Ван Вогт Альфред Элтон - Кот! Кот! 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Круковер Владимир Исаевич

От Аллегро до Аданте


 

Тут выложена бесплатная электронная книга От Аллегро до Аданте автора, которого зовут Круковер Владимир Исаевич. В электроннной библиотеке adamobydell.com можно скачать бесплатно книгу От Аллегро до Аданте в форматах RTF, TXT, FB2 и EPUB или читать онлайн книгу Круковер Владимир Исаевич - От Аллегро до Аданте без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой От Аллегро до Аданте = 12 KB

Круковер Владимир Исаевич - От Аллегро до Аданте => скачать бесплатно электронную книгу



Владимир Иванович Крук
От Аллегро до Аданте
***

И это кладбище,
однажды...
Но в третий раз, в четвертый раз;
и каждый
похоронен дважды,
хотя и не в последний раз.
Какой-то странный перекресток:
На красный цвет дороги нет.
Столетний разумом подросток
Ехидно шепчет мне: «Привет».
«Здорово, – отвечаю скучно, –
Чей прах тут время хоронит?»
Могилы выкопаны кучно
И плесенью покрыт гранит.
И повторяется,
однажды...
В четвертый раз и в пятый раз;
места,
где похоронен каждый,
хотя и не в последний раз.
Пылает красный. Остановка!
От перекрестка ста дорог.
В глазах столетнего ребенка
Есть не стареющий упрек.
Могилы – в очередь к исходу,
Надгробья – в плесени веков,
Дурацкий памятник народу
В скрипучей ветхости бех слов.
Как красный глаз шального Бога,
Как сфетофор с одним глазком,
Моя – вдоль кладбища – дорога
С присохшим к разуму венком.
И повторяется,
однажды...
И в пятый раз, и в сотый раз,
Апрельский поезд,
Зной
И жажда,
И чья-та смерть,
Как Божий глас...

28 апреля 2000.
Утром, после того, как поезд «Янтарь» ночью переехал женщину, о чем я еще не знал, когда написал это стихотворение.
***

Кто то живет в музыке фортепьяно.
В мире Моцарта и Чайковского,
В торопливом аллегро рояльных струн.
Кто то живет в музыке скрипки.
В девственном изгибе ее грифа,
В длинном всхлипе скрипичной струны.
Кто то живет в музыке флейты.
В нежном дыхании ее голоса,
В свирельной пасторали ее выдоха.
Кто то живет в музыке гитары.
В цыганской вальяжности ее переборов
В романтичности ее голоса.
Кто то живет в музыке органа.
В мире Баха и Храмов,
В космическом многоголосии его труб.
Я живу в мире клавесина.
В хрустальности его звуков.
В ужасной прелести прошлого.
Жаль, только, что нет у меня клавесина.

***

Снимите шапки перед мавзолеем,
В котором прах задумчивый лежит.
Лежит спокойно беспокойный Ленин,
У стен Кремля великого лежит.
Снимите шапки, не спеша войдите
И этот труп спокойно разглядите,
Чей на портретах радостный оскал.
Как долго он Россией торговал!
Теперь лежит, нахохлился, как кочет,
И над Россией проданной хохочет,
И жалок голый черепа овал.
И скулы Чингис-хана, не ссыхаясь,
Рельефно выступают под глазницы,
И все идет толпа к немой гробнице,
Чтоб поклонится? Или чтоб понять?
Но мертв под желтой кожей мощный череп,
И тягостно обычаю поверить,
Что мертвых неэтично оскорблять.
Его иконы мрачною усмешкой
На мир глядят. Люд молится поспешно,
Вдыхая сладкий смрад от трупов книг.
И – никто, чтоб проколоть гнойник.
Снимите шапки. В этом мавзолее
Лежит, как идол, равнодушный Ленин.
Сквозь узкое окошко виден рот,
На вечную усмешку осужденный,
И, словно на заклание, народ
К нему идет, Свободой угнетенный.

***

Погадала... На сердце
Стало легче, вроде.
Кошка нынче ластиться,
Как к плохой погоде.
Ты опять за старое,
Ты опять гадаешь,
Будто все бывалое
Заново листаешь.
А стихи, как песенка,
Грустные и нежные,
И слова, как лесенка,
В сумерки безбрежные.
Пишутся и пишутся,
И легко читаются,
А тобой услышаться.
А, как кровь впитаются.

***

Санкт-Петербург лежит в ночи.
Ночное требуйте такси,
На Черной речке ждет вас Он
Под звук скрежещущий ворон.
На Черной речке много лет
Вас ждет дуэльный пистолет,
Вас ждет усталый секундант,
Бретер, повеса и педант.
Вас ждет молчание ночи
– Ночное требуйте такси,
– И вмиг туда, где пистолет
Вас ждет угрюмо много лет.

***

Отойди. Но от этой встречи
Отойти невозможно...
Ночь
Предвещает на Черной речке
Обнаженную правду – ложь.
Отойди.
И спокойным шагом
Приближайся к проклятью дня,
И в дуэльную сущность разом
Окуни горожанина.

***

А потом на такси рассветном
Ты вернись в тишину квартир,
И на листике неприметном
Запиши, кто кого убил.

***

Расстреляйте меня под утро,
Все равно я давно убит,
И на речке той неуютно
Мое тело в снегу лежит.
Воздух утренний очень гулок,
Дым из дула... И все – зола.
И стоит секундант – придурок,
Словно призрак того вчера.
А таксисты в двадцатом веке,
Тормозят, чтоб тебя вести
В это прошлое...
Стынут реки,
На часах еще без пяти...
У кого-то свиданье с дамой,
У кого-то свиданий нет,
Я прощаюсь сегодня с мамой
И беру с собой пистолет.
Утро гулкое, снег сыпучий,
Невозможно колючий снег,
И до носа закутан кучер,
И кончается прошлый век.
Еду я и мой вальтер старый,
В пиджаке на груди лежит,
И шофер на такси устало,
Про инфляцию все брюзжит.
И жужжат фонари на старых,
На облупившихся столбах,
А ямщик, как шофер усталый,
Норовит завернуть в кабак.
Секунданты, нахохлив спины,
И упрятав носы в пальто,
Режут линию в снеге синем,
Только это еще не то.
То наступит, когда проклятьем
Приподнимется пистолет,
Чьих-то лиц, чьих-то рук распятье,
Тех, которых давно уж нет.
Чьих-то слов безобразный шорох,
Чей-то стон
И удар о снег,
И одежды ненужной ворох,
И дрожанье замерзших век.
А потом, когда тело взгрузят
На пролетку
И вскач – к врачу,
Я куплю у на проспекте водку,
И грехи свои залечу.

***

Жевать свои стихи, как жвачку,
Устать от вялости строки,
И ждать от гения подачку
В снегу колючем у реки.
Поднять тяжелое запястье,
Прицел заучен был за век,
И выстрел, словно бы причастье,
И крест тяжелый – пистолет.
И тишина, но искупленье
Еще готовится. Исход
Давно назначен. Преступленье
Свершилось...

***

Решетки, снег, унылый вечер,
Извозчик, легкий стук копыт,
И чей-то веер, чьи-то плечи,
И кто-то речи говорит.
И кто-то нес цветы к надгробью,
А кто-то воздрузил плиту,
А кто-то смотрит изподлобья
На человечью суету.
А я опять в унылый вечер
Иду ссутулившись к реке,
Хоть не назначены там встречи,
И нет убийцы в парике.
Смотрю на смуглые решетки,
Сквозь ночь мне слышен стук копыт,
И рвется хриплый стон из глотки,
И сердце горестью свербит.

***

Мне все время это чудится,
Просто грех,
В фонарях беззвучных улица,
Черный снег,
Я листок спешу дописывать,
Рассветет
И в то утро очень чистое
Жизнь пройдет.
Будет речка не замершая
Чуть журчать,
Будет эхо меня прошлое
Окликать,
Распахнет рубаху доктор мне
На груди,
И привидится кошмар во сне –
Разбуди.
Не добудишься теперь меня,
Просто грех,
Переулками заблудишься,
Просто смех,
Фонари в беззвучных улицах
Отгорят,
Речки Черные запрудятся,
Отжурчат.

***

Я лабиринтом улиц ранним утром
Пройду и выйду к месту,
Где дуэль
Должна свершится.
Я – усталый Уллис,
И стих мой – на подверстку нонпарель.
Я выйду и замру между акаций,
Дождусь, когда пролетка подойдет.
Увижу все,
Но не смогу вмешаться,
И смерть меж мной
На землю упадет.
И будет так стонать она,
Как будто
Самоубийством разрешилась смерть,
И будет черным
И кровавым утро,
А тень акаций хлещет, словно плеть.

***

Мне кажется, что я опять в Москве,
Из под машины выскочил счастливо.
Нет, я сижу тихонько на траве
В каком-то парке в центре Тель-Авива.
Никто не смотрит хищно на меня,
Никто не просит закурить и денег.
И даже пламя вечного огня
Не бьется у заплеванных ступенек.
Не громыхает хиленький трамвай
С нашлепками о «баунти» и «марсе»
И никакой прохожий негодяй
Не рассуждает о рабочем классе.
Никто про перестройку не гундит,
Никто не вспоминает время путча.
И то, что человек в траве сидит,
Ничье самосознание не мучит.
Все порвано давно. Закрыт хешбон,
Я к «должности» олима привыкаю.
Здесь мне не скажут: убирайся вон!
В очередях меня не затолкают.
Символик нет, хоть символ – вся страна
И нет плакатов с текстом дебилизма,
А вот детьми исписана стена,
Но в надписях не славится Отчизна.
В их тексте больше слово sex видно,
А может быть, чего-нибудь похуже...
Зато не хлещут горькое вино
И меж собой так трогательно дружат.
Они горды ТАК Родиной своей,
Своей такой малюсенькой страною,
И так они похожи на людей,
Что я, порой, от зависти к ним вою.
И зависть эта вовсе не во грех,
Я вою лишь о том, что был закован,
Что я среди ребяческих утех
Не замечал насколько обворован.
Что я кричал: Москва, моя, Москва!
И слал привет кремлевским воротилам...
Москва. Москва... Я убежал едва,
Что бы дожить умеренно счастливым.
Что б на траве тихонько посидеть,
Ничей покой при том не потревожить,
Что бы чуток под старость по умнеет,
Порадовать детей счастливой рожей.
И, если вспыхнет в памяти Москва,
Которую покинул торопливо,
Вмиг успокоят воздух и трава
В каком-то парке в центре Тель-Авива.

***

Не поют золотые трубы,
Имя Дьявола шепчут губы,
Нету сил назад возвратиться,
Светлогорск – моя заграница.
Я не смог бы там жить счастливо,
Не осмыслить мне Тель-Авива,
Мне в еврея не воплотиться,
Черняховск – моя заграница.
Средиземное море где-то
Ворожит на прекрасный берег,
Ну а песня моя допета,
И никто мне уже не верит.
Ну а песня моя устало,
В немоту до-ре-ми нисходит,
Словно день в тишину провала,
Где проклятые черти бродят.
И не та уже в жилах сила,
Не забыть бы зайти в больницу,
За границей, конечно, мило,
Ну, а как перейти границу?
Как пройти мне любви таможню?
Кто откроет для сердца визу?
Что мне можно, а что не можно?
И чего я опять не вижу?
Сто вопросов и нет ответов,
Не забыть бы зайти в больницу.
Вы пришлите мне сто приветов
В Светлогорскую заграницу.
Средиземное море тихо,
Потревожит покой прибоем,
Да, в России сегодня лихо
Для того, кто Россией болен.
Да в России опять морозы,
И кого-то опять убили,
И уныло стоят березы,
Те, которые не срубили.
Да, на Балтике море хуже
И студенней, чем в Тель-Авиве,
И народ тут не так уж дружен,
И тоску избывает в пиве.
И вдобавок, шальные цены
И правители – вурдалаки,
Кровью залиты Храмов стены,
Воют брошенные собаки.
Не поют золотые трубы.
И пора бы давно проститься.
Почему нас совсем не любит
Светлогорская заграница?

***

Старик – еврей играет на баяне,
Коробка рядом с мелочью стоит.
Старик играет. А на заднем плане
Весь Израиль обыденно гудит.
Старик недавно въехал из Одессы.
Профессор и немного музыкант.
Играет он заученные пьесы
И жалким агора наивно рад.
Старик не знает местного наречья,
Он тут недавно _ тчо ему иврит.
Немеют от баяна его плечи,
И мучит в пальцах рук его артрит.
Он доиграет слабенькую пьесу,
Пойдет тихонько в ближний магазин...
А вечером он вспомнит «за Одессу»
И жалобно вздохнет старик – олим.

***

Россия вновь в огне,
А я ее покинул,
Мне надоели ваучеры там.
Россия снов во мне,
Ее я не отринул,
В душе навечно
Всероссийский гам.
В душе навечно
Всероссийский холод,
И площадей, встревоженных, набат,
И бесконечный наш российский голод,
В котором наш народ не виноват.
Я вижу все. Я даже вижу плахи,
На площадях
И палачей при них.
И на ветру
Полощатся рубахи
На депутатах проклятых твоих.
Я вижу как
Окрашенные кровью, Несутся псы
На сворке егерей. Россия мне
Ты отомстишь любовью
За то, что я Отчаянный еврей.
Ты за стихи, за гневные двустишья,
Не раз меня на плаху возведешь.
А в Тель-Авиве
Я навечно лишний,
И все мечты
Об Израиле – ложь.
Сюда не плохо приезжать купаться
И тут не плохо можно отдохнуть.
Россия ж – дом.
В который возвращаться
Я обречен...

***

Поставьте на конвейер Круковера,
Чтобы крутил он гайки день за днем.
Пускай его обугленная вера
Сгорит на зоне пламенным огнем.
Пускай надолго помнит он обиду,
Неправедность пускай переживет.
И веру в правду, как пустую прибыль,
О камни плаца пусть он разобьет.
Он на изломе. Истина больная
Уже не ступит рядом с ним в барак,
И, от неправды он изнемогая,
Уже не вступит с ней в неравный брак.
Он на надрыве. Ритм ужасных гаек
Для творческого сердца ржавый нож.
Он в стадо уголовных негодяев
Был вброшен, будто лакомая кость.
Озлится и писать уже не сможет:
Недобрый и неумный – не поэт.
И на конвейер голову положит,
Под пневматический для гаек пистолет.
1978г.
***

Как нищенка, уходит со двора
Любовь, которая еще не умерла.

***

На свободу даже не стремлюсь.
Ну зачем стремиться на свободу?
Я в тюрьме свободе научусь,
Чтобы объяснить ее народу.
1965г.
***
Б. Окуджаве.
Разбита скрипка Моцарта давно,
Кумир всех пошлостей страны на пьедестале.
И днем и ночью в камере темно,
Проходит время в тягостном угаре.
Какой камзол? Какие башмаки?
Какие кружева на этой рвани?
лишь слабое движение руки
И глаз туберкулезное мерцанье.
Со лба ладони... Боже упаси!
Не убирать... Но скрипка-то разбита.
Ладони надо бережно нести
С улыбкой записного паразита.
И нету в жизни радостной гульбы.
Одна стрельба... Кто это отрицает?
Некрашенные в моде тут гробы,
И землю тут неглубоко копают.
И молодость мгновенна, точно взрыв,
Пожар чахотки выжигает очи.
Ко лбу ладони – совести порыв.
А дальше – мрак,
А дальше – многоточье...

***

Жизнь прошла,
Как пуля нарезная,
Слепо и бездумно...
Лишь стрелок
Знал, куда он ее посылает;
В собственный, нацелившись, висок.

***
Дочери Маше.
Все мы – артисты, Маша,
Мы – на сцене
У времени, надежды, у судьбы,
И не понять твоей подружке Лене,
Что мы с тобой играть осуждены.
А жизнь нас ломает ежечастно,
А время сокращает право жить,
А зрители глазеют безучастно
И не желают за билет платить.

Круковер Владимир Исаевич - От Аллегро до Аданте => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга От Аллегро до Аданте автора Круковер Владимир Исаевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу От Аллегро до Аданте своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Круковер Владимир Исаевич - От Аллегро до Аданте.
Ключевые слова страницы: От Аллегро до Аданте; Круковер Владимир Исаевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн