Манн Томас - Маленький господин Фридеман 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Сван Томас Барнет

Зеленый Феникс


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Зеленый Феникс автора, которого зовут Сван Томас Барнет. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Зеленый Феникс в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Сван Томас Барнет - Зеленый Феникс без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Зеленый Феникс = 133.75 KB

Сван Томас Барнет - Зеленый Феникс => скачать бесплатно электронную книгу



Scan – Brayhead, spellcheck – Очень добрый Лёша
«Зеленый Феникс»: АСТ; Москва; 2002
ISBN 5-17-015030-X
Аннотация
История героя троянской войны Энея, приплывшего в Вечный лес со своим сыном Асканием. Ему суждено повстречать здесь прекрасную дриаду Меллонию, прозванную Повелительницей Пчел. А его сыну, спустя время, суждено потерять отца, погибшего в бою, но найти брата – сына Энея и Меллонии…
Томас Барнет Сван
Зеленый Феникс
Часть I
Глава I
«Эней должен умереть».
Эти слова были приказом и одновременно взаимным уговором. Эней, троянский убийца, соблазнитель женщин, вторгшийся в Вечный Лес, должен умереть, и она, Меллония, дриада семнадцати лет, которая плакала, если нечаянно наступала на пчелу или разрывала паутину, была связана этой клятвой так же прочно, как и ее королева Волумна. Если все, что рассказывалось об Энее, – правда, а достоверность этих рассказов подтверждали воины, моряки и амазонки, Меллония должна подчиниться клятве и, если выпадет на ее долю, убить его, чтобы спасти свой народ и сохранить Вечный Лес.
Была ночь. Еще днем, когда солнце сидело на верхушках деревьев, как феникс в своем гнезде, Эней для нее был не больше чем произнесенное шепотом имя, которым пугают расшалившегося ребенка.
Сегодня голодный медведь разорил ее пчелиный улей, но ему не удалось отведать меда. Пытаясь улизнуть от жалящих его пчел, он убежал сквозь заросли ежевики к спасительным водам Тибра, но улей был разрушен, пчелы остались без меда и без дома. Она нашла для них новый пень недалеко от своего Дерева, где после гибели матери во время грозы вот уже год жила одна в окружении пчел и животных, хотя порой, ей бывало очень одиноко.
Сейчас она показывала королеве пчел этот пень. Пчелы понимали жесты Меллонии, но почти не понимали ее слов, а она понимала, что означает рисунок их полета, хотя не разбиралась в жужжании. Конечно, это был не очень совершенный способ общения, но лучше уж такой, чем никакой. Королева, выписывая в воздухе зигзаги, явно благодарила ее. Трутень, любимец Меллонии, которого она назвала Бонус Эвентус или Счастливая участь, сел ей на плечо передохнуть.
Ее друг кентавр Скакун вылетел галопом из леса и проскакал несколько раз вокруг пня, около которого стояла Меллония. Подобно своим соплеменникам, любившим щегольнуть, вызывая восторг окружающих, он стал бить по земле копытом и встряхивать гривой, будто где-то поблизости учуял пшеницу. Вначале она решила не обращать на него внимания. Ей не нравилось, как он смотрит на нее, а в последнее время Скакун все чаще стал бросать в ее сторону довольно нахальные взгляды, будто уши ее перестали быть острыми или зеленые волосы выбились из-под ленты.
Меллония принадлежала к роду дриад, называвших себя дубовницами. Они считали, что не нуждаются в мужчине, чтобы зачать ребенка. В то время как подруги оставались в другом конце леса, дриада, достигшая возраста, позволявшего иметь детей, укрывалась в Священном Дубе Румина, пила священный напиток, экстрагированный из маковых головок, и засыпала полным приятных, а иногда тревожных видений сном. Если ей везло, то она просыпалась уже с новой жизнью в своем чреве.
Меллонии нравился Скакун. Он был молод и тоже лишился родителей. Хотя в свои семнадцать она считалась еще подростком – ведь дриады живут столько же, сколько их дубы, то есть около пятисот лет, – ей нравилось опекать его. Другие дриады нередко дразнили ее, говоря, что Меллонии не надо идти в Священный Дуб, она и так уже является матерью для половины лесных пчел, волчат, фавнов и их детенышей – весь список занял бы большую глиняную табличку. Поэтому, несмотря на смущавшие ее взгляды Скакуна, она отвернулась от благодарно кружившейся королевы и, посмотрев на него, улыбнулась.
– Столько хлопот с этим ульем, – проворчал он.
Его голос был глубоким, мелодичным и хорошо поставленным. Меллонии было приятно его слушать. Знаменитые путешествия кентавров хотя и сделали их немного тщеславными, но превратили в умелых ораторов.
– Я люблю их мед.
– Даже если бы они делали отраву вроде волчьего яда, ты все равно любила бы их. Ты любишь все вокруг.
– Нет, – быстро поправила она его, – только доброе и растущее. Но есть то, что я ненавижу.
Это было правдой. На ее руке до сих пор виднелись следы от зубов льва, который растерзал ребенка дриады. Случилось это, когда Меллонии было четырнадцать лет. Она выследила убийцу в его логове и напала на него совершенно неожиданно – ведь дриады пахнут дубовой корой, а ходят тихо, как лани. Меллония убила его дубинкой, не испытывая ни малейших угрызений совести. Скакун, несомненно, помнивший об этом, сделал несколько шагов назад и чуть не споткнулся о свои собственные копыта.
– Ты права, – согласился он. – Только не смотри на меня так. Я не лев.
– Я нашла для них новый дом, – стала объяснять она, показывая на пчел. – Этот грубиян-медведь…
– Одна из пчел ползет по твоей груди.
– Это трутень. Они не любят работать.
– Я завидую ему.
– Ты ведь тоже никогда не работаешь, разве что расчесываешь гриву.
– Я совсем не об этом. Я завидую тому, что он на твоей груди.
Кентаврам очень нравилась женская грудь, и они отдавали предпочтение людям или дриадам, а не своим женщинам именно по этой причине. Но Меллонию учили, что грудь существует только для того, чтобы вскармливать новорожденных, поэтому интерес, проявленный Скакуном, ее озадачил.
– Кстати, о работе: мне надо кое-что передать тебе.
– Что?
Скакун был молод и очень ухожен. Дело в том, что кентавры, занимавшиеся сельским хозяйством, расплачивались с фавнами овощами со своих огородов, а те выполняли вместо них всю домашнюю работу: подметали бревенчатые, с остроконечными крышами домики, чинили увитую колючими растениями изгородь, огораживавшую их деревню. Поэтому у кентавров оставалось время заниматься физическими упражнениями и следить за своей внешностью. Они также гордились умением вести изящную беседу на любую тему. Золотисто-коричневый торс Скакуна и его многочисленные конечности – четыре ноги и две руки – были гибкими и стройными; он любил чистоту и часто купался в Тибре. Лицо – если вы понимаете толк в мужской красоте – имело правильные черты, золотистые глаза сияли, кожа была розовой и чистой – он не носил бороду; грива, похожая на сад, заросший буйной золотой растительностью, спадала на плечи. Меллония снисходительно улыбнулась:
– Скакун, ты еще совсем жеребенок.
Единственными знакомыми ей поцелуями были те невинные поцелуи, которыми обменивались дриады. Она легко коснулась губами его щеки, подобно тому, как когда-то нежно целовала свою мать.
– Теперь моя очередь.
– Мы не договаривались, что ты тоже меня поцелуешь.
– Но с тобой же ничего от этого не случится.
Она чинно подставила щеку. Какая глупость! Губы приблизились к ней, и Меллония почувствовала его дыханье, от которого исходил приятный аромат майорана, но, неожиданно миновав ее щеку, он впился ей прямо в губы. Она вспыхнула, и огонь, охвативший не только рот, но и тело, был непривычным и не таким уж неприятным. «Клянусь молоком Румины, он решил меня задушить». Вот и руки обвились вокруг ее тела, подобно шеям гидры!
Сделав усилие, Меллония высвободилась. Кентавры – прекрасные скакуны в открытом поле, но удивительно неуклюжи в ограниченном пространстве.
– Если ты не передашь мне то, что тебе велели, пятьдесят пчел ужалят тебя, – сказала она, поднимая руку, будто собираясь отдать им команду.
– Хорошо, хорошо, – ответил Скакун, испуганно поглядывая на пчел, но пытаясь сделать вид, что совершенно спокоен. – Расчеши сначала мою гриву. Ветер растрепал ее.
Он достал из кожаной – это была кожа льва – сумки, висевшей у него на шее, черепаховый гребень.
– Обещай, что больше не будешь меня целовать.
– Обещаю. Сегодня.
– Никогда.
– Никогда, – вздохнул он.
Меллония провела гребнем по гриве, хотя все волоски были на своих местах. Скакун скреплял их смесью смолы и мирриса. Затем она по-дружески похлопала его по боку и неожиданно почувствовала, как он задрожал.
– Какая ты стала красивая! Как гиацинт.
Красивая? Цветы бывают красивыми. Ласточки. Бабочки. Разноцветные камушки на дне ручья. Но никто никогда не говорил так о ней. Она с трудом сдержалась, чтобы не спросить: «Почему я красивая? Тебе нравится зелень моих волос? Но она небезупречна. В ней мелькают золотые солнечные нити…»
Меллония быстро отдернула руку и сказала:
– А что ты должен мне передать?
– Волумна собирает всех на совет в зале под Смоковницей Румины.
– Что случилось? – воскликнула Меллония. Такое бывало не часто и означало, что речь пойдет о чем-то серьезном.
– Наверное, опасность.
– Какая?
– Не знаю, – ответил Скакун, и Меллония поверила ему.
Серьезные события не обсуждают с мужчинами, особенно с кентаврами, достаточно того, что их просят что-нибудь передать.
Она спешила к Смоковнице, Фикусу Руминалису, росшему в полумиле от ее дома. На ней не было ни ботинок, ни сандалий, ни тяжелой одежды, лишь ножной браслет из красных ягод и зеленая полотняная туника, которая блестела на солнце, как листва. Шею украшало ожерелье из зеленых желудей. Только лань могла бы догнать ее. Конечно, кентавру это было не под силу, разве что они оказались бы на ровном, открытом месте. Удаляясь, она чувствовала на себе его взгляд и думала, почему он задрожал от ее прикосновения. И все эти разговоры о поцелуях! Они ведь выросли вместе. Он был единственным мужчиной, которому ее мать позволяла находиться рядом с их деревом. Но мысли о совете и опасности заставили ее забыть о нем.
