться... – Она помолчала и продолжала: – Ты извини, но я буду жестокой. Можешь злиться на меня за то, что я так говорю, но, по-моему, все это – журавль в небе. Он отплывет вместе с флотом вторжения, и больше ты о нем не услышишь. Так и поломаешь жизнь зря.
– Нет, я не стану избавляться от ребенка, – медленно проговорила Анжела. – Ты ошибаешься, Кристина, но даже если бы ты была права, я не уничтожу свое дитя. Так что больше и не говори об этом, ладно? Я увижу Стивена вечером. И все ему расскажу.
– Давай-давай, – мрачно отозвалась Кристина. – А если передумаешь, сразу докладывай мне. После трех месяцев я уже ничего не смогу сделать. Теперь пойду-ка я назад в палату. Скажу, что ты уснула. – Она вышла и почти что хлопнула дверью от досады.
Анжела погасила сигарету. Табак больше не успокаивал. Она не чувствовала никаких перемен внутри себя. Только опять внезапная тошнота от запаха в перевязочной и горький вкус никотина во рту. Стивен снял для них комнату над кафе, где они обедали в тот первый вечер, и свободные часы, даже считанные минуты они проводили вместе. Она прижала руку к животу. Будущее ничуть не пугало ее. Хваткая, практичная Кристина никак не могла понять ее бесстрашия. Она считала это безответственностью, нежеланием глядеть в глаза действительности. Ну ради Бога, настаивала она, это же не ребенок – что-то чуть побольше булавочной головки!
Анжела даже не пыталась объяснить, что дело не в этом. Это ребенок Стивена. Зачатый на склоне холма или на жесткой маленькой кровати в домике кафе. Она не знала, где именно, да это и несущественно. Важно то, как сильно она любит его, а он ее. В этом она не сомневалась. Он не может жениться на ней – ну и пусть, это тоже не главное. Когда война окончится, они найдут возможность быть вместе. Скоро начнется вторжение в Италию. Она не верила, что его убьют. Она откинулась на подушку и на минуту закрыла глаза. Она расскажет ему все, выберет миг, когда они будут лежать рядом, уставшие от любви, и расскажет.
Она поднялась, надела халат и косынку и вернулась в палату. Когда она доложила, что возвращается к своим обязанностям, старшая медсестра бросила на нее быстрый взгляд.
– Вы уверены, что вам лучше, сестра? Тогда работайте. А то многое еще нужно сделать. – Притворяясь, что читает истории болезни, лежащие на столе, она поглядывала на Анжелу. Анжелу никогда раньше не тошнило, а в палате сейчас, если говорить честно, занята только половина мест, спешить незачем. Самые тяжелые раненые умерли или отправлены в другой госпиталь. Если у нее пищевое отравление, она бы не поправилась так быстро. Все знали, что она крутит с американским капитаном. Он всегда болтается поблизости, ждет ее. Анжела действительно хорошая медсестра, и старшей от всей души не хотелось, чтобы она оказалась полной идиоткой. Иначе пощады Анжеле не будет.
* * *
Он склонялся над ней; над их головами светила единственная лампочка. Его кожа поблескивала от жары. Анжела приподнялась и провела руками по его плечам, животу и бедрам.
– Я хочу тебя, – сказала она. – Так хочу, аж больно...
– Cara bella, bella, – простонал он и опустился на нее, бессвязные любовные речи прекратились, их губы слились. Она отчаянно кричала и привела его к бурной развязке, а после он, обессиленный и опустошенный, положил голову ей на грудь.
Анжела погладила его волосы. Ребенок будет темненький, подумала она и улыбнулась. Его вес давил, и она тихо попросила:
– Не лежи на мне, милый.
– Почему? Мне нравится чувствовать тебя так близко... Да и тебе это тоже нравится.
Анжела провела пальцем по его щеке, по линии бровей, по выступающим скулам, подбородку. На миг ее дразнящий палец приоткрыл ему губы.
– Это может повредить ребенку, – сказала она.
* * *
– Я на тебе женюсь. – Он посадил ее в джип и привез на набережную, где дул морской ветерок, несущий прохладу.
Было темно, и они сидели крепко обнявшись. Кристина, подумала она, как же ты ошибаешься, Кристина.
– Я найду способ.
– Ничего не выйдет, – возразила она. – Поженимся после войны.
– А мальчик будет незаконный? – Он выругался по-итальянски.
Анжела никогда не видела, чтобы он злился. Она была спокойна, счастлива и уверена. Она поддразнила:
– Откуда ты знаешь, что будет мальчик?
– Знаю, и все, – нахмурившись, сказал он. – Мальчик, девочка, неважно – это мой ребенок. Наш ребенок. Не шути этим Анжелина. Мы поженимся. Я найду способ, даже если придется... – Он умолк и слегка отодвинулся. – Ты ведь хочешь за меня замуж, правда?
– Мне все равно, – ответила она. – Я тебя люблю, это главное. Я так счастлива, что будет ребенок. Остальное для меня не имеет никакого значения.
Он молчал. Он был действительно рассержен, и она внезапно почувствовала это.
– Ты не понимаешь, – сказал он. – Для меня важно, чтобы ребенок был Фалькони, членом моей семьи. И чтобы семья приняла тебя. Они тебя примут, cara mia. Они тебя полюбят и будут счастливы за нас. Но только если ребенок не родится в бесчестии.
Бесчестие!
– Стивен, тебя послушать, так это какое-то средневековье, – медленно проговорила она. – Мы не можем пожениться, потому что не получим разрешения, ведь я иностранка. Все знают, что американцы стремятся такие дела пресекать. Мы ничего не можем сделать, кроме одного: я рожаю ребенка, а потом мы добиваемся законного брака.
– Для нас это не годится, – сказал он. – Ты не понимаешь, что говоришь. Люди перестанут тебя уважать. Послушай, дорогая, ты счастлива и ни о чем не хочешь думать. Позволь мне решить, как и что делать. Ты должна быть защищена... Ты должна носить мою фамилию. А сейчас поехали обратно. Уже поздно.
Он проводил ее к дому медсестер, остановился и обнял ее. Всю дорогу она молчала. Он ее расстроил. Вот дурень, не соображает, что она и в самом деле не сможет этого понять.
– Я тебя люблю, – проговорил он и нежно ее поцеловал. – Я хочу, чтобы у нас был ребенок, и хочу быть с тобой всю жизнь. Ты свободна в пятницу вечером?
– Да. – Анжела крепко прижалась к нему. Все время на обратном пути домой она едва сдерживала слезы.
– К тому времени я что-нибудь придумаю, – сказал он.
* * *
Они вышли из прохладной темной церквушки на слепящий солнечный свет. На миг остановились, и он обнял ее за плечи. Безлюдная улица в полдневном зное. Ни свадебного торжества, ни друзей с поздравлениями, нет даже цветов в руках. Но его семья признает этот брак. Признает и ее, и их ребенка.
Церемония прошла быстро, на итальянском языке. Он подсказывал Анжеле по-английски, что отвечать. Священник хмурился; он не принял от Стивена платы и торопливо ушел в сакристию, на ходу снимая епитрахиль. Но свадьба была настоящая. Их запишут в приходские книги. Стивен с нежностью смотрел на жену.
– Не очень-то шикарная свадьба, дорогая моя, – сказал он тихо. – Но я тебе все возмещу.
– Прекрасная свадьба, – возразила она. – Не говори глупостей. Просто он отнесся к нам не очень дружелюбно, вот и все. Наверное, потому, что я не католичка.
Он повел ее вниз по улице. Джип стоял около крошечной площади. Он повернулся, поднял ее на руки и посадил в машину.
– Твоя свадебная карета, – сказал он.
Она засмеялась.
– Да, – согласилась она, – ни тебе белых лент, ни конфетти на полу, но все равно это самый счастливый день в моей жизни.
– Подожди, пока мы приедем в Нью-Йорк, – пообещал он по дороге. – Мы устроим такой праздник! Прием, танцы, вся твоя родня приедет из Англии. Мы умеем праздновать свадьбы. Это будет самый большой праздник в Нью-Йорке. Я куплю брильянт, настоящее обручальное кольцо. Отец подарит жемчужное ожерелье. И все друзья поднесут нам подарки. Очень хорошие подарки. Их хватит, чтобы обставить целый дом. Наш народ знает, как важно быть щедрыми.
– Стивен, – перебила она, – все это звучит потрясающе, но мне и так хорошо. Я твоя жена, а это самое главное.
– У нас будет медовый месяц, – продолжал он. – Я повезу тебя, куда захочешь. Во Флориду, в Вест-Индию... У моего дяди есть дом в Палм-Бич. И у нас тоже будет.
– Если ты будешь продолжать в том же духе, я решу, что ты богач, – сказала она.
Он улыбнулся.
– Мы не бедняки, – сказал он. Они катили по дороге на Палермо. Миновали конвой из американских грузовиков. Солдаты засвистели, и она обернулась, чтобы помахать им.
– Интересно, теперь, когда мы женаты, в постели все будет по-другому? – сказала Анжела.
– Лучше, – пообещал Стивен.
У них оставалось несколько свободных часов до того, как она заступала на дежурство.
– Я постараюсь, чтобы было лучше, чем когда-либо, – сказал он. – Перестань-ка махать этим ragazzi, дорогая. Теперь ты моя и только моя.
– Хорошо же ты говоришь о собственных солдатах, – возмутилась Анжела. – Это ведь значит – хулиганы?
– Отныне, – возвестил он, – это обозначает всех других мужчин.
* * *
– Он подарил ей часы, – объявила Кристина. – Сплошной золотой корпус. Уолт, она мне толсто намекнула, что они прошли какой-то обряд венчания. Почти каждое утро ее тошнит. Я стараюсь ее прикрывать, но у сестры Хант глаз – алмаз. Не знаю, долго ли Анжела еще продержится.
Уолт Мак-Ки погладил ее по руке. Он очень привязался к Кристине. Он даже начал забывать о своих детях. О жене вспоминал, только когда получал письма, в основном заполненные жалобами на то, как ей трудно одной управляться с хозяйством и детьми.
– Не волнуйся ты из-за нее, – посоветовал он. – Этот парень, Фалькони, кажется, не проходимец. Похоже, он так же сходит с ума по ней, как и она по нему. Что-нибудь у них да выйдет.
Кристина покачала головой.
– Ты его не знаешь, а я его встречала. Я поехала с Анжелой в Палермо, чтобы выпить, и что-то ляпнула о ребенке. Он посмотрел на меня так, что, говорю тебе, я просто перепугалась. «Вы предлагали помочь, – сказал он. – Анжелина мне говорила. Сделайте одолжение, не лезьте не в свое дело». Она этого разговора не слышала, и я ей ничего не сказала, но у меня от его тона мурашки побежали. Что-то в нем есть странное; она говорила, что он не типичный янки, и оказалась совершенно права. Уолтер, ты не можешь узнать о нем побольше?
– Что узнать? – удивленно спросил он.
– Может статься, что он женат, – предположила Кристина. – Это должно быть записано в личном деле. Он странный, честное слово. Даже страшный.
Уолтер Мак-Ки широко улыбнулся.
– Возможно, он просто не твоего типа, – предположил он.
– Это уж точно, – тут же отозвалась она. – Я вообще не люблю итальяшек. – Она улыбнулась. – Мне нравятся мужчины светловолосые, коренастые и с красивыми голубыми глазами. Это тебе никого не напоминает?
– Может быть, – ответил он. А ведь он действительно очень привязан к ней, без шуток, подумал он вдруг, но это его не обеспокоило. Она будет в восторге от Цинциннати. Он заказал еще виски и дал волю воображению. Пикантная девчушка, на которой он женился пятнадцать лет назад, превратилась теперь в тусклое воспоминание, недовольную, ноющую женщину.
– Попробуешь раскопать что-нибудь? – спросила Кристина.
– Ладно уж, если тебе так хочется. У меня в штабе приятель имеет доступ к личным делам. Но потерпи, в ближайшие дни мы будем очень заняты.
– О Боже! – вскричала Кристина. – Так значит, это скоро?
– С минуты на минуту, – ответил он. – Все в боевой готовности, ждут только благоприятной сводки погоды.
– Слава Богу, что ты остаешься, – сказала она.
– Только ничего не говори, – предупредил он. – Ни своей подруге Анжеле, ни вообще никому. Это будет отчаянный бой. Здесь тоже несладко, но континентальную Италию они будут защищать пядь за пядью. У тебя, наверное, снова окажется полно работы. Так что не останется времени думать о всяком.
– Да, наверное. – Она отпила вина. Ей не хотелось думать о вторжении, о раненых, которые снова пойдут сплошным потоком. Война – это кровь и ужас, и единственный способ выжить – это стараться найти радость в чем только возможно и где только возможно. – Так ты узнаешь о Фалькони, да? И хорошо бы поскорее.
Его ведь тоже отправят. Странно, что Анжела об этом молчит. Не сказала, что он готовится в поход.
– Может быть, он ей ничего не сказал. Но он отправляется. Их дивизия входит во вторые силы поддержки. А теперь забудем об этом, ладно, Крис?
– Ладно, – согласилась она. – Я голодна. Как насчет еды?
– Здесь или у меня в гостинице?
– Сначала здесь, а в гостинице выпьем кофе, – предложила Кристина. – Ты же знаешь, как я люблю американский кофе. Особенно твой сорт. – Она сжала его колено под столиком.
* * *
Пятая армия отплывала в Салерно девятого сентября 1943 года. Уолтер Мак-Ки был прав, говоря, что сражение окажется тяжелым и кровавым. Раненые заполонили базовый госпиталь. В перерывах между высадками свободного времени не было ни у кого. Анжела работала, пока не падала в изнеможении на кровать. Но она чувствовала себя счастливой. Страх, что Стивена пошлют в наступление, оказался неоправданным. Каким-то чудом он остался на Сицилии. Он оказался нужен военной администрации как офицер связи с гражданскими властями южной части острова. По нечетным дням у них были короткие встречи во дворе госпиталя. Он беспокоился о ней. Она похудела, побледнела и часто плакала, если умирал кто-нибудь из раненых.
– Почему ты не бросишь все это? – спрашивал он. – Попроси об увольнении. Тебя отпустят домой, как только узнают, что ты беременна. Эта работа может повредить тебе. Вдруг ты потеряешь ребенка?
Держась за руки, они шли по двору в тени деревьев. Он остановился и обнял ее.
– Я бы попытался отправить тебя в Штаты, – сказал он. – У меня есть друзья, которые могут это устроить. Мои родители позаботились бы о тебе.
Она подняла голову и пристально посмотрела на него.
– Но Стивен, это невозможно! Никто не может это устроить.
– Я попробую, – настаивал он. – Сага, послушай. Мне ведь скоро придется отправляться в Италию. Я нужен там.
– Ты же говорил, что не поедешь, – сказала она.
– Не в Салерно, – ответил он. – В Неаполь, когда его очистят от бошей. Я буду там делать ту же работу, что и здесь. Я хочу, чтобы до моего отъезда ты покинула Сицилию. Сделаешь это? Ради меня, ради ребенка?
– Не могу, – ответила она. – Я не могу уехать, пока все это не кончится. Я не могу бросить раненых и думать только о себе. Я останусь в госпитале, сколько смогу. Больше ни о чем не проси.
– Ну все равно, позволь мне узнать, что я могу сделать, – настаивал он. – Я не заставлю тебя ехать. Просто узнаю, возможно ли это.
– Пока в госпиталь поступают раненые, я останусь, Стивен. Ни со мной, ни с ребенком ничего не случится. А теперь мне пора. Поцелуй меня и попробуй понять. У меня тоже есть свой долг. И он велит мне оставаться здесь.
Он проводил ее, и она, остановившись у входа, махнула ему рукой.
