Линдау Мартин - Яд Борджиа [Злой гений коварства] - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Тут выложена бесплатная электронная книга Затонувший автора, которого зовут Варламов Алексей Николаевич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Затонувший в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Варламов Алексей Николаевич - Затонувший без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Затонувший = 165.43 KB

Варламов Алексей Николаевич - Затонувший => скачать бесплатно электронную книгу


ковчег
РОМАН
ПРОЛОГ
БУХАРА
В начале восемнадцатого века на строительстве Петербурга, где среди
порабощенных Петром крестьян трудились тайные и явные противники
никонианской веры, произошел побег. Несколько семей, тяготившихся
невозможностью свободно следовать своим обрядам, устремились на волю. За
беглецами была тотчас же учреждена погоня, но, теряя немощных духом и телом,
самые крепкие из них сумели уйти от преследования. Однако страх быть
настигнутыми гнал раскольников все дальше и дальше на восток. Приближалась
зима, местность сделалась безымянной и глухой, и между бежавшими возникло
разногласие. Одни хотели идти дальше на восход солнца, другим казалось
достаточным остановиться здесь и не подвергать себя опасности завязнуть в
болотах или сгинуть в непролазной тайге. В устье реки Пустой они облюбовали
небольшую поляну, вырыли землянки и стали жить. Место было наречено Бухарой,
что никакого отношения к азиатскому городу не имело, произносилось с
ударением на втором слоге и обозначало сенокос в лесу.
Первые годы, проведенные бухарянами в лесной пустоши, были неимоверно
тяжелыми. Их преследовали неурожаи, и вместо хлеба они ели сосновую и
березовую кору. Многие умерли, иные, не вынеся тягот, ушли в обжитые места,
но неустанными трудами и молитвами община выстояла. Со временем ее
насельники завели скотину и огороды, срубили избы, амбары и бани, поставили
часовню, стали ткать одежду и изготовлять обувь, немудреную мебель и хитрый
крестьянский инструмент. Мало-помалу отвоеванное у тайги пространство
превратилось в обыкновенную деревню, на первый взгляд ничем не отличавшуюся
от сотен других, разбросанных по долинам рек, всхолмиям, равнинам, берегам
больших и малых озер русской земли. Но сходство это было кажущимся - с
самого начала история Бухары пошла по своему пути.
Оторванные от мира, чуть больше сотни человек жили в тайге, ни с кем не
знались, никому не подчинялись и всех избегали, вступая в сношение с
соседями только по крайней нужде, чтобы купить соли, пороха или воска.
Вместе с этими товарами, как отдаленное эхо суетного мира, приходили в
починок известия о смене царствующих блудниц в антихристовом Петербурге, о
новых войнах империи, эпидемиях чумы и междуусобных смутах, но это была
совершенно другая история. Деревня жила так, как будто осталась одна на
свете, а весь мир за ее чертой сделался добычей Зверя.
Убежденные в своей избранности основатели скита завещали детям не покидать
спасительное место, а если слуги Антихриста разыщут их или же голод погонит
в иные края, запереться и сжечь себя в очистительном огне, но не предаваться
в руки гонителям и не принимать от них никаких даров. Завет этот
наследовался от поколения к поколению из года в год и из десятилетия в
десятилетие, но нужда прибегнуть к нему не возникала: занятое расширением
своего пространства светское государство устало или же не видело больше
смысла воевать не на живот, а насмерть с церковными диссидентами, и вскоре
гонения властей ослабли. Удобренная земля стала давать больше урожая, и
голод Бухаре отныне не угрожал.
Однако в эти относительно благополучные времена в устройстве жизни таежных
отшельников обнаружился изъян. Дело это касалось таинства брака, а точнее,
его отсутствия. Священников своих в скиту не было, ибо последние из тех, кто
остался верен истинной церкви, земной путь окончили. По той причине из всех
спасительных таинств бухаряне совершали только те два, что были доступны
мирянам,- крещение и покаяние, а свадеб не играли, почитая девство превыше
брака и полагая воздержание обязательным для всех.
Мужчины и женщины жили в Бухаре отдельно, и наставники-большаки строго
следили за тем, чтобы это правило неукоснительно всеми соблюдалось. Покуда
бухаряне боролись за выживание, ни сил, ни мыслей на плотские страсти у них
не оставалось, и они хранили телесную чистоту без особого труда. Не заботила
их также мысль о потомстве, ибо они были убеждены, что живут в те последние
времена, о которых сказал Спаситель в своем пророчестве о судьбах мира: горе
же непраздным и доящим в те дни.
Но по мере того как жизнь налаживалась, а конец мира отодвигался в
неопределенное будущее, человеческое естество стало брать верх. Между
насельниками Бухары завелись обычные для мужчин и женщин отношения, кои, не
будучи освященными таинством брака, считались блудом. Как ни препятствовали
этому блуду убеленные сединой старцы и старицы, как ни пытались развести
молодежь по разным углам, победить природу они были не в силах. Этот блуд
преследовался одними и тщательно скрывался другими, оступившимся и пойманным
на месте преступления грозили самые суровые кары. Часто молодые женщины
уходили рожать в лес и из страха вынуждены были либо отказываться от своих
детей, либо, случалось, убивать младенцев. Но долго так продолжаться не
могло. Наиболее прозорливые из большаков это понимали и искали выход из
заколдованного круга: жить без брака далее было опасно, ибо вынужденное
девство вело к прямому разврату, таинство же брака было невозможно, так как
не было и не могло быть священников.
Дело осложнялось еще и тем, что в Бухаре сосуществовали люди мир-
ские - жиловые и скитские - иноки. Несмотря на общую приверженность одному
завету, каждые из них имели свои интересы. Первые готовы были разрешить тем
из единоверцев, кто не мог вместить подвиг девства, венчаться у
попов-еретиков за неимением своих собственных или же предлагали венчать
самим, расширив число совершаемых таинств. Более последовательные чернецы
брак отрицали начистую, настаивали на хотя бы внешне соблюдаемом девстве и
говорили, что, чем жить с венчанной в антихристовой церкви женою, лучше
сожительствовать с пятью блудницами, а потом приносить покаяние. Две точки
зрения схлестнулись в Бухаре, угрожая разорвать общину изнутри, но здравый
смысл возобладал, и после отчаянных споров был выработан компромисс.
Когда наступало время, молодым разрешалось по благословению родителей
сходиться и заводить детей. На этот срок они отлучались от часовни и общей
молитвы и обязаны были сорок дней поститься и класть по тысяче земных
поклонов, а после совершения обряда очищения разводились на чистое житие.
Однако удовлетвориться таким решением могли не все: одним отлучение от
общины и молитвы, даже временное, представлялось страшным лишением, и пугала
сама мысль о смерти в этот период, другие, даже и заимев детей, не в силах
были жить целомудренно. Вопрос остался до конца нерешенным, и его
нерешенность грозила подорвать здание скитской жизни.
А между тем, как ни была оторвана Бухара от мира, как ни уклонялись ее
жители от переписи населения и податей, спрятаться совсем они не могли. И
если в относительно либеральные для раскола времена матушки Екатерины, ее
нелюбимого сына и возлюбленного внука правительство снисходительно смотрело
на всех многочисленных и разнообразных российских инаковерующих, то
напуганный распространявшимися по государству заморскими и отечественными
ересями Николай Павлович взглянул на дело совершенно иначе.
Решительный Государь принялся шерстить сектантскую Русь, что весьма
причудливо сказалось на судьбе ему не ведомой Бухары. Когда у правительства
наконец дошли руки до самых отдаленных уголков империи, в деревню был
снаряжен и отправлен молодой и энергичный священник, имевший целью наставить
темное население на путь официальной веры. Среди первейших перед ним стояла
задача убедить отщепенцев венчаться в церкви по общепринятому в государстве
чину, не творить блуда и жить обычной христианской жизнью.
Иерей столкнулся с отчаянным и дерзостным сопротивлением старцев,
запретивших своим чадам идти к еретическому попу под страхом вечного
отлучения от общины, а также отказа поминать усопших и крестить младенцев.
Ослушаться наставников никто не решился, и, несмотря на все посулы и явные
выгоды, обитатели Бухары продолжали собираться в молельне и совершать службы
на свой манер, веруя в то, что Господь их за это не оставит и правда
восторжествует.
Постепенно пришлый попик с горя и бедности - поскольку, не имея прихода, не
имел заработка - запил, тем самым окончательно уронив и себя, и свою
конфессию в глазах трезвых и работящих бухарян. Однако он полюбил ловить в
Пустой жирных харюзочков и сижков, уезжать никуда не собирался, и местное
население в конце концов к нему привыкло и никакого вреда не чинило. О его
миссии в Петербурге позабыли, и он больше никого не трогал и ни к чему не
призывал, смиренно дожидаясь своего часа.
Шло время. Россия проигрывала и выигрывала войны, подавляла внутренние и
внешние бунты, вершила реформы, говорила по-французски, увлекалась мистикой
и масонством, Европой и собственной стариной, строила железные дороги,
поражала весь мир богатством и расточительностью; старозаветные рогожские
купцы переняли протестантский дух и сделались миллионерами, меценатствовали
и кутили, и только в самых глухих таежных заимках затянулся бунташный век.
Бухаряне по-прежнему жили так, словно лишь им одним, не разорвавшим
священный завет с истинным Богом, будет уготовано на небесах спасение. На
этом завете воспитывались десятки и сотни из них, с этой исступленной верой
они отказывались от всех радостей земной жизни и преодолевали муки плоти.
Но все же какие-то веяния проникали и в эти глухие места. Сказывалась ли
почти двухвековая усталость, или же обречены были попытки изменить
человеческую природу, но в каждом новом поколении, хоть и вскармливалось оно
с младенчества в страхе Божьем, были те, кто искал своего пути и, казалось,
только ждал случая, чтобы открыто выступить если не против самих обычаев
старины, то по крайней мере за более гибкое к ним отношение. Это инакомыслие
старцами жестоко подавлялось, но снова возникало и постоянно держало общину
в напряжении.