* * *
Это была одна из самых высоких смоковниц с ветвями, усеянными маленькими зелеными ягодками, которые вскоре превратятся в зрелые плоды, но ни одна пчела не посмеет притронуться к ним, пока они не упадут на землю. Между пчелами и дриадами существовало полное взаимопонимание, ведь это дерево было их Богиней Матерью, а плоды, так же как и дриады, – ее детьми.
В получасе ходьбы отсюда стоял Дуб зачатий – Дуб Румины, божественного супруга Румины, менее почитаемого, чем она, поэтому ему было отведено не столь завидное место в Вечном Лесу.
Помещением для советов служила пещера, специально вырытая под смоковницей. Тонкие корешки свисали с потолка, как приползшие туда змейки. Дриады сделали пещеру глубоко под землей и копали очень аккуратно, чтобы не повредить главные корни – артерии их матери. В нишах, устроенных в земляных стенах, ровно горели смоляные факелы – воздух в пещере был совершенно неподвижным; стоявшие полукругом деревянные скамьи поднимались рядами кверху. По образцу этих сооружений, изобретенных еще критскими дриадами в незапамятные времена, критяне построили арены для игр с быками. В пещере находилось около пятидесяти дриад, женщин и девочек. Когда дриада рожала мальчика, его сразу же бросали в лесу. Если он не доставался льву, то какая-нибудь добросердечная мать семейства кентавров забирала его, чтобы вырастить вместе со своими детьми, или же фавн – а все фавны были мужчинами – разрешал ему примкнуть к своему тощему, сильно пахнущему веселому выводку. Одного из таких мальчиков Меллония спасла, когда ей было четырнадцать лет, решив воспитать как брата, но ее мать быстро отнесла ребенка на прежнее место.
– Таков закон Румины, – сказала она.
На следующее утро Меллония обнаружила там, где был оставлен младенец, следы льва, красноречиво свидетельствующие о том, что здесь произошло, и именно с этим зверем она расправилась при помощи своей дубинки. Целую неделю Меллония не разговаривала с матерью. Наконец та сама подошла к ней, и Меллония простила ее, получив разрешение дружить со Скакуном.
– Эней высадился в устье Тибра.
Все дриады были маленького роста, фута четыре или около того, но Волумна казалась высокой. Это впечатление создавалось благодаря прямой осанке, сильному голосу, напоминавшему трубный звук раковины, и высоко зачесанным зеленым волосам, заколотым медными булавками. Ее открытые острые уши походили на еловые дротики, которыми фавны пользуются, охотясь на львов. Меллония испытывала к ней уважение. Она почти любила ее.
«Эней высадился…» Этим было все сказано, больше ничего не требовалось говорить. С ранней юности дриады знали, что даже лучших из мужчин можно терпеть, лишь когда используешь их в качестве гонца, обмениваешься с ними товарами или вместе сражаешься против тех, кто вторгся в Вечный Лес.
А Эней – самый худший из мужчин. Всем была известна его история: лет пятнадцать назад – точность этой цифры зависела от рассказчика – он бросил свою жену в разоренной, охваченной пламенем Трое, предпочтя спасти маленького сына Аскания и престарелого отца, гнусного лгуна, заявлявшего, что он был близок с самой богиней Венерой. После долгих странствий Эней высадился в Карфагене, воспользовался гостеприимством царицы Дидоны, склонил ее к браку ради того, чтобы заполучить на свои корабли продовольственные запасы, а затем коварно оставил. Она умерла, взойдя по своей воле на погребальный костер, а ее мстительная сестра Анна последовала за ним в Италию (куда, по его словам, он направился по воле богов), чтобы поведать всем о его злодеяниях. Теперь же, после долгих скитаний, соблазнив без сомнения еще многих, так как говорили, что, несмотря на свой зрелый возраст, он очень нравится женщинам, Эней высадился там, где Тибр впадает в море, в нескольких милях от рощи дриад-дубовниц.
– Он мужчина, – тихо сказала Сегета, тетушка Меллонии, – более того – человек.
У границы Вечного Леса жили люди, вольски, но правила ими все-таки женщина, Камилла, и они не трогали обитателей леса – фавнов, дриад, кентавров и всех остальных. Но чужеземцы – это значит дороги, города, войны. И хуже всего – мужчины. Такое даже страшно себе представить.
– Из наших деревьев они сделают галеры и построят укрепления.
– А мы, – сказала Волумна, – станем их добычей, и они овладеют нами.
– Овладеют? Не понимаю, – сказала Меллония. Ее мать умерла, так и не успев рассказать ей обо всех пороках мужчин.
– Они заберут нас в свои дома.
– И превратят в слуг?
– Хуже.
– Будут целовать нас? В губы?
– Заставят рожать им детей.
– Как после сна в Священном Дереве?
– Мы должны будем спать с ними. Словно животные.
Меллония вырастила немало овец и ланей и знала, что, перед тем как произвести на свет потомство, они спариваются. Кентавры были слишком деликатными, чтобы заниматься любовью при посторонних, зато фавны, голые и бесстыжие, запросто позволяли себе это в тени деревьев дриад. Меллония как-то закидала одну такую парочку желудями и в ответ получила от фавна по кличке Повеса наглое предложение занять место его партнерши. Это происшествие оскорбило ее и вызвало глубокое отвращение. Она знала также, что некоторые дриады были вынуждены вступать в связь с мужчинами. У тех дриад, которые жили к северу от них, не было Священного Дуба, и они выбирали себе мужей среди фавнов. Но мужчина – человек! Начнутся поцелуи в губы. И даже хуже. Это будет бесчестье и унижение, сравнимое лишь с пламенем, готовым истребить дерево. (Грешная мысль проникла в ее голову, как пчела проникает в зрелый плод: не всякое пламя истребляет. Тепло доставляет удовольствие – как очаг или костер в лесу поздней осенью, перед Белым Сном.) Она вспомнила об Энее и заставила себя содрогнуться.
– Он должен умереть, – сказала Волумна.
– Должен, – повторила Сегета.
– Должен, – эхом отозвались дриады. Их лица в неясном свете факелов походили на маргаритки, голоса были нежными, как миррис, но слова падали, как капли ядовитого сока олеандра. Девочки зачарованно кивали головами в молчаливом согласии.
– Может, он уплывет отсюда, – высказала предположение Меллония. – Здесь нет для него ничего привлекательного.
Ей не хотелось убивать, неважно, кто это будет – обитатель Вечного Леса, животное или человек, если только это не жестокое существо, подобное льву. Мысль об убийстве Энея была для нее почти так же неприемлема, как мысль о его объятиях. Она слышала достаточно много, чтобы невзлюбить его; она была уже готова поверить всему и осудить, но сначала требовались доказательства его вероломства.
– Он привел свои корабли в устье Тибра. Его люди осматривают побережье и ищут место для нового города. И, конечно, им нужны женщины. С ними странствуют несколько троянок, но годы были безжалостны к ним. Людям Энея нужны молодые девушки, вроде тебя.
– Если он великий воин и мужчины не могут убить его, что можем сделать мы?
– Понимаешь, с мужчинами он держится настороже. Фавнам или кентаврам не подойти к нему. Даже если бы они и смогли – что такое праща против меча? Но женщины – он так уверен в своей власти над ними. Он ждет, что они сами будут падать в его объятия. Именно это мы и сделаем – та из нас, которая первая его встретит. А когда он снимет свои доспехи…
– Я никогда не убивала человека, – сказала Меллония.
– Ты убила льва, – ответила Волумна, – это то же самое. Только Эней более опасен, потому что более умен.
– Какой он?
– Фавн, который видел, как они сходят на берег (это был, конечно, Повеса), не знает. Он боялся, что его заметят. Думаю, Эней похож на всех троянских воинов. Жестокий, с острым, холодным взглядом, колючей, как куст ежевики, щетиной, руки похожи на дубины, и, должно быть, старый. Пятнадцать лет странствий наверняка не прошли для него даром.
– Я слышала, что, когда он покинул Трою, ему было около двадцати пяти, и Дидона нашла его неотразимым.
– Он приплыл в Карфаген лет пять назад, Дидона была вдовой, и ее легко было покорить. Сорок лет для нас – небольшой возраст, но для воина, сражавшегося в Трое, для моряка, прошедшего сквозь штормы, посланные Нептуном, – уже преклонный. Думаю, тебе он покажется таким же видавшим виды, как мой дуб.
Волумна торжественно посмотрела на присутствующих:
– Сестры, соедините ваши руки. Повторяйте за мной: «Здесь, под Священной Смоковницей Жизни, мы клянемся убить человека, который несет смерть на нашу землю. Он пришел к нам как воин, и мы тоже встретим его как воины, мы, любящие весну, цветущие деревья и птиц, вьющих гнезда, мы, умеющие держать в руках дубинку и не боящиеся выйти навстречу свирепому льву, сокрушающему деревья, Разоряющему гнезда».
Волумна вынула из волос булавку – медную пчелу с длинным жалом – и хладнокровно проколола свою руку. Она передала булавку и небольшую серебряную чашу дриаде, стоявшей рядом с ней, и каждая женщина и девочка – Меллония тоже – прокололи кожу, выдавили каплю своей зеленой крови и вернули чашу Волумне.
– Сильван, бог ночных ужасов, убийца фавнов и кроликов, мы взываем к тебе: одолей своими кошмарами нашего общего врага. Вот кровь Энея.
А затем, перевернув чашу, произнесла:
– Так будет с Энеем.
Глава II
Воды Тибра, дымчато-серебристые от отражавшихся в них старых, как сам Сатурн, дубов, покрытых мхом, катились к морю, туда, где стояли корабли троянцев. Асканий лежал на берегу и смотрел, как Эней, его отец, плещется в воде вместе с Дельфом – дельфином, плывшим за ними от Сицилии. Эней и Дельф играли с деревянной палкой. Эней кидал ее, а Дельф, поднырнув, толкал палку своим длинным носом обратно к Энею, производя дыхательными отверстиями или ртом – Асканий точно не знал чем – звук, удивительно похожий на человеческий смех.
Павшие города, покончившие жизнь самоубийством царицы, бури на море, пятнадцать лет странствий… Тракия… Делос… Крит… Карфаген… Италия. Но сейчас Эней смеялся, как Дельф, будто позабыв и горе, и вину, которые шли за ним по пятам, как фурии. Седовласый Эней с лицом юноши. Если смотреть на него сзади, можно подумать, что это старик. Но когда он оборачивается, ему не дашь больше двадцати пяти – нежный и проницательный взгляд голубых глаз, белые ровные зубы, безбородое румяное лицо без морщин или шрамов, и лишь небольшая вмятина на подбородке (след от топора Ахилла). Легенда гласит, что матерью Энея была богиня Афродита, или Венера, как ее называют здесь, в Италии. Бессмертная мать и смертный отец, юность и старость, встретившиеся в одном богочеловеке. Возможно, все это ложь и родила его просто служанка. Но все равно, это был Эней, больше чем человек, а для Аскания – больше чем бог.
– Ты будешь еще купаться? – крикнул Эней.
– Я устал. Я уже переплыл реку три раза.
– Почему не переплыть четыре?
– Потому что я не Эней. Выходи на берег и посиди со своим лентяем сыном.
Эней раздвинул тростник, росший на берегу, и появился в лучах солнца во весь рост. Он был высок, во всяком случае дарданца, ставшего впоследствии троянцем, хотя рядом Ахиллом он выглядел бы Гарпократом, египетским богом-ребенком. Асканий быстро обернулся, посмотрел на дубы и лежавшие под ними набедренные повязки, колчаны и стрелы. Несмотря на молодость, он был опытным воином и совершенно не одобрял то, что они оставили свои корабли, друзей и доспехи в устье Тибра, в незнакомой стране, населенной, как говорили, варварами и людьми, похожими на зверей. Но Эней вел себя, как ребенок, который еще до Троянской войны, когда человечество пребывало в беззаботном, младенческом возрасте, собирается на пикник: вот медовые лепешки, а ягоды наберем.
– Мы вместе осмотрим берег, потом выкупаемся в Тибре и полежим на солнце. На обратном пути поохотимся.
– И попадемся в сети или получим по стреле в сердце. Ты ведь видел сатира, который прятался в зарослях. Он, наверное, уже поднял на ноги весь лес. Помнишь, как нам досталось, когда мы дрались с гарпиями? А они всего-навсего женщины, только с крыльями и когтями. Я не собираюсь терять своего отца из-за какого-то вонючего козлоногого.
– Если мы будем вместе, Феникс, то сможем защитить друг друга. – Эней называл его Фениксом (Асканий – длинно, а Ас – слишком уж неблагозвучно). – Или мне лучше пойти одному?
Конечно же, Асканий пошел вместе с ним. Эней всегда добивался своего. Он почти никогда не приказывал, он предлагал, и люди принимали его предложения не потому, что он царь, а потому, что редко встречаются такие, как Эней. Он был добрым и нежным, но не слабым; сильным, но не жестоким; воином и одновременно поэтом, короче, мечтателем-реалистом.
Они загорали, а Дельф дремал, как это обычно делают дельфины, почти полностью погрузившись в воду и лишь время от времени поднимаясь на поверхность, чтобы взглянуть, нет ли поблизости акул или коварных тритонов.
– Где мы будем строить? В устье Тибра?
– Нет, я думаю, подальше от моря. Чтобы не бояться карфагенских галер. Сначала надо встретиться с Латином и купить или получить у него землю.
Латин был самым могущественным царем земель, называемых Лаций. Именно земель, а не страны, потому что те немногие города, которые там имелись, были малы, независимы и отделены друг от друга почти непроходимыми лесами.
– Не забудь о пророчестве: мы должны строить там, где найдем белую свинью с тридцатью поросятами. А теперь давай-ка просто полежим на солнце и не будем искать никаких свиней.
Только во время отдыха на лице Энея появлялась грусть, и она казалась еще более глубокой из-за того, что лицо было совсем юным. Он лежал очень спокойно, расслабив мускулы, но широко раскрытые глаза будто всматривались в охваченную пламенем Трою, где он видел, как его жена Креуса, мать Аскания, падает среди толпы у него за спиной, а он несет на своих плечах престарелого отца и ведет за руку пятилетнего Аскания. Он останавливается, чтобы помочь ей.
– Нет! – Креуса пытается перекричать шум толпы, стук топоров о деревянные колонны, шипение пламени, пожирающего дворцы и храмы. – Я догоню тебя. Отведи нашего сына на корабль!
Они больше никогда ее не видели…
Асканий попытался отвлечь отца от воспоминаний. Однажды он убил человека, сказавшего, что Эней бросил свою жену. Он готов был убить любого – будь то мужчина или женщина, который оскорбил бы отца или посмел ему угрожать; он готов был умереть смертью Гектора, лишь бы избавить Энея от боли. Асканий сжал руку отца.
– Я сегодня счастлив, – сказал он.
В отличие от сдержанных и холодных победителей-эллинов, дарданцы были добросердечными и открытыми людьми. Мужчины почитали своих жен как равных, отцы и сыновья не смущаясь обнимали друг друга. Когда Дардания пала под натиском эллинов и оставшиеся в живых воины отправились сражаться в Трою, их стали называть «ласковыми убийцами». Счастливы были их друзья-троянцы, но Зевс покровительствовал их врагам.
– Почему, Феникс?
– Потому, что мы пришли сюда. Мы вдвоем. Ты можешь отдохнуть и на какое-то время перестать быть легендой, а я буду охранять тебя.
– Легендой! – засмеялся Эней. – Карфагеняне или эллины сказали бы – демоном.
– Верно. Но для твоих людей, для всех, кто тебя знает, ты – герой. Или легенда, и не отрицай этого. Разве есть хотя бы одно место на побережье Великого Зеленого моря, где иногда не слышали об Энее и его странствиях, его мечте построить новую Трою на новых землях. Ты так же знаменит, как Одиссей.
– Он все-таки вернулся домой, – произнес Эней с завистью, – я же до сих пор скитаюсь. Правда, он странствовал один, а со мной сын.
– Знаешь, что я думаю, отец? Ты, конечно, легенда, но в глубине души…
– Кто?
– Веселый мальчуган. Тот, которым ты так и не успел побыть. Почти сразу же после того, как дед привез тебя из своего таинственного похода, во время которого он встретился с бабушкой, – тебе было тогда месяцев шесть, – из тебя стали делать принца, а затем царя. Но мальчуган до сих пор жив. И при первом же удобном случае появляется и начинает играть с дельфином; и тогда я чувствую себя его отцом. Если бы боги сказали: «Мы выполним одно твое желание», я попросил бы «Освободите мальчугана. Не заставляйте больше Энея вести за собой людей и строить города. Пусть он кидает диск, плавает в Тибре, никогда не взрослея и не старея; и еще: дайте ему брата – меня».
– А вот мое желание: я хочу построить город, вторую Трою, но только если Асканий освятит землю, на которой он будет стоять.
– Я выполню твое желание.
– Говори тише, Феникс. Некоторые боги очень ревнивы. Вдруг Посейдон или Гера услышат тебя.
– Не бойся. Они ничего нам не сделают. Разве ты не сын Афродиты? Чем ты собираешься заняться после того, как построишь город?
– Передам трон тебе, а сам стану сочинять эпическую поэму.
– О своих странствиях?
– О Гекторе. Он был действительно великим. Ахилл лучше сражался, но Гектор умел любить.
– Ты ведь всегда хотел быть поэтом? Но боги заставили тебя участвовать в эпосе, а не писать его.
– Думаю, еще будет время и на то и на другое. – А затем, не понижая голоса, сказал: – Я слышу в лесу какие-то звуки, Феникс. Как только я подам сигнал, вскакивай и хватай лук. – Давай!
Быстро, словно птица, именем которой был назван Асканий, они оказались на ногах, крепко сжимая оружие, но по-прежнему обнаженные. Их не обсохшие мосле купанья в Тибре тела блестели на солнце. Они смотрели в сторону леса, готовые выстрелить в зверя или броситься бежать от вооруженных людей. Молодая женщина – а может, богиня? – стояла под деревьями, нерешительно, но без страха глядя на них. Она казалась почти бесплотной, будто Великая Мать создала ее в своих мечтах из солнечных лучей и тумана. Она заговорила на латыни, которую Эней и Асканий выучили в Карфагене, городе, посещаемом купцами из портов Италии:
– Вы, наверное, люди Энея.
Ее голос не разрушил впечатления нереальности. Он звучал, как соловьиная песнь, только в нем не было ее щемящей тоски.
– Она моя бабушка? – спросил Асканий шепотом.
– Нет, она просто девушка. Афродита не имеет возраста. Но может, это Геба или Ирида.
– Да, мы его люди, – сказал Асканий громко. – Наши имена Феникс и… Зимородок. Эней остался рядом с кораблями.
– Когда я увидела тебя, – обратилась она к Энею, – то подумала, что ты и есть Эней. Ты стоял в воде спиной ко мне. Я видела только седые волосы, свидетельствующие о годах и странствиях. Но затем ты обернулся, и я поняла, что вы – братья. Феникс и Зимородок. Птица жизни и птица мира.
– Зачем тебе нужен Эней? – спросил Асканий.
Он не доверял этой девушке. Конечно, она не была амазонкой, подобно поклявшейся убить Энея царице вольсков Камилле, чей народ вступил в союз с Карфагеном. Но существуют женщины, чьим оружием является хитрость, как, например, Елена.
– Чтобы приветствовать его, – сказала она. Затем быстро (как показалось Асканию, слишком быстро) добавила: – Я никогда раньше не видела обнаженных мужчин. Вольски всегда носят туники или доспехи. Даже если бы и не носили, все равно, смотреть особенно не на что. Ими ведь правят женщины. Конечно, я видела фавнов, но они, скорее, козлы, чем люди. Мне всегда говорили, что мужчины отвратительны. Колючая щетина и грязь на всем теле. Но мне кажется, вы оба очень красивы. Это слово подходит для мужчин? Гораздо красивее, чем женщины. Я хочу сказать, мне нравится ваша кожа бронзового цвета и твердые мускулы. – Она показала на свою грудь: – Наверное, вы считаете, что мне не повезло. В том месте, где вы плоские, я выпуклая.
Асканий рассмеялся:
– Это как посмотреть.
Она подошла к ним.
– Ты нас не боишься? – спросил Асканий.
– Почему я должна бояться?
– Мы – воины. А ты беззащитная женщина.
– Разве мне надо защищаться от вас?
– От меня – да!
Он был глубоко взволнован этой таинственной юной незнакомкой, излучавшей женственность, хотя по-прежнему не доверял ей. Как и большинство воинов, он нередко силой овладевал женщинами в захваченных городах, а несколько городов уже сдались Энею и его товарищам, уцелевшим после взятия Трои. Мало что может сравниться с удовольствием овладеть женщиной, которая умело разыгрывает сопротивление, но знает, когда пора уступить. Асканий потерял им счет, начиная со своей первой победы в уже довольно зрелом пятнадцатилетнем возрасте. Некоторые сдавались сразу, другие сопротивлялись, но в конце каждая из них ощущала удовлетворение. В городах Эллады – Тирине, Микенах, Афинах и даже в менее суровых Трое и Дардане – насилие не всегда воспринималось как оскорбление, но нередко как проявление внимания. Лишь совершенное в храме, как это сделал Аякс, овладев там Кассандрой, оно считалось преступлением. Хотя и сам Зевс нередко показывал подобные примеры.
– Ты хочешь сказать, что убьешь меня?
– О нет. Это была бы невосполнимая потеря!
– Тогда, наверное, ты собираешься меня поцеловать. И – как это говорят – владеть мной?
– Нет, не владеть, а овладеть.
– Для меня это звучит одинаково. Однажды меня уже целовали, и если то, что следует за этим, еще сильней, я не знаю, что со мной будет.
– Все зависит от того, кто это делает. Я очень нежный.
Совершенно невозмутимо она вынула из зачесанных наверх волос медную булавку. Булавка была очень острой, верхушку ее украшала пчела. Совсем как маленький меч.
– Я заколю одного из вас, а затем убегу от другого. Могу поспорить, что ни один троянец не догонит меня.
– Тебе не потребуется защищаться от нас своим крошечным оружием, – сказал Эней. – Отвернись, пожалуйста, мы наденем набедренные повязки.
– Я никогда не поворачиваюсь спиной к незнакомцам, – ответила девушка. – Это или неприлично, или небезопасно. И потом, я уже все, что можно, видела. Когда вы оденетесь, вы поговорите со мной еще немного?
Она сидела на камне, покрытом мхом, и улыбалась им обоим, Энею немного больше. Зеленые волосы, красиво отливающие золотом, острые уши, миниатюрная фигурка – наверняка дриада, кто же еще? Уже несколько веков, как они исчезли с восточного побережья Великого Зеленого моря, а затем с Крита, острова, имеющего форму корабля. Но здесь они по-прежнему живут и, похоже, процветают, а может, даже и правят.
– Ваш зверь не злой? У него хитрые глаза. Я плохо знаю дельфинов. Они не часто заплывают в Тибр, а я редко хожу к морю. Оно слишком далеко от моего дуба.
– Вообще-то он добрый, – сказал Асканий. – Но только не с теми, кто хочет сделать что-нибудь дурное моему… брату и мне.
Он все еще не доверял ей, и не доверял тем больше, чем сильнее она волновала его каким-то новым чувством, большим, чем просто желание, хотя он страстно желал ее. Так или иначе, он ощущал, что от нее исходит какая-то угроза.
– У меня тоже есть друг. Видите?
Она показала на пчелу, лениво кружащуюся над ее головой:
– Я зову его Бонус Эвентус, потому что он приносит мне удачу. Он, правда, трутень и не может жалить. Но зато сообщает все новости. А теперь расскажите мне о вашем предводителе. Мы столько слышали о нем. Правда, то, что говорят, не всегда верно. Нам рассказывали, что он предал свой город и помог эллинам захватить его, а затем оставил в горящей Трое свою жену.
В голосе Аскания зазвучал металл:
– То, что ты слышала, – ложь. История о его предательстве выдумана теми, кто завидует его смелости. Эней – великий герой. Он любил Креусу и был ей преданным мужем. Он оставил ее, чтобы отвести своего маленького сына и хромого отца на троянские корабли, стоявшие у берега. Он вернулся за ней, но так и не смог найти. Она была красивой и доброй женщиной, и он не перестает горевать о ней.
Девушка смотрела на него, и ее глаза были зелеными, как молодые желуди.
– Я верю, что ты рассказываешь то, что знаешь. Но в то время ты был еще совсем маленьким, Феникс. – Ему польстило и одновременно встревожило, что она сразу назвала его так, как обычно называл отец. – Ты не можешь знать, что произошло в действительности.
– Поверь мне, я знаю.
– А Дидона? Разве он не оставил ее?
– Он повиновался велению богов и уплыл из Карфагена, чтобы основать новую Трою. И звал ее с собой. Она отказалась.
– И убила себя из-за любви к нему?
– Из-за ущемленного самолюбия и жалости к себе.
Асканий никогда не любил царицу Карфагена. Ее приступы ярости, лихорадочный смех, даже сумрачная красота отталкивали его. Она напоминала ему пантеру.
– Нет, – тихо сказал Эней. – Я думаю, она действительно его любила. Но не смогла бросить свой народ и не могла остаться с ним без Энея. Эта женщина знала в своей жизни слишком много утрат. Что касается Энея, то он любил ее почти так же, как Креусу и своего сына. Он до сих пор скорбит о ней и молит богов, чтобы ее блуждающая тень нашла успокоение в Элизиуме.
Девушка в замешательстве покачала головой. Локон выбился из ее прически и упал ей на ухо. Энею захотелось убрать его. Ему нравились ее острые уши. Их кончики казались такими же мягкими и нежными, как мех молодой антилопы.
– Ваш рассказ так не похож на то, что я слышала. Я должна сама посмотреть на него. Если он действительно добр, почему…
– Я не встречал человека добрее, – с жаром заявил Асканий.
– Ты любишь его потому, что он твой предводитель. Я люблю Волумну, свою королеву. Даже если они ошибаются, мы не должны замечать их ошибок. Спасибо, Феникс и Зимородок. Мне пора идти.
– Но как тебя зовут? – воскликнул Асканий.
– Меллония.
– Повелительница пчел, – сказал Эней, – ты питаешься медом?
– Да, – засмеялась она, – и у меня есть жало. Но не для тебя и не для твоего брата. В особенности не для тебя. Ты очень молчалив, но мне кажется, твои мысли – добрые.
И она исчезла, а вместе с ней и Бонус Эвентус.
– Она слишком красива, чтобы быть такой доверчивой, – промолвил Асканий («или чтобы доверять ей» – пробормотал он чуть слышно). – Знаешь, мы могли бы поймать ее, несмотря на ее оружие.
Эней смотрел ей вслед.
– Ты был так молчалив с ней, отец. Теперь ты молчалив со мной. О чем ты думаешь?
– Она чем-то похожа на твою мать.
– Ты видишь черты моей матери в каждой красивой женщине. А я увидел в ней самую хорошенькую любовницу, которую можно найти по эту сторону Олимпа.
– Феникс, с этой девушкой не должно случиться ничего плохого.
– Отец, я и не думал обижать ее. Разве женщинам не нравится, когда с ними ложатся в постель? Все женщины на наших кораблях мечтают, чтобы ты позвал их к себе. А я что, разве уродлив или груб? – Эней весело рассмеялся и обнял Аскания. Приятно было вновь услышать его смех, ощутить, как он перекатывается в его груди, глубокий, мужественный и в то же время детский, неожиданно хлынувший откуда-то из укромного уголка, куда нет доступа грусти, где каждый день происходят чудеса и боги живут с людьми в мире, а не воюют.
– Некрасивый? Даже Дидона заглядывалась на тебя, хотя тебе было всего пятнадцать. Как ты думаешь, Асканий, почему я назвал тебя Фениксом?
– Из-за моих светлых волос.
Большинство дарданцев темноволосы, но Эней, до того как он поседел в ту ночь, когда пала Троя, был золотоволосым. Такого же великолепного цвета были волосы и у Феникса. «Золото Афродиты» – говорили люди.
– И еще потому, что множество женщин сгорели в твоем огне.
– Мне приходится наверстывать за своего отца, который первый в бою, но последний в постели. Который за всю жизнь знал только двух женщин, и обе были его жены. Это же позор.
– Оставляю пылкие страсти тебе. Но не Меллонию. Я уверен, что она еще невинна. Соблазнить ее – все равно, что совершить насилие. Можно только жениться.
– Не бывает девственниц старше пятнадцати, кроме тех женщин, которые никому не нужны. Вроде Кассандры. Несчастная худышка, ни один мужчина не мог вынести ее воплей. Если бы она хоть ненадолго замолчала, могла бы найти себе любовника. Аякс изнасиловал ее только потому, что умудрился застать между двумя завываниями, когда она молилась Афине.
– Тем не менее ты не должен притрагиваться к Меллонии.
Эней говорил тихо, но это был тот редкий случай, когда он в первую очередь был отцом, а потом уж другом.
– Хорошо, отец.
– Конечно, – задумчиво добавил Эней, – она может стать твоей женой. На наших кораблях семнадцать женщин, и самой молодой далеко за тридцать! Если ты вообще намерен жениться, то твоя жена должна быть уроженкой здешних мест. А Меллония взволновала тебя, правда ведь? Я хочу сказать, вызвала не только желание. Я видел это по твоим глазам.
Асканий, удивившись силе собственных чувств, ответил:
– Да, действительно. Она не надоест мужчине за одну ночь или даже за месяц.
– И даже за всю жизнь, – тихо произнес Эней.
– Отец, почему бы тебе не жениться на ней? Я видел твои глаза тоже.
– Я уже убил двух женщин, женившись на них.
– О Гадес! Что ты имеешь в виду? Мою мать убили эллины, а Дидона убила себя сама.
– Из-за меня.
– Отец, иногда этот маленький мальчишка, живущий в тебе, бывает настолько глуп, что мне хочется его отшлепать. Пойдем домой.
Эней встал на берегу на колени и, говоря очень медленно и сильно жестикулируя, попросил Дельфа следовать за ними по реке. Дельфин ответил звуками, напоминавшими Асканию щелканье костей по изразцовому полу при игре в бабки.
– Что он сказал? – спросил Асканий, который так и не удосужился выучить язык дельфинов.
– Он говорит, что обгонит нас и будет ждать у кораблей. Вскинув на плечи луки, они тоже направились к кораблям.
– Людям нужно свежее мясо, – сказал Эней. – Хлеб заплесневел, наш сыр не едят даже крысы. Мой желудок больше не выдержит такой пищи. Но где же все животные?
– Мы распугали их своими разговорами.
– Тогда полная тишина!
Ждать пришлось недолго. В лавровой роще среди ароматной, похожей на птичьи перья листвы и желто-зеленых цветов мелькнули чьи-то бока, и в зарослях папоротника застучали копыта. Асканий выпустил стрелу раньше, чем Эней успел сдержать его.
– Отец! Я убил оленя! Почему ты пытался остановить меня?
– Я не уверен, что это олень.
Они раздвинули ветви и увидели свою добычу. Он лежал среди фиалок. На нем не было одежды, и издали, сквозь листву, из-за четырех ног и шелковистых боков его с легкостью можно было принять за оленя. Но руки и грудь у него были человеческие, а лицо будто создано для улыбки. Асканий и Эней склонились над ним. В сумке из кожи льва, висевшей у него на шее, они нашли черепаховый гребень и маленький алебастровый флакончик с приятно пахнущей смолянистой жидкостью. Он, несомненно, был мертв. Асканий всегда попадал в цель. Эней сам учил его стрелять, и на стрелах его были перья гарпий. Над телом уже слышалось жужжание. Эней, махнув рукой, отогнал насекомое. Но это была не муха, а пчела, которая быстро исчезла в лесу.
– Отец, что я наделал! Я думал… я думал…
– Я знаю, Феникс. Ты никогда раньше не видел кентавров. Я должен был успеть остановить тебя. Мы оба виноваты. Мы не охотники, а убийцы.
Глава III
Погруженная в свои мысли, Меллония шла домой. Она рассеянно сорвала нарцисс и, оторвав лепестки, тут же бросила его на землю, даже не обратив внимания на сигналы боли, исходящие от стебелька. Она думала: «Мне уже семнадцать. Пора посетить Священное Дерево. И родить ребенка. Я попрошу Волумну дать мне разрешение».
Большинство ее подруг уже побывали в Дереве, но она все откладывала и не обращала внимания на разговоры Волумны о том, что племени очень нужны девочки, которых они будут воспитывать, а не мальчики, которых приходится оставлять в лесу. («Нас становится все меньше. Придет день, и мы вынуждены будем брать себе мужей, подобно нашим обесчестившим себя сестрам, живущим на севере. Пусть молния поразит меня раньше, чем я доживу до этого».)
Меллония расспрашивала своих подруг. Но нет, никто не помнил, что происходило с ними в Дереве. Они входили в дубовую дверь и ложились на пушистые листья; спали и видели сны. Какие сны? Иногда мрачные и пугающие: злой бог – карлик Сильван – приходил к ним в кошмарах, такой страшный, что они даже боялись его вспоминать. А порой просто тревожные, но совсем не страшные. «Золотая боль» – так говорила Сегета, рассказывая о том, как Бог впервые пришел к ней. «А когда я поняла, что во мне ребенок, я забыла про боль, и золото окутало меня, как осенняя листва».
Но Меллония все откладывала. Она с удовольствием проводила время с подругами, собирала с ними грибы, а когда оставалась одна – работала в саду, ткала, готовила и читала папирусные свитки, хранившиеся в шкафу. Хоть она и не была столь счастлива, как в раннем детстве, но и не мечтала ни о чем ином. Она довольствовалась настоящим, с грустью вспоминая о том времени, когда жила с матерью, но воспоминания эти не мучили ее. Она не любила думать о будущем. Достаточно было настоящего.
Но сейчас все изменилось, и эта перемена озадачила и взволновала Меллонию. Ее всегда влекли тайны. Мужчины порочны или только грубы и невежественны? Почему у Румины был муж – бог Румин, а ее смертным дочерям нельзя выходить замуж ни за человека, ни за обитателя Вечного Леса? Она любила тайны, но только не в самой себе. Ее сердило появление необъяснимых чувств и собственные непонятные поступки. Меллония только что убила нарцисс. По сравнению с розами, которые содрогались, даже когда их нюхали, нарциссы были не столь чувствительны. Она все же ощутила боль цветка, и эта боль ее не взволновала. Еще вчера она не стала бы срывать его. Сегодня Меллония решила посетить Священное Дерево. Еще вчера она не чувствовала потребности заснуть, рискуя увидеть страшные сны, а затем родить ребенка, который может оказаться мальчиком.
Может, перемены как-то связаны с незнакомцами – Фениксом и Зимородком? Конечно, все это имеет какое-то отношение к ним.
«Это потому, что они мужчины, – решила Меллония, – и они понравились мне. Теперь я не буду бояться родить сына. Я попрошу у Волумны разрешения вырастить его в своем дереве и, надеюсь, он будет таким же, как Зимородок. Дриады, живущие к северу, не бросают своих сыновей. Почему же я должна это сделать? Я поговорю с Волумной».
Меллонии понравились оба незнакомца. Феникс чем-то напоминал Скакуна. Приятно было смотреть на его красоту и можно было немного подразнить. Он был совершенно земным. Да, именно земным, а со всем земным ей было очень легко. Как и Скакун, он не отрывал от нее взгляда и, казалось, хотел поцеловать, но она не сердилась на него (все мужчины только и думают о поцелуях).
Зато его брат Зимородок ни капельки не походил ни на Скакуна, ни на Феникса. Серебристые волосы казались снегом на ветвях зеленеющего дерева. Она чувствовала в нем затаенную грусть, которая была намного старше его молодого лица, и в то же время пытающиеся вырваться наружу искорки детства. Она не понимала, почему ее так тянуло к нему. Ей хотелось… чего? Дотронуться до его волос. Прикоснуться к щеке губами. Как дочь, хотя он не такой старый, чтобы быть ее отцом. Как сестра, но он мужчина, а говорят, все они коварны и жестоки. Правда, он показался ей добрым. Раньше она всегда понимала свои чувства. Они то пронизывали ее насквозь, как холод первой весенней грозы, то грели, как огонь очага, или обжигали подобно раскаленным углям, вывалившимся из опрокинутой жаровни. Сейчас она дрожала от холода, попав под дождь, и одновременно грелась у очага. Хорошо хоть, не обжигалась об угли.
Лес вдруг показался Меллонии враждебным. Ей захотелось домой, в свое дерево. Львы встречались здесь редко; зато проказливые фавны – довольно часто, но их приставания были не опасны. Возможно, она ускорила шаг вовсе не из страха, а просто потому, что место было слишком пустынным и необитаемым. Дубы, мирты и вязы. Заросли ежевики и поляна, поросшая травой. Она ощущала, что от них исходит холодок, как от дуновения ветра. Здесь, во всяком случае, в этой части леса, у нее не было врагов, но не было и друзей. Ей хотелось увидеть струйки дыма, поднимающиеся от очагов кентавров, но дома их стояли на севере, слишком далеко отсюда. Ей хотелось услышать пение дриады, расчесывающей волосы, но в этих дубах никто не жил; да деревья и сами не желали этого. Ей хотелось, чтобы рядом были друзья – Скакун или Бонус Эвентуc, но больше всего ей хотелось оказаться в Священном Дубе.
Вот наконец и ее дуб. Он стоял чуть в стороне от других деревьев, но все же в границах Круга дриад. У его корней росли трава и маргаритки, а в небольшом огородике, разбитом рядом, – чечевица и салат. Меллония назвала свой дом «Соловей», в честь своей любимой птицы, простой коричневой птахи, из клюва которой неслось пение более нежное, чем звуки лиры. Дерево было таким же старым, как и сам лес, а ствол столь широким, что в нем мог бы разместиться небольшой домик. Ее мать, бабушка и сколько еще прабабушек жили в этом дереве еще с тех времен, когда Сатурн правил этой землей и женщины брали мужчин в мужья, а не враждовали с ними; когда здесь не было львов и никто не знал войн. Она будет жить, пока живо дерево, если только ее не убьет молнией, как случилось с матерью, или она не попадет в лапы ко льву, или не станет жертвой кровососа-стрига, либо, как часто предостерегала Волумна, мужчины-человека. Если она умрет, дерево не засохнет до тех пор, пока в нем будет жить и любить его кто-нибудь из членов их рода, но если дерево погибнет, умрет и она сама.
Меллония отворила красную деревянную дверь, выкрашенную кошенилью, и вошла в ствол. Дерево вовсе не было полым, как думали те, кто никогда не заглядывал внутрь, оно было живым, а чтобы жить, ему требовался достаточно толстый слой древесины, по которой от корней к ветвям поступал сок. Но дерево было таким большим, что первая из его обитательниц прорезала в нем узкий, напоминавший колодец проход, идущий через весь ствол к ветвям, и сделала в его деревянных стенах ступени. Большие, крепкие деревья не ощущают подобных перемен в себе, а если и ощущают, то, покачавшись немного, быстро привыкают и даже радуются тому, что внутри них теперь появилась жизнь и будут расти Дети. (Разве они не похожи на дриад, посетивших Священный Дуб?) По другую сторону двери в стенной нише всегда горел масляный светильник, освещавший ступени, ведущие в сам домик, устроенный в ветвях и напоминавший большой Улей. Он был сделан из ивовых прутьев, а концы их, собранные наверху в пучок, служили крышей. Окна его, а их была целая дюжина, на зиму, на время Белого Сна, закрывали пергаментом, а весной его снимали, и врывавшийся в них ветерок приносил шепот нарциссов и жалобы травы, которая, с трудом пробившись сквозь землю, наконец-то тянет свои стебли к солнцу. В единственной комнате, благоухающей резедой, бергамотом и другими цветами, которые можно срывать, не причиняя им боли, стояла кровать, представлявшая собой деревянную раму с натянутой на нее львиной кожей, ткацкий станок и шкатулка из кованого серебра, в которой хранились драгоценные камни – топазы, порфиры, моховые агаты, – найденные на дне пересохших ручьев или среди деревьев. Их Меллония обменивала у кентавров на зерно и овощи. Кроме этого, в комнате находились три маленьких круглых столика на невысоких ножках, вырезанных из древесины умерших вязов. Они очень походили на большие грибы. За одним столиком Меллония ела, на другом лежала разноцветная пряжа, из которой она ткала туники и накидки, а на третьем стояла чаша в форме водяной лилии, и в ней росла маргаритка. Еще у Меллонии был сундучок с тремя круглыми углублениями, сделанный специально для хранения ее любимых папирусов на греческом, латыни, египетском – кентавры, неутомимые путешественники и лингвисты, выучили эти языки и привезли с собой из дальних странствий свитки с текстами. Меллония все поняла, когда братья заговорили между собой на дарданском – одном из диалектов греческого, и Зимородок сказал Фениксу. «Я слышу в лесу какие-то звуки». (Она чуть не крикнула: «Если вы хотите, чтобы вас не понимали, лучше говорите по-ассирийски».) Сама Меллония была ограничена в своих путешествиях. После дня разлуки с деревом она бледнела и становилась вялой, а через пять дней начинала чахнуть и могла даже умереть. Но она путешествовала при помощи свитков. Из греческого папируса, написанного очевидцем, она узнала о падении Трои, у нее был экземпляр египетской Книги мертвых, а ее собственный народ славился своими плачами и хвалебными песнями – пеанами, которые также были записаны на свитках. В плачах рассказывалось о приходе зимы, о смерти листьев, о скорби матери, когда у нее вместо девочки рождается мальчик; в пеанах – о пробуждении от Белого Сна и о том, как хорошо бежать босиком по свежей траве навстречу подругам.
Но сейчас ей не хотелось читать – ни стихи, ни исторические хроники – ничего.
Меллония лежала на кровати, и ей казалось, будто она опускается на нагретые солнцем листья и начинает видеть сны наяву. Колокольчики из горного хрусталя, висящие среди ветвей вокруг дома, нежно звенели, покачиваясь на ветру, и душа ее перенеслась в сердцевину Священного Дерева, таинственную и загадочную, но теперь уже не страшную. Кто-то наблюдал за ней, стоя рядом с деревом. Дриада? Это был мужчина. Зимородок. Он сделал движение в сторону двери, лицо его было добрым и грустным. «Нет, – хотелось крикнуть ей. – Мужчинам запрещено сюда входить! Сюда нельзя входить даже дриадам, когда одна из них ждет Бога». «Да, – хотелось крикнуть ей. – Рискни войти, ведь твои глаза такие же голубые, как оперенье зимородка, приди ко мне в Дерево вместо Бога, лица которого я никогда не видела!»
О, таким сладким и грешным снам разрешено приходить незваными гостями лишь по ночам, но она не потерпит их днем. Меллония вскочила на ноги, взглянула в одно из окон, вдохнула чистый, напоенный ароматом листьев воздух и ощутила доброту, исходящую от ее дерева. Было ли это видение предчувствием? Дриады порой обладали благословенным или проклятым даром предвидения. Нет, такого быть не может! Всего лишь минутная фантазия, и ни в коем случае нельзя ей потворствовать. Сейчас она принесет из кладовой, расположенной среди корней, сыр и вино, испечет для Скакуна в маленькой кирпичной печи лепешки с черникой».
В одно из окон, кружась по спирали, влетела пчела.
– Бонус Эвентус! – воскликнула Меллония, невообразимо обрадовавшись появлению своего маленького друга. Для фавнов и кентавров, да и вообще для всех непосвященных, пчелы различались лишь по размеру, но они не могли распознать, кто это – медоносная пчела, шмель или оса. Бонус Эвентус был трутнем из семьи медоносных пчел, но в отличие от других трутней очень миниатюрным, почти как пчела-работница, и совсем не мохнатым. Особенно он гордился своими большими прозрачными крыльями. От него всегда исходил запах мирриса, и когда он садился Меллонии на грудь, это доставляло ей даже некоторое удовольствие. Был ли он тщеславен? Конечно. Бонус Эвентус не сомневался, что во время своего следующего брачного вылета королева предпочтет всем остальным именно его. Был ли он ленив? Несомненно. Он спал в цветках мирриса, вместо того чтобы собирать с них нектар. Но он умел быть преданным другом, и Меллония любила его так же, как Зимородок любил своего дельфина Дельфа, и ее страшило то, что его короткая жизнь, начавшаяся совсем недавно, этой весной, должна закончиться осенью.
– Ты как раз вовремя. Я собиралась принести тебе из кладовой меду.
Иногда из-за того, что он был трутнем, суровые работницы лишали его ужина.
– Как ты думаешь, я красивая? Скакун сказал, что очень.
Но Меллония сразу поняла, что Бонус Эвентус прилетел вовсе не для того, чтобы в обмен на комплименты получить мед. Он не выписывал в воздухе дуги, означавшие удовольствие или благодарность, а вычерчивал неровные пирамиды: «Пойдем. Будь осторожна. Опасность». Она дотронулась до волос и между безобидных украшений – малахитового бражника и порфировой стрекозы – нащупала смертоносную, похожую на крошечный меч булавку, смазанную ядом большого мохнатого паука-попрыгунчика. У него были зеленые глаза и острые челюсти. Эта булавка – опасное оружие, пострашнее стрига.
– Львы?
Быстрая спираль вниз: «Нет». И он поспешно вылетел в окно. Какая бы ни была опасность, Меллония обязана следовать за ним.
* * *
Казалось, Скакун спит на солнце. Он перенял кое-какие привычки от лентяя Бонуса Эвентуса и любил вздремнуть среди дня. Не было заметно никаких следов насилия. От травы не пахло ни львом, ни волком, и она не была влажной от крови. Меллония встала рядом с ним на колени и заметила, что его глаза закрыты более плотно, чем во сне, губы перекошены от боли, а глубоко в груди сидит предательская стрела с перьями гарпий на конце. Меллония не знала, кто из братьев убил Скакуна, для нее их вина была равной. Разве они не вместе охотились? Не столь важно, кто именно поднял лук.
Бонус Эвентус опустился ей на щеку, легкий, как слеза.
Ее мать была убита молнией, и Меллония десять дней кряду от восхода до заката сидела за ткацким станком и пела старинный плач «Лишь ночь приносит облегчение». Каждый год перед тем, как природа погрузится в Белый Сон, она оплакивала опавшие листья и увядшие цветы. Но все это составляло часть естественного хода вещей на земле и в лесу и отвечало божественному плану Румины. Здесь же было злодейское нападение, убийство. Волумна сказала ей о мужчинах правду, и особенно справедливыми оказались ее слова людях Энея. А что же тогда сам Эней? Старый, весь в шрамах, и наверняка накопил за свою жизнь столько преступлений, что из них, как из желудей, можно составить целое ожерелье.
Гнев полоснул ее по горлу подобно ветке, покрытой ледяной коркой. Меллония поцеловала Скакуна прямо в губы.
– Это мой предпоследний дар, – сказала она, – но приношу я его слишком поздно.
Оставался еще один – последний. Нужно было только дойти по берегу Тибра до кораблей троянцев.
Пять кораблей с открытой палубой, на которой, кроме самодельной крыши из натянутой парусины, ничего не было, стояли, повернувшись своими носами – драконами с бронзовой пастью – к берегу, причаленные к деревьям. Поднятые из воды весла лежали вдоль палубы. На борту каждого корабля красовалось по пятнадцать нарисованных охрой лун, означавших их долгие годы странствий. Некогда белые, а теперь грязные и разорванные ветрами, паруса были спущены. Все это, скорее, напоминало скитающихся по морям пиратов, чем остатки некогда могучего флота, охранявшего вход в Черное море и защищавшего поля пшеницы, которые сравнивали с Золотым Руном. Этим людям можно было бы посочувствовать, если бы Меллония не узнала их подлинную сущность. Был ли Эней так же жесток, как два коварных брата, которых следовало бы назвать Коршун и Сокол?
Меллония встала на колени и прислушалась. Она оставляла уши открытыми не из кокетства, а ради того, чтобы лучше слышать приближение льва или человека. Троянцы раскинули свой лагерь на берегу. Они ходили между палатками из рваной парусины, среди них находилось несколько женщин, несчастных, измученных существ в длинных, до самых лодыжек, платьях, некрасиво висевших на них, как мертвые коричневые листья (где же знаменитые юбки колоколом, как говорят, позаимствованные троянками у своих критских предшественниц?). Большинство мужчин были бородатыми, в шрамах и весьма зрелого возраста, если не сказать пожилыми. Одеждой им служили набедренные повязки из овечьей кожи, и лишь у двоих, охранявших лагерь, имелись помятые, изношенные доспехи. В руках они держали погнутые копья, но выглядели такими усталыми, что вряд ли смогли бы найти в себе силы метнуть их. Возле них болтался фавн Повеса, который сообщил дриадам о появлении Энея. Сейчас он пытался вкрасться в доверие к троянцам: почесывал свой живот, топал копытом, заставляя их кататься от смеха, и, без сомнения, сплетничал о дриадах.
Братья, конечно, находились тут же. Они стояли в стороне от остальных мужчин и что-то очень серьезно обсуждали. С такого расстояния она могла уловить лишь отдельные слова. Они убили кентавра… Нужно вернуться и похоронить его…
Сердце в страхе забилось у нее в груди, как летучая мышь. Они наверняка собираются привязать Скакуна за копыта к палке, принести в лагерь и зажарить на костре! Они будут пировать – пить вино и есть плоть ее земли, а наутро изможденные копьеносцы, один из которых зарос щетиной, как кабан, а другой еще безбородый юнец, проснутся с новыми силами и отправятся в лес за добычей для следующего пира. Ее удивляло, что Повеса до сих пор цел, а не угодил в котел. Возможно, они хотят сделать из него шпиона.
– Эней! – крикнул безбородый копьеносец. Услышав это имя, Меллония вся обратилась в слух. Зимородок-Эней повернулся к окликнувшему его мужчине:. – Да, Эвриал.
– Тебе нужна моя помощь?
Меллонии показалось, что Эвриал ее ровесник. Когда пала Троя, он, вероятно, был совсем маленьким. Румянец на его щеках напоминал внутреннюю часть раковины Тритона.
«За красивыми лицами скрывается коварство», – подумала она.
Меллония вышла из-за деревьев.
– Эней, – позвала она.
Зимородок-Эней взглянул на нее с удивлением. Не знай она его жестокого сердца, то решила бы, что глаза его светятся радостью.
– Меллония. Ты пришла в наш лагерь. Я верил, что ты придешь. Ты исчезла так быстро, что я не успел спросить, где ты живешь.
– Я думала, тебя зовут Зимородок.
– Я специально так сказал, – поспешил объяснить Асканий-Феникс. – Мы чужие на этой земле. Я не хотел, чтобы ты узнала, кто мой отец, пока мы не узнаем, кто ты. У него много врагов.
– Теперь вы знаете меня. Твоя любовь к отцу заслуживает похвалы. Куда вы идете?
Сердце ее билось, как мотылек, угодивший в сети паука. Она не умела лгать. Но у нее был хороший учитель.
Меллония не сдвинулась с места, когда Эней направился к ней. Она могла убежать, у него не было в руках лука. Она с легкостью могла увернуться и от копья, пущенного одним из охранников.
– Меллония, мой сын и я совершили ужасную ошибку. Мы приняли кентавра за оленя и…
– Я убил его, – сказал Асканий. – Это только моя ошибка, отец здесь ни при чем.
– Сын никогда не видел кентавров. А я в последний раз видел их, когда был совсем маленьким. Конечно, я должен был его остановить. Теперь мы собираемся похоронить кентавра.
Похоронить? Содрать шкуру – это больше походило на правду!
– Я отведу вас к нему, – сказала она. – Вы можете заблудиться в лесу. Но только вас двоих. Если пойдет еще кто-нибудь, это будет проявлением неуважения.
– А его друзья, – спросил Асканий, – что, если они рассердятся и попытаются расправиться с нами? – Он обернулся к отцу. – Мне кажется, надо взять с собой Ниса и Эвриала.
– Я объясню кентаврам, что произошло. Они – добрый народ. Они все поймут, если будет соблюден должный обряд.
Эней и Асканий подошли к ней.
Какое хладнокровие и хитрость! Они даже изобразили на своих лицах страдание. Во всяком случае, Эней. Асканий больше волновался о безопасности, чем горевал об убитом кентавре. Но Эней будто сокрушался о потерянном друге. Наверное, именно с таким выражением лица он стоял перед Дидоной, когда собирался бросить ее.
«Они попытаются поймать меня, – подумала Меллония. – Может, даже убить. Но они сильны лишь на море, на своих кораблях. В лесу они чужие.
На мою долю выпало убить Энея».
Глава IV
Меллония пыталась опередить их, но Асканий, несший на плече лопату, все время шел с ней рядом. Время от времени он поглядывал на ее бледное, суровое лицо, которое еще совсем недавно было веселым и цветущим, как лотос. Ему нравился лес, когда они с отцом купались в Тибре, играли с Дельфом, разговаривали о сожженных городах и о тех, которые будут построены, когда вдруг среди деревьев появилась Меллония – девушка с зелеными волосами и острыми ушами, любопытная, как Пандора. Он подумал: наконец-то отец нашел землю, где можно построить новую Трою, выполнить свое предназначение и исполнить волю богов, а потом можно будет отдыхать и воспитывать вместе со мной молодежь. Возможно, он нашел себе жену, которая поможет забыть ему длиннолицую Дидону. Даже Орест в конце концов избавился от фурий.
Но все же его одолевали сомнения. Меллония была не просто девушкой – она жила в дубе, говорила загадками и скрывала не меньше, чем произносила вслух. Разве не Пандора открыла ящик, несчастья из которого разлетелись по всему свету?
Сейчас сомнения уступили место страху, не часто овладевавшему Асканием. Это не была осторожность, это был именно страх, пронизывающий его до мозга костей. Он не особенно раскаивался в том, что убил кентавра, считая, что кентавры, будучи наполовину и конями, отличались ограниченным умом и неразвитыми чувствами. Асканий убивал многих людей, преднамеренно, в битвах. Почему же надо горевать о смерти полуконя-получеловека, которого он по ошибке принял за оленя? Но он почти физически чувствовал боль, испытываемую отцом. Любить Энея больше всех на свете, больше женщины, больше бога было и даром, и проклятием Аскания. Что касается его самого, то он всего лишь воин, не больше и не меньше, и любит воевать. Он не был жестоким, но и не переживал, когда приходилось убивать, ему даже нравилась кочевая жизнь, и временами казалось, что он рожден пиратом, а не добропорядочным гражданином. Во всяком случае, Асканий никогда не сожалел о городах, которые ему пришлось поджигать. Но так уж получилось, что эти безжалостные богини-фаты сплели нить его судьбы с нитью судьбы Энея; обрезали их общую нить, и на того и другого обрушились одни и те же несчастья. Они могли родиться Кастором и Поллуксом – братьями, а не отцом и сыном. Стоило только отцу попросить, и он построил бы даже какую-нибудь нелепую египетскую пирамиду (правда, не без помощи нескольких тысяч рабов).
Но одно он отказывался делать – позволить Энею подвергаться опасности из-за смущавшей душу девчонки, которая жила в дереве и, несмотря на свой невинный вид, возможно, кувыркалась в траве со всеми кентаврами подряд, стоило им только позвать ее. Он был слишком молод, чтобы защитить отца от Дидоны, этой хитрой царицы с горящими черными как смоль глазами, вскрикивающей подобно тропической птице, вспугнутой львом. Добрый, но несгибаемый Эней провел троянских изгнанников через столько опасностей, сколько не выпало даже на долю Одиссея, а защищаться от беспомощных или только кажущихся беспомощными женщин, увы, в отличие от Одиссея, так и не научился. Он вел себя как человек, пытающийся отбиваться от амазонок, кидая в них желудями. Теперь Асканий был на пять лет старше и опытней, чем в то время, когда они жили в «логове Дидоны», как он любил называть ее дом. Он знал о женщинах все, для чего они, не считая, конечно, его матери, нужны: чтобы услаждать глаз и согревать постель; и когда их надо остерегаться (все время, особенно если они плачут, улыбаются или стараются не смотреть на тебя).
Молчание леса становилось невыносимым. Асканий был равнодушен к цветам. Мимоходом он замечал, что открытые поляны усеяны маргаритками, но ни за что не вспомнил бы название высоких алых цветов на колючих стеблях, росших среди них. Зато он мгновенно реагировал на звуки, следы и признаки опасности. Сейчас ничего не было слышно, кроме шагов по траве. Меллония была босой, они с отцом в сандалиях из кожи египетской антилопы. Тишина казалась зловещей. Пока они шли по берегу Тибра и со стороны леса шла Меллония, Асканий чувствовал себя относительно спокойно, но когда они свернули от реки в лес и стали пробираться между покрытых седым мхом дубов, похожих на обросшие ракушками остовы затонувших кораблей, мускулы его напряглись, зрение обострилось, и он стал следить за Меллонией подобно тому, как баклан следит за рыбой, но временами ему начинало казаться, что бакланом была она, а они с отцом – рыбой (впрочем, здесь, в лесу, можно было заменить эти образы на орла и зайца).
– Отец, – заметил Асканий, – мы отошли от своих кораблей уже на две мили. Предоставим Меллонии и ее друзьям самим похоронить кентавра.
Выбившиеся пряди волос упали Меллонии на уши, туника разорвалась, причем в весьма соблазнительных местах (одна грудь оказалась почти открытой). Асканий подумал, что эта дриада слишком умело демонстрирует свое горе.
– Это недалеко, – быстро сказала Меллония. – Сразу за зарослями вязов.
– Как кентавры хоронят своих мертвых? – спросил Эней. Голос его был грустным и тихим. Он с такой нежностью смотрел на Меллонию, что Асканию захотелось хорошенько встряхнуть эту противную девчонку, чтобы она не смела играть на чувствах его отца.
– В земле, как же иначе? (И еще всыпать за наглость.)
– Я хочу сказать, складывают ли они погребальный костер, чтобы сначала сжечь тело?
– Нет. Они выкапывают яму и выкладывают ее травой. Придают телу позу спящего и кладут рядом предметы, которые могут пригодиться во время путешествия в Подземный мир.
– Какие молитвы они читают?
– Каждый раз разные. Они хорошие поэты и находят нужные слова.
Тело Скакуна никто не трогал. Если бы не искаженное от боли лицо, могло показаться, что он просто заснул на солнце. Эней встал на колени и разгладил вокруг его глаз и рта гримасу боли.
– Он был совсем еще мальчик. Как его звали, Меллония?
– Скакун.
– Как ты нашла его тело?
– Меня привел сюда Бонус Эвентус.
– Скакун верил в Элизиум?
– Я не знаю этого слова. Он рассказывал о поляне и дубовой роще, где никогда не бывает Белого Сна, и где дриады живут в браке с кентаврами. Однажды он сказал, что хотел бы жениться на мне. Я подумала, что он меня просто дразнит.
– Неужели женщины твоего племени никогда не выходят замуж за кентавров? Кентавры ведь такие благородные.
(Благородные! Конечно, в конях, везущих боевую колесницу есть благородство, как, например, в Ксанфе – жеребце Ахилла. Но кому придет в голову выходить за них замуж?)
– Никогда.
– Прости меня. Он, наверное, любил тебя.
– Однажды он меня поцеловал. Не знаю, что он имел в виду, но, похоже, ему это понравилось.
– А ты любила его?
– Любила? Когда он был рядом, мне хотелось бежать по траве и плавать в реке. Я начинала задумываться о начале начал. Однажды я пошла вместе с ним посмотреть на его новорожденного брата. Он пытался встать на свои тонкие, слабые ножки. Я была так рада, когда он научился стоять. Я кормила его медовыми лепешками, и мне захотелось иметь своего ребенка. Даже если это будет мальчик с рожками. Вот и все, что я знаю. Иногда я сердилась на него, но быстро прощала.
– Если вы не выходите замуж за кентавров, кто же отцы ваших детей? Я никогда не слышал о существовании мужчины-дриады.
– Мы идем в Священное Дерево и ждем там своего бога Румина. Но, пожалуйста, не будем сейчас об этом говорить.
Они прошли через поляну, и она подвела их к небольшому песчаному участку земли.
– Здесь мы выкопаем могилу. Вокруг растут цветы, а это место пустое. Сюда ударила молния. Мы никого не убьем, кроме нескольких кустиков травы.
Меллония стояла в стороне и наблюдала, как они работают, со смешанным чувством ожидания и тревоги. Ждала ли она, что они сдерут с кентавра кожу и сделают из нее одеяло? Асканий в свою очередь исподтишка следил за ней. Он был настороже, как человек, который всю жизнь воевал или плавал по бурному морю. Булавка, украшенная пчелой, поблескивала в растрепавшихся волосах девушки. Он следил за ее руками.
Они выстлали могилу ароматными травами и аккуратно опустили на них тело.
– Осыпьте его фиалками. Они красивые, но не очень чувствительные и не ощущают боли, когда ломаешь их стебелек. Он любил фиалки. А сумка пусть останется на нем. Он никогда не расставался с гребнем и флаконом.
Эней снял с пальца кольцо – большую жемчужину, доставшуюся ему от отца, которую тот в свою очередь получил от Афродиты. Она была Энею очень дорога – размером с кусочек угля, дымчато-серая, излучающая на солнце мягкий, глубокий свет.
– Чтобы заплатить Харону, – пояснил он. – В Трое, перед тем как положить тело на погребальный костер, мы кладем умершему под язык монету.
– Это очень красивое кольцо, – сказала Меллония, – как жаль, что у Скакуна не было такого при жизни. Он очень гордился тем, как выглядит. Я подшучивала над ним: «Ты так заботишься о себе». – «Да, – отвечал он, – я хочу тебе нравиться».
– Можно, я прочту молитву?
– Да.
– Персефона, ты тоже была похищена с освещенной солнцем земли и перенесена во мрак. Когда Гадес унес тебя в Подземный мир, тебе, наверное, было столько же лет, сколько Скакуну. И ты тоже любила фиалки, гиацинты и водосбор. Побудь рядом со Скакуном в начале его одинокого пути. Покажи ему другие цветы – златоцветники. Сплети из них гирлянду и надень ему на шею.
Меллония не прервала, а скорее продолжила молитву, хотя и назвала богиню латинским именем:
– Прозерпина, расчеши ему волосы. Ему не дотянуться самому до конца гривы. Прощай, Скакун. Спи и не забывай меня, я приду к тебе в твоих снах, принесу фиалки и поцелую в губы.
– А если ты увидишь нас с Фениксом, – добавил Эней, – то знай, что хоть мы по ошибке и причинили тебе непоправимое зло, но в действительности хотели бы быть твоими друзьями.
Затем он шепотом прочел стихи, которые, как почти все сочиненные им, нравились Асканию, но были ему непонятны:
Пурпурно то, что вдали.
Гиацинты холмов,
Мурексы тирские.
Пурпурно только далекое.
Вянут фиалки в руке.
Эней отвернулся от могилы и, будто оцепенев, беззвучно зарыдал. В детстве Асканий видел, как плачет его отец. Это было, когда Креуса исчезла среди развалин Трои, когда, уплывая из Карфагена, Эней увидел дым, поднимавшийся от погребального костра Дидоны, и еще когда в бою погиб его друг.
Асканий обнимал его, утешая, будто маленького ребенка:
– Успокойся, мой дорогой. Не надо плакать из-за моей глупости.
Эней в ответ обнял сына, крепость его рук заставила вспомнить, как он силен. От других мужчин пахло кожей и бронзой, от Энея исходил запах моря – пены и свежего соленого ветра. Даже его седые волосы, которые Асканий чувствовал на своей щеке, были жесткими от соли. Асканий знал, что Эней плачет не из-за смерти кентавра; горести его скапливались, как скапливается в стужу лед на палубе корабля, и сейчас он оплакивал утраченную молодость мира, великий город, пораженный огнем, тех, кто любил его и кто ушел к Персефоне. В такие минуты можно лишь обнять и попытаться защитить своим теплом от холода воспоминаний.
На какой-то момент Асканий перестал следить за Меллонией. А когда вновь вспомнил о ней, то увидел, что Меллония вытащила из волос булавку и стояла неподвижно, будто дерево, в котором, по ее словам, она жила. Могло показаться, что она выросла прямо из земли, а не рождена матерью-дриадой. Даже протянутые вперед руки застыли в воздухе, как тонкие ветви.
Он подскочил к ней сзади, грубо обхватил обеими руками и с такой силой сдавил запястья, что она выронила булавку. Злоба своими рачьими клешнями оцарапала его душу. Ему хотелось свернуть Меллонии шею.
– Кого из нас ты собиралась заколоть?
– Сначала Энея. Затем, если получится, тебя.
Она не просила пощады, не сердилась, не была напугана. Он мог с легкостью раздавить ее, всего лишь сжав посильнее. Она была такой маленькой! Такие тонкие косточки, и так тихо и часто бьется сердце – непонятно, как оно могло поддерживать жизнь даже в таком крошечном существе. А волосы… будто спрядены из листвы и лучей солнца. И тем не менее она собиралась убить их обоих.
– Но ты ведь не сделала этого, – сказал Эней. – Почему ты не сделала, Повелительница пчел?
– Сначала я решила, что вы убили его ради добычи или развлечения. Но затем вы выкопали могилу и набрали фиалок. В твоих глазах была видна душа, переполненная болью, и я пожалела тебя.
– А моего сына?
– Он тебя любит и поэтому он – это ты. Я не могла причинить ему зло.
– Отпусти ее, Феникс.
Асканий неохотно разжал руки и тут же поспешил поднять смертоносную булавку.
– Я бы убил тебя не задумываясь, – сказал он, – если бы знал, что ты замышляешь что-то против моего отца.
Она улыбнулась ему:
– Но это ведь тоже проявление любви, разве не так? Я не могу сердиться на тебя, Феникс. Мы очень похожи. Мы готовы убить ради тех, кого любим.
– Будем друзьями, Меллония? – спросил Эней.
От таких предложений Энея никто еще не отказывался. Асканий тяжело вздохнул. Только в одном он завидовал отцу – тот с легкостью одерживал победу улыбкой, а затем отказывался от завоеванного; ему же, несмотря на красивую внешность, – а Асканий был дружен с зеркалами – приходилось добиваться своего подарками и комплиментами. Меллония взяла Энея за руку и прижала ее к своей щеке. В этом жесте не было кокетства. Она сделала это просто и естественно, как Асканий, когда он обнимал своего отца.
– Какая маленькая рука, несмотря на то, что ты великий воин. Она даже моложе, чем твое лицо. Рука мальчика, – сказала она. – Скакун был бы недоволен, что ты долго грустишь о нем. И я тоже.
Она отпустила его руку и решительно покачала головой. Локон, похожий на усик виноградной лозы, задрожал над ее ухом.
– Я не могу быть твоим другом, хоть и хочу этого.
– Но почему?
– Дриады поклялись убить тебя. Тебе нельзя здесь оставаться. Возвращайся к своим кораблям и никогда не приходи сюда один, без своих воинов. Никогда не плавай в Тибре без Дельфа. И остерегайся дубов. Тех, которые будто прислушиваются.
Эней взял ее за плечо:
– Меллония, ты ведь не собираешься опять убежать?
– Я должна.
– Как нам найти тебя?
– Мне нужно поговорить с Волумной, но я думаю…
– Что, Меллония?
– Что она не изменит своего решения и скажет, что я глупая девчонка и мне пора посетить Дерево.
– Чтобы зачать ребенка?
– Да. Волумна говорит, что ребенок излечивает мать от детских фантазий. Если это мальчик – она укрепляет свой дух, как дерево укрепляет ствол, если девочка – учится самопожертвованию, подобно кусту, отдающему свои ветви птицам.
– Я не понимаю насчет Дерева. Ты говоришь, что там к тебе придет бог?
– Он придет ко мне во сне, и я рожу ребенка.
– Но боги приходят отнюдь не во сне, если хотят, чтобы им родили ребенка. Так же как и богини, намеревающиеся стать матерью. Когда Афродита пришла к моему отцу, она была очень реальной. Он часто рассказывал о ней. Волосы цвета лазурита, мерцающее платье, будто сотканное пауком. И еще, такие специфические подробности и так много, что их просто нельзя было выдумать.
«Отец поскромничал, – подумал Асканий. – Эти «специфические подробности» представляли собой настоящий учебник любовных приемов, которые только богиня любви или очень опытная куртизанка могла освоить сама и научить им других».
– Она даже подарила ему кольцо, которое я надел Скакуну на палец.
– Наш Бог другой. Можно сказать, он вдыхает ребенка в чрево. А сейчас отпустите меня. Вы оба подвергаетесь серьезной опасности. Здесь нет деревьев дриад – слушающих дубов, но Волумна часто собирает на этом лугу фиалки.
Эней больше не удерживал Меллонию:
– Тогда приходи опять к кораблям.
Но дубовые листья уже сомкнулись за ней, будто она открыла и вновь закрыла дверь.
Эней двинулся за ней следом, когда Асканий грубо схватил его за руку – своего отца, сына богини! – и преградил ему путь:
– Нет, отец. Разве ты не слышал, что она сказала? Тебя убьют и ее тоже, а мне придется вырубить весь этот забытый Зевсом лес, чтобы найти ту сукину дочь, которую она называет королевой!
В глазах спокойного, рассудительного Энея вспыхнул огонь от охватившего его гнева.
«Сейчас одним ударом он сломает мне челюсть, – подумал Асканий. – Во всяком случае, это остановит его. И он не сможет побежать за Меллонией. Придется нести меня в лагерь, а там, чувствуя свою вину, он будет сидеть у моей постели, пока не убедится, что я поправляюсь».
– Есть другой способ, – уговаривал его Асканий, впрочем уже вполне смирившийся с перспективой сломанной челюсти. – Мы все выясним о Дереве у Повесы. И о Волумне тоже. Вот тогда, что бы ты ни решил, я пойду с тобой.
Асканий почувствовал, что отец немного расслабился.
– Ты ударил бы меня, Феникс, ведь правда? Чтобы спасти от опасности.
– Во всяком случае, попытался бы. Закинул бы тебя на плечо, как оленя, и понес в лагерь. Конечно, если бы мне удалось ударить первым, в чем я не уверен. Или тебе пришлось бы нести меня, вернее, то, что от меня осталось.
– Наверное, – сказал Эней, – впервые в жизни я благодарен тому, кто захотел, чтобы я потерял сознание. Нет, во второй. Помнишь, когда Ахилл чуть не убил меня? Перевернул мою колесницу и пытался меня переехать?
– Мне еще не было пяти, но я все помню. Как я могу забыть? Весь город следил за вами со стены, и мы с мамой тоже.
– На следующее утро я должен был вновь встретиться с ним, в разбитой колеснице, запряженной усталыми лошадьми. В эту ночь твоя мать поцеловала меня и поднесла вино. «Редкий сорт, – сказала она. – Удивительно, что это вино сохранилось в Трое во время такой долгой осады. Оно поможет тебе заснуть». В вино был подмешан дурман. Я проспал три дня. За это время Ахиллу в пятку попала стрела.
– Похоже, я унаследовал от матери эгоизм. Мне не хочется терять тебя.
Вернувшись в лагерь, они нашли там Повесу, развлекавшего людей танцами и такими сладкозвучными напевами, что казалось, будто в его флейте прятался соловей. Танцы представляли собой странное сочетание прыжков и вращений, но исполнял он их с неожиданной для его косматого тела и раздвоенных копыт грацией. Он волновал кровь, ноги сами начинали двигаться в такт его музыке, тела – жаждать женщин, никогда не виданных ранее, – нереиду, прячущуюся в волне, богиню, обитающую среди облаков.
Царицы шествуют во мраке ночи.
Слышишь?
Вот под сандалиями их из кожи ланей
Травы немолчный шелест умолкает.
Забудет ли Елена, онемев,
Волос своих измятые нарциссы,
В венок не свитые?
Царицы
Во мраке ночи шествуют.
Эней тоже поддался этой магии. Музыка всегда опьяняла его, как вино, и нередко он вел за собой участников старинного танца Журавля, пришедшего еще от древних критян…
– Повеса, – окликнул он его наконец, встряхивая головой, чтобы избавиться от наваждения, – зайди ко мне в палатку.
Повеса кинул флейту Эвриалу и, волоча ноги, потащился следом за Энеем и Асканием. Голова его свесилась на сторону, в шерсти, покрывающей козлиные бока, запутались колючки, с лица не сходила блудливая ухмылка. Музыка превращала его в полубога, сейчас же он был клоуном. Тем не менее, Асканий считал, что фавн не столь глуп, как пытается казаться.
– Повеса, – спросил Эней, – правда ли, что в Италии нет женщин-фавнов?
Повеса угрюмо опустил голову. От него пахло потом и тухлой рыбой (фавны ловили в Тибре угрей сетями, сделанными из кожи животных).
– Нет, мой царь.
Никто не называл Энея царем, хотя, не будь Троянской войны, он восседал бы на гипсовом троне, правя Дарданией. Ему не нравилось это обращение. Он сразу вспоминал ту, которая должна была быть его царицей.
– Но вам, наверное, нужны женщины. В тех местах, откуда я родом, твои соплеменники – мы называем их сатирами – известны как большие любители женщин. Или вы подобно ахейцам – Ахиллу и Патроклу – довольствуетесь друг другом?
– Только если не хватает женщин.
– Где вы их берете, чтобы хватало?
– В стране вольсков женщины правят своими мужьями. Но в лесу они не прочь немного поразвлечься, и тогда ими командуем мы.
Трудно было представить себе такую женщину, которая прельстилась бы Повесой. Наверное, временами он источает привлекающий мускусный запах, решил Асканий.

Сван Томас Барнет - Зеленый Феникс => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Зеленый Феникс автора Сван Томас Барнет дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Зеленый Феникс своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Сван Томас Барнет - Зеленый Феникс.
Ключевые слова страницы: Зеленый Феникс; Сван Томас Барнет, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Дитрих Марлен