Он не понимал ее. Он слишком любил ее, чтобы думать о принципах. На ее место в госпитале придет кто-то другой. А она должна заботиться только о себе и ребенке и делать то, что он считает нужным. Наверняка он найдет способ ее уговорить. Он знал, что выход есть всегда.
* * *
Неаполь и его окрестности контролировались союзниками. Италия сдалась, но немцы на ее территории продолжали сражаться, и сражаться отчаянно.
Стивен Фалькони прибыл в военный штаб в Палермо вместе с еще четырьмя людьми в форме американских вооруженных сил. Он был единственным старшим офицером среди них. Пятерку провели в личный кабинет полковника, на чьем мундире выделялись нашивки американской разведки. Он поднялся из-за стола и поздоровался с каждым за руку.
– Капитан Фалькони, сержант Брассано, сержант Руморанцо, капрал Капелли, рядовой Лючано. Думаю, вы знакомы друг с другом?
– Наши семьи знакомы, – ответил Стивен Фалькони.
– Садитесь, пожалуйста. – Полковник говорил вежливо, почти по-дружески. Предложил сигареты и достал бутылку виски. Они приняли и выпивку и курево и смотрели друг на друга и на него темными усталыми глазами, какие он уже привык видеть у подобных людей. – Я считаю, на Сицилии мы добились того, чего хотели. Благодаря вашему происхождению вы, капитан Фалькони, Брассано и Капелли, обеспечили необходимую связь с гражданскими властями здесь, на Сицилии. Но Южную Италию контролировать гораздо труднее и в то же время важнее. У Руморанцо и Лючано есть связи в Неаполе, а в американской армии немало солдат, имеющих родственников в Калабрии, и они уже действуют там. Каждый из вас получит списки нескольких гражданских чиновников, по нескольку человек, с которыми нужно установить связь и объяснить нашу точку зрения. Мы хотим, чтобы вы склонили их к сотрудничеству. И, что не менее важно, выяснили, кто из них ненадежен, кто мог сотрудничать с фашистами.
– Мы поняли, – сказал Стивен Фалькони. – Думаю, справимся.
Остальные кивнули. Тот, кого звали Руморанцо, заговорил по-английски с сильным итальянским акцентом, при этом слегка гнусавя, как уроженец нью-йоркского Ист-Сайда.
– Мы ж сказали, что сделаем. Не волнуйтесь, полковник. Эти парни нас знают. Они пойдут за нами, а значит, и за вами. – Он посмотрел на Фалькони, и в его глазах мелькнула неприязнь. Чертов офицеришка, и все потому, что его семейство воображает о себе черт-те что. Колледж, видите ли, и всякие прочие достижения да привилегии.
Он отвернулся. Хотелось сплюнуть, но он решил, что лучше не надо. Полковник был не их человек, но все знали о его тяжелом характере.
Полковник встал. Фалькони и остальные тут же последовали его примеру.
– Господа, американское правительство будет очень благодарно за помощь, которую вы нам оказываете. Теперь отправляйтесь к майору Томпсону, и он посвятит вас в подробности. До свидания и удачи вам.
Он пожал им руки, вернулся к столу и налил себе виски. Руморанцо был освобожден из тюрьмы Сан-Квентин: ему скостили срок, полученный за грабеж и разбойное нападение, в обмен на согласие отправиться на спецслужбу в американских вооруженных силах в итальянской кампании. Молчаливый Лючано был убийцей, его буквально сняли с электрического стула с той же целью. Капелли – известный бандит; он не сидел в тюрьме, но на него было заведено дело о мошенничестве. Брассано, вступая в армию, вызволял близкого родственника, а Фалькони продал свое образование и ум налоговому управлению, которое иначе завело бы тяжбу с семейством Фалькони, грозившую ей в будущем потерей миллиона долларов или более того.
По мнению полковника, это были отбросы общества, но они нужны, если союзники собираются овладеть Сицилией и Италией и искоренить фашистское подполье. Он проглотил виски, утешаясь мыслью, что, когда война будет выиграна и они вернутся домой, все они кончат одинаково. Это просто отсрочка для всех этих осужденных или подозреваемых в худших преступлениях на свете. Он говорил по телефону, когда вошел его коллега, майор Томпсон. Он сказал: «Садись, Джим» – и продолжал беседовать.
Наконец он повесил трубку.
– Проклятый транспорт: нет свободных военных самолетов. Придется посылать их на грузовом корабле. Проблемы есть?
– Проблем нет, – ответил майор Томпсон.
– Угощайся. – Полковник показал на бутылку виски.
Они были друзьями, работали вместе и вместе вступили в армию. Оба были ветеранами ФБР.
– Вот ведь куча дерьма, – заметил Томпсон. – Знаешь, кто у меня по-настоящему стоит поперек горла?
– Фалькони? – предположил полковник.
– Вот-вот, Фалькони. Высшее образование, прекрасные манеры. Даже хорошо говорит по-итальянски. Вот такие-то бандиты дома нам как раз и не нужны. Капелли и компания знают, кто они такие, а этот... Да, он задержался и обратился ко мне с просьбой.
– Что еще за просьба? – резко спросил полковник.
– Не совсем обычная. Он вовсе не просил о поблажке для какого-нибудь поганого здешнего родственника или чего-то такого. Он хотел бы отправить в Штаты некую беременную даму.
– Что за бред! Сицилийка?
– Нет. Англичанка, медсестра в госпитале в Тремоли.
– Господи Боже... что же ты ответил?
– Ответил, что это невозможно. Ему не понравилось. Он не желает принимать отказа. Он заявил, что достаточно много на нас работает и чувствует себя вправе просить об одолжении. Ты же знаешь их, Билл. Так они разговаривают между собой дома. Ты мне, я тебе. И все дела.
– Ну и?.. – Полковник наклонился вперед. Медсестра-англичанка. Сицилийская девушка – это еще понятно, но такое... Они никогда не женятся на иностранках. Он хотел отправить ее в Америку. К родителям. Полковник нахмурился. Возмутительная просьба; сама ее дерзость бесила его.
– Я сказал, что подумаю. Сказал, что дам ему знать, но ничего не обещаю. Заговорил о сложностях, проезде домой, иммиграции, незаконном въезде, ну и о прочей чепухе. Он и ухом не повел. Сидит и говорит мне: «Вы можете устроить это для меня, майор. Вы можете это устроить». Потом телефон. Какой-то полковник из юридического отдела расспрашивает Персоннеля о Фалькони. Говорит, что туг замешана медсестра, и он хочет узнать, что это за сукин сын. Персоннель замешкался и пришел ко мне. Я сказал: «Передай ему, что с парнем все в порядке. Не женат, не судим». Что мне делать, Билл? Устроить этого нельзя, и он об этом знает. Но если мы скажем «нет», он найдет способ нам нагадить. Они это умеют.
– Свяжись с полковником. Как его фамилия?
– Мак-Ки, – ответил Томпсон. – Он юрист, из Цинциннати. Я навел справки, когда началась эта бодяга с Фалькони. Он путается с другой медсестрой. А она подружка девчонки Фалькони. Поэтому он, наверное, и спрашивал.
– Давай объясним ему в нескольких словах, Джим, – решил полковник. – Если эта медсестра хоть что-нибудь соображает, она сама решит проблему, когда узнает, кто на самом деле ее дружок.
* * *
– Садитесь, мисс Драммонд. Сигарету?
– Нет, спасибо.
Они сидели в маленьком кабинете муниципалитета в центре Палермо. С флагштока над входом свисал звездно-полосатый флаг; мэру и его чиновникам пришлось переехать, чтобы уступить место американским оккупационным войскам. Майор Томпсон достал сигарету из пачки «Лаки Страйк» и закурил. Хорошенькая, подумал он. Светленькая, голубоглазая; как раз таких любят эти сволочи... Она смотрела напряженно и встревоженно. Она не вызывала жалости у Томпсона. Ей повезло, только она еще не знает этого.
Ее долю пришлось уговаривать прийти сюда. Но все же ей не сказали зачем. Мак-Ки был не дурак, он даже словом не намекнул, о чем пойдет речь.
– Майор, со Стивеном что-то случилось? – неожиданно спросила она.
Он отплыл на материк три дня назад. Она чувствовала себя так, будто ей нанесли физический удар.
– Нет, – ответил он. – Он прибыл на место и сейчас, я думаю, работает. Насколько я понимаю, мисс Драммонд, вы с ним близкие друзья?
Она покраснела.
– Да. Мы друзья. Майор, что все это означает? Какое вам дело до моей личной жизни?
– До своего отплытия капитан Фалькони просил отправить вас в Америку, – сказал он.
У него был очень холодный, какой-то неживой взгляд, и она почувствовала к нему неприязнь, будто перед ней сидел враг.
– Он говорил об этом, – призналась она. – Я ответила, что не могу оставить работу в госпитале.
– Это было бы нарушением закона, – продолжал Томпсон. – Фальшивый паспорт, например, официальное указание множеству людей смотреть сквозь пальцы. Он, конечно, все знал и тем не менее пытался оказать на меня давление. Так вот, прежде чем все это зашло слишком далеко, я решил поговорить с вами.
Она подумала, что Стивена в чем-то обвиняют, и, не колеблясь ни минуты, сказала:
– Я жду ребенка. Вот почему он просил вас об этом, он боялся оставить меня одну. Если с ним вдруг что-нибудь случится, он хотел бы, чтобы я была там, где обо мне может позаботиться его семья.
А выдержка у нее есть, подумал майор Томпсон. Она не позволяет ни в чем обвинить Фалькони.
– Что вы знаете о Стивене Фалькони, мисс Драммонд? Он много вам рассказывал об этой своей семье?
– Я вас не понимаю, – ответила она. – Уолтер, что здесь происходит? Зачем вы уговорили меня прийти сюда?
Мак-Ки положил ладонь на ее руку.
– Выслушайте его, Анжела. Не уходите.
– Мисс Драммонд, – Томпсон погасил сигарету и пристально посмотрел на Анжелу, – вы знаете, что такое мафия?
– Мафия? Кажется, нет.
– Вы слышали о гангстерах в Америке? Видели фильмы о них? – У майора Томпсона был неприятный размеренный голос, умышленно лишенный всякого выражения.
– Майор... – начала было она, но он перебил ее.
– Ваш друг Фалькони родился на Сицилии. Он родом из Альтофонте.
– Я знаю, – сказала она. – Я знаю, что он с Сицилии.
– Множество людей приехало оттуда в Штаты. И из других мест в Италии тоже. Они привезли с собой мафию. Убийство, грабеж, проституция – все самые отвратительные пороки и преступления. Вот что они принесли в Америку. И Стивен Фалькони один из них – бандит. Поэтому он здесь. Я хочу вам кое-что показать, мисс Драммонд. Прочитайте. – Он поднялся и протянул ей папку. Встав из-за стола, он оказался на удивление маленьким и толстеньким.
Анжела с удивлением посмотрела на папку.
– Что это?
– Полицейское досье Фалькони, – ответил он. – Вы увидите, у него нет судимостей. Нам никогда не удавалось ничего доказать. Фалькони – крупные заправилы в Ист-Сайде. Они всюду. Азартные игры, разврат... Они просочились в профсоюзы. Не платят членских взносов, не работают. Попробуй скажи им слово – тебя для начала изобьют, а в следующий раз – просто ухлопают.
Раскрытое досье в синей папке лежало у нее на коленях. В правом верхнем углу фотография. В фас, в профиль. Сразу его трудно узнать из-за безжизненного выражения лица. Но это Стивен.
– Не торопитесь, – услышала она голос Томпсона.
Запугивание с помощью угроз. Дело закрыто из-за недостатка улик. Семейные связи. Машинописные строчки сливались перед глазами, но потом становились безжалостно четкими.
Дед: Стефано Фалькони. Эмигрировал в США в 1928 году, чтобы избежать обвинения в трех убийствах. Осужден за контрабанду спиртных напитков, отбыл срок в тюрьме, снова арестован в связи с нераскрытым убийством главы враждебной «семьи». Выпущен за недостатком улик. Основал «семью» Фалькони в Ист-Сайде. Умер в больнице после нападения на него в 1933 году.
Отец: Лука Фалькони. Сборщик долгов мафии в Палермо. Подозревался в двух убийствах, не арестован из-за недостатка улик. Запугивание свидетелей в вышеназванных случаях. Эмигрировал в США в 1925-м. Получил гражданство в 1931-м. Глава «семьи» Фалькони в Ист-Сайде с 1933-го. В Америке не судим, но обвинялся в покушении на убийство, в попытках повлиять на ход судебного процесса в деле о коррупции, начатом против руководства профсоюза водителей грузовых транспортных средств; в настоящее время находится под следствием, проводимым налоговым управлением.
– Анжела, с вами все в порядке? – услышала она голос Уолтера Мак-Ки и снова увидела кабинет, майора, закуривающего очередную сигарету, синюю папку у себя на коленях, открытую на последней странице.
– Я не верю. – Она повторила эти слова дважды. – Это неправда. Я не верю.
– Это правда, – сказал Мак-Ки. – Он бандит. Это его полицейское досье.
Дед, отец и сын. Моя семья. Он так часто говорил о них, и у нее сложилось свое представление. Семья – как все другие итальянские семьи: множество дядюшек, тетушек, кузенов... Мы между собой говорим по-итальянски, ходим в церковь, едим макароны, у нас полно детворы, двоюродных, пятиюродных, не разберешься, кто кому кем приходится, но знаешь: это свои, это – Семья. Его слова издевательски звучали в ее мозгу в то время, как она переводила взгляд с Уолтера Мак-Ки на майора, – тот невозмутимо сидел в кресле, пускал дым колечками и ждал.
– Он же в армии, – выговорила она наконец. – Его бы не взяли в армию...
– У него нет судимости, – ответил майор Томпсон. – Хотя для типов вроде него это неважно. Мы и убийц выпускаем из тюрем и присылаем сюда. Не спрашивайте меня зачем, мисс Драммонд, потому что я вовсе не хвастаюсь этим. Они нам нужны, вот все, что я могу сказать. Вы никогда не спрашивали Фалькони, чем он занимается на Сицилии?
Она только покачала головой.
– А что он говорил вам? Что работает в администрации?
– Да, что-то вроде.
– Ну да, можно назвать и так. Видите ли, здешние жители знают это имя. Они боятся людей, подобных Фалькони. И поэтому сотрудничают с нами. А теперь он в Неаполе. Ну что, вы по-прежнему хотите ехать в Штаты, мисс Драммонд? Хотите чтобы ваш ребенок рос среди Фалькони?
Анжела захлопнула папку. Она больше не хотела видеть его фотографию. Неживые глаза, фас, профиль. Гангстеры. Вы ведь видели их в кино? Убийство, грабеж... все худшие преступления на их счету. Маленький убогий домишко на узкой улочке, где родился Стефано Фалькони. В обвинительном акте написано что он убил трех человек.
Она положила досье на стол, отстранилась от Уолтера Мак-Ки, который хотел ее взять за руку.
– Я не верю, что мой Стивен в этом замешан, – сказала она. – Я знаю его; он неспособен на такое. Но с остальным я не спорю. Теперь, майор, я лучше пойду, если у вас ко мне все.
– Вы не хотите выпить? – предложил он. – Похоже, вам не мешает подкрепиться.
– Нет, спасибо. Я лучше пойду.
– Так вы еще собираетесь в Штаты? – спросил он, открывая ей дверь.
– Нет, – ответила Анжела. Руки она ему не подала. – Знаете, мы обвенчались. В церкви в Альтофонте.
Томпсон медленно кивнул.
– Меня это всегда удивляло. Убийство для них – штука нормальная, но незаконнорожденного ребенка они не потерпят. Вам еще повезло, поверьте мне.
Ничего не ответив, она вышла из кабинета. Мак-Ки догнал ее только на улице.
– Вы собираетесь вернуться в госпиталь?
– Да. Я сказала палатной сестре, что буду через час.
Она приподняла рукав, и изящные золотые часы заблестели на солнце.
– Это он подарил мне, – медленно проговорила она. Потом запустила руку за воротник форменного платья и вытянула цепочку с золотым кольцом. – И это тоже. Из одного и того же ювелирного. Я как-то проходила мимо и видела, что магазин заколочен. И не открывался ни разу. Откуда же он взял эти вещички?
Ее взгляд не понравился Мак-Ки. Он сказал:
– Черт возьми, ну какая разница? Извините, Анжела. Мне жаль, но вы должны были узнать обо всем. Мы с Крис можем чем-нибудь помочь?
– Нет, – тихо ответила она. – Отныне я сама себе помощник. Думаете, я перестану любить его?
– Конечно. – Он развернул джип и поехал по короткой дорожке, ведущей к госпиталю. – Обязательно перестанете. Что нас беспокоит, так это ребенок. Что вы собираетесь делать?
– Все будет в порядке, – сказала она, выйдя из машины. – В моей жизни останется его частица. А это уже что-то. До свидания, Уолтер.
– Пока, – отозвался он.
Она кивнула и ускорила шаг.
Сестра Хант взглянула на часы. Она хотела уже упрекнуть сестру Драммонд за опоздание на несколько минут, но увидела ее ужасающую бледность и смолчала.
– Сестра, – сказала Анжела, – когда я сменюсь с дежурства, мне нужно поговорить с сестрой-хозяйкой.
Хант надеялась, что Анжела уйдет по собственному желанию.
– Очень хорошо. Я спрошу, когда она сможет уделить вам время. Вон туда, пожалуйста, к койке номер восемь. Час назад ему сделали переливание. Следите за пульсом и дыханием.
– Ой, милочка! Я буду скучать по тебе. Но ты поступаешь правильно.
– Я тоже буду скучать. – Они на миг обнялись, и Анжела увидела, что Кристина сейчас заплачет. Она и сама была готова зареветь. До сих пор она не пускала слезу, даже когда сестра-хозяйка говорила ей о позоре, который она навлекла на службу медсестер и на свою семью. Анжела слушала ее спокойно, почти рассеянно. Наконец пожилая женщина почувствовала к ней что-то вроде жалости.
– Вы очень молоды, – сказала она. – У вас вся жизнь впереди. Вам следует подумать об усыновителях. Я уверена, ваши родители подскажут вам, что делать.
Анжела немного помолчала.
– Если и подскажут, – сказала она, – я их не послушаюсь. До свиданья, сестра. И спасибо вам. Я бы хотела до последнего момента продолжать работать, если можно.
– Можно. – Это было сказано ледяным тоном. – Но только потому, что нам не хватает обученных медсестер. – Потом дверь за ней закрылась.
– Обещай поддерживать со мной связь, – говорила Кристина. – Напиши, чтобы я знала, как ты и что у тебя, хорошо?
– Обещаю. – Анжела снова стиснула ее в объятиях. – И передай мои лучшие пожелания Уолтеру. Скажи, я жалею, что не попрощалась с ним.
– Скажу. – Кристина была благодарна ей за то, что она вспомнила об Уолтере, за добрые слова о нем. – Он должен был так поступить. Не мог же он допустить, чтобы ты во все это вляпалась, раз уж он узнал об этом. Ты молодец, Анжи. Для меня это важно, я ведь люблю его.
– Я знаю, и он тебя тоже любит. Мне было так хорошо с тобой работать, и ты все это время вела себя как настоящая подруга. А то последние две недели был какой-то кошмар...
– Да они просто коровы, – заявила Кристина. Старший состав медсестер придирался к Анжеле по поводу и без повода. Они были против нее, и только сестра Хант, известная маниакальной приверженностью к соблюдению правил, на этот раз изменила себе и была к ней добра. – Пусть теперь подавятся. Ты оглянуться не успеешь, как будешь дома. А хорошее морское путешествие пойдет тебе на пользу. Жаль, не смогу проводить тебя.
– Ничего. Меня подвезут. Теперь пора. Я напишу тебе, и ты пиши. Вот возьми. Это подарок. – Она сунула маленькую коробочку в карман форменного платья Кристины. – Чтобы ты перестала опаздывать, – крикнула она, уже сбегая по лестнице.
Кристина раскрыла коробочку. Там лежали золотые часы, их Стивен Фалькони подарил Анжеле.
* * *
Корабль, отданный в распоряжение госпиталя, причалил в Саутгемптоне. Анжела протолкалась между ранеными, которых отправляли из Италии на родину.
У нее не было времени ни для раздумывания, ни для переживаний. Переживания придут позднее, когда она осознаем реальность происшедшего. Она не писала Стивену, хотя из Неаполя приходили письма. Она даже не распечатывала их. Не доверяла себе. Позже, когда она будет в безопасности, в Англии и последняя нить между ними порвется, она, может быть, и прочитает, что он писал ей.
Было серое, морозное утро конца октября. Когда они причаливали, моросило. Анжела стояла, опираясь о перила, рядом с молоденьким летчиком, которому она помогла подняться на палубу, и на душе у нее было так же тоскливо, как в природе. Ее никто не встречал. Дома едва успели получить ее письмо, где она объясняла, что возвращается и что позвонит, когда приедет. Она не могла, как последняя трусиха, причинить им боль, написав о том, что нужно говорить в лицо.
– О Го-осподи, – повторял парнишка рядом. – О Го-оспо-ди. Как же это здорово – приехать домой. А вы не рады, сестра? Разве вы не чертовски рады?
– Не так, видно, чертовски, как вы, – сказала она и через силу улыбнулась. – Вас кто-нибудь встречает?
– Мама и папа, – объявил он. – Они где-то там. В этом проклятом тумане ничего не видно.
Когда они наконец причалили, послышались крики «ура», потом спустили трап, и первый поток людей – на носилках и в инвалидных колясках – начали снимать с корабля. К тому времени, как Анжела сошла, дождь прекратился. Солнце не показывалось, и она дрожала от холода, хотя на ней был плащ. К каждой телефонной будке стояла длинная очередь. Кто-то, увидев, как нетерпеливо она ждет, подозвал ее и уступил свою очередь. Она и не представляла, какой у нее несчастный и усталый вид.
Голос матери казался надтреснутым и далеким. У Анжелы почти не было английской мелочи для автомата.
– Милая, дорогая Анжела. Ты где?
– Я в Саутгемптоне. Я приеду домой на поезде. Нет, нет, все хорошо. Как ты? Как папа? Не знаю. Зависит от того, когда я сяду на поезд. Нет, ничего горячего для меня не оставляйте. Кто знает, когда я приеду. Да, и я страшно соскучилась. У меня кончились монеты. Пока, мама, дорогая.
Она открыла дверь будки, и на нее тут же налетел нетерпеливый солдат.
– Извиняюсь, надо жене позвонить... – Какой-то миг он смотрел ей вслед. Интересно, думал он, с чего бы ей плакать?
* * *
– То есть как это нет связи? Я знаю, черт возьми, что связь есть!
Армейская телефонистка покраснела, сняла наушники и встала. Офицер он или хоть генерал, она не позволит, чтобы с ней разговаривали в таком тоне. Да еще янки.
– Извините, сэр, но я вам сказала. С этим номером на острове связи нет. Я выключаю коммутатор.
Он придвинулся поближе. Выглядел он угрожающе.
– Это военный госпиталь в Тремоли, – сказал он. – Нечего пороть чушь, что такого номера нет. Попробуйте еще. – Он полез в карман и достал пачку денег. – Сколько это будет стоить? Двадцать долларов хватит?
Военный госпиталь. Неужели офицер ничего не слышал? Она подумала: надо быть осторожнее.
– Подождите минуточку. Я спрошу. – Она поспешила на поиски начальства. Сама она не станет сообщать дурные новости такому посетителю.
Последние две недели он был занят: встречался с партизанскими отрядами в диких районах Калабрии, потерявших всякую связь с Неаполем. Писем от Анжелы не было, а он послал ей три подряд по армейским каналам, прежде чем отправиться в деревни.
Ни письма, ни весточки от нее – ничего. Гражданских линий связи не существовало, и, естественно, он отправился на военный телефонный пункт. Было десять часов вечера, и все закрыто. Только хмурая англичанка дежурила на АТС. Не следовало кричать на нее. Нужно сохранять спокойствие.
– Добрый вечер, капитан. Чем могу вам помочь?
В глазах этого человека была враждебность. Конечно, она пошла и нажаловалась. Вряд ли он добьется толку и от этого сержанта.
– Мне нужно дозвониться по этому номеру, – сказал он. – Очень важно. Ваша телефонистка сказала, что связи нет. Но телефонная линия восстановлена уже больше недели тому назад. Я знаю, что связь есть. Может, вы попытаетесь?
Сержант произнес без всякого выражения:
– Сэр, с военным госпиталем в Тремоли связи нет. Сегодня утром его разбомбили.
Это была случайность, сказали ему. Немецкий «хенкель» сбился с курса и, удаляясь от места боев в Салерно, сбросил свой груз на Сицилию и угодил в госпиталь. Вскоре после этого он разбился в горах. Это было названо актом жестокости, хотя скорее всего пилот просто не разглядел красный крест на крыше здания. Судя по тому, как летел самолет, летчик был ранен и умирал за штурвалом.
Стивена взяли на борт разведочного самолета. Когда они приземлились, его ждал джип с шофером. Списки погибших еще не составили. Сестер и пациентов продолжали извлекать из-под развалин. Некоторых опознали, других изуродовало до неузнаваемости. Спасательные работы шли полным ходом, организовали временный морг. Шофер рассказал ему все это по дороге к разбомбленному району.
В воздухе висело огромное облако пыли. Все госпитальные строения были разрушены, и над развалинами бушевал огонь, придавая этому зрелищу еще более ужасающий вид. Он вдыхал запах гари. Под ногами хлюпала вода. Он шел среди развалин, ища хоть кого-нибудь, кто мог бы сказать ему, что Анжеле Драммонд удалось спастись.
– Убито восемьдесят процентов, – говорил водитель, – может быть, и больше: еще не всех нашли. Проклятые сволочи, бомбить госпиталь.
– Вообще-то список жертв есть, – крикнул ему офицер, руководящий откапыванием людей. – Там, на складе на Виа-Прессоли. Там принимают убитых для опознания.
Это, собственно, был склад мясных продуктов, где поддерживалась низкая температура. Он вошел, и его чуть не стошнило от холода и от запаха смерти. Медицинский работник протянул напечатанный на машинке список.
– Настоящий хаос, – сообщил он. – Половину погибших невозможно опознать. Сестры, пациенты, итальянки-уборщицы... Боже, капитан, это хуже всех боев, в которых я побывал.
Ее имя не значилось в списке. Он услышал, как санитар проговорил:
– Вот тут у нас личные вещи. Может быть, посмотрите?
Золотые часы в пятнах. В пятнах крови, и циферблат разбит. Стивен Фалькони вынул их из коробочки. Санитар взглянул на него.
– Узнали?
Ответа не было. Санитар вышел, оставив капитана одного. Пусть выплачется.
Глава 2
Утренний сырой туман рассеялся. Разгулялся прекрасный осенний день. Анжела уже забыла, как сияют на солнце яркие алые и золотые краски. Воздух чист и прохладен, после недавнего дождя пахло свежестью. Она так долго дышала пылью пустыни, что успела забыть и это.
Все казалось таким знакомым и в то же время таким необычным. Анжелу охотно подвезли со станции на машине, и теперь осталось пройти последние полмили до поселка недалеко от Хэйвардс-Хит. Вот маленькая школа, где учились они с Джеком до того, как отправились, по выражению отца, в свою «настоящую школу». Сквер с военным мемориалом в центре, у подножия – увядшие цветы. Интересно, подумала она, когда туда впишут и имя ее брата. В память о тех, кто отдал жизнь за короля и отечество в великой войне 1914 – 1918-го.
«Имена их будут жить вечно». Она помнила надпись наизусть. Теперь другие имена, другая война, 1939-го и доколе?
Их дом стоял недалеко от сквера. Старая кирпичная стена восемнадцатого века, с железной калиткой и покатым навесом из красной черепицы. Калитка скрипнула, как всегда. Полированная медная дощечка с именем отца блестела в последних лучах вечернего солнца. Доктор Хью Драммонд, MRCP, LRCP, B.Ch. В палисаднике стоял деревянный указатель, крепко воткнутый в траву. «Прием больных», – было написано на нем черными буквами, и стрелка показывала в соответствующую часть дома. Поймет ли ее отец?
Она позвонила в колокольчик. В прихожей раздался трезвон. Эта реликвия сохранилась со времен ее деда. На двери отцовского кабинета электрический звонок. Она подняла сумку и стала ждать.
Потом услышала быстрые шаги. Представила себе, как мать спешит к двери. Мама-то поймет наверняка. Тут воображение перешло в действительность. Дверь открылась, на пороге стояла мать, раскрыв объятия, позади виднелся отец. У них на лицах пока лишь одно – радость встречи с вернувшейся с войны дочерью.
* * *
– По мы опозорены, ты понимаешь? Покрыты позором, – говорил Хью Драммонд.
Мать плакала. Отец, нацелив на дочь погасшую трубку, как оружие, ходил по комнате мелкими кругами. Лишь после того, как она пробыла дома сутки, ей представилась возможность сказать им. Поначалу подмывало вообще промолчать. Их желание ухаживать за ней осложняло дело. Смерть Джека состарила их. Мать загнала горе внутрь, и оно подтачивало ее энергию и интерес к жизни. Она поседела еще до того, как дочь отплыла за море.
Анжела, устав от долгого путешествия, поднялась поздно. Крошечный ребенок предъявлял свои требования. У отца шел утренний прием пациентов. Доктор явился ко второму завтраку как обычно. Нехватка продуктов и ограниченный рацион не принимались во внимание, стол накрыт как обычно.
– Боже мой, а ты поправилась, Анжела. Это платье тебе мало. Наверное, это итальянская еда. Их ужасные спагетти в лошадиных дозах.
Платье едва сходилось на ней. Ни в одну юбку она не влезала.
– Мама, папа, – заявила Анжела, – я должна вам кое-что сказать. Еда тут ни при чем. Дело в том, что у меня будет ребенок.
Мать перестала разливать чай: кофе не было. Она застыла, держа в руке чайник, и медленно залилась краской.
Отец заговорил первым.
– Надеюсь, это шутка. Хотя и очень дурного вкуса.
– Нет. – Анжела старалась, чтобы ее голос звучал ровно. – Я бы не стала шутить на такую тему. Я беременна. Поэтому меня и отправили домой. – Глядя на их убитые лица, она продолжала говорить: – Мне так жаль. Так жаль обременять вас этим.
Тут мать залилась слезами, а отец вышел из себя.
– Опозорена, – повторял он. – Вышвырнута из Красного Креста и отправлена домой. Даже не верится. Анжела, как ты могла допустить это? – Он не ждал ни ответа, ни объяснений. – А о нас ты не подумала? О матери? Мало она пережила после смерти Джека, а тут еще ты...
– Не надо. Тише, перестань, – уговаривала мать. – Какой смысл так кричать? Ну успокойся, дорогой. – Она повернулась к Анжеле. – Он нездоров последнее время. Ему нельзя волноваться.
– Я не хотела расстраивать вас, – сказала Анжела. – Я не знала, что ты нездоров, папа. А то я бы ничего не сказала, не надо было ничего говорить. Не надо было вообще приезжать домой.
Она встала и, спотыкаясь, пошла к двери, потому что начала плакать. Дверь ее спальни не запиралась. А она хотела бы замкнуться от них, выплакать разочарование и горе, не ожидая что кто-то спохватится и явится разговаривать с ней.
Она положила руки на живот и сжала их, будто защищаясь. Бедная крошка. Никому ты не нужен. Я не останусь здесь. Я не хочу, чтобы ты родился здесь, раз они такие...
И, конечно же, вскоре пришла мать, села на кровать и стала оправдываться.
– Папа вовсе не это имел в виду. Он просто расстроился. Мы с ним поговорили и, конечно, сделаем все возможное. Ты же понимаешь, дорогая, как мы потрясены.
– Я знаю. – Анжела чувствовала страшную усталость. Она посмотрела на мать, а потом сказала то, о чем невозможно было и подумать: – Разве ты никогда не любила, мама? И не помнишь, что ты чувствовала?
– Конечно, помню, – возразила мать. – Но я никогда бы не... – Она поискала слово, на ее взгляд приличное, пауза явно затягивалась, и, краснея, мать вынудила себя сказать почти непроизносимое: – ...не отдалась до замужества.
– Я замужем, – как бы между прочим сказала Анжела, поднялась и начала бесцельно расчесывать волосы.
– То есть как? Ты же ни слова не сказала об этом!
– Здесь это не считается, – ответила она. – Но он так хотел. Он очень беспокоился из-за ребенка. И нашел священника на Сицилии, и нас обвенчали. Он американец. Он просил, чтобы я поехала в Штаты к его родным.
– А почему ты не согласилась? – нерешительно спросила мать.
– У меня были причины, – сказала Анжела. – Я не желаю, чтобы ребенок рос в таком окружении.
– Рос? Ты что, хочешь воспитывать ребенка сама?
Анжела отложила расческу, положила ее в один ряд со старыми серебряными щетками для волос и стеклянными баночками с серебряными крышками.
– А ты что, хочешь отдать собственного внука на усыновление?
– Может быть, для тебя это лучший выход, – был ответ. – Но сейчас не будем говорить об этом. Пойдем вниз; отец очень расстроен, Анжела. Все ужасно, а мы так обрадовались твоему возвращению.
– Хорошо, мама. Ты иди, а я приведу себя в порядок и тоже спущусь. Только пусть он на меня не кричит, ладно?
– Он не будет, – пообещала мать. – Он будет спокоен. Нам нужно решить, что мы скажем людям.
* * *
– Это не замужество, – бормотал Хью Драммонд. – Какой-то балаган, ни свидетельства, ничего, никакого законного доказательства. Он просто обманул тебя, Анжела.
Не было смысла объяснять, как понимал ситуацию Стивен. Она вспомнила презрительное замечание майора Томпсона: «Убийство для них – нормальное дело, но незаконнорожденного ребенка они не потерпят». Что тут поймет ее отец?
– Я все обдумала, – сказала Анжела. – Не нужно мне было приезжать домой и сваливать это на вас. Ты прав, папа. Достаточно с вас гибели Джека. У меня есть немного денег; я могу поехать в Лондон, устроиться на работу и рожать там. Это ведь лучше всего, правда?
– Вовсе нет! – ответил он. – Не говори глупостей, Анжела. Конечно, ты останешься здесь, это твой дом. Ты можешь родить ребенка в здешней больнице. Даже и не думай ни о чем другом.
Он редко выказывал свои чувства. Даже ритуальный поцелуй перед сном был отменен, когда она была еще подростком. Раздражался доктор достаточно легко. Он срывался на своих детей, но проявление любви было для него вещью невозможной. Предполагалось, что она сама собой разумеется, однако Анжела никогда этого не чувствовала. За резкими упреками не следовало раскаяния. Отцовская реакция была жестокой, и теперь ему было стыдно.
Джой Драммонд понимала его. Она сказала дочери:
– Анжела, дорогая, мы с папой любим тебя и хотим тебе помочь. Мы просто потрясены и расстроены. Ты ведь не проявила особого такта.
– Не так это легко, – медленно проговорила Анжела. – Я могла написать, могла сказать по телефону. Но я решила, что это обман, которого вы не заслужили. Так или иначе, мама, ты права: нам нужно придумать, что говорить соседям. Что, по-твоему, мне лучше говорить? Я вышла замуж на Сицилии и моего мужа убили в Салерно? В этом здесь никто не усомнится.
– А ты твердо решила оставить ребенка?
– Да. Абсолютно твердо.
– Ты еще можешь передумать, – предположил отец. – Я знаю, так бывает.
– Только не со мной.
– Какую фамилию возьмешь ты? – спросила мать. – Какую фамилию будет носить он?
– Неважно. Я не хочу, чтобы у ребенка была итальянская фамилия.
– Ты же сказала, что он американец, – удивился Хью Драммонд.
– Американец итальянского происхождения, – объяснила Анжела. – Я возьму себе английскую фамилию.
Им трудно, и она должна понимать это. Их жизнь шла по накатанной колее более тридцати лет. И вот... Потеря дочери, умершей в младенчестве, гибель единственного сына. С этим они уже успели свыкнуться. А теперь вдруг такой позор – незаконнорожденный внук.
Мать сказала:
– Мою бабушку звали Питерс; это хорошая фамилия. Как по-твоему, Хью?
– Слишком коротко и банально, – ответил он. – Как Смит или Браун. Хотя пусть решает Анжела. Через полчаса у меня прием. Я бы выпил чашку чая.
– Я сейчас приготовлю, – предложила Анжела.
– Нет, нет, сиди. Я мигом все сделаю. Миссис П. испекла бисквиты. – И мать быстро вышла. В комнате установилась напряженная тишина.
Отец раскурил трубку и воинственно попыхивал ею. Анжела подбросила в огонь небольшое полено и кочергой задвинула его в пламя.
– Я хочу тебе кое-что сказать, – проговорила она. – Я действительно любила его. И до сих пор люблю.
– После того как он непристойно обошелся с тобой? Бросил тебя в таком положении?
– Он не виноват. Я сама оставила его. Я говорила маме. Он хотел, чтобы я поехала в Америку и жила у его родных. Я отказалась. Я устроила, чтобы меня отправили домой, и я никогда больше не увижу и не услышу о нем. Но это не была легкая интрижка, и я не стыжусь этого. Надеюсь, не будете стыдиться и вы.
– Стыд тут ни при чем, – ответил он. – Проклятый табак, он сейчас такой дрянной, что и трубку не раскуришь. Почему же ты оставила его, если он хотел, чтобы все было как надо? Не понимаю тебя.
Я не скажу вам, решила Анжела. Я не могу рисковать, ведь если вы узнаете, кто такой Стивен, это настроит вас против ребенка. Вы не сможете с этим примириться, так же как и я не смогла.
– На это у меня были причины, вот все, что могу сказать. Я собираюсь начать новую жизнь с ребенком и оставить все, что было между мной и Стивеном, в прошлом. Это будет нелегко.
– Конечно, нелегко, – согласился он. – Особенно если ты встретишь кого-нибудь и захочешь выйти замуж. Но до этого еще далеко. Я думаю, лучше всего, если мой партнер, Джим Халберт, присмотрит за тобой и займется родами. Он хороший парень и знает толк в деле. Я никогда не был силен в акушерстве. Он позаботится о тебе. Надо провериться через два-три дня и начать готовиться. Ага! – Он встал, увидев, что жена вернулась в комнату. – Джой, дай-ка мне этот поднос, он довольно тяжелый.
Джой Драммонд удалось улыбнуться самой радостной улыбкой.
– Анжела, возьми-ка чаю и бисквит. А лучше два. – У нее покраснели глаза, как будто она плакала.
– Спасибо, мама. Хватит одного.
Отец отправился в кабинет, а она стала помогать матери готовить обед.
– Тебе полагается продовольственная карточка и дополнительно апельсиновый сок и рыбий жир для ребенка, – болтала без умолку мать. – Сейчас так заботятся о матерях, просто удивительно! У миссис П. дочь беременна, и она буквально на днях говорила, что сама никогда в жизни так хорошо не питалась и не выглядела так, как ее наследница.
Все было странно, нереально. Анжела чистила картошку, и ей казалось, будто это она смотрит пьесу, и среди действующих лиц кто-то похож на нее. Приходящая служанка миссис П. и ее дочь, бесплатный апельсиновый сок и витамины, о которых позаботилось предусмотрительное правительство. И ребенок главаря мафии у нее в чреве. Воспоминание о солнце Сицилии, обжигавшем их обнаженные тела в тот первый раз, когда они занимались любовью. «Если ты выйдешь замуж», – сказал отец; у него практический взгляд на вещи. Никогда у нее не будет другого мужчины после Стивена Фалькони. Она подошла к матери и обняла ее за плечи.
– Спасибо тебе, – тихо сказала она. – И папе тоже.
– Все нормально, – пробормотала Джой. – Жаль, что мы так плохо приняли это поначалу. Надеюсь, ты об этом забудешь. Ну что, ты приготовишь подливу или я?
* * *
– О Боже, – сказала Джой Драммонд, – что случилось? На тебе лица нет.
Письмо от Уолтера Мак-Ки пришло с утренней почтой. Анжела открыла его во время завтрака вместе с матерью – на столе был чай, тосты с прозрачным слоем масла и драгоценный кубик пайкового джема.
– Анжела, с тобой все в порядке?
Дочь закрыла лицо руками. На миг помутилось в глазах, и она почувствовала, что сейчас потеряет сознание. Мать встала и подошла к ней.
– В чем дело? Что-то случилось?
– Моя лучшая подруга погибла. – Анжела сжимала в руках крошечное письмо, пришедшее авиапочтой. – Госпиталь попал под бомбежку как раз после моего отъезда. Ее убили, мама. Их почти всех убили. Ох, Крисси, Крисси... – Она разрыдалась.
– Ну не надо, тебе же нельзя, – уговаривала ее Джой. – Тебе нельзя расстраиваться. Это вредно для ребенка.
– Не могу поверить... Не могу в это поверить... Я написала ей о том, как доехала сюда, и расспрашивала об их жизни. Это от ее друга. Он пишет, что произошла чудовищная нелепость. Немецкий бомбардировщик сбросил груз, а потом врезался в горы.
– Какой ужас!
– Там было полно раненых, – продолжала Анжела. – И никаких шансов спастись. Мама, меня, кажется, тошнит.
Потом, лежа в постели, она перечитала письмо. Стивен Фалькони вернулся на Сицилию и искал ее. Потом он уехал, решив, что она тоже погибла. Томпсон помог ему вернуться в Неаполь в тот же день. Он ничего не сказал Стивену, так что она может не беспокоиться. Кристина погибла. И с ней погиб последний проблеск надежды, подумала она. Теперь Стивен не будет ее искать.
* * *
Мальчик родился восемнадцатого мая. Все произошло быстро, и принимала его акушерка. Не пришлось даже звать Джима Халберта. Примчались родители. Мать принесла букет цветов из сада.
– Восемь фунтов, – объявил Хью Драммонд. – Здоровенный парень.
– Он такой темненький, – заметила Джой. – Волосики совсем черные.
– Итальянцы вообще темноволосые. – В голосе деда прозвучала легкая досада.
– Не все, – возразила Джой. – Есть и блондины. Вспомни старых мастеров, у них на картинах все светлые. Ну как, Анжела? Не слишком было трудно? Прелестный мальчуган, правда?
– Все хорошо, – ответила Анжела. – Я только устала, мама. Вот и все. Очень быстро для первого ребенка. Правда же, он хорошенький?
– Да, – согласилась мать. Она коснулась пальцем его макушки. Бедный малыш. Без отца. Все соседи говорят: какая трагедия для Анжелы вот так потерять мужа и как мужественно она держится. Но Джой не была уверена, что все думают так на самом деле. Анжела назвала себя Лоуренс, взяв фамилию дальних родственников Драммондов. Ребенка запишут под этой фамилией. Из свидетельства о рождении будет ясно, что он незаконный, но тут ничего не поделаешь. Надо спрятать бумажку подальше и никому не показывать.
– Пойдем, Джой. Ее нельзя утомлять. Ну, мы уходим, Анжела, а ты постарайся уснуть. Я скажу сиделке, чтобы пришла и взяла ребенка. Хороший парнишка. И большой какой, – снова сказал Хью.
– Мы забежим к чаю, – пообещала мать. – Во всяком случае, я, если отец будет занят. – Она наклонилась и поцеловала Анжелу в щеку.
Она осталась одна в маленькой комнате, залитой солнцем, цветы из сада стояли в вазе на подоконнике. Прекрасный солнечный день. 18 мая 1944-го. Она взглянула на ребенка, лежащего у нее на руках. Сын Стивена. Отца, который никогда его не увидит и не узнает.
Вошла сиделка и заговорила:
– Миссис Лоуренс. Это что – плакать? Ну-ну, при таких-то легких родах и таком замечательном мальчишке. Давайте я возьму его. Вы поспите, а к чаю я его принесу.
Через девятнадцать дней, шестого июня, началось вторжение в Европу. Немцы отступали, войне был виден конец. Ребенка окрестили в приходской церкви, назвали Чарльз Стивен Хью. После этого в доме был праздник, очень хороший праздник, Драммонды остались довольны. Особенно им понравилось, что Джим Халберт уделял столько внимания Анжеле. Он хороший человек, хоть и староват для военной службы, но крепкий как скала. Они ничего не сказали, но у обоих забрезжила надежда. Если бы что-то вышло, это разрешило бы все трудности.
* * *
Именно 18 мая 1950 года Стивен Фалькони женился. В этот день его сыну Чарли как раз исполнилось шесть лет. В трех тысячах миль от детского праздника в Англии Стивен повез молодую жену в свадебное путешествие, и в тот безумный миг, когда он лишил ее девственности, когда захлебывался словами и стонами страсти, у него вырвалось имя другой женщины.
Они поженились в Палм-Бич. Вначале прошла полная свадебная служба в церкви Святой Маргариты, а потом колоссальный прием в доме его дяди. Невеста была очень красива; черноволосая, со сверкающими как антрацит глазами, она выглядела роскошно. Клара Фабрицци, единственная дочь Альдо Фабрицци, который контролировал магазины одежды в Ист-Сайде и недавно приобрел несколько гостиниц на побережье Флориды. Это был династический брак: Фабрицци породнились с Фалькони. Оба семейства торжествовали: за этим неизбежно последуют и другие союзы. Клара была наследницей и считалась лакомым куском даже для человека столь высокого положения, как Стивен Фалькони.
Открывая танцы в тот вечер, молодые выглядели великолепно. Он высокого роста и чем-то отличился на войне, хотя никто не знал, за какие именно подвиги он получил крест боевой доблести. Разве что за сделанное для «семей» на Сицилии и в окрестностях Неаполя. В Штатах Стивен быстро восстановил прежние деловые отношения, и в скором времени деньги наполнили сундуки и потекли через Атлантику в Швейцарию.
Платье Клары стоило целого состояния, еще одно состояние в виде брильянтов украшало ее шею. Ей был двадцать один год, девственность ее гарантировали родственники, и она была страстно влюблена в человека, за которого ее хотели выдать замуж. Мужчины обменивались грубоватыми шутками по поводу брачной ночи, а женщины, многие из которых уже давно ни от чего не краснели, строили предположения, каково это – оказаться в постели с Фалькони. Ни одна из них не могла этого знать, потому что, вернувшись с войны, он и не смотрел на женщин своего круга.
Была музыка, танцы, многие мужчины напились, другие, собравшись небольшими группами, говорили о делах.

Энтони Эвелин - Алая нить => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Алая нить автора Энтони Эвелин дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Алая нить своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Энтони Эвелин - Алая нить.
Ключевые слова страницы: Алая нить; Энтони Эвелин, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Северов Петр Федорович