Однажды в скиту появился необычный человек. Он говорил на понятном бухарянам
языке о приближающихся временах Страшного Суда, одобрял их стремление к
девству и чистоте и проповедовал, что единственный путь спасения состоит в
убелении, то есть отсечении греховных уд - орудий, коими диавол соблазняет
душу.
Моложаво выглядевший для своих преклонных лет гость увлекательно расписывал
старцам преимущества подобного выбора, указывая на то, что в этом случае
всякие соблазны у нестойких членов общины покушаться на чистоту
вероисповедания будут исключены и непорочная жизнь и беспрекословное
послушание безо всяких усилий сделаются общим правилом. Помимо этого, он
намекал на возможность личного бессмертия и вознаграждения не только в той,
но уже и в этой жизни, ибо, по его убеждению и опыту, именно наличие у
человека греховных уд является источником смерти. Таковыми убеленными,
витиевато объяснял мудрец, были прародители наши до грехопадения, а
появившиеся впоследствии у Адама уды явились воплощением древа греха, равно
как груди Евы - символом запретного плода. Первым же оскопившимся и
искупившим человеческие грехи был сам Господь Исус Христос, свидетельством
коего события является праздник Обрезанья Господня.
Скитские старцы выслушали скопческого эмиссара весьма внимательно и вежливо,
но все же столь смелое решение мучившего не одно десятилетие Бухару вопроса
отклонили, сославшись на то, что их завет с Богом подобной меры не
предусматривает. Раздосадованный визитер отряхнул прах с ног своих и
напророчил Бухаре скорые скорби.
В 1905-м, в год очередной российской смуты, когда государевым подданным была
дарована Конституция и прекратилось гонение на инакомыслящих и
инаковерующих, старцам в Бухаре почудилось в этом ослаблении что-то
неладное. И они не ошиблись. Вскоре подоспела столыпинская реформа, в
окрестностях Бухары появились трудолюбивые переселенцы и стали быстро
осваивать новые земли. Следуя их примеру, наиболее молодые и предприимчивые
из жиловых бухарян, тяготившиеся строгостью отеческой веры и суровостью ее
дисциплины, решили выйти из общины и зажить самостоятельно. Старцы предали
вероотступников анафеме, посулив самые жестокие наказания и в этой, и в той
жизни, но остановить страстное желание владеть землей и волей и жить своим
умом не мог уже никто. В течение нескольких лет несокрушимая обитель
раскололась на тех, кто ушел, и тех, кто остался, и затаилась в ожидании
беды, ибо сказано в Писании: "Ежели царство какое разделится надвое, то не
устоит".
Жила в деревне травница по имени Евстолия, к которой все ходили за помощью,
когда случалось захворать человеку или скотине. Слава ее была так велика,
что даже крестьяне из соседних "поганых" деревень шли к ней на поклон и,
несмотря на неудовольствие старцев, получали помощь. Перечить Евстолии никто
не смел, точно признавая за ней право жить по особым, ей одной ведомым
законам.
Никакой мзды лекарка не брала, не было у нее врагов, но однажды летним утром
накануне Ильи-Пророка она ушла в лес за травами и не вернулась. Искали ее
всей деревней больше недели, обшарили всю тайгу на много километров вокруг,
но не нашли и стали числить женщину без вести пропавшей.
Вскоре начались война, за ней революция, пожары, грабежи, дележ земли,
возвратились с фронта солдаты, и никто не называл их дезертирами, потому что
понимали: нельзя мужику в окопе усидеть, когда в родной деревне землю делят
и, не дай Бог, не поспеешь.
Много тогда вокруг Бухары крови пролилось. Горели овины, крестьянские избы,
редкие в здешних местах барские усадьбы и частые деревянные церкви. Потом
нагрянули продотряды, стали отбирать и без того скудные запасы хлеба и
убивать тех, кто хлеб прятал или отдавать не хотел.
Одному Богу ведомо, сколько земных поклонов положили стар и млад в деревне,
чтобы отвести новую беду. Но все равно надежды их на то, что падение
проклятого дома Романовых и веры никонианской приведет Русь к благочестию,
не оправдались. Все страшнее вокруг делалось, на смену вольным поселениям
крестьян, охотников и рыбаков расползлась по тайге сеть лагерей. Сбывалось
то, что давно было предсказано, и уверенная в скором конце истории Бухара
решила запереться и погибнуть в огне, но не открывать врата поганым
язычникам, как завещали ей предки.
И действительно, братишки из города вскоре нагрянули в соседний с Бухарой
хутор Замох.
На том хуторе жил кузнец, человек высокий, кряжистый и весьма в своем
ремесле искусный. Когда в Бухаре случалась у кого из мужиков нужда подковать
лошадь, починить инструмент, охотничье ружье или изготовить капкан на зверя,
то шли они в Замох, и изделиям тем не было сносу. Кроме этой обычной для
кузнеца работы, замохский коваль и киоты для икон изготовлял, и посуду
металлическую, и железные изукрашенные лари-ковчеги, но более всего известен
он был тем, что замечательно умел смирять жеребцов. Оттого в деревне его
прозывали коновалом, а место, где он жил,- коноваловым стожьем. Как и
положено холостильщику, он отличался свирепым нравом и был горяч в делах
мирских, но к отеческой вере, напротив, равнодушен. Одним из первых коновал
вышел из скита, взял жену из чужой деревни, обвенчался с нею по
никонианскому обряду и зажил на свой лад, окончательно расплевавшись с
заветами отцов. Такого откровенного разрыва с древней верой и ее обычаями в
скиту прежде не было, и наставники хотели запретить всем иметь с отступником
дело, но поскольку другого мастера во всей округе не было, то все равно
крестьяне шли к нему.
В деньгах коновал не нуждался, жил, как хотел, курил трубку и пил вино, но
потом с мужиком случилось что-то странное. Он отправил от себя жену, принес
покаяние перед старцами и стал необыкновенно набожен. Хотя жил по-прежнему
на заимке, много денег жертвовал на моленную, изукрасил ее своими чудесными
изделиями, в молитве был усерден, поклонов отбивал по три сотни в день,
постился строго и житием своим мало уступал даже самым ревностным старцам.
Звали его вернуться в Бухару, но он уклонился и пребывал в одиночестве, ни с
кем не знаясь и даже избегая своих соплеменников. Известно было также, что
где-то в лесу была у него часовенка, где он подолгу простаивал на коленях,
раздевшись до пояса и зимой, в лютую стужу, и летом, претерпевая укусы
комаров. Однако за святого его никто не почитал и видели в его усердии
что-то иное в соответствии с известным присловием: "Умудряет Бог слепца, а
черт кузнеца".
Но именно этот странный человек спас Бухару от разорения. Когда бандиты
ворвались в Замох, не ожидая, по обыкновению, встретить никакого
сопротивления, то напоролись на засаду. Этого оказалось достаточно, чтобы
внести в ряды наступавших растерянность. Услышав выстрелы, пугливые сборщики
хлеба вообразили, что им противостоят по меньшей мере человек десять, и
ретировались за подмогой. Только после того как позвали на помощь балтийских
матросов, коновала схватили, перед смертью измучили и бросили в овин вместе
с арестованным в ту же ночь православным священником - уже совсем стареньким
и, по обыкновению, пьяненьким. Им двоим выпало скоротать последнюю перед
казнью ночь.
И вот тогда холостильщик упал перед хмельным батюшкой на колени и покаялся в
душегубстве. Поначалу священник, разумевший, будто бы его товарищ по
несчастью сокрушается о том, что застрелил не меньше десятка
нехристей-краснофлотцев, похвалил его за христианскую кротость и легко
отпустил этот грех, который и грехом-то считал по одному лишь пастырскому
долгу, ибо в душе стрелка одобрял и неудовольствие его вызвали растерянность
и бездействие прочих мужиков.
- Не то, не то,- прошептал коновал, облизывая в кровь разбитые губы.-
Этих-то прикончить, что оводов. Другой на мне грех. Покаяться перед старцами
хотел, а теперь перед тобой споведоваться придется,- добавил он печально.
- На все воля Божья,- смиренно произнес батюшка, помаленьку трезвея, перед
тем как приступить к исполнению непосредственных обязанностей.
- Страшно мне, что все равно никто правды не узнает. В могилу со мной уйдет.
-- А ты за правду не страшись. Ей деваться некуда - она, как вода, щелочку
всюду найдет.
Коновал несколько удивленно взглянул на философствующего и как будто ничуть
не напуганного предстоящей казнью попа.
- Это я Евстолью убил,- сказал он тихо.- В капкан она мой попала. Ногу ей
изуродовало совсем, крови много потеряла, но жива еще была. Молила пощадить
ее и обещала никому не сказывать, что я всему виной. Да только разве такое
скроешь? Взял я грех на душу, подумал, чем калекой ей быть, лучше смерть
принять. И мне ответ перед людьми не держать.
Даже повидавший на своем веку немало и немало принявший самых разных
исповедей иерей долго молчал, подбирая слова, но язык его прилип к гортани и
слов нужных не находилось. Так и промолчали они до самого утра, пока в
глухой утренний час не услыхали стук заступа и не увидели двоих
перепачканных землей мужиков из Бухары, всю ночь рывших подкоп.
- Ты, батюшка, иди,- сказал коновал глухо.- А я останусь. И людям скажи, как
все было. А вы,- поворотился он к освободившим его соплеменникам,- коли не
желаете погибели моей душе, подожгите сараюшку.
Мужики попятились, но пленник жестко повторил:
- Подожгите, так она велела.
- Где ж закопал-то ты убиенную? - спросил поп на прощание.
- В ковчег положил. А где - сказывать она зарекла. Когда время придет, сама
даст знак.
Весьма трезвомыслящий батюшка только покачал головой и, ничего не сказав,
перекрестил несчастного дряхлой щепотью. А страшная исповедь коновала, как и
пожелал он, дошла до Бухары, где уже готовы были спастись в огне от
Антихриста все ее насельники.
Вместо этого огонь вспыхнул в Замохе.
В тот же день потрясенные пожаром или получившие иной приказ пролетарии
снялись и растворились в тайге так же внезапно, как и появились, не дойдя до
Бухары десяти километров и ничем ее не потревожив. Обреченная на погибель
деревня на неопределенное время осталась жива.
В том, что отсрочка будет недолгой, не сомневался никто. Убийство Евстолии
потрясло Бухару не меньше, чем все злодеяния новой власти. Сколько стояла
деревня, сколько земного счастья и радости было принесено здесь в угоду
дедовским обычаям, никогда не омрачалась эта земля насильственным лишением
жизни. Теперь следовало ожидать чего-то еще более ужасного, и все это
казалось расплатой за разрыв с заветом, который наподобие древних иудеев они
заключили со своим истинным Богом.
Однако прошла безмолвная темная зима, и ничьих следов, кроме звериных, не
было на снегу вокруг деревни. Прошли весна, лето, осень и настала новая зима
- совершился, как обычно, круговорот воды, света и тепла. Похоже, что в
обезумевшем мире о Бухаре забыли, и мало-помалу она снова вернулась к
прежней размеренной жизни с послушанием, постоянным циклом служб, молитв,
трудов и скупых радостей. По-прежнему отлучались от моленной те, кто был
нечист перед Богом, и возглавлявший общину благословенный старец крестил
младенцев только после того, как молодые родители прекращали однодомовную
жизнь.
Все вернулось на круги своя, но с той поры возникло у бухарян представление,
будто бы именно принявшая мученическую кончину Евстолия отвела от них беду и
спасла от разорения. Травница стала местночтимой святой, которой возносили
молитвы, посвящали ночные бдения и умерщвление плоти. И надежду дожить до
того дня, когда Евстолия даст знак и в глухом лесу отыщется место, где было
совершено злодейство и лежали святые косточки, они не теряли и в том, чтобы
перенести их на древнее кладбище к отеческим мшистым крестам, видели смысл
своего существования. Однако никаких знаков не было и могила им не
открывалась.
Десять лет спустя недалеко от деревни появились вооруженные люди, пригнавшие
с собой, как скотину, несколько сотен арестантов. Обнаружив в лесной глуши
давно позабытую и вычеркнутую из всех списков деревню, пришедшие сперва
растерялись и что делать с ее обитателями, не знали. Хотели было разогнать,
но начальник лагеря - человек практичный и неглупый, которому достались в
подчинение ослабевшие переселенцы из степной части России и ни к чему не
пригодные буржуазные спецы, а план по лесозаготовкам выполнять все равно
было надо - живо смекнул, какую выгоду можно извлечь из Бухары. У него
хватило ума закрыть глаза на религиозные предрассудки трудолюбивых и
непьющих аборигенов, а за это послабление привлечь их к работе
в лесу.
Идея себя оправдала: бухаряне ударно трудились и помогали делать план по
лесозаготовкам не хуже, чем передовой леспромхоз. Да и сама окруженная
частоколом деревня, откуда рано уходили и поздно возвращались
дисциплинированные люди, чем-то неуловимо напоминала зону и общего пейзажа
северной земли не нарушала.
В последующие времена, когда извели весь строевой лес и лагеря стали
закрывать, от былой громады гулаговского, а затем итээловского хозяйства
остался поселок вольнонаемных, который имени собственного не удостоился, а
прозывался по номеру лесного квартала - "Сорок второй". Располагался этот
"Сорок второй" на том самом месте, где стоял когда-то сожженный хутор Замох,
и единственной нитью, связывающей его с миром, была старая узкоколейка, по
которой несколько раз в неделю ездил рабочий поезд, исхлестанный
наступающими на насыпь ветками ольхи, осины и березы. Ни ели, ни сосны на
местах вырубок больше не поднимались - тайга, как и вся нация, самое лучшее
потеряла: лишь в редких местах сохранились чудом участки корабельного леса
да наросли новые хвойные деревья. И, кроме деревни со странным азиатским
названием, происхождения которого никто не помнил, и леспромхозовского
номерного пункта, вобравшего в себя потомков спецпереселенцев,
освободившихся заключенных, бичей, бомжей и прочий интерсоциал людей,
живущих, как на кочевье, на десятки километров оскопленной тайги не было
больше ни единого людского поселения.
Постепенно между этими двумя мирами завязалась странная, от постороннего
глаза сокрытая борьба за выживание, подобная борьбе лесных деревьев.
Вероятно, Бухару ждала участь многих сгинувших в наш век поселений,
обитатели ее рассеялись бы, и "Сорок второй" играючи поглотил бы ее,
развратил и приучил к безбожию, пьянству и озорству. Уже кое-кто из мужиков
стал поглядывать на сторону, завелся среди охотников табачок, пошел среди
некоторых женок блуд, не было прежней строгости в соблюдении обрядовой,
столь важной стороны скитского уклада. Наезжавшие из больших городов ученые
и неученые проходимцы мало-помалу принялись разворовывать Бухару, увозя с
собой иконы и книги. Жизнь медленно брала свое, подтачивая древний остров
водою нового времени.
Однако Бухаре была уготована иная судьба.
На исходе знойного, сухого лета, когда по всей Руси горели леса и торфяные
болота, в скит пришел никому не ведомый человек. По старой памяти его
приняли и дали кров. Но напрасно любопытные насельники расспрашивали своего
гостя: он был немногословен и, кроме того, что родился в верховьях Енисея и
звали его Василием, ничего больше о себе не рассказал. Однако поразил всех
пришелец своей необыкновенной осведомленностью об истории скита и тех
трагических событиях, что полвека тому назад здесь разыгрались.
В Бухаре загадочный гость прижился, вместе с мужиками плотничал и рыбачил, к
нему привыкли и приняли как своего. С годами постепенно обнаружилось его
редкостное и давно позабытое усердие в вере и в верности обычаям старины.
Вскоре он принял постриг с именем Вассиана, и авторитет его сделался таким
большим, что по смерти старого наставника, человека доброго, но безвольного,
Вассиан возглавил общину.
Многим это пришлось не по душе. Среди обитателей деревни случился новый
раскол, и раскол этот был очень жестким, и неизвестно, к чему мог привести,
если бы на сторону нового старца не встал скитский келарь и не убедил
большинство из братии поддержать его, ибо в нем одном видел надежду на
спасение Бухары от распада.
Сделавшись наставником, Вассиан повел себя весьма решительно, вернув те
давно прошедшие времена, когда малейшее отступление от веры строго каралось,
и всякое сношение обители с внешним миром пресек. Несогласные с переменами
ушли, и о дальнейшей судьбе их ничего известно не было, а сама Бухара
заперлась и никого в себя больше не впускала.
В "Сорок втором" все эти изменения живо обсуждались, особенно среди старух,
но как на самом деле жила деревня и что творилось за ее высоким забором,
отныне не знал никто. Говорили про таинственных соседей разное, однако
какую-то силу они внушали и право на особую жизнь за ними признавали, равно
как и питали тайную уверенность, что им дано ведать нечто такое, чего не
ведает никто иной.
Разговоры эти особенно усилились после того, как над тайгою вдруг стали
зажигаться таинственные огни, раздавался грохот и свистящие линии света
пронзали ночную тьму. Это не могло быть ни сполохами, ни зарницами и рождало
в душах пугливых посельчан чувство тревоги и беззащитности. Маленький
поселок жался к деревне и точно искал у нее опору, сознавая ущербность и
неполноценность, краткий срок своего нелепого и обременительного
существования и вечность Бухары, не утратившей веры в истину и жившей так,
точно все эти годы были ожиданием и подготовкой к весьма значительным
событиям, которым предстояло на этой земле и в эти сроки развернуться.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОБРЕТЕНИЕ МОЩЕЙ
Глава I. Бог не выдаст - свинья не съест
Появление на свет каждого человека таинственно и непостижимо, как и его
судьба. Ни вины, ни заслуги нашей в том нет, но еще до своего рождения все
дети делятся на желанных и нежеланных, на жданных и нежданных, и это как
родимое пятно, которое остается на всю жизнь. Сорокасемилетняя нормировщица
из "Сорок второго" Шура Цыганова забеременела в ту пору, когда думала, что
случиться такого с ней уже не может. Вне себя от гнева она побила
пьяницу-мужа, но в больницу за сто с лишним верст от дома и хозяйства не
поехала, решив, что избавится от непрошеной беременности народными
средствами. Ходила через день в жарко натопленную баню, прыгала с
полутораметрового мучного ларя, но вытравить плод ей не удалось. Дряблый
Шурин живот после двадцатилетнего простоя снова округлился, поселковые
женщины начали искоса на нее поглядывать и за спиной шептаться, а потом
приступили к сконфуженной Шуре с расспросами. Та от их пересудов
отмахивалась, звала балаболками и пустобрехами, на виду у всего мира метала
сено, все еще надеясь на выкидыш, но неразумную природу не перехитрила: в
положенный срок измученное чрево Цыганихи исторгло двойню - мальчика и
девочку.
Мальчик умер наутро, девочка же оказалась живучей, крикливой, и доведенная
до очаяния женщина бросила ее на ночь к свинье, что бывало в тех местах не
редкостью и в многодетных семьях большим грехом не считалось. Свинья,
однако, младенца не тронула, всю ночь грела и наутро не захотела отдавать
бесчувственной родительнице. Так в хлеву началась жизнь еще одной
цыгановской девочки, которую назвали в честь свиньи Машкой.
Детей у Шуры было четверо, и все девки. Из "Сорок второго" они уехали,
устроившись кто хуже, кто лучше в городе, съезжались только в особых случаях
и при этом не упускали возможности в глаза побахвалиться друг перед другом,
а за глаза позлословить. Признаться им в том, что на старости лет у нее
родилась дочка, Шуре казалось невыносимо стыдным. Она как могла оттягивала
этот момент и не писала о прибавлении в семействе, так что впервые
последышек предстал перед сестрами только тогда, когда их пожилая матушка
зарезала Машку и дочки приехали за мясом. Большого восторга у родни дите не
вызвало. Младшую сестру, появившуюся на свет по недоразумению, единодушно
держали за дурочку, из которой ничего путного не выйдет, и судьбу ей
предсказывали не слишком счастливую - куковать до скончания века в поселке.
Если повезет, выйдет замуж не за горького пьяницу, а за умеренно пьющего,
народит детей, рано поблекнет и к пятидесяти годам будет выглядеть старухой,
как выглядела в этом возрасте их собственная мать.
От такой судьбы они бежали в город, надеясь сыскать там лучшую долю, и в
самые тяжкие минуты городских мытарств эти картины их подхлестывали и
заставляли цепляться и держаться на плаву. Но слабенькую, едва уцелевшую
сестренку они считали на подобные испытания не способной. Была она даже по
деревенским меркам чересчур застенчива и кротка и тем напоминала отца,
молчаливого и доброго человека, который, кажется, сам не успел понять, как
он, родившийся в деревне под Старым Осколом и в семилетнем возрасте с семьей
высланный на север, привыкший к степному приволью и сильно тосковавший в
лесном краю, был взят в мужья первой леспромхозовской красавицей и навсегда
остался в этом постылом месте.
Теперь, глядя на морщинистую, беззубую Цыганиху, кто бы поверил, что в
девках Шура была хороша необыкновенно. Много из-за нее крови на танцах и
посиделках было пролито и гораздо больше пролилось бы, когда бы кровь эта не
потекла обильно на войне с немцем и вслед за тем не настало немилосердное к
бабьей доле послевоенное время. Выбирать не приходилось, и так почти всю
работу в лесу делали женщины, и пошла Шура за нищего, за голь перекатную, на
кого прежде и не взглянула бы.
Семейная жизнь у молодых не заладилась. Говорили, что Шура погуливает и
неясно, чьих детей растит бедолага скотник. От этих ли слухов или оттого,
что так и не увидел он больше своей вольной степи, с годами Шурин мужик
превратился в бессловесную рабочую скотину, запил, но даже в пьянстве буен
не был и ничего, кроме откровенного презрения, в доме не встречал. Только
младшая дочь его жалела и утешала. Он, как мог, отвечал ей, но по причине
того, что трезв был нечасто, эта любовь была скорее бременем. Однако других
радостей ей и вовсе не перепадало. Единственная из детей была она в
отцовскую породу и тем раздражала Шуру неслыханно, напоминая о прожитой с
нелюбимым человеком жизни.
Маша о душевных переживаниях матери вряд ли догадывалась, и жаловаться на
свою долю в голову ей не приходило. Она помогала старикам по хозяйству,
летом собирала в лесу ягоды и грибы и ездила вместе с Шурой продавать их на
далекую железнодорожную станцию Чужгу, где проходили за сутки один
пассажирский поезд дальнего следования и два местных, именуемых "тещами".
Шура скоро торговалась с пассажирами и радовалась, когда ведро клюквы или
брусники удавалось продать за трешник, а то и за целых пять рублей. Машка
испуганно и тоскливо глядела на дрожащий, готовый сорваться с места и
умчаться состав. Но Шура точно знала, что на старших девок надежды мало и
младшую она никуда не отпустит.
Так что скорее всего вышло бы все, как предсказывали гадалки-сестры, но в то
лето, когда девочке исполнилось четырнадцать лет, с нею произошел
удивительный случай.
В самом начале августа, в день Ильи Пророка, когда уже с утра большая часть
поселка, включая и женскую его половину, была по случаю праздника
недееспособна, над леспромхозом разыгралась страшная гроза. Она нагрянула с
юга и небывалым ветром и ливнем обрушилась на небольшое таежное поселение.
Буря повалила не одну сотню деревьев в лесу, и только благодаря сильному
дождю не начался лесной пожар. Сорвало и на десятки метров отбросило крыши
домов и овинов, разметало стога и повалило ограды. Молнии били так часто и с
такой яростью, что не успевал отгреметь гром после одной, как вспыхивала
другая, и в домах даже с отключенными пробками мигали лампочки. Плакали
дети, набожные старухи, единственные, кто, кроме младенцев, был трезв,
молились перед образами или прятались в погреба, зажигали сретенские свечи
громницы, которые особо берегли для таких случаев. Ни черта не боявшиеся
леспромхозовские мужики покуривали цигарки и пьяно качали головами, старики
в перерывах между раскатами грома толковали о том, что прежде таких напастей
не было, а началось все после того, как в тайге построили секретный пусковой
объект.
Гроза продолжалась больше часа и не утихала. Казалось, кто-то с воздуха
давал команду бомбить несчастный поселок. Оборвалась телефонная связь,
отключилась подстанция, в окнах дребезжали стекла. Потом наконец молнии
ослабели, но мощный ливень продолжал обмывать землю и неубранное сено,
вздулись лесные ручейки, и поднялась вода в речке, грозя снести лавы. Только
через три с лишним часа туча иссякла и над землею поднялся и закурился
дымок. Залаяли собаки, закукарекали петухи, народ вывалил на улицу, и
заиграла гармошка. Праздник разгорелся с новой силой, готовясь к тому, чтобы
перейти от веселья к следующей стадии - мордобою со скорым примирением. Все
пошло своим чередом, и только в цыгановском доме не было покоя.
Шура ждала Машку, которую с утра услала на мшину за морошкой.
- Ну, я ей дам, ну, я ей дам, негоднице! - бормотала она, вздрагивая и
торопливо крестясь при каждом ударе молнии.- Пусть только появится! Мать
места не находит, а она шляется где-то! И все я одна, все одна!
Последнее полностью соответствовало действительности, ибо Алексей Цыганов с
утра по случаю праздника набрался так, что никакие неблагорастворения
воздухов не могли привести его в чувство. Впрочем, волновалась старуха
больше для порядка: в глубине души она была уверена в том, что с Машкой
ничего серьезного стрястись не может.
Но вот кончилась гроза, прогнали стадо коров, и Шура поняла: как ни крути,
что-то случилось, надо звать людей. Цыганиха металась от дома к дому, тщетно
пытаясь найти хоть одного трезвого, а в спину ей злобно шептали грамотные по
части небесной канцелярии бабки:
- Услала девку в праздник на мшину - жди беды.
Шура от них отмахивалась, как от оводов, а перед глазами у нее вставала
свинья Машка и укоризненно качала головой. Жалобно бился и стонал под лавкой
степняк Алеша, бессмысленно крутя головой, и, как малое дите, мамку звал:
- Маша, Машенька...
К вечеру на двор прибежали соседские ребятишки. Шура вышла на крыльцо не чуя
ног. Счастливые от того, что первыми могут сообщить поразительную новость,
дети наперебой радостно закричали:
- Тетя Шура, тетя Шура, в твою Машку молния попала! Илья Петрович ее нашел!
Старуха охнула и без чувств сползла на землю. Очнувшись, она увидела
здорового мужика, которому впору было одному на медведя ходить. То был
директор местной школы Илья Петрович, и Шура не раз имела с ним неприятные
разговоры, когда не пускала малолетнюю работницу на уроки из-за накопившихся
домашних дел. Но теперь лицо у Ильи Петровича было задумчивым и
необыкновенно нежным. На руках у него лежала девочка.
Шура пристально на него глядела и боялась пошевельнуться.
- Вот,- выдохнул именинник и бережно опустил Машу возле крыльца.- Надо
показать ее врачу.
- Морошка где? - подозрительно спросила Шура и поджала губы.
Глава II. Представление у межевой сосны
Отвезти Машу в медпункт или вызвать врача оказалось невозможным, поскольку
узкоколейка во многих местах была повреждена, а линии связи и электропередач
нарушены. Но ни в какой помощи девочка не нуждалась. Хотя от красавицы
сосны, под которой пряталась от грозы Маша, остался один обугленный ствол и
мох вокруг не рос еще очень долго, а земля почему-то выглядела как будто
вскопанной, отроковица была цела и невредима. Директор школы, чувствуя свою
ответственность за происшедшее и радуясь возможности продемонстрировать
ученикам редкое физическое явление, весьма популярно объяснил, что заряд
был, вероятно, не слишком сильным и сразу ушел в землю, и лишний раз
напомнил ребятишкам, что, если их застигнет гроза, ни в коем случае нельзя
становиться под одинокие высокие деревья. Выжженный мох вокруг сгоревшего
дерева вряд ли говорил в пользу директорской гипотезы, но спорить с ним
никто не стал. Илью Петровича в "Сорок втором" уважали, и авторитет его
сомнению не подлежал.
Однако с той поры иные особо чувствительные старухи стали улавливать в
последней Шуриной дочке какую-то избранность. На что была она избрана, кем и
для какой цели - все это было и странно, и неясно, во всяком случае, никаких
людей, отмеченных святостью, в ее роду не было, а о благочестии родителей и
вовсе говорить не приходилось. Но в отличие от просвещенного директора им
хорошо было известно, что просто так молния в человека не попадает, и
независимо от того, погибнет он или нет, сие есть знак свыше.
Пока вспоминали старину, пока судили да рядили, что это могло бы значить,
пока невзначай останавливали Машу на улице женщины и спрашивали, не было ли
ей какого-либо видения, на что Маша даже как-то виновато говорила, что не
помнит ничего, заболел Илья Петрович.
Болезнь его была необычной. У него поднялась температура, день ото дня
больному делалось хуже, и поселковая фельдшерица, кроме аспирина, иного
лекарства не знавшая, понятия не имела, как его лечить. Директор лежал в
жару, бредил, и слухи о болезни ходили самые разнообразные. Но чаще всего
припоминали его авторитетные объяснения по поводу заряда и вообще то
обстоятельство, что учитель был человеком неверующим, более того, учил
неверию детей и нечистыми руками посмел коснуться отроковицы и усомниться в
чуде. Разумеется, большинство в это не слишком верило, но фактом оставалось
то, что Илья Петрович на глазах у всего поселка угасал.
Полмесяца спустя в самый праздник Преображения, особо почитаемый в наших
северных землях, в "Сорок второй" прибежали пастухи и сказали, что из Бухары
вышел крестный ход и направился к поверженному древу. Новость эта облетела и
всполошила поселок, и в первую очередь его женскую половину. Побросав
домашние дела, старушки, молодухи и женщины средних лет отправились на
мшину. Следом за ними потянулись мужики, прихватив закуску и водку, ибо
праздник на то и праздник, чтобы пить не просто так, а по достойному поводу.
Численность поселковых была не меньше, чем скитских, так что у сгоревшей
сосны сошлось больше сотни человек и мшина издали напоминала народное
гулянье в предвкушении занятного зрелища. А поглазеть было на что: первый
раз за долгие годы заточения таинственная Бухара, о которой столько было
разговоров и слухов и так мало достоверно известного, вышла за ограду и
явила себя миру.
Роковое место встречи находилось на полпути между Бухарой и "Сорок вторым" и
прозывалось "Большим мхом". Когда-то здесь стоял лес, но теперь от него
осталась лишь заболоченная вырубка, пересеченная полусгнившими лежневками.
На них в изобилии росла лесная ягода, начиная с морошки и заканчивая
клюквой. Это было самое близкое к жилью ягодное угодье, и во избежание
недоразумений оно было поделено на две половины: леспромхозовскую и
скитскую. Граница между ними проходила как раз через то место, где
возвышалась до последнего августа чудом уцелевшая от топора красавица сосна.
Бухаряне шли торжественно и неспешно. Только к полудню процессия с
хоругвями, иконами, крестом вышла из леса и стала спускаться с гряды.
Впереди шествовали старец Вассиан и иные белобородые красивые старики, за
ними мужчины помоложе, подростки мужеского полу, следом старухи, женщины
средних лет, молодицы в белых платках и нарядных одеждах, дети, и все они
стройно и истово пели. Иные из леспромхозовских женок заохали, стали
кланяться и падать на колени, осуждая тех, кто выказывать свои чувства
прилюдно стеснялся или же чувств таких не испытывал. Но большинство, что
делать и как вести себя, не знало и попросту выбрало местечко в некотором
отдалении.
У сосны крестный ход остановился. Бухаряне встали полукругом, отдельно
женщины, отдельно мужчины, и начали служить благодарственный молебен своей
мученице за чудесное избавление отроковицы Марии. Служили долго и
обстоятельно. Народ утомился и начал здесь же праздновать на свой лад,
кое-кто из мужичков отошел в сторонку и неспешно закурил, пошла по рукам
бутылка, послышались матерные переборы, на охальников шикали, но без успеха
- среди зрителей началась перебранка, молодежь расшумелась, и мирские парни
начали жадно разглядывать скитских дев, а леспромхозовские девицы глупо
хихикать и строить глазки всем подряд.
Бухаряне, однако, не обращали на эти шуточки внимания и не делали никаких
попыток отогнать нечестивцев. Постепенно большая часть пришедших потеряла
интерес и к сосне, и к молящимся, но к тому моменту, когда наиболее
легкомысленные готовы были повернуть к дому и продолжать пьянствовать по
избам, началось самое удивительное.
Белобородый старец взял лопату и принялся копать. По толпе пронесся ропот,
затем стало тихо, и тишина эта показалась странной при таком стечении народа
- слышна была только лопата. Копал Вассиан недолго. Старца сменили мужчины
помоложе, не прошло и получаса, как из скудной земли извлекли нечто,
завернутое в промасленную холщовую ткань. Когда ткань развернули, то
оказалось, что под нею скрывается довольно большой продолговатый ящик. Он
напоминал по форме гроб и был чудесно изукрашен по сторонам изображениями
святых. Ковчег открыли, бухаряне как по команде попадали ниц, и поверх их
поверженных спин приблизившиеся зрители увидели человеческие останки. Одна
из конечностей была зажата капканом.
Мигом исчезли бутылки и стаканы, стихли шуточки и затушены были все
сигареты. Теперь уже и верующие, и неверующие, потомки раскольников и
переселенцев, коммунисты и передовики производства - весь "Сорок второй",
пораженный, стоял и молчал. Старец облобызал мощи и бережно закрыл ковчег.
После новых томительных песнопений, во время которых никто не двинулся с
места, крестный ход потянулся длинной вереницей на древнее кладбище. Прочий
же народ в безмолвии разошелся по домам, и в этот день пили в поселке меньше
обычного. Не было ни пьяных драк, ни скандалов, коими, как правило,
заканчивались все большие и малые революционные и церковные празднества.
Машу Цыганову и ее непутевую мамашу со всех сторон обступили сведущие
старухи:
- Богом твоя девка отмечена. Уберегла ее Евстольюшка, смиловалась и взяла
под свой покров. Отдай девку в скит. Отмолит грехи твои.
- Ну вот еще! - фыркнула Шура, но под сердцем у нее недобро засосало, и
перемешались в голове странное позднее зачатие, свинья Машка, дитя не
тронувшая, молния эта. Все же по-крестьянски расчетливая Цыганиха
заколебалась, что будет выгоднее: лишние килограммы грибов и ягод или же
душевное спасение? И выбор остановила на мирском, рассудив, что о душе можно
будет позаботиться позднее.
Однако Машина жизнь переменилась, к ней ходили теперь всякий раз, когда
случалась большая или маленькая беда, и она почувствовала себя в родном
поселке непривычно и не знала, что отвечать просившим о помощи людям. А так
как церкви в "Сорок втором" не было и некому было разъяснить темным бабкам
их суеверие, строго по-пастырски отчитать и наложить епитимью, за дело
взялся давний и заклятый оппонент Бухары, уже много лет в одиночку с ней
воюющий,- директор леспромхозовской школы Илья Петрович. Тот самый, кому
выпало быть свидетелем чуда и который в день обретения мощей неожиданно
почувствовал себя совершенно здоровым.
Глава III. Святители и просветители
Илья Петрович был, вероятно, единственным на весь "Сорок второй" человеком,
приехавшим в поселок добровольно. Выпускник московского пединститута, он сам
выбрал отдаленную школу, где имелась вакансия учителя физики. По приезде
оказалось, что не заняты также вакансии других учителей-предметников и
директора. Молодому педагогу предложили временно сделаться местным
Ломоносовым и целиком возглавить обучение в школе. Илья Петрович взвалил эту
ношу и уже семь лет ее на себе волок. К той поре, когда произошла история с
Машей Цыгановой, директору было чуть больше тридцати, но выглядел он старше
своих лет, быть может, потому что одиноко и нелюдимо жил на казенной
квартире при школе. Широкоплечий, рослый, но как-то неладно скроенный, он
внешне напоминал скульптуру, которую попытался высечь из цельной каменной
глыбы незадачливый мастер. Тесал, тесал, да, так и не доделав или отчаявшись
обработать неподатливый материал, бросил как есть.
Директор вел жизнь, совершенно недоступную пониманию посельчан. Он не пил
водку, не курил и не ругался матом, но зато выписывал массу журналов и
газет, о которых в "Сорок втором" не слышали, а когда ездил в район, то
привозил оттуда всякий раз несметное количество книг. Известно было также -
хотя Илья Петрович факт этот не афишировал и даже как будто немножко
стеснялся, но в маленьком поселке попробуй что-нибудь скрой - что время от
времени отсылал он в редакции московских и ленинградских журналов объемные
бандероли и некоторое время спустя получал в ответ тоненькие письма, надолго
погружавшие его в печаль.
Родители его побаивались, дети обожали. Несмотря на грозную внешность, они
чувствовали в нем необыкновенную доброту. К тому же знал он так много
интересного и так здорово умел об этом рассказывать, что самые отпетые
лентяи и хулиганы на его уроках смиренно сидели, слушая поразительные
истории о великих открытиях, далеких землях, полетах в космос, роботах,
компьютерах, освоении Севера и прочих достижениях постаревшего человечества.
На каникулы он уходил с учениками в лыжные, пешие и водные походы по тайге и
порожистым рекам. Он возил детей на экскурсии в большие и малые города,
показывал им музеи и выставки и старался сделать все, чтобы его воспитанники
по причине отдаленности их малой родины не чувствовали себя брошенными или в
чем-то ущемленными. Одно время Ильей Петровичем интересовались местные
власти и предлагали поменять Богом забытое поселение на работу в роно или
даже в райкоме партии, намекая на то, что при его данных он мог бы сделать
карьеру партийного работника. Но директор все посулы отклонил и продолжал
заниматься тем, что считал главным делом жизни.
Польза от него в "Сорок втором" была огромная, и не только потому, что он
учил детишек. В эпоху массовой радио- и телефикации Илья Петрович был
единственным человеком на сотни километров вокруг, умевшим чинить бытовую
технику. Потерять его жители страшно боялись и, чтобы понадежнее привязать
молодого да к тому же непьющего мужчину, не раз пробовали женить, но Илья
Петрович не поддавался. На танцы он не ходил, в кино не бывал, дружбу почти
ни с кем не водил, а когда его спрашивали, собирается ли он обзаводиться
семьей, шутливо отвечал, что невеста его еще не подросла.
И по своей загадочности, и по влиянию на умы посельчан он вполне успешно
конкурировал с бухарянами. Но, поскольку двум медведям в одной берлоге не
ужиться, Илья Петрович вскоре по приезде в "Сорок второй" объявил
диссидентам беспощадную войну. Поначалу сама мысль, что в его просвещенное
время существуют не просто люди, подверженные религиозным предрассудкам, но
настоящие фанатики, не признающие электричества, медицины, брезгающие пить и
есть из той же посуды, что и все смертные, его удивила и позабавила. Но,
когда узнал, что несколько десятков детишек, вместо того чтобы слушать про
Джордано Бруно, Галилея, Коперника, Ломоносова и Эйнштейна, проводят дни и
ночи в тупых молитвах, Илья Петрович почувствовал себя лично задетым. Он
поклялся, что не уедет из "Сорок второго" до тех пор, пока хоть один ребенок
в Бухаре останется неграмотным.
Однако все его попытки с наскоку взять сектантскую цитадель и доказать
упрямцам, что Бога нет, а их Бога нет вдвойне, оказались безрезультатными.
Из Бухары Илью Петровича, невзирая на его директорский авторитет, вытолкали
взашей, пригрозив спустить собак, если он хоть раз еще приблизится к ограде
скита. Он ушел, сопровождаемый взглядами двух людей - приземистого, тощего
мужичка-келаря и высокого, худощавого старца. Эти две пары глаз, особенно
Вассиановы, впоследствии долго преследовали Илью Петровича. Взгляд келаря
ничего, кроме ненависти, не выражал, но глаза старца поразили директора
каким-то нездешним, невиданным одиночеством. Выражение это, впрочем,
промелькнуло только на мгновение, Вассиан отвернулся, и Илье Петровичу
пришлось несолоно хлебавши идти домой.
Потерпев неудачу добиться своего добром, педагог призвал на помощь
начальство. Но, к его удивлению и возмущению, в том месте, где, казалось бы,
по долгу службы давно должны были принять соответствующие меры, к его
действиям отнеслись неодобрительно.
Председатель поссовета - хохол-западенец из бывших бендеровцев, застрявший в
этих краях после отсидки и избранный на высокую должность благодаря тому
обстоятельству, что никого менее пьющего подыскать не смогли,- прикрыл дверь
и сказал буквально следующее:
- Илля Петровычу, та не чипайте вы их.
- Это еще почему?
- Воны дуже добри працивныкы.
- Значит, вам всего дороже план ваш?! - воскликнул Илья Петрович так, что
слышно было на всем этаже.- А какой ценой вы этого добиваетесь, вы подумали?
- Бачыте, Илля Петровычу,- ответил председатель осторожно.- Вы людына нова и
трошки не розумиетеся. Мы тут живемо, як на острови. Кругом дыбри ат
бездорижжя, телефон обризаты як пыты даты. Багато наших жителив колышни
заключонни. Колы щось станеться, мы з вами перши до них побижимо. Бухара це
наш оплот, и сварытыся з нею мы не можемо. Та й старець там, повим вам, дуже
цикава людына. Не пудло бы було вам з ным познайомытыся.
- Это еще зачем? - обиженно сказал самолюбивый педагог.- Да я ему руки не
подам.
- Ну це вже як вы захочете, хоч щодо Вассияна, вин разумный и нас з вамы за
пояс заткне.
- Что ж у него тогда дети в школу не ходят, если он такой умный?
- А нащо им, по совисти сказаты, школа? Чому треба, вин их и так навчить.
- Да как вы так можете рассуждать?
- Илля Петровычу, Илля Петровычу,- вздохнул председатель, наливая ему и себе
по стопочке.- Молоди вы и життя не знаете.
- Я не пью,- встрял директор.
- Так я й кажу, що не знаете. Давайте так ся договоримо: воны наших дитей не
чипають, а вы их не чипайте.
- С каких это пор дети стали на наших и ненаших делиться?
- Ну вот что, товарищ директор,- сказал председатель, переходя на чистейшую
российскую мову,- вы эту демагогию оставьте. Мы вас очень ценим, но, если не
нравятся наши порядки, задерживать вас никто не станет.
Были у бухарян и другие защитники. Порой из Москвы или Ленинграда приезжали
экспедиции с бородатыми мужами и совсем молоденькими девочками, пытались
купить книги и иконы, записать песни, предания или молитвы этих реликтовых
людей. Им предлагали большие деньги, давили на честолюбие, но все точно так
же было тщетно. Бухара наглухо закрывала двери, старец отказывался даже
встречаться с учеными. Экспедиции уезжали ни с чем, а на следующий год опять
приезжали. Иногда случались накладки, и в поселке сталкивались сразу две
поисковые группы. Они долго препирались, кто из них имеет право на
обследование Бухары, потрясали бумагами и межуниверситетскими договорами, но
поскольку скит находился на стыке двух районов, то споры оканчивались так же
безрезультатно, как и сами экспедиции.
Илью Петровича этот интерес раздражал. Чудилось ему, что это лишь укрепляет
тщеславных бухарян в их исключительности и избранности, и подмывало его
попенять всем кандидатам и докторам наук, фольклористам, лингвистам,
этнографам, историкам, религиоведам и музыковедам, что о старине они думают,
а жизнь людей, которые годами от обыкновенной культуры отрезаны и не
виноваты в том, что родились не в Москве, не в Ленинграде и даже не в
Тамбове, никого не заботит. Жалуются на то, что леспромхозовские парни к
студенткам пристают, чуть ли не охраны себе требуют, а чтобы лекцию
прочитать - не допросишься. У них одно на уме - Бухара, все ходят да
восхищаются, как это сохранились, как пережили, не пропали, но ничего, кроме
научного эгоизма, директор в этом не видел и всякий раз возражал против
того, чтобы экспедиции селились в пустующей летом школе - наиболее
приспособленном для этого месте.
Ученая братия неприязни выпускника московского института не понимала,
жаловалась на него в поссовет, но попытки переубедить директора ни к чему не
приводили. Только однажды разговорился Илья Петрович с помятым лысоватым
мужичком-социологом, занимавшимся проблемами закрытых групп, и то потому,
что социологию за современную науку признавал, находя в ней практическую
пользу и желая посоветоваться со знающим человеком, как бы ключик к
сектантам подобрать и хотя бы детишек оттуда вывести.
- А стоит ли? - спросил коротышка социолог, снисходительно подняв глаза на
директора.
- То есть как это? - опешил Илья Петрович.
- Что вы им, молодой человек, взамен предложите? Вы нахватались по верхам в
институте своем и думаете, что научить их чему-то можете?
- Я на это по-другому смотрю,- отрывисто сказал директор.
- А позвольте спросить: вот сколько лет вы здесь уже живете, а что о них
знаете?
- Какое это имеет значение?
- Эх, молодой человек, молодой человек! Как же, не зная броду, в эту воду
лезть? Думаете, там все так просто? Здешняя община особенная. Нигде, ни в
России, ни в мире, ничего похожего на Бухару нет и не было. Они ведь не
старообрядцы, как некоторые считают.
- А кто же тогда? - удивился директор.
- Не знаю. Но у староверов наших при всем их эсхатологизме своя богатейшая
и, увы, кажется, подошедшая к концу история была. А здесь как будто истории
или, лучше сказать, эволюции не было вообще. Точно кто-то остановил время,
чтобы сберечь все, как есть, затолкнул их в эту Бухару и не выпускает. Как
заповедано им было, так они и живут - с жесткой дисциплиной, боязнью
ослушаться наставника, подчинением, страхом.
- А местная власть их поддерживает,- с горечью отозвался Илья Петрович.
- Ну это-то как раз понятно,- усмехнулся коротышка,- они же близнецы-братья.
Тоталитарная власть.
Илья Петрович опасливо покосился на своего собеседника, но тот, не обращая
внимания на его взгляд, увлеченно продолжил:
- Вы взгляните на эту проблему с другой стороны. Там живут за оградой, как
за колючей проволокой, молодые мужчины и женщины. Постоянная молитва, посты,
послушание, чихнуть и то можно лишь с благословения. А в двух шагах -
какие-никакие, а танцы, кино, телевидение. Разумеется, для них это все от
дьявола. Но думаете, нет там никого, кому не хочется этого попробовать? И не
дай Бог оступишься. В яму посадят, сгноят заживо, чтоб другим неповадно
было. А только ведь одним страхом тоже не удержишь. Да, видно, умны у них
старцы и секреты какие-то знают, раз до сих пор всех держат. Они потому и
ученых не шибко пускают - не доверяют. Хотя мы не меньше, чем они, в
сохранности Бухары заинтересованы.
- Да на что она вам? - спросил вконец сбитый с толку директор.
- Вы, милый юноша, всей ценности Бухары не представляете,- нравоучительно
изрек его ученый собеседник.- Это вам кажется, что вы тут живете и никто про
вас не слышал, а спросите любого ученого мало-мальски серьезного,
произнесите только слово это "Бухара", у всех глаза заблестят. По одной
деревне этой можно десятки диссертаций защитить, книг написать, фильмов
снять. А еще прибавьте, сколько книг там, икон редчайших, утвари нетронутой,
и все не разграблено, цело. Ведь там, за оградой, заповедник. А помрет
старец - и не будет Бухары.
- И слава Богу! - вырвалось у директора.
- По молодости и по неразумению глаголите сие. Страшнее всего потери
необратимые. Вы-то как раз и могли бы ключик этот найти и отомкнуть. Ведь
что-то здесь не так.
- Ну уж нет, я этими тайнами голову себе забивать не стану.
- Жаль,- заключил ученый,- ибо рано или поздно этим займется какой-нибудь
мошенник.
И как в воду глядел. Некоторое время спустя в Бухаре объявился пришелец. Кто
он был таков и откуда взялся, никто точно не знал, но внешность он имел
довольно своеобразную. Лицо у него было гладковыбритое, припухловатое,
розового цвета и не по годам молодое, а угрюмый и достающий до самой
сердцевины взгляд необычных выпуклых глаз никак с этой детскостью не
вязался. Говорили, будто бы пришелец - образованный книжник, который много
лет провел в печорских и енисейских скитах, изучая старые книги. Будто бы
бросил он в Ленинграде квартиру, работу и перешел в ту единственную веру, в
коей в одной заключено спасение. С тех пор он часто приезжал в скит и жил
здесь по несколько месяцев, после чего на неопределенное время исчезал.
Илья Петрович отнесся к этим слухам недоверчиво. В то, что современный
образованный человек может всерьез относиться к сектантским бредням, он не
верил. Неожиданный случай полностью подтвердил его предположения. Однажды он
случайно столкнулся с неофитом в лесу и застал его курящим трубку. Очевидно,
рассудил Илья Петрович, книжник рассчитывал проникнуться доверием старцев,
обмануть их и завладеть наследством Бухары.
Директора богатство скита интересовало мало, он лишь почувствовал что-то
вроде брезгливости и никакого значения этой встрече не придал. Мелькнула у
него мысль сообщить сектантам, кого они пригрели, но, будучи человеком
истинно интеллигентным, доносить, какими бы благородными причинами это ни
было вызвано, Илья Петрович считал ниже своего достоинства. Напротив, он
как-то даже успокоился. Некий таинственный ореол, клубившийся вокруг Бухары,
в его глазах окончательно рассеялся. Про себя директор подумал, что, может
быть, социолог насчет их строгости преувеличивает и все они там тайком
покуривают, распутничают и пьют водку. Педагог перешел от преждевременных
наступательных действий к глухой осаде, решив, что очаг этой заразы
ограничен, хотя на уроках, рассказывая детям про замечательные достижения
человечества, напирал на то, что они были совершены безо всякой Божьей
помощи, будь то Исус или Иисус.
С годами его просветительский пыл угас. Илья Петрович нашел для себя
утешение в охоте, завел собаку, купил ружье и вместе с
конформистом-председателем ходил в лес, сделавшись вскоре замечательным
специалистом по добыванию крупной и мелкой дичи. Именно охоту на глухарей,
тетеревов, рябчиков, в изобилии обитавших на вырубках и гнездившихся в
бывших лагерных бараках и на вышках, ставил он превыше всего и проводил
немало прелестных часов в ночном или утреннем лесу ранней весною или осенью,
когда природа так чудесна и, сколько бы ни было на душе печальных или
досадных мыслей, все они гаснут или вовсе уходят прочь. Эта страсть
окончательно примирила его с существованием Бухары, разбавив кипучую натуру
директора более спокойным и созерцательным отношением к жизни. Было только
одно неприятное последствие у этого увлечения. А именно то, что до той поры
трезвенник Илья Петрович пристрастился пить водку. Впрочем, немного и когда
наутро ему не надо было идти в школу.
Что же касается бухарян, то они действительно жили тихо, справляли свои
службы в особой моленной избе и никого до себя не допускали. Несколько раз с
иными из них сталкивались охотники в лесу. Они толковали с председателем об
охоте, как толкуют мужики, просто и спокойно. Видно было, как уважает хитрый
хохол своих собеседников, даже немножко заискивает перед ними. Никогда он не
курил и не выражался при них матом, а держался так, будто его вызвали к
высокому начальству. Сектанты принимали эти знаки внимания как нечто само
собой разумеющееся, расстояние блюли, и, казалось, никто и никогда из
мирских людей не перейдет границу, отделяющую Бухару от прочего мира.
Но настал тот злополучный день Ильи-Пророка, когда шальная молния угодила в
Машу Цыганову, нежданно-негаданно всплыла древняя и весьма сомнительная
история о несчастной Евстолии, и из, казалось, навеки затухшего вулкана
хлынула лава.
Глава IV. Ночной дозор
Всякой мистики Илья Петрович чурался. Он увлекался фотографией,
радиосеансами с Австралией, разглядывал в телескоп звездное небо, обожал
братьев Стругацких, Станислава Лема и Кира Булычева и скорее поверил бы в
то, что на лесной поляне приземлился НЛО, нежели действительно были найдены
останки попавшей в капкан семьдесят лет назад женщины. Директор был убежден,
что рано или поздно странному явлению будет найдено рациональное
истолкование, мало ли было в истории случаев, когда вмешательством
сверхъестественных сил объяснялись вполне естественные, хотя и кажущиеся
таинственными вещи. То, что не искали иных объяснений, верили в чудо и
молились на расщепленную сосну сектанты, его не слишком удивляло, но
перемена в обитателях "Сорок второго", их трепет и даже какое-то пугливое
отношение к случившемуся директора поразили.
Казалось, не было ни радио, ни телевидения, ни спутников - весь двадцатый
век рухнул в небытие, отступил со всеми своими чудесами перед напором
одного-единственного и не такого уж в конце концов сверхъестественного
происшествия. Илья Петрович заходил в дома к здравомыслящим людям, кому
чинил эти самые телевизоры и чьих детей учил в школе, взывал к их рассудку,
он повторял везде и всюду, что сон разума порождает чудовищ. Но там, где его
еще вчера так любили и он был самым желанным гостем, на него смотрели с
неприязнью и осуждением оттого, что он жив и здоров и самим фактом своего
существования противоречит чуду, не понимая того, что чудесным
выздоровлением именно Евстолии обязан.
Илью Петровича эта чушь только злила. Горечь пробуждал в учителе людской род
и заставлял убежденного рационалиста усомниться в самом прогрессе и
поступательном движении вперед человеческой цивилизации: какой уж там
прогресс, если люди остались такими же, что и во времена Галилея, Яна Гуса
или Джордано Бруно, и суть их - стадное безумство! Достаточно помешаться
одному, как сходят с ума все вокруг. Но его печалью были не взрос-
лые - самым страшным было то, что в темные сказки заставляли уверовать
детей. Директор с ужасом думал, что произойдет первого сентября и хватит ли
у него сил учеников переубедить, да и просто пустят ли их родители в школу,
или же образование теперь объявят навсегда запретным. Ради учеников Илья
Петрович был готов стать жертвой толпы, но остановить религиозное насилие
над детьми.
Существовало еще одно никому не ведомое и ревниво оберегаемое от чужих глаз
обстоятельство, подталкивающее директора пойти на крайние меры. Коснись эта
история любого из его учеников, Илья Петрович вел бы себя точно так же.
Никогда никаких любимцев или нелюбимцев у него не было, но все же к Маше
Цыгановой он испытывал особые чувства. Он запомнил ее с того дня, когда
семилетней девочкой в застиранном, линялом платье она переступила порог
школы и ее образ отозвался в нем прежде не ведомой нежностью. Бывший
студент-отличник больше уже не тосковал по друзьям, посиделкам в общежитии,
театрам, по большим городам и той жизни, к которой привык в молодые годы.
Все самое сокровенное сосредоточилось теперь для него в окруженной черемухой
деревянной школе с большими светлыми окнами. Именно случайной Шуриной дочке,
сами того не ведая, обязаны были жители поселка тем, что Илья Петрович,
отработав три года по распределению, так здесь и остался.
Когда она приходила в класс, ему казалось, что он рассказывает только для
нее. Когда ее не было, он скучал и сердился, шел ругаться с ее сквалыжной
мамашей и чем больше ее узнавал, тем меньше мог понять, как в глухом краю и
у таких родителей могла появиться эта удивительная девочка. Он чувствовал
себя ее единственным покровителем и защитником и теперь решился на
совершенно отчаянный, безумный поступок, грозивший ему самыми ужасными
последствиями, лишь бы избавить свою возлюбленную ученицу от
нежданно-негаданно свалившегося на нее непомерного груза прижизненной
святости.
В сумерках местность выглядела довольно мрачно. Погода была ненастная, уже
начали расцветать желтыми и красными красками лиственные леса, потянулась
мокрая паутина, и пейзаж этот навевал грустные мысли. Илья Петрович
задумчиво прошелся взад-вперед по болоту, оглядел недавние раскопки и
пожалел, что в тот день в "Сорок втором" его не оказалось - быть может, ему
удалось бы увидеть нечто такое, чего не разглядел никто.
Вот здесь его ослепило молнией и он нашел под расщепленным деревом девочку,
подбежал к ней, стал делать искусственное дыхание и был счастлив, когда она
пришла в себя. Эти воспоминания были ему так дороги, что и теперь он не мог
оправиться от волнения и, точно наяву, видел ее просветленное лицо,
разметавшиеся по траве волосы, нежные плечи и уже начавшую оформляться
грудь.
Выглянула некстати луна, идти было чуть больше часа, но ни страха, ни дрожи
директор не ощущал. Он хорошо знал эту тропу и шел в темноте довольно легко,
лишь изредка посвечивая фонариком. Наконец миновал последний подъем и в
рощице на берегу увидел горевший огонек. Директор приблизился, впрочем,
теперь чуть с меньшей долей уверенности, но никакие огоньки остановить его
не могли. Кладбище было просторным - на нем стояли мощные, коренастые, как
боровики, кресты, а смутивший его огонек освещал могилу Евстолии. Там
теплилась лампадка.
Илья Петрович достал лопату и приготовился копать. Он собирался взять одну
из косточек и отослать в Москву, в лабораторию своего института, чтобы там
установили точный возраст и дату захоронения останков.
Над головой летали бесшумные птицы, ухала сова, луна мертвенным светом
озаряла кладбище. Илья Петрович испуганно озирался по сторонам. Он боялся не
призраков, но живых людей. Однако никого не было на кладбище в этот
неурочный час. Он начал копать быстрее. Вот-вот лопата должна была ткнуться
в гроб, как вдруг ему почудилось, что хрустнул сучок и послышались шаги.
Илья Петрович вздрогнул и обернулся: из темноты на него смотрели выпуклые
глаза.
Директор приготовился к самому худшему, но вместо криков, возмущения и
ярости услышал спокойный, благожелательный голос:
- Что, Илья Петрович, решили мощи на анализ отправить? Не утруждайте себя
понапрасну - это те самые.
Обладателя этого не отличавшегося никакими приметами местного говора голоса
Илья Петрович узнал сразу же и в первый момент испытал невероятное
облегчение от того, что на месте преступления его застали не сектанты, а их
обманщик. Во всяком случае, можно было надеяться, что прямо здесь и сейчас
убивать его за святотатство никто не станет.
- Я так и знал, что вы сюда придете,- сказал самозванец с удовлетворением.
- Что вам угодно? - спросил наконец опомнившийся директор, резкостью
прикрывая свое смущение.
- Я слышал о вас много хорошего и имею намерение побеседовать и уберечь вас
от некоторых ошибок,- мягко ответил самозванец.- Такой директор, как вы,-
большая удача для здешней школы. Хотя сомневаюсь в том, что здешняя школа -
большая удача для вас.
Он не спеша достал трубку, набил ее пахучим табаком и с наслаждением
затянулся.
- Признаться, больше всего страдаю от невозможности покурить. Я, Илья
Петрович, знаю, что вы меня циником считаете. Но обстоятельства так
сложились, что в этой глуши на тысячу верст вокруг мы с вами - два
единственных интеллигентных человека, не изменивших своему призванию. Отчего
бы нам не побеседовать на интересную тему? Однако прежде я предлагаю вам
закопать могилку и не тревожить прах мертвецов. Не ровен час кто узнает,
скандала же не оберешься.
Педагог стиснул зубы.
- Я приветствую ваше желание дойти до самой сути. Ведь действительно
странная история. Вы уже составили для себя какое-нибудь предварительное
объяснение?
- Нет,- процедил Илья Петрович.
- А ученикам что говорить станете?
- Вам какое дело?
- Да, незавидное у вас положение. Станете утверждать, что просто
случайность,- кто поверит? А может быть, все-таки признаете, что произошло
чудо?
Илью Петровича передернуло, но чересчур нагловатый тон этого человека, точно
намекавшего на некие скрытые обстоятельства, не позволял ему просто уйти.
- Я давно за вами наблюдаю и признаюсь, любопытный вы человек. Весьма
любопытный. Только сами себя плохо знаете. Это ведь на поверхности так:
молодой педагог, энтузиаст сам выбрал такую долю - после института едет в
глушь, учит детишек и от всяких соблазнительных предложений отказывается. А
если поглубже копнуть, тут же драма оскорбленного самолюбия. Не взяли вас в
аспирантуру, вы и обиделись, захотели всему миру доказать, что из себя
представляете, прославиться и оседлать белого коня. Вы небось еще и пишете
что-нибудь тайком, в журналы посылаете, вам отказывают, вы на
литконсультантов злитесь и себя гением мните.
От возмущения и неожиданности, но более всего недоумевая, откуда этому
человеку могут быть известны подробности его биографии, молодой автор
раскрыл рот и не знал, что возразить.
- А годы-то идут. Звезда ваша припозднилась и не восходит. Уж столько лет
директорствуете. Надоело, поди, но опять же самолюбие не дает никак
признаться, что сгоряча не за свой гуж взялись, и оглобли поворотить.
Сверстники ваши тем временем диссертации защищают, устроились в местах
почтенных, иные и за границу ездят. А вы задачу себе поставили - бедных умом
сектантов одолеть. На что вам темные старики? Чем помешали?
- Вам этого не понять.
- Охотно верю. Но задумайтесь над одной вещью: ни государи-императоры, ни
советская власть со всеми ее ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ Бухару не взяла. Где ж вам-то
тягаться? Умные люди говорили: оставьте их в покое.
- Да кто вы такой, чтобы мне советы давать? - спросил директор в бешенстве.
- Я оказываю старцу Вассиану некоторые услуги,- уклончиво ответил
самозванец.- И вот что хочу вам сказать. Вашему вымороченному поселку сорок
лет, и рано или поздно его закроют, а Бухара останется. Не вы первый с нею
боролись, и не вы первый сломаете на ней голову. В скиту считают, что
отроковица принадлежит им, так смиритесь с этим и не препятствуйте тому, что
должно свершиться.
- Вот оно что? - пробормотал директор, с трудом сдерживая ярость при одном
только упоминании Маши.- Девочка им потребовалась, и ради этого они целый
спектакль устроили! Вы думаете, не понимаю я, зачем ваш старец все это
затеял?
- Ну и зачем же?
- Затем, что ему нужны чудеса, чтобы держать в повиновении свою секту,-
раздельно и в то же время как-то придушенно произнес директор.
- А вы не так уж и просты, как кажетесь,- пробормотал самозванец.
- Так вот передайте там, что девочку они никогда не получат. Я, если надо
будет, до Москвы дойду.
- Вы что же, всерьез думаете, что со скопидомкой-матерью и отцом-алкоголиком
ей лучше?
- Не вечно она с ними будет. Девочка умная, кончит школу - учиться поедет. Я
ее в институт сам готовить стану.
- В том, что сами, я не сомневаюсь,- усмехнулся самозванец.- Но представьте
себе, что отроковица избрана для совершенно иных, нежели вы наметили, целей.
- Каких еще целей? Что вы мелете?
- Если бы, Илья Петрович, мы могли знать цели Провидения,- назидательно
заметил пришелец,- наша жизнь приобрела бы совсем иной вид.
- Я в Провидение не верю,- надменно сказал директор.
- А вот это напрасно. Подобное легкомыслие может иметь самые печальные
последствия.
- Но вы-то ведь тоже не верите? - спросил Илья Петрович, в упор глядя на
курильщика.
- Здесь вы ошибаетесь. Я верю, хотя и на свой манер,- возразил тот
спокойно.- А не угодно ли вам будет, милый мой сочинитель, послушать одну
историю?
- Не угодно! - отрезал директор.
- Илья Петрович,- проворковал самозванец проникновенным голосом,- я бы не
стал задерживать ваше внимание, если бы эта история не проливала отчасти
свет на то, что здесь произошло.
- Бросьте юлить! Если что-то знаете, скажите прямо.
- Прямо этого, Илья Петрович, не скажешь.
Директор приготовился было уйти, как вдруг представил казенную квартиру,
лист бумаги с неоконченным романом о межзвездных путешествиях, сеанс с
сиднейским радиолюбителем, которому, как ни бейся, не объяснишь ничего из
того, что происходит на далеком северном континенте, и ему сделалось
тоскливо.
- Ну что ж, давайте,- вздохнул он,- выкладывайте вашу историю.
Самозванец усмехнулся и набил трубку новой порцией табака.
Глава V. Десница
"В одном отдаленном российском городе не так давно жил да был майор по
фамилии Мудрак. Работал он начальником местной милиции и ничем особенным не
отличался, но было у него странное и даже старомодное свойство. Он был
необыкновенным атеистом. Причем атеистом на совесть, каких к той ленивой
поре уже нигде и не осталось. Еще пацаном, ни черта не боясь, залезал Мудрак
на церковные купола и, рискуя свернуть шею, рубил кресты. Сколько он этих
крестов посшибал - одному Богу ведомо. Деревенские старухи ему пророчили:
- Паралич тебя, сатану, разобьет! С ума сойдешь! Покайся, ирод!
Но только смеялся над ними Мудрак.
Всю войну майор прошел без единой царапины, ни одна бандитская пуля, ни
хулиганский нож его не задели. Великой храбрости был человек, и трепетали,
заслышав его имя, урки. Он же их не боялся, в самое логово лез и всегда
выходил победителем.
Но пуще ворья, убийц и бандюг ненавидел майор верующих в Бога и никак не мог
уразуметь: откуда в правильном обществе они могут взяться и почему не
исчезают?
Хотя в его обязанности это не входило, везде, где Мудрак служил, он
искоренял религию самым безбожным образом. Опечатывал церковные двери,
арестовывал заговорщиков, материл попов и монахов, выслеживал квартиры и
частные дома, где собирались на моления баптисты, адвентисты и
старообрядцы-беспоповцы, и нагонял на людей столько страху, что жаловаться
на него боялись.
Вот и в городке, куда его под старость назначили, майор закрыл единственную
уцелевшую церковь, прогнал священника и все думал, что бы ему еще полезное
во славу атеизма сделать. Однако как будто все было сделано - Бога в городе
больше не было. Иногда даже скучно ему становилось при виде такой картины,
хотелось подраться с Невидимым Противником и доказать Ему свою силу. Но все
люди вечерами сидели у телевизоров, вели себя благопристойно и тихо, так что
подумывал начальник, как бы попроситься в другое место, где его
замечательный талант пригодится. Потом в следующее - так он целый план
составил, как всю Русь обезбожить. Однако и проекты, и записки, которые
Мудрак посылал в высокие инстанции и учреждения, оставались безответными.
Но однажды его помощник доложил, что в клубе на окраине тайно собираются
сектанты. Обрадованный Мудрак тотчас же поднял по тревоге оперативников.
Зрительный зал был закрыт, за дверью слышалось характерное пение, и клуб
решили брать штурмом. Люди разбились на две группы и с двух сторон стали по
лестнице подниматься наверх, чтобы через кулисы попасть сразу на сцену и
захватить сектантов с поличным.
И тут произошла непредвиденная вещь: когда обхват был почти завершен,
впереди мелькнул силуэт замешкавшегося оперативника. В азарте майор решил,
что кто-то из окруженных пытается выбраться, и выстрелил. С той стороны тоже
не разобрались и вдарили по своим. Началась отчаянная перестрелка. По
счастью, никто не пострадал. Только майора ранило в правую руку.
Но, самое-то главное, оказалось, что пострадал Мудрак зря, потому что в
клубе были никакие не сектанты, а актеры заводской самодеятельности,
ставившие к Пасхе пьесу с антирелигиозным сюжетом.
Такой вот произошел нелепый случай, который постарались побыстрее замять, и
объявили случившееся учебной операцией по обезвреживанию вражеского десанта.
Но тем дело не кончилось. На следующий день у Мудрака поднялась температура
и пошло нагноение. Сперва он на это внимания не обратил, думал, обойдется,
как всегда в его жизни обходилось, но получилось иначе. Рука опухла до
локтя, почернела, и, когда майор попал в больницу, было уже поздно: десницу
пришлось ампутировать.
Много ходило по городу после этого разных слухов и толков, и иные увидели в
том знак свыше и решили, что терпение Господне истощилось и так Создатель
покарал нечестивца.
Майора и досада, и зло брали: как на улицу ни выйдешь, все на его пустой
рукав оборачиваются, шепчутся, одни головы опускают, другие в глаза нагло
смотрят. Сам он в ходячий экспонат религиозной пропаганды превратился - хоть
в другое место беги. Но не такой человек был Мудрак, чтобы перед кем-нибудь
отступать.
А тем временем скандальная история дошла до столицы, где давно уже высокие
начальники, утомленные не соответствующей историческому моменту майоровой
прытью, думали, как бы его на пенсию отправить. Тут и возможность подоспела:
без правой руки какой он боец?
Как ни доказывал Мудрак, что он и левой не хуже стреляет, как ни умолял
принять во внимание его боевые заслуги - все было тщетно, вышла начальнику
отставка.
Мудрак сперва сильно горевал, но потом решил, что, может быть, все к
лучшему, никаких других обязанностей у него не будет и он сможет
безраздельно отдаться любимому делу.

Варламов Алексей Николаевич - Затонувший => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Затонувший автора Варламов Алексей Николаевич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Затонувший своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Варламов Алексей Николаевич - Затонувший.
Ключевые слова страницы: Затонувший; Варламов Алексей Николаевич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн