Фет Афанасий Афанасьевич - Ты помнишь, что было тогда... - читать и скачать бесплатно электронную книгу 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Шафер Наум

Дворняги, друзья мои...


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Дворняги, друзья мои... автора, которого зовут Шафер Наум. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Дворняги, друзья мои... в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Шафер Наум - Дворняги, друзья мои... без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Дворняги, друзья мои... = 143.79 KB

Шафер Наум - Дворняги, друзья мои... => скачать бесплатно электронную книгу




Наум Шафер
Дворняги, друзья мои…
Очерки и статьи. Павлодар. 2001 г., 96 стр
Памяти Бобика,
застреленного павлодарскими собаколовами
25 июля 1980 года.


От автора
12 июня 2001 года в Москве
священник отец Андрей освятил приют для бродячих собак.
Из газет.
Эта книжка могла бы и не появиться. Я начал было готовить к печати совершенно другую книгу, так сказать, «юбилейную» – хотел в ней собрать свои избранные работы о Дунаевском и Булгакове, кое-какие статьи на литературные и театральные темы, мемуарные очерки о замечательных людях, с которыми мне довелось встречаться, может быть, что-то из бытовых зарисовок…
И вдруг в местной газете прочитал «Основные положения обязательных правил содержания домашних животных на территории города Павлодара». Меня ошеломила концовка, в которой предлагались санкции по отношению к лицам, нарушившим эти самые «правила». Судите сами: «Суммы штрафов вносятся в соответствующий бюджет города и направляются на проектирование и строительство пунктов приёма, распределения и убоя бродячих животных…»
Ничего подобного мне читать ещё не приходилось. О штрафах я неоднократно читал, например, в московской или петербургской прессе. Но там предлагалось употребить «суммы штрафов» на благоустройство площадок для выгула собак и на строительство приютов для бродячих животных. А здесь…
Как известно, народ есть основа (остов!) всякого общества. Если кто-то пытается развратить его сознание, то это может окончиться катастрофой для нации и государственности. Проблема отношения к нашим «меньшим братьям» не столь безобидна, как это кажется на первый взгляд. Посмотрите, до чего мы уже докатились. Когда пишем о «шашлыках из собак», то прежде всего возмущаемся не самим фактом поедания Друга человека (тут и до людоедства недалеко), а тем, что несоблюдение санитарных норм может привести к заболеванию трихиниллезом. Почитайте, к слову, заметку Виктории Козиной «Эх, вкусна была собачка!» (казахстанское приложение к «Аргументам и фактам», 2000 г., № 26) – и вы в этом убедитесь.
…Вынужден отложить пока в сторону свои искусствоведческие опусы. Решил собрать под одной обложкой то, что мне приходилось писать о собаках на протяжении нескольких десятилетий. Что-то в своё время было фрагментарно опубликовано в московской прессе (например, в «Советской культуре»), что-то в местных газетах (например, в «Звезде Прииртышья»), а что-то так и осталось лежать в архиве и извлечено лишь теперь – для данного издания. Если не считать первого очерка (вначале предназначавшегося только для архива), то я ничего не изменил в своих давних заметках, где многие лица названы своими настоящими именами. Понимаю, что это не совсем тактично, но готов принять любые претензии: проблема-то не потеряла своей остроты, а взглянуть на себя со стороны никогда не поздно. Это касается и самого автора, абсолютнейшего дилетанта в области кинологии и любящего собак просто так – как детей природы, созданных Богом для человека.
Только тот способен изменить жизнь, кто бесстрашно готов окунуться в гущу животрепещущих проблем, не деля их искусственно на «главные» и «второстепенные», а постоянно ощущая их взаимосвязь. Может быть, эта книжка поможет кому-нибудь осознать, что бытовые подвиги не менее значительны, чем воинские. Может быть, кто-то согласится, что единство интересов и целей – необходимое условие для исправления наших нравственных пороков. Может быть, аплодисменты зрителей на «собачьих боях» чуть-чуть приутихнут…
Из книги воспоминаний «Бессарабия»
В довоенной Бессарабии, при румынах, я жил с родителями, младшим братом и бабушкой в небольшом городке Леово. Наш дом стоял на Фердинандовской улице, переименованной в Комсомольскую, когда пришли советские войска. До этого события Леово был настоящим «собачьим городом» почти в буквальном смысле слова: обилие четвероногих никого не заботило и не тревожило… Я дружил с собаками из всех соседних дворов. Случалось, что в школу меня сопровождала целая стая…
Уже в восьмилетнем возрасте я знал, что у собак, как и у людей, есть свои неповторимые характеры, склонности, привычки… Вот воскресают в памяти три собаки (я забыл их клички): одна из них, крупная черно-белая дворняга, принадлежала нашему соседу Мике Гудинецкому, другая, маленькая, рыжая, обитала во дворе второго соседа – Ицика Чернобельского (и чего бы ему не владеть черно-белой дворнягой?), третья, лохматая, старая, не принадлежала никому – она отстала от бродячего цирка (или потерялась? или ее просто выкинули по причине преклонного возраста?) и посещала по очереди каждый двор.
Я не берусь исследовать общественные условия жизни нашего города и уникальные свойства психики большинства жителей, но собаки, бродившие по всему городу и заглядывавшие даже в церковь и синагогу, ни у кого не вызывали удивления. На собаку могли цыкнуть, иногда прогнать, и этим исчерпывались все санкции.
Да, я с детства обожал собак, причём порода меня никогда не интересовала. Всегда отдавал предпочтение добродушным дворнягам – за их неприхотливость, демократизм, веселый нрав и бойкий ум. Об их привязанности к человеку и бескорыстной сердечности (да, сердечности!) уже не говорю.
Так вот – о тех трех собаках… Черно-белая дворняга отличалась редкостным добродушием. Сколько раз ее обижали – ну совершенно зря, просто бессмысленно – она всегда всех прощала. Много раз я слышал поговорку: «Лижет бьющую руку». Слышал, но ничего подобного не видел. А черно-белая дворняга лизала бьющую руку в буквальном смысле! Приказчики Мики неоднократно развлекались, познав добрый нрав этой всепрощающей собаки. Ткнут ей кулаком в нос, затем протягивают разжатые пальцы. И черно-белая дворняга, повизгивая от боли и со страхом ожидая нового подвоха, подползала на животе к скучающему приказчику и под общий хохот лизала ему руку… Да, собаки в городе были свободны, но свобода без гарантии сохранения достоинства (пусть и собачьего) – это мираж, самообман.
Рыжая собачонка была другого нрава. Она вертелась вьюном, размахивая хвостом, как сигнальным флажком, при этом зад ее качался, как маятник. Перед всеми лебезила, но каждый остерегался ее коварства. Захочешь ее погладить – она вдруг цапнет за руку, правда, не до крови. Выйдет какой-нибудь мальчишка во двор с бутербродом – собачонка визжит от восторга и расстилается у его ног, стыдливо отворачивая глаза от вожделенной колбасы, и вдруг – раз! – она перепрыгивает через забор, держа в зубах эту самую колбасу, а мальчишка с удивлением рассматривает палец, на котором появились следы клыков.
Всеобщим уважением взрослых и детей пользовался старый цирковой пес. Величественный в своей старости, несмотря на жалкую шкуру с выдранными клоками шерсти, он никогда не ронял собачьего достоинства и ни перед кем не унижался из-за корки хлеба или куска колбасы. В цирке его когда-то обучали разным штукам, и пес многое помнил. Например, когда ему бросали кость, он не спеша подходил к ней, обнюхивал, затем, шаркнув передней ногой, делал поклон в сторону того, кто бросил, и очень осторожно брал зубами (казалось, что губами) кость, медленно отходил в сторону и начинал грызть.
Однажды на кухне у бабушки кто-то опустошил тарелку с котлетами. Бабушка в общем-то сама и была виновата: сняв сковородку с плиты, она поставила ее на низкий подоконник, окно же было настежь раскрыто. Никто ничего не мог доказать, но папа заподозрил собак. Добрый, в сущности, человек, он в ярости мог совершить поступок, которого потом стыдился всю жизнь… Папа пошел в аптеку к дяде Лёве, взял у него пакетик с ядовитым порошком, а затем купил сырого мяса… Я помню, что, возвращаясь из школы, с ужасом обнаружил около церкви труп черно-белой дворняги, которая, съев папино «угощение», отправилась туда, куда любила иногда заглядывать. Я еще не понял, в чем дело, прибежал домой, а во дворе собрались все приказчики во главе с Микой Гудинецким. Они громко обсуждали дикое событие, совершенно нетипичное для города Леово, и начистоту говорили папе в лицо, что о нем думают. Здесь же валялся труп рыжей собачонки.
– Из-за каких-то паршивых котлет отравить трех собак! – с негодованием говорил Мика.
«Как трех? – хотелось мне крикнуть. – Вот же сидит циркач!» И действительно, цирковая собака, живая и невредимая, сидела в стороне и спокойно смотрела на всех своими умными проницательными глазами.
И кто-то из мальчишек стал мне рассказывать, как она уцелела. Он видел, как мой папа бросил ей отравленное мясо. Собака, как всегда, вежливо изогнулась в благодарном поклоне и шаркнула ногой. И тут, видимо, дрогнуло сердце папы. Он бросился к псу и отобрал мясо.
– Ты понимаешь! – с восторгом говорил мальчишка. – Вот это пес так пес! Когда твой папа отобрал у него мясо, он и вида не подал, что обиделся. Постоял, постоял – и вдруг зевнул! Ей-Богу, чтоб я лопнул, чтоб у меня лягушки завелись в животе – зевнул!
Увы, напрасно мы радовались тому, что собака уцелела. Ей была предназначена другая участь – участь позорной смерти.
Это произошло в первые месяцы установления советской власти. Сначала мы ликовали – это был праздник освобождения Бессарабии от румынского владычества. Казалось, каждый житель маленького городка становится активным творцом всеобщего и своего личного счастья. Мы жили в ожидании сказочных чудес… Я долго хранил тетрадный листочек со словами, которые переписала мама с какого-то транспаранта: «Беззаветная преданность революции и обращение с революционной проповедью к народу не пропадает даром даже тогда, когда целые десятилетия отделяют посев от жатвы. В.И. Ленин».
Скоро, очень скоро мы поняли, что новая власть – в руках демагогов. Начали с ликвидации собак, а закончили депортацией почти половины бессарабского населения…
К этому времени я обзавёлся великолепным дворовым псом по кличке Бомбонел. Пёс обычно выпрашивал что-то сладкое – пряники, конфеты, отсюда и его кличка (конфеты – по-румынски «бомбоанэ»). Не знаю, откуда он пришёл. Просто прижился – и всё. Это был здоровенный кобель с лоснящейся светло-коричневой шерстью. Как виртуозно «опоясывала» снежная белизна его голову! Издали казалось, что это белый ошейник. Общительный и ласковый, игривый и серьёзный, пёс был мне предан до самозабвения, неизменно сопровождал в школу, порой терпеливо дожидаясь у ворот все четыре урока. Но брать его с собой в школу становилось с каждым днём опаснее. В городе появились собачьи фургоны, о которых раньше никто не имел представления. По постановлению горсовета, все уличные собаки подлежали уничтожению. И вот по городу стали бегать собаколовы (их вербовали из среды опустившихся молдаван-пьянчуг) с длинными палками, на конце которых были укреплены проволочные петли. Собаколов подкрадывался к жертве, накидывал на голову петлю, слегка оттягивал палку назад. Собака делала резкое движение вперёд, стремясь освободиться от петли, но именно это и губило её: петля, разумеется, тут же захлёстывала ей горло, и собаколов, торжествуя, тащил беднягу к фургону.
Как всё-таки легко люди поддаются низменным страстям! Те самые леовцы, которые всегда благодушно относились к собакам, вдруг превратились в азартных маньяков. Процедура, поимки собак вначале их возмущала, потом начала забавлять, а затем уже превратилась в необходимое зрелище, без которого день казался скучным. Я видел, как, затаив дыхание, Иосепе Кобза, арендовавший у бабушки магазин, наблюдал за собаколовом, который подкрадывался к собаке: успеет ли он накинуть петлю или нет? Выпрыгнет ли собака из петли или дёрнет головой, затягивая её? Помню нянечку, которая, держа за руку маленькую девочку, говорила, глотая от сладострастия слюну: «Смотри внимательно, деточка. Сейчас дяденька набросит проволоку на голову – и нет собачки!» Знакомая пожилая дама, интеллигентная, неоднократно бывавшая в гостях у тёти Енты и говорившая, что она очень любит запах скошенного сена, рассуждала примерно таким образом:
– Конечно, это варварство. Но в каждом из нас спрятан охотничий инстинкт. Я не оправдываю собаколовов, но понимаю их. Вы знаете, я как-то наблюдала за ними… И вдруг начинаю ощущать в себе что-то живодёрское. Мне не стыдно в этом сознаться, ведь я не виновата, это перешло ко мне от далёких предков…
Где мне, мальчишке, было понять, что интеллигентная тётенька начиталась сочинений эпатирующих декадентов?
Мы, мальчики и девочки, не умели философствовать, мы просто жалели несчастных животных… До сих пор не могу забыть, как собаколовы вынуждены были умерщвлять собаку до её сбрасывания в фургон, так как он находился где-то в другом месте, с другой «бригадой». Собаку подвешивали и начинали её колотить палками с двух сторон (примерно так, как выколачивают матрац). Иногда ее приканчивали прямо на земле. Два собаколова поочерёдно (как два кузнеца у наковальни) ритмично наносили палками удары по брюху и голове… Нет, я не умел философствовать. Просто слышал, что на свете есть фашисты (знал, что они убивают евреев в Германии и Польше) и не понимал, какая разница между ними и вот этими собаколовами… Как же могла советская власть поощрять такие изуверские выходки? При румынах мы такого никогда не видели…
А собаколовы старались во всю. Как же – ведь за перевыполнение плана полагалась премия. Вот почему я так боялся за своего Бомбонела, который не умел и не хотел сидеть дома. Собаколовы же принялись ловить всех псов подряд, не только бродячих. А бродячих уже остались считанные единицы. И тогда нелюди с проволочными петлями окончательно обнаглели: потихоньку пробирались в различные дворы и уводили не особенно злых собак, сидевших на цепи. Случалось, что наглецов ловили на месте преступления и давали порядочную взбучку. Но собаколовы вошли во вкус, они умудрялись проникать в чужие дворы не только ночью, но и днём. Во время одного из таких нашествий был пойман Бомбонел. К счастью, его не умертвили, а бросили живого в фургон. Душа моя стонала от боли. Я бегал по улицам и захлёбывался от рыданий. Меня запомнил весь город. Папа на этот раз оказался молодцом. Он нашёл собаколова, поймавшего Бомбонела, и всучил ему пять рублей. Через некоторое время Бомбонел заявился домой – ободранный, голодный и ласково-весёлый. Впервые его кормёжкой занялась бабушка.
Теперь я день и ночь дрожал за своего пса. Боялся выпускать его на улицу. Боялся держать во дворе. Но весь день держать собаку в доме было невозможно. В школе на уроках я плохо слушал учителей, всё время думал о Бомбонеле. Один раз на большой перемене не выдержал: побежал домой, чтобы удостовериться, что он жив и не пойман. Дорога туда и назад – три километра. За двадцать минут я успел проделать этот путь и когда вернулся в школу, то имел, вероятно, весьма жалкий вид, потому что ученики осадили меня криком: «Что случилось?»
На службе у горсовета находились социально опасные элементы, отбросы человеческого общества. Жаловаться было некому. И Бомбонела я не уберёг. Невольным виновником оказался старый пёс-циркач. Однажды один из собаколовов забрёл к нам во двор. Около деревянного туалета на солнышке грелся «циркач». Когда собаколов стал подкрадываться к псу, я бросил в него (пса) маленький камешек. Умная собака поняла, что ей грозит опасность, и мелкой рысцой побежала к амбару. Собаколов остановился и долгим взглядом посмотрел на меня. Затем бросился догонять пса, который далеко убежать не мог, и через минуту-две уже волочил его, захлёстнутого петлёй, по земле. Видеть унижение умной старой собаки было невыносимо. Я побежал в дом.
Мне потребовалось самоочищенье, хотя проанализировать свои чувства был не в состоянии. И я дал себе клятву мстить собаколовам. Придя домой из школы и наспех сделав уроки, я потом кружил по всем улицам и окраинам, ища собачий фургон. Его теперь обслуживали четыре человека: возница, который управлял парой лошадей, два собаколова с длинными палками и мрачный усатый тип в надвинутой на глаза помятой шляпе (вероятно, «бригадир») – он всегда шёл позади фургона или сбоку, никогда не вынимая рук из карманов брюк, и именно его фигура придавала зловещий характер всему, что творилось… Найдя фургон, я неотступно следовал за ним, и как только показывалась какая-нибудь уцелевшая собака, тут же швырял в неё камнем. Сколько раз собаколовы гнались за мной, чтобы поколотить. Но бегал я хорошо, и ни разу никто меня не догнал.
– Береги своего Бомбонела, еврейская морда! – крикнул мне однажды усач в шляпе.
«Ну конечно же фашист, – почти удовлетворённо подумал я, убегая. – Я не ошибся, вот они какие».
Настал день, когда, придя из школы домой, я не нашёл во дворе Бомбонела. Со щемящим чувством ходил по чужим дворам, ища своего друга. Его не было нигде. Ночью, когда все спали, я тихонько выкрался из спальни через окно, вышел за ворота и долго кричал в темноту:
– Бомбонел! Бомбонел!
На третий или четвёртый день я понял, что навсегда потерял свою собаку.
О тех, кого бьют по голове
В прошлом году газета «Комсомольская правда» взволновала читателей информациями о собаке, которая в течение двух лет ждала своего хозяина на Внуковском аэродроме. Помните, какими словами заканчивалась заметка? «Пусть этот человек срочно возьмёт отпуск, достанет денег и летит в Москву. Потому что во Внуковском аэропорту его ждут. Уже почти два года».
Взять отпуск? Достать денег? Лететь с далёкого Севера в Москву? Из-за собаки? С газетных страниц такие нравственные критерии поведения у нас, кажется, ни разу ещё не провозглашались. Может быть, автор заметки Ю.Рост оказался чрезмерно оригинален в своих требованиях? Но вот через две недели он выступил уже почти с «подвальной» статьёй. Из неё мы узнали, что тысячи людей со всех концов страны объединились в стремлении помочь покинутой овчарке, а из Донецка прилетела одна сердобольная старушка… Откликнулись тысячи людей, но только не хозяин. Впрочем, из третьей статьи мы узнали, что хозяин всё-таки нашёлся. В анонимной записке, написанной печатными буквами, он пытался объяснить причину своего предательства. Но так ли уж важны эти причины? Предательство есть предательство…
Внуковскую овчарку приютила хорошая женщина из Киева. Утешимся этим. И поведём речь дальше.
Мне кажется, что если в печати начали систематически вестись разговоры «о верности и любви», то нельзя ограничиваться укорами по адресу тех людей, которые бросают «у трапа, у дачной калитки, у подъезда верящих им мучающихся живых существ». Назрела необходимость укорить и других людей – тех, которые, занимая официальные посты в горздравах и горисполкомах, сочиняют «решения» и «постановления» о планомерном уничтожении так называемых «бродячих» собак. Почему так называемых? Да потому что эти «решения» и «постановления» противоречат сами себе: бродячими считаются любые собаки, случайно оказавшиеся без хозяина на улице, любые собаки – вне зависимости от породы и наличия ошейника. Это что – борьба с антисанитарией? Ничего подобного. Это рекомендации по выполнению и перевыполнению плана отлова собак, это – поощрение произвола и бессмысленной жестокости. Вот почему к внуковской собаке, о которой узнала вся страна, не постеснялись приехать и собаколовы: за спиной они чувствовали крепкую защиту, и свой наглый цинизм они лишь для вида прикрывали «синим крестом».
Впрочем, здесь нет ничего удивительного. Не только собаки, но и их владельцы совершенно беззащитны перед любым собаколовом, перед управдомом, задумавшим очистить двор от собачьих будок, где долгое время проживали добродушные дворняги, перед каждым капризным пенсионером, имеющим досуг строчить длинные жалобы на собак, лай которых ему мешает больше, чем полуночное пьяное пение и гитарное бренчание. Беззащитны, потому что на стороне управдома – очередное «решение» или «постановление», а на стороне владельца собаки – лишь добрые чувства и благие намерения. Правда, у нас теперь уже существует Закон, по которому лица, виновные в мучительстве животных, привлекаются к уголовной ответственности. Но как мягок этот закон! Он предусматривает лишь исправительные работы сроком до шести месяцев или штраф до пятидесяти рублей. Да и то лишь в том случае, если к данному лицу уже были применены прежде меры административного воздействия за истязания и гибель животных. Значит, первый раз можно истязать и убивать безнаказанно. Но даже и этот закон приняли только шесть союзных республик. На остальной территории страны, в том числе на Украине, он не действует.
Мы не маленькие дети и понимаем, что периодически очищать город от больных и бродячих животных необходимо не только для нашей собственной безопасности, но и для безопасности наших четвероногих друзей, которым заражение грозит в первую очередь. Но ведь не каждая собака, очутившаяся на улице без хозяина, является больной или бродячей! А именно это обстоятельство не предусмотрено ни одной инструкцией… Впрочем, дело даже не в этом. Любая идеальная инструкция требует творческой интерпретации. В противном случае она «работает» против себя. Контролёр, не пустивший в самолёт собаку без справки от врача, формально был прав: он действовал по инструкции. Но следуя букве инструкции, а не её духу, он проявил бездушие и извратил саму суть инструкции, содержание которой продиктовано в общем-то гуманными принципами.
Пассажиры автобусов города Павлодара уже давно приметили тёмно-рыжую куцую дворняжку, которая, вскочив в автобус, ищет незанятое сиденье, удобно устраивается и начинает смотреть в окно. Ей нравится кататься и смотреть в окно! Как правило, пассажиры реагируют на поведение собаки довольно добродушно, шутят, но находятся и такие, которые громко возмущаются – это те, которые, к своему несчастью, лишены чувства юмора. Но откуда у собачки такая страсть к катанью? Волей случая я стал её опекуном. И вот что мне рассказали.
Пять лет она охраняла ветхий особнячок своего хозяина. Хозяин же был порядочным скупердягой, он никогда не кормил её и специально спускал с цепи, чтобы она сама себе добывала пищу. Так у собаки выработался режим: днём она бегала по городу в поисках пищи, ночью сидела на привязи и сторожила дом. В связи с тем, что дом находился недалеко от центра, он подлежал сносу. И когда хозяин получил квартиру в пятиэтажном доме на другом конце города – где-то в районе 19-ой линии – то собаку, разумеется, он прогнал. Но собака несколько раз увязывалась за хозяином, запомнила маршрут, по которому он ездил, запомнила остановку на углу улиц Ленина и Лермонтова, где он садился на 5-ый автобус – благо здесь останавливается лишь один автобус, и ошибиться было невозможно. И вот собака ежедневно и теперь уже самостоятельно стала ездить по этому маршруту на 19-ую линию, а обратно неизменно возвращалась пешком – через телецентр, потом по лермонтовской улице, пересекая трамвайный путь. Каким образом, совершая путешествие в автобусе, она догадывалась, что ей нужно выйти именно здесь, на 19-ой линии, этого я объяснить не в силах, но шофёр автобуса, который живёт в соседнем доме, клянётся, что, как только он объявляет в микрофон «19 линия», собака выскакивает из автобуса. Скорей всего, дело здесь не в микрофоне, а в интуиции: собака запомнила участок, запомнила время езды. Там, на 19 линии, её, очевидно, прогоняли, и она возвращалась на прежнее место сторожить развалины, возвращалась, чтобы на следующий день снова проделать этот путь – туда и назад. Вот тогда-то я и «познакомился» с ней поближе. Собственно говоря, Бобик (мои домашние нарекли пса этой шаблонной кличкой, а потом оказалось, что его настоящая кличка – Рыжик) сам напросился на знакомство. Ему, видите ли, приглянулась наша полутакса Сильва. Пришлось пригласить его в гости. Гость первым делом загнал нашу кошку Мурку на стеллаж. Тем не менее, после семейного совета мы решили его у нас «прописать» в качестве супруга Сильвы.
Правда, трудновато нам сейчас с этим Бобиком! Уж очень он ревностно служит. В особенности, когда берёшь его на прогулку. Пёс старательно облаивает прохожих, с бешеной скоростью гоняется за автомобилями и велосипедистами – ему хочется облаять их именно «в лицо». Диву даёшься, что он до сих пор не попал под колёса. В общем – типичный дворняжий нрав. Своё служебное рвение он проявляет, разумеется, лишь в присутствии моих домашних. Если нас нет, его не слышно. Перевоспитать пса невозможно. Невозможно и побаловать его сахарком: пёс решительно не понимает, что такое сладкое… Да, несладко жилось Бобику у прежнего хозяина. И всё-таки каждое утро Бобик неизменно выполняет свой ритуал: едет на 19-ую линию… Мы пробовали отучить его от этого ритуала. Ничего не получается. Пёс скулит, визжит, скребёт дверь, и удержать его дома нет никакой возможности.
Для чего я рассказал о нём? Согласно инструкции, Бобик подлежит уничтожению. По своим формальным признакам, это «бродячая» собака. Правда, у неё сейчас есть кров. Но это не меняет положения, ибо Бобик самостоятельно путешествует по городу. «Погодите, дождётесь какой-нибудь заразы», предрекают знакомые Но душевная чёрствость страшней любой заразы… Да, с формальной точки зрения, Бобик подлежит уничтожению. Ну, а с точки зрения элементарной человечности?
В чудесной повести Гавриила Троепольского «Белый Бим Чёрное ухо» показаны два собаколова, умеющие соблюдать инструкцию и в то же время мудро отступающие от неё во имя этой самой элементарной человечности, о которой только что шла речь. Бывают ли такие собаколовы на самом деле?
Каждый заработок благороден.
Каждый приработок в дело годен.
Все ремёсла равны под луной.
Все профессии – кроме одной…,–
писал Борис Слуцкий о «профессии» собаколова. Конечно, в этой категоричности есть и поэтическая условность. Такая же условность, но только противоположного характера, присуща и повести Троепольского: писатель хотел показать, какими должны быть собаколовы в идеале… Но к нашему величайшему сожалению, большинство собаколовов – это опустившиеся люди, злобные алкоголики. Им приятно дыхание смерти, они не знают мук совести.
А каков моральный облик тех, кто разводит собак для производства шапок!.. Вот мы говорим, что у собак врождённая любовь к человеку. Вероятно, в предсмертные минуты, перед тем как отдать свою шкуру истязателю, собака воспринимает человека в виде страшного и мерзкого чудовища…
В предыдущем очерке я рассказал о том, что видел несколько десятилетий назад в молдавском городе Леово. Казалось бы, «дела давно минувших дней»… Но вот позапрошлым летом мне пришлось побывать в другом молдавском городе – Бендерах. И вот какое объявление я прочитал в городской газете «Победа» от 5 июня 1975 года: «Ненужных для хозяйства и безнадзорных кошек сдавайте в городскую ветеринарно-санитарную станцию (ул. Комсомольская, 163, телефон 33–95). За каждую сданную кошку горветстанция выплачивает вознаграждение». Результат этого объявления сказался тут же. Конечно, менее всех пострадали бродячие кошки – прежде всего стали исчезать домашние выхоленные красавицы. Мне рассказывала Александра Львовна Орёл: сидит на окошке огромный котище с чёрной лоснящейся шерстью и умывается, мимо проходят два «алкаша» и шасть его в мешок – на бутылку, видите ли, не хватает, а за каждую кошку дают 50 копеек. И ещё: мальчишки изловили кота, чтобы на вырученные деньги купить мороженое. И ещё: соседский мальчик Павлуша отнёс в горветстанцию собственную домашнюю кошку, потому что мать не дала денег на кино. Опять горький парадокс: что сумеет мальчишка извлечь из просмотренного фильма, если он только что совершил гнусный поступок? Почти полчаса у меня длилась телефонная перепалка с ответственным секретарём бендерской газеты «Победа», но, по-моему, мы друг друга так и не поняли: я ему твердил о недопустимости подобных объявлений, а он мне рассказывал о случаях заболевания лишаем, агитировал поддержать ветстанцию в её благородной борьбе за искоренение этой болезни. Как будто я протестовал против этой самой борьбы…
Совсем недавно подобные же сентенции о необходимости истребления «бродячих» кошек и собак в целях профилактики бешенства и лишая мне пришлось выслушать в 10-м домоуправлении города Павлодара. Что привело меня туда? 14 октября 1976 года в павлодарской газете «Звезда Прииртышья» появилась заметка «Не преподай урок жестокости», в которой цитировались письма читателей, возмущённых тем, что по инициативе домоуправления поймали большое количество кошек и собак, заперли их на сутки в слесарной мастерской одного из домов, и в течение всего этого времени жильцы слушали вопли обезумевших животных, пока, наконец, не прибыла специальная машина, и на глазах у детей с собаками и кошками «расправились соответствующим, а вернее сказать, несоответствующим образом». На этом цитата обрывалась – газета не хотела травмировать читателей подробностями. Но жильцы дома, где совершена была, акция, вовсе не были намерены щадить нервы читателей. Перед тем как зайти в домоуправление, я разговаривал с мастером фотокомбината В.С. Подкорытовой, с домохозяйкой Е.М.Амреновой, с учениками павлодарских школ Сашей Башлыковым и Ларисой Уваркиной. Неприглядная, вернее, страшная картина предстала передо мной с их слов. Поскольку санэпидемстанция прислала машину с открытым кузовом, собак и кошек пришлось умерщвлять тут же, в слесарной мастерской. Лариса Уваркина зашла в слесарку в тот момент, когда расправлялись с одной из кошек. Ей стало дурно, и она выбежала. Тем временем, привлечённые воплями, сбежались женщины из соседних домов, и по адресу работников домоуправления стали раздаваться тирады, мягко выражаясь, далеко не доброжелательного характера. В.С. Подкорытова, которая менее остальных проявила щепетильность в выборе слов, была потом оштрафована на 30 рублей. Протесты жильцов всё же возымели действие: из санэпидемстанции срочно прислали девушку, которая стала делать собакам уколы, после чего их можно было спокойно погрузить в машину. И вот с балкона четвёртого этажа ученики смотрели на трупы собак, лежащих в открытом кузове…
В 10-ое домоуправление я приходил два раза. В первый раз со мной разговаривали главный инженер А.В. Чупров и техник-смотритель М.Ф. Юдина, здесь же присутствовал главный инженер горжилуправления В.Н. Шнипов. Признаться, до встречи с ними я ожидал увидеть каких-то мрачных личностей, источающих злость и подозрительность, и поэтому я заранее настроил себя на воинственный лад. Оказалось, что это были весьма приветливые люди, и разговаривали мы почти не повышая голоса. Факты истязания животных они решительно отрицали, а то, что кошек и собак приходится вылавливать… Ну что поделаешь! Есть специальное постановление горисполкома, и его приходится выполнять самым примитивным способом. Главное – в городе нет профессиональных собаколовов. Вот и приходится обязывать работников домоуправления – слесарей и монтёров – ловить собак.
– А что, – присовокупил В.Н. Шнипов, – и вы бы их ловили, если бы вам приказали.
Я с трудом сдержал улыбку, мысленно представив себе шоковое состояние моих знакомых, которые вдруг увидели Наума Григорьевича Шафера, гоняющегося за уличным псом с проволочной петлей в руках.
…Трудно, ох, как трудно работать новоиспечённым собаколовам. Нет сноровки – вот и получаются накладочки. А жильцы домов, вместо того чтобы помогать выполнять постановление горисполкома, ведут себя безобразно, оскорбляют людей при выполнении служебных обязанностей. Были даже случаи избиения собаколовов. Естественно, слесари и монтёры после таких акций наотрез отказываются исполнять свои побочные обязанности. Приходится их уговаривать, и притом весьма настойчиво. А тут ещё санэпидемстанция подводит: присылает машину с открытым кузовом. Вот и начинают распространяться разные сплетни об истязании животных. А газета «Звезда Прииртышья», вместо того чтобы пресечь сплетни, сама распространяет их, печатая сомнительные письма читателей…
Тут бы мне впору и расчувствоваться – люди работают в поте лица, занимаются профилактикой заразных болезней, а им мешают, клевещут. Но я не расчувствовался – и в следующий раз пришёл в домоуправление вместе с Е. М. Амреновой и ученицей Ларисой Уваркиной. Теперь беседа «за круглым столом» не получилась. В кабинете главного инженера собрались работники домоуправления и среди них – «свидетельница», которая «ничего не видела, ничего не слышала, а живёт в этом доме, где якобы мучили животных». Когда Лариса начала рассказывать о том, что невольно увидела собственными глазами, её несколько раз прерывали: дескать, как не стыдно тебе врать, а ещё пионерка, сознайся уж, что это взрослые тебя подучили так говорить… Началась невообразимая перепалка между двумя сторонами со всевозможными взаимными обвинениями. Пожалуй, не стоит сейчас вдаваться в подробности. Возможно, что Е.М. Амренова действительно кое-где сгустила краски, а Лариса в силу своей детской впечатлительности излишне обострённо восприняла то, что увидела. Возможно, в конце концов, что работники домоуправления во многом правы, отвергая обвинения в жестокости. Дело сейчас в другом: даже самые ярые ненавистники животных стыдятся открыто провозглашать свои взгляды. Это хороший симптом!
Но всё же живуч мещанин, и умеет он приспосабливаться к любым кодексам так, что формально к нему и не придерёшься. Жила во дворе одного из домов по улице Бебеля большая добродушная дворняга Динка. Она была всеобщей любимицей, и ребята построили для неё будку. Когда Динка принесла восьмерых щенят, у будки началось дежурство. За «кормящей матерью» ухаживали, приносили вовремя еду. Ребята, возвращаясь из школы, первым делом заглядывали в будку, оставляли Динке остатки из школьного буфета, а потом уже шли домой. Взрослые тоже довольно снисходительно относились к собаке и не запрещали своим детям ухаживать за ней. Но нашёлся человек, которому не понравилось, что во дворе живёт собака. Это был некто Прокопьев, пенсионер. Нет, он не стал открыто проповедовать свои «антисобачьи» взгляды. Он стал перед соседями произносить проникновенные речи о детях, продолжателях наших дел и стремлений, о детях, которых необходимо беречь от случайных заразных заболеваний, чтобы они росли радостными и счастливыми. Нетрудно догадаться, чем закончились все эти речи. К будке подъехал «собачий» фургон… Но здесь мне хочется рассказать об одном замечательном человеке, проявившем подлинное благородство души. В тот момент, когда собаколовы бросали в мешок слепых щенят, мимо будки проходил режиссёр Павлодарского театра Геннадий Александрович Офенгейм. Он уговорил собаколовов отдать ему щенят вместе с матерью.
– Первый раз видим такую смирную собаку, – сказал один из собаколовов. – На неё и петли не надо. Мы хотели её голыми руками бросить в машину.
И вот Геннадий Александрович привёл к себе в дом большую дворнягу с восьмью щенками. А надо сказать, что в квартире жил свой, «законный» пёс – дракхарт Фреди, да ещё кот Тимофей. И вот в течение целого месяца в квартире Геннадия Александровича проживали одиннадцать животных, а его жена и сын ухаживали за ними, убирали комнату от нечистот. Когда щенята подросли и окрепли, о них позаботились артисты театра. Они взяли щенков с собой на гастроли по области и распределяли среди жителей сёл. А Динка, к всеобщей радости ребят, вернулась живой и невредимой в свою будку. Но увы, у этой истории всё же грустная концовка. Пенсионер Прокопьев добился-таки своего. Когда Геннадий Александрович уехал на работу в город Кизел Пермской области, Динка лишилась своего главного защитника. Её быстро «ликвидировали», а будку – уничтожили. Вот и всё…
Благополучный и самодовольный мещанин не в состоянии понять человека, видящего в животных своих «меньших братьев». И если он сам держит на цепи собаку, то лишь с утилитарной целью – чтобы дом сторожила. Разумеется, что к порогу этого дома он её никогда не подпустит. «А ещё интеллигент», – ворчит мещанин, узнав, что его сосед содержит собаку в квартире.
Мне посчастливилось познакомиться с прекрасным артистом, мастером художественного слова Ильёй Яковлевичем Дальским. В каком бы городе он ни гастролировал, всегда и всюду в течение 12 лет с ним неизменно были две его собачки – Кнопочка и Пиф. Не стоит рассказывать, как ему удавалось «прописывать» их в гостиницах. Здесь важен аргумент, которым оперировал он и его жена Екатерина Осиповна:
– Это члены нашей семьи!
Прежде я задавал себе вопрос: почему, например, собака не сходит с ума от многолетнего сидения на цепи – ведь кроме двора и высокого забора, она ничего не видит? Позже я прочитал такие слова в эссе Метерлинка «Наш друг – собака»: «С несомневающейся уверенностью, без принуждения, с удивительною простотою, она, считая нас лучше и могущественнее всего существующего, изменяет ради нас всему животному миру, к которому принадлежит, и без всякого угрызения совести отвергает свой вид, родных, свою мать и своих детёнышей».
Нет, никогда не понять мещанину, годами не спускающего собаку с цепи, что она привязана к человеку другой цепью – духовной . И если собака выдерживает такую страшную психологическую нагрузку, то только потому, что смысл своей жизни она видит в служении. Как бы скверно ни обращался хозяин с собакой – избивал бы и плохо кормил – всё выдержит, всё простит ему дворняга, потому что весь смысл её жизни – в служении. И трагедия бездомной собаки не в том, что она бродит голодная, а в том, что ей некому служить. К сожалению, не все защитники животных понимают это. Вот, например, совсем недавно я прочитал в казахстанской молодёжной газете «Ленинская смена» небольшую заметку читателя И. Парфёнова об алма-атинских мещанах, получивших новые квартиры и бросивших на произвол судьбы собак, верно служивших им. Автор описывает, как собаки бродят «меж развалин и новых домов, выискивая, чем бы утолить голод», а по ночам «раздаётся тоскливый вой», лишающий людей покоя. Автор полон сочувствия к оставленным животным, и лишь одного обстоятельства он не учёл: собаки по ночам воют не от голода, а от тоски по хозяину, который, по словам Джека Лондона, является для них единственным Повелителем, Кумиром, Богом… Вот уже почти полгода прошло с тех пор, как я прочитал книжку Владимира Гусева «Сказки и были Зелёного моря», а не могу забыть мимолётно рассказанную историю про Шарика, которого прогнали за то, что он был добр, и вот этот Шарик часами лежит на огороде и издали смотрит на свою конуру, где живёт теперь новый пёс… Каждый ли из нас может возвыситься , чтобы суметь отрешиться от своего легкомысленного верхоглядства и обрести способность понимать духовный мир животного и глубину его страданий?
Вероятно, кое-кто из читателей улыбнётся, читая эти строки. «Духовный мир», «глубина страданий» – не наивно ли употреблять такие понятия по отношению к животным? В связи с этим позволю себе сделать довольно большую выписку из труда Николая Гавриловича Чернышевского «Антропологический принцип в философии»:
«Говорят…, будто бы у животных нет тех чувств, которые называются возвышенными, бескорыстными, идеальными. Надобно ли замечать совершенную несообразность такого мнения с общеизвестными фактами? Привязанность собаки вошла в пословицу; лошадь проникнута честолюбием до того, что когда разгорячится, обгоняя другую лошадь, то уже не нуждается в хлысте и шпорах, а только в удилах: она готова надорвать себя, бежать до того, чтобы упасть замертво, лишь бы обогнать соперницу. Нам говорят, будто бы животные знают только кровное родство, а не знают родства, основанного на возвышенном чувстве благорасположения. Но наседка, высидевшая цыплят из яиц, снесённых другою курицею, не имеет с этими цыплятами никакого кровного родства: ни одна частичка из её организма не находится в составе организма этих цыплят. Однако же мы видим, что в заботливости курицы о цыплятах не бывает никакого различия от того обстоятельства, свои или чужие яйца высидела наседка. На чём же основана её заботливость о цыплятах, высиженных ею из яиц другой курицы? На том факте, что она высидела их, на том факте, что она помогает им делаться курами и петухами, хорошими, здоровыми петухами и курами. Она любит их, как нянька, как гувернантка, воспитательница, благодетельница их. Она любит их потому, что положила в них часть своего нравственного существа – не материального существа, нет, в них она любит результаты своей заботливости, своей доброты, своего благоразумия, своей опытности в куриных делах; это – отношение чисто нравственное».
Каким же высочайшим интеллектом надо обладать, чтобы не побояться всерьёз убеждать читателя, что духовные проявления свойственны не только собаке и лошади, но и обыкновенной курице! А ведь давно замечено, что чем человек ниже в своих нравственных качествах, тем безумнее и злей он относится к животным… На прохожего тявкнула подворотная собачка. Прохожий поднимает камень и бросает ей вслед. Но собачка побежала прочь – зачем же ей кидать вдогонку камень? А дело в том, что прохожий «оскорбился» – самолюбие задето. Вот вам классический образец поведения человека, страдающего «комплексом неполноценности».
Почти каждый, кто пишет статью в защиту животных, ссылается на стихи Сергея Есенина – на его знаменитую «Песнь о собаке» или на не менее знаменитые строки из другого стихотворения:… «и зверьё, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове». Мне же хочется напомнить сейчас читателю строки поэта, которые обычно цитируются реже других:
Суки-сёстры и братья-кобели,
Вы, как я, у людей в загоне…
Не знаю, был ли знаком Есенин с работой Чернышевского, о которой только что шла речь. Но в этих двух строчках мысль Чернышевского доведена до кульминации: поэт открыто провозглашает своё родство с «меньшими братьями» – родство духовной близости и родство общей судьбы. Те, кому довелось побывать в алма-атинской художественной галерее имени Т. Г. Шевченко, вероятно, надолго запомнят прекрасную картину Марка Порунина «Есенин», развивающую именно эту тему: рядом с задумчиво просветлённым поэтом сидит печальная собака, разделяющая его одиночество… И как отзвук мироощущения Есенина, звучит концовка стихотворения нашего современника Евгения Евтушенко «На смерть собаки»:
В переселенье наших душ
не обмануть природу ложью:
кто трусом был – тот будет уж,
кто подлецом – тот будет вошью.
Но, на руках тебя держа,
я по тебе недаром плачу –
ведь только добрая душа
переселяется в собачью.
И даже в небе тут как тут,
ушами прядая во мраке,
где вряд ли ангелы нас ждут, –
нас ждут умершие собаки.
Ты будешь ждать меня, мой брат,
по всем законам постоянства
у райских врат, у входа в ад,
как на похмелье после пьянства.
Когда душою отлечу
на небеса, счастливый втайне,
мне дайте в руки не свечу –
кость для моей собаки дайте.
Вообще – тему родства с животным миром не обошёл почти ни один из крупнейших художников слова русской и мировой литературы. И когда в печати появляется произведение противоположного направления, оно вызывает чувство неловкости за автора, ибо автор – пусть даже невольно – ставит себя вне всяких гуманистических традиций, демонстрируя ограниченность своего душевного мира.
Передо мной повесть Э. Габбасова «Засуха», опубликованная в 10-ом и 11-ом номерах журнала «Простор» за 1975 год. Я не собираюсь давать ей оценку в целом – скажу лишь, что автор достаточно убедительно раскрывает психологию людей, работающих в сельском хозяйстве. Но вот автор описывает, как один из героев повести – Люботуров – приезжает в Москву. Он останавливается у своих родственников. Садятся ужинать. И здесь настроение Люботурова портится: дочь родственника принялась кормить собаку. Он спрашивает, сколько мяса поедает собака в день. Ему отвечают: полкило. Дальше цитирую: «Люботуров едва не поперхнулся. Полкило мяса этой твари! Он ещё днём, мотаясь в поисках ночлега, заметил обилие собак в Москве. Их водили по тротуару, возили в метро, да и у родственников, в ожидании ужина, он прошёл на балкон и видел, как на поводу прогуливали собак.
– Что-то много собак в Москве, – заметил Люботуров.
– Модно их сейчас держать, – ответил родственник. – Одна семья из тридцати-сорока, наверно, держит собаку.
Люботуров расстроился. Он наскоро поел и сразу же лёг спать, Но сон не шёл. Сколько же собак в Москве? Подсчитал – около ста тысяч. Цифра показалась ему фантастической. Он сбросил половину. Так сколько же мяса поедают они в день? Цифра получилась мрачная: годовая сдача мяса нескольких совхозов уходила на пропитание тварей».
Нет, автор не хочет сказать, что его положительный герой не любит животных. Люботуров, уверяет нас автор, любил ласточек, беркутов, даже волков. Но самое главное – он, оказывается, любил чабанских собак. Как вы думаете: за что? «Чабанские собаки сами добывали себе пропитание, да ещё и людям служили… Но держать собаку ради потехи – это уж слишком». Бедный Люботуров! Бедный автор! Они увлеклись «голым» практицизмом и даже не подозревают, что помимо людей, содержащих собак ради потехи и моды, есть люди (и их большинство), общающиеся с природой и животными из чисто духовных потребностей – потому что без этого общения окружающий мир воспринимается ими «стерильно», неполноценно. И вот перед ними – автором и героем – возник образ идеальной собаки: и людям служит, и пищу себе добывает самостоятельно! Полное единомыслие с хозяином Бобика: ночью пёс сидит на цепи и охраняет, а днём бегает в поисках пищи! Полное совпадение с демагогическими рассуждениями павлодарского пенсионера: Прокопьев проявлял «заботу» о детях, а Люботуров – о мясопоставке…
А в мясопоставке ли дело? Неужели автор всерьёз полагает, что собаки отбирают мясо у людей? Может быть, источник раздражения героя кроется в другом месте? Почитаем повесть дальше. Перед сном собаке помыли лапы, подержали под душем. «Когда Люботурову предложили принять душ – он сам помышлял об этом, – с омерзением отказался. Этот очеловеченный пёс приносил ему неисчислимые страдания » (выделено мною – Н.Ш.).
Вот где наш автор полностью самообнажился! Не случайно перед этим он дважды употребляет слово «тварь» – вместе со своим героем он находится во власти мещанских представлений и ощущений, вместе со своим героем он бессилен возвыситься, чтобы понять, почему люди чувствуют себя счастливыми, очеловечивая природу и её обитателей…
Должен сказать, что повесть «Засуха» – это почти уникальное явление в художественной литературе, не делающее чести многоуважаемому журналу «Простор». Мне попадались заметки некоторых ретивых газетчиков, обвиняющих работников домоуправления в недостаточно интенсивных действиях по части истребления собак. Но антисобачья тема в художественной литературе – это для меня явление совершенно новое и, признаться, дикое.
Во втором номере «Нашего современника» за нынешний год опубликован страшный рассказ Петра Краснова «Шатохи». Мне кажется, что этот рассказ необходимо издать миллионным тиражом. Чтобы он ударил в сердце каждого, кто виновен перед нашими «меньшими братьями». Чтобы человек понял, насколько опустошена его душа, если в убийстве он находит развлечение.
Совместимо ли убийство с развлечением? Я отлично сознаю, что любительская охота на зверей и птиц существует с давних времён, и она не противоречит общественной морали. Сам я никогда не возьму в руки охотничьего ружья, так как твёрдо убеждён, что разумнейший вид охоты – это охота с фотоаппаратом или с магнитофоном. Но это, как говорится, моё личное мнение, которое при мне и останется. Мне сейчас хочется обратить внимание на другое. Иногда в печати появляются сентиментальные рассказы или очерки мемуарного характера о «гуманных» охотниках. От подобных очерков разит на версту фарисейством. Вот совершенно свежий пример. Только что в издательстве «Молодая гвардия» вышел очередной, одиннадцатый, номер альманаха «Прометей». В нём помещены воспоминания Джона Фолкнера о своём великом брате – американском писателе Уильяме Фолкнере. Хочу процитировать лишь один абзац: «Охоту и природу Билл полюбил с самого детства. Он рос очень добрым мальчиком, никогда не убивал животных ради забавы, строго придерживался старинного охотничьего правила – не оставлять в лесу подранков. Если ему случалось подбить птицу, скажем, повредить ей крыло, он прерывал охоту до тех пор, покуда мы не находили жертву и не избавляли её от мучений. Однажды в сумерках мы так и не сумели найти подранка, и Билл вернулся в лес на следующее утро, чтобы разыскать несчастную птицу».
Эти умилительные воспоминания напомнили мне старинную притчу о человеке, заботившемся о том, чтобы «гуманно» связывали телят, которых везли на бойню. Конечно, я не могу забыть, что Уильям Фолкнер написал одну из самых человечных и потрясающих книг нашего века – «Свет в августе». Но его «забота» о подранках мне так же непонятна, как непонятен жестокий охотничий азарт Хемингуэя и его увлечение отвратительнейшим кровавым зрелищем – корридой.
Короче говоря, сентиментальные рассуждения о «гуманном» отношении к уничтожаемому в тысячу раз вреднее любых воинственных деклараций, ибо воинственность всегда видна, а сентиментальная гуманность порождает туман, прикрывающий лицемерие и фальшь.
Нам нужны сейчас острые, проблемные, нелицеприятные статьи об отношении к природе и домашним животным. Причём не только популярного характера, но, пожалуй, даже и с философским уклоном – так, как это сделал много лет назад Морис Метерлинк в упомянутом выше эссе «Наш друг – собака». В этом заключён особый смысл. Ведь большинство людей причиняют зло животным не обдуманно, а в силу инерции, невольно отдавая дань «общепринятым» нормам поведения, то есть не ведают, что творят. И уж коли мы называем животных нашими «меньшими братьями», то здесь требуется и соответствующее нравственно-философское обоснование. И тех людей, которые сознательно мучают и убивают животных, мы должны судить по высшим законам нравственности – как мучителей и убийц наших братьев. И не стесняться называть преступника по имени, отчеству и фамилии. Журнал «Юность», поместив во втором номере статью о садистских поступках школьников, напрасно скрыл фамилию учительницы биологии, которая их защищала: уж её-то нечего было оберегать от общественного позора. Да, гармоническое развитие человеческой личности немыслимо без духовного контакта с нашими «меньшими братьями», и тот, кто отвергает этот контакт, рискует прожить жизнь убого.
…Я заканчиваю свою статью в ожидании возвращения Бобика. В 8 часов утра он, как всегда, поехал на 19-ую линию. Весь его ритуал – поездка на автобусе и возвращение пешком – занимает у него часа три. Этот ритуал мог бы длиться не так долго, если Бобик догадался бы, что и возвращаться можно тоже на автобусе. Но Бобик всё-таки собака, а не человек, и догадаться об этом не может. И третий год я каждое утро волнуюсь за него: а вдруг он угодит в собачью облаву? Ведь характер у него странный: вместо того чтобы убежать, он способен сам погнаться за собаколовом, чтобы облаять его. Время на исходе, и если и на этот раз всё обошлось благополучно, то сейчас, вероятно, он пересекает трамвайную линию где-то на углу улиц Лермонтова и Первомайской. И минут через десять у подъезда раздастся его звонкий заливистый лай: «Я пришёл! Целый и невредимый! Откройте дверь!»
1977 г.
Человечность мнимая и подлинная
Достоевский как-то заметил, что лицемерие в некотором отношении – хороший признак: это есть дань, которую зло отдаёт добру.
Честное слово, ревнители «малой экологии» могут гордиться своими (пусть тоже малыми) достижениями… Вы заметили как изменился стиль писаний ненавистников наших «меньших братьев»? Если раньше иной ретивый «защитник» гигиены и тишины призывал чуть ли не к поголовному истреблению городских собак и кошек, то теперь, призывая, в сущности, к тому же, вынужден оговариваться: «Вообще-то я люблю животных, но…» Или: «Конечно, кошки и собаки – это наши четвероногие друзья, однако…»
Вот и в нынешней дискуссии А. Власенко осваивает новый стиль. Своё выступление («Советская культура», 31 августа) он начинает так: «Оговорюсь сразу, я не против собак и кошек, а против людей, поставивших собак в неестественные условия жизни». Ну а затем… Затем автор выражает искреннее недоумение, почему Ю. Шведова считает безнравственным сдирать шкуры с тех самых кошек и собак: ведь сдираем же мы шкуры с овец, лошадей, коров – и никто нас ни в чём не обвиняет.
Здесь можно было бы напомнить А. Власенко, что подобные явления, хотя они и оправданы исторически, всё-таки никогда не украшали человечество, и не случайно известный писатель-фантаст И. Ефремов в одном из своих последних романов высказал такую мысль: подлинная нравственность восторжествует на Земле лишь тогда, когда человечество изобретёт пищу, исключающую необходимость пролития крови «меньших братьев». Причём мысль эта никак не сопряжена с вегетарианской проповедью Л.Толстого – Ефремов мечтал о выдающихся моральных качествах человеческой личности будущей коммунистической эпохи.
Повторяю: можно было бы напомнить… Но, наверное, бесполезно. И вот почему. Не всё поддаётся аргументированному объяснению. Есть вещи, которые невозможно постигнуть при помощи одного разума – требуется обязательное «подключение» живого непосредственного чувства. Ну а если человек умён, но бесчувствен? Можно ли предъявлять к нему претензии? Чего нет – того нет… Как объяснить глухому, что Сороковая симфония Моцарта прекрасна? Никакое «усилие убеждения» здесь не поможет.
Алкаш, заманивающий доверчивую дворовую собаку, чтобы продать её шкуру и купить бутылку водки, омерзителен, но не страшен: он ведь не теоретизирует, а просто действует по велению своих низких инстинктов. Страшен рафинированный бесчувственный интеллектуал, который теоретизирует: он блестяще владеет приёмами формальной логики и легко докажет, что если собака – «духовная потребность» человека, то пушкинский Троекуров – самый душевный человек… Спасибо, что А. Власенко назвал лишь Троекурова. Он мог бы упомянуть и Гитлера: у «бесноватого фюрера», как известно, тоже была собака, и «он её любил».
Практическая цель – вот о чём размышляет образованный «теоретик», вот к чему он апеллирует. Если от собаки нет практической выгоды, – зачем её держать в квартире и кормить? Ах да, «духовная потребность»… А. Власенко предлагает называть вещи своими именами: «рассеивание скуки», «забава». Вот, дескать, в лучшем случае функции квартирных собак.
Сказать по правде, мне жаль человека, живущего по законам голого практицизма. В нём не зазвенят струны души, когда, скажем, сидя за письменным столом, он вдруг почувствует, как что-то мягкое, тёплое и влажное ткнулось ему в колено, – это подошла собака, которой захотелось исповедально пообщаться с хозяином. Способен ли такой человек заметить собачью улыбку? А ведь в собачьей улыбке Метерлинк ощутил целый комплекс проявлений: «внимательную услужливость, неподкупную невинность, преданную покорность, безграничную благодарность и полное самоотвержение». Что ж, неужели и Метерлинка следует отнести к категории «горе-любителей животных», над которыми так лихо иронизирует А. Власенко?
Обратите внимание: скрещивая копья с любителями животных, ненавистники «меньших братьев» постоянно твердят о своей любви к человеку, сетуют, что собакам уделяется больше внимания, чем людям. Но за громкими словами о любви к человеку подчас скрывается элементарный эгоизм, беспокойство о своём личном комфорте. Не такова ли заметка В. Каленюка, помещённая рядом с выступлением А. Власенко? В. Каленюк скорбит, что Ю. Шведова в статье «Собачья жизнь кота Васьки» уподобилась авторам, которые «ни слова не сказали о самом главном – о человеке». Он и не заметил, что статья до последнего слова написана с той особой простотой, за которой легко улавливается страстная защита человеческого в человеке. Но что поделаешь? Есть читатели, которые хорошо понимают язык деклараций, – к серьёзным доверительным беседам по существу дела они не привыкли.
4 сентября 1985 г.
Горький плод дилетантства
История эта настолько меня потрясла, что вот уже третий день не могу прийти в себя. Я знал, что дилетантизм граничит с поверхностным взглядом на предмет, которым занимаешься. Но никогда не предполагал, что поверхностность в свою очередь граничит с идиотизмом – будь ты хоть семи пядей во лбу…
Тяжёлая цепь приковала меня к письменному столу. Должен исповедаться – от начала до конца.
… Итак, позавчера,3 августа 1987 года, в десять часов вечера, мне позвонил по телефону Александр Петрович Бойко, парторг завода железо-бетонных изделий, мой хороший знакомый:
– Наум Григорьевич, вот какая ситуация. В 12-ти километрах от города, в конце 34-го автобусного маршрута, недалеко от дач, вот уже две недели лежит большая овчарка. Как только подходит автобус, она вскакивает и напряжённо выискивает кого-то среди пассажиров. Взгляд её такой глубокий, что становится не по себе. Не найдя того, кто ей нужен, она снова ложится и кладёт голову на вытянутые лапы. Видимо, её кто-то бросил. Думаю, не дачник какой-нибудь, иначе она слонялась бы около дач, а не лежала на остановке. Скорей всего её привезли из города и бросили. Собака отощала, неизвестно, чем питается в голой степи, но главное – она страдает от жажды: там нет ни речки, ни ручейка. Никому не даётся в руки. Тут её целым семейством пытались заманить – ничего не получилось… Звоню вам, потому что знаю, как вы относитесь к собакам. Наверняка что-нибудь придумаете… как облегчить её судьбу…
Много ли нужно, чтобы вывести меня из равновесия? Едва положив трубку, я тут же набираю номер Феликса Ароновича Тарасуло, члена Клуба собаководства, с которым обычно решаю все мои собачьи дела. Он мой постоянный консультант по повадкам и болезням собак.
Феликс Аронович мгновенно реагирует:
– Нельзя допустить, чтобы собака погибла. Подождите немного, я сейчас свяжусь с начальницей Клуба и тут же перезвоню…
Жду, не отходя от телефона. Через 5–7 минут звонок:
– Она, оказывается, знает об этом, ей дети рассказали.
– И ничего не предприняла? – кричу я. – Сколько дней она об этом знает?
– Ну и вопрос вы задаёте. Не стану же я её спрашивать, мерзавка она или нет. Она говорит: я, мол, в отпуске.
– В отпуске?!
– Я ей отвечаю: мы с Наумом Григорьевичем тоже в отпуске, тем не менее… В общем, это произвело на неё впечатление. Она согласилась поехать с нами.
Дело осложнилось тем, что у моей десятимесячной Лады, перенесшей чумку, появилось осложнение на лёгких, и я два раза в день (в 9 часов утра и в 4 часа дня) езжу с ней в ветлечебницу на уколы. Мы договорились так: чтобы сэкономить время, я сразу же после утреннего укола, не заезжая домой, еду с Ладой на вокзал, там мы встречаемся к 10-ти часам, дожидаемся 34-го автобуса и едем до конечной остановки.
На вокзал мы с Ладой прибыли раньше условленного времени, а потом подошёл Тарасуло. Он сказал, что начальница не придёт, так как решила самостоятельно добраться до места на 18-ом автобусе.
– Помилуйте, Феликс Аронович, – сказал я, – ведь 18-ый идёт в совершенно другую сторону.
– Не знаю, она меня уверяла, что у этих двух автобусов одинаковые маршруты.
– По-моему, она просто не захотела поехать.
– Может быть. Но ничего страшного, справимся и без неё. Подумаешь, крупное мероприятие…
Автобус подошёл, и мы поехали. Феликс Аронович держал в руках поводок, ошейник, намордник и кусочек сыра, завёрнутый в бумагу. У меня в портфеле была колбаса, бутылка воды и чашка. Настроение моё испортилось. Мне казалось, что без начальницы Клуба собаководства наше мероприятие будет обречено на сплошную импровизацию дилетантов, а тут требуется профессиональный подход к делу. Правда, Феликс Аронович – член Клуба, но по профессии он школьный учитель, преподаёт литературу. В общем, мы с ним коллеги. Я мысленно утешал себя, что Феликс Аронович имеет большую «собачью» практику: возглавляет судейство на выставках, консультирует меня. Что ж: поставлю всё это ему в заслугу и буду подчиняться его указаниям. Всю дорогу (автобус шёл минут 20) мы говорили о посторонних делах, преимущественно о пресловутой «Памяти», возрождающей черносотенные традиции в нашем быту.
Автобус подошёл к конечной остановке. Ещё не сойдя с него, мы заметили собаку. Это была выразительная картина. Собака лежала в позе, о которой говорил мне А. П. Бойко по телефону: положив голову на вытянутые передние лапы… Я взглянул на Феликса Ароновича: понял ли, почувствовал ли он её состояние?
– Обычная поза собаки, которая ждёт хозяина, – спокойно сказал он. – Какой негодяй! – добавил он с гневом.
Между тем, когда люди стали выходить из автобуса, собака вскочила и отбежала в сторону. Теперь она застыла в другой позе – как скульптура на пьедестале: она стояла, приподняв морду к небу, но глаза были пронзительно устремлены на автобус. Из этого состояния её вывела Лада. Она подбежала к ней и стала знакомиться. Овчарка равнодушно обнюхала её, повернулась и медленно пошла в степь. Я отозвал Ладу, и мы с Феликсом Ароновичем стали наблюдать за овчаркой. По контрасту припомнились слова одной самоуверенной учительницы биологии: у собак, дескать, чувства очень примитивны, а поведение их обусловлено лишь рефлексами. Какая чушь! Собака не просто уходила в степь: через каждые четыре-пять шагов она останавливалась и оглядывалась. Теперь голова её была низко опущена, и смотрела она на автобус как бы исподлобья, с немым укором: «Эх, ты! Опять не привёз моего хозяина…» В своём скорбном благородстве, мне кажется, она ни в чём плохом не могла заподозрить хозяина: укоряла автобус…
– Далеко не уйдёт, – сказал Феликс Аронович, заметив моё беспокойство. – Скоро вернётся. Я знаю.
И действительно, как только автобус набрал обратных пассажиров (дачников) и уехал, овчарка незаметно вернулась. Мы в это время спасались от солнца в тени – сидели на лавочке под навесом остановки, Лада прикорнула у наших ног. Овчарка остановилась напротив нас с вопросительным видом. Может быть, её повышенное внимание к нам было обусловлено тем, что Феликс Аронович зашелестел бумагой, доставая сыр. Вряд ли кто баловал здесь собаку таким лакомством – в углу навеса валялось несколько сухарей и стояли две жестяные банки с водой.
– Это тоже неплохо, – сказал Феликс Аронович. – Всё-таки есть ещё на свете добрые люди.
– Наверное, кто-то из мальчишек принёс воду, – предположил я.
– Всё равно – люди! – ответил Феликс Аронович. Он протянул собаке кусочек сыра. Собака приблизилась на несколько шагов, осторожно вытянула шею и без всякого заискивания, даже с оттенком какого-то великодушия взяла губами сыр. Феликс Аронович продолжал отламывать по маленькому кусочку, овчарка вошла во вкус и стала брать сыр более торопливо и чуть вздрагивая при этом.
– Осторожно, осторожно, – приговаривал Феликс Аронович, – не хватай зубами за пальцы.
Сыр собака брала, но погладить себя не давала. Как только Феликс Аронович делал попытку погладить её, она ловко увёртывала голову и отступала.
– Да-а-а, – тяжело вздохнул Феликс Аронович. – Придётся проторчать тут весь день.
– А может быть, и не один день, – сказал я.
– А может быть, и не один день, – как эхо, повторил Феликс Аронович. – Но где взять время?
– Раз решили спасти собаку, надо довести дело до конца.
– Да, ничего не поделаешь… Берегите свою колбасу, а то потом нечем будет приманить её. Впрочем, дайте ей кусочек, чтобы она и к вам почувствовала доверие.
Я протянул собаке кусочек колбасы. Испытав несколько трудных мгновений, собака, поколебавшись, так же осторожно вытянула шею и взяла губами колбасу. Эта процедура повторилась несколько раз.
– Хватит, хватит, – сказал Феликс Аронович. – Нам ещё долго тут придётся проторчать.
Обстановка была далеко не идеальной. С овчаркой нельзя было работать, потому что нам постоянно мешали люди. Они скапливались на остановке, дожидались автобуса, уезжали, некоторое время мы оставались с собакой одни, а потом всё начиналось сначала. Собаку отвлекали, Феликс Аронович нервничал и даже несколько раз повздорил кое с кем. Вообще-то люди проявляли к нам сочувствие, но это сочувствие выходило нам боком.
Вот в таком напряженном состоянии мы стали с ним обсуждать, что делать дальше. Пришли к выводу, что надо будет сюда приезжать каждый день с лакомствами. Находиться здесь два-три часа. Больше не нужно. Главное – выработать у собаки новый рефлекс, приучить её к ожиданию нашего приезда. Пусть она ждёт не бывшего хозяина, а нас. Правда, добиться этого нелегко… Сердце собаки принадлежит бывшему хозяину. Это мы, люди, изменчивы. Собака не изменяет человеку.
К нашему разговору внимательно прислушивалась пожилая женщина, сидевшая на скамейке под навесом.
– Долго чего-то решаете, – сказала она. – Приедете завтра, а собаки уже и нет.
И она рассказала нам о шкуродёрах, которые давно заприметили овчарку и пытались разными способами её убить: и сетью ловили её, и камнями в голову метили, и мясо с иголкой ей подкинули…
– Они не отстанут, я их знаю, – сказала женщина. – Они шапки делают.
– Всё! – решительно сказал Феликс Аронович. – Будем брать собаку сегодня!
– Феликс Аронович! – взмолился я. – Мы же превратимся в собаколовов. К тому же собака может не выдержать такой нервной нагрузки. Я читал, что, когда собаку берёшь силой, её можно довести до инфаркта.
– А вам будет легче, если с неё сдерут шкуру? – отпарировал он. – Женщина права, они не отстанут. Поэтому придётся рискнуть. Тут хоть есть шанс, что она живая останется. А оставить её здесь – значит обречь на верную смерть.
Тоже верно. Короче, пришлось подчиниться логике Феликса Ароновича… Но как поймать собаку, если она даже погладить себя не даёт? Своеобразие обстановки заключалось в том, что пищу она с рук брала, но погладить её было невозможно.
– А вот я её поглажу! – сказала женщина.
Она подошла к собаке, и та действительно не уклонилась от ласки.
– Она мужчин остерегается, – пояснила женщина. – Ведь именно мужчины обижали её. А меня она не станет бояться.
– Тогда помогите нам её поймать! – сказал Тарасуло.
Минут десять он обучал её разнообразным приёмам накидывания петли, но главный приём заключался в следующем: петля должна свешиваться с руки, которая будет гладить собаку. Если собака позволит себя погладить, её морда обязательно войдёт в петлю, которая захлестнёт шею… Действительно, предательский приём собаколова.
Всё получилось идеально. Женщина погладила овчарку, и петля захлестнула её шею, повод перехватил Феликс Аронович. Хорошо помню, что перед тем как начать вырываться, собака удивлённо повернула голову к женщине: что же таится в твоей душе? Как ты могла? Как же можно так гнусно предавать?… Затем началась отчаянная борьба с Феликсом Ароновичем. Собака бешено крутила головой, тянула повод в разные стороны, упиралась всеми четырьмя лапами в землю и, рискуя быть удушенной, временами пыталась повернуть корпус назад, волоча за собой Феликса Ароновича. При этом хрипела и выла волчьим воем. Это не могло не воздействовать на Ладу. Она залилась звонким лаем, потом стала злобно рычать и, решив, что надо защищать человека, стала нападать на овчарку, норовясь укусить её за ногу. Получился спектакль Для зевак, которые уже собрались на остановке, ожидая автобус. Овчарка иногда замирала на месте, и в глазах её была безнадёжная тоска. Потом снова начинала вырываться. А Лада бегала вокруг неё, лаяла, рычала и по-прежнему пыталась вонзить зубы в её ногу. (Когда-то для меня было загадкой поведение собак в подобных случаях/ Я, например не мог понять, почему благополучный ухоженный домашний пёс с остервенением накидывается на бродячую собаку, не испытывая элементарной жалости к собаке-неудачнику? Почему он стремится наддать собрату, попавшему в беду? Наблюдая в течение многих лет поведение Сильвы и Бобика, живших в нашем доме, я, наконец, разгадал эту загадку. Домашняя собака не жестока. Просто она очень любит человека, и все бытовые явления воспринимает как бы с его точки зрения. Домашний пёс рассуждает примерно так: раз собака бродячая, значит она плохая, потому что от неё отказался человек . А раз так – гнать её, негодницу! Вот и Лада теперь выслуживалась, «помогая» Феликсу Ароновичу одолеть строптивицу. А ведь до этого она доброжелательно заигрывала с овчаркой).
Между тем подошёл очередной автобус.
– Надо уехать этим автобусом! – воскликнул Феликс Аронович, всеми силами удерживая повод.
– Мы удушим собаку, – робко сказал я. – Надо бы нацепить ошейник…
– А вы думаете, мне не пришла в голову такая мысль? – с раздражением отпарировал он. – Вы же видите, как отощала собака. Ошейник для неё стал слишком большим – она из него выпрыгнет. К чему тогда все наши труды?
– Но мы её удушим…
– А если собаколовы её удушат, вам будет легче? Наша ближайшая цель – посадить её живой в автобус. Думайте об этом.
К счастью, водитель автобуса оказался доброжелательным, гуманным парнем. Нарушая график, он терпеливо ждал, пока Тарасуло не подтянул хрипящую собаку к дверцам автобуса. Некоторые пассажиры пытались ему помочь, но он отгонял их язвительными репликами. Наконец, собака очутилась у раскрытой дверцы. Тарасуло впрыгнул в автобус, крепко держа в руках повод. Наступил самый ответственный момент – надо было втащить собаку.
– Слушайте меня внимательно! – крикнул Феликс Аронович, обливаясь потом. – Сейчас я очень сильно натяну повод. Если хотите, чтобы собака осталась живой, с целыми шейными позвонками, то по команде «Три» рывком приподнимите её за задние ноги и с силой втолкните в автобус. Раз…Два…Три!
Я схватил овчарку за задние ноги и с огромным напряжением но быстро втолкнул её на вторую ступеньку, а Феликс Аронович мгновенно подтянул её к себе. Всё было разыграно как по нотам. Признаться, я не ожидал от себя такой прыти. Вот что значит – проявить себя в экстремальной ситуации! В общем, всё закончилось благополучно – разумеется, на данном этапе. Собака, целая и невредимая, оказалась в автобусе.
«Профессионал! – с восхищением подумал я о Феликсе Ароновиче. – Если и дальше дело так пойдёт, то мы спасём собаку. Надо его слушаться».
Автобус тронулся. Я был насыщен впечатлениями и думал, что главное уже позади. Мы стояли на задней площадке и разговаривали. Собака, казалось, успокоилась. Она не делала никаких попыток вырваться. Лада вьюном вертелась у ног, обнюхивала овчарку и даже пыталась заигрывать с ней. А мы говорили… В частности, о том, что овчарка ещё молода, вся жизнь у неё впереди, время для дрессировки ещё не прошло.
– Ещё не поздно выработать в ней злобность, – сказал Феликс Аронович. – Будет хорошая служебная собака.
Эти слова мне не понравились.
– Куда вы хотите её отдать? И зачем добрую собаку надо превращать в злобного пса? – спросил я.
– Эх вы, дилетант! – снисходительно сказал Феликс Аронович. Он был в хорошем настроении, бодр и энергичен, на лбу – уже ни капельки пота. – Разве добрая собака в состоянии нести службу?
– Какую службу?
– Ну, например, зэков охранять.
– А как в ней вырабатывают злобность?
– А очень просто. – И Феликс Аронович начал рассказывать, как специальный человек, одетый в зэковскую телогрейку, избивает собаку палкой, а затем приходит человек, одетый в солдатскую форму, прогоняет «зэка», гладит, успокаивает собаку и даёт ей кусочек мяса.
Служебная собака должна ненавидеть человека в зэковской телогрейке и любить солдата, – сказал Феликс Аронович.
У меня возникло тягостное ощущение: судьба собаки представлялась ужасной. Вот эта милая овчарка должна превратиться в злобную псину? А чтобы она стала злобной – её будут бить?
– Феликс Аронович! – сказал я. – Отдайте мне собаку!
Тарасуло расхохотался:
– Да вы нее с ней не справитесь! Она сбежит от вас! К чему же тогда весь наш труд?
– Не сбежит! Меня собаки любят. Я удержу её лаской.
– Так у вас же есть одна собака!
– Ну и что? Будут две собаки. Ведь жили же у нас Сильва и Бобик…
– Ну а как на это посмотрит Наташа, когда вернётся?
– Она будет поставлена перед совершившимся фактом и смирится.
– А если не смирится?
– Смирится. Она ведь тоже любит собак.
– У вас же нет опыта работы с овчаркой. Всю жизнь имеете дело с дворняжками…
– Учиться никогда не поздно.
– Испортите собаку… Здесь нужен особый режим, нужно тщательно обдумать проблему питания…
– Никакой проблемы. Будет кушать то же, что и мы.
– Вот-вот. Я же говорю, что вы – дилетант… Испортите собаку. Ни на какую выставку её не представишь, ничему вы её не научите…
– Феликс Аронович! У каждого собачника есть свои пристрастия. Мы держим собак не для выставок, а для духовного общения.
– Но ведь нужно же чему-то её научить!
– Элементарным вещам научу, а до остального она дойдёт своим умом и чутьём.
– Пыль… – пробормотал Феликс Аронович. – Жалко…
Несколько минут он о чём-то думал, затем решительно тряхнул поводом – собака вопросительно посмотрела на него.
– Ладно. – сказал он. – Пусть будет по-вашему. Берите пса. Но знаете что? Пусть он недельку поживёт у меня… А вы будете приходить. С Ладой. Будем их вместе выгуливать.
– А Аскольд? – спросил я.
– И Аскольд с нами. Организуем собачник. Недалеко от 180-ой школы есть пустырь – там нам никто не помешает. Я вас научу некоторым приёмам, да и собака к вам привыкнет. И собаки друг к другу привыкнут. Каникулы ещё не кончились, всё складывается благополучно. Да и мы с вами кое о чём поболтаем – ведь видимся редко….
Этот вариант мне понравился, и я с благодарностью стиснул локоть Феликса Ароновича. Мы оба были в радужном настроении, не предполагая, что самое скорбное и трагическое – впереди…
Автобус подошёл к вокзалу. Первая трудность возникла при выходе: собака отказалась выходить. Трудность эту мы преодолели сравнительно легко – Тарасуло выскочил на асфальт, стал натягивать повод, а я сзади со всей силой толкнул овчарку, и она тоже оказалась на асфальте. Лада прыгала и резвилась, вокзальная площадь была многолюдна, подходили всё новые и новые автобусы…
Феликс Аронович опять был в раздумье.
– Что мы медлим? – спросил я. – Давайте пересаживаться на другой автобус.
– До моего дома всего две остановки, – сказал Феликс Аронович. – Может быть, попробуем добраться пешком?
И тут между нами возник спор. Я твердил, что собака может заупрямиться, её придётся тащить силой, а учитывая, что на ней всё-таки не ошейник, а петля, то чего доброго удушим её. Феликс же Аронович пытался мне доказать, что в городском автобусе нам будет тесно (в отличие от «дачного», на котором мы приехали на вокзал) и что пассажиры будут страшно недовольны – собака большая и без намордника… Я продолжал сопротивляться. И тогда Феликс Аронович донял меня последним веским доводом:
– А если она кого-нибудь укусит? Вы можете поручиться, что всё будет благополучно? Вы хорошо знаете нрав этой собаки?
Возразить мне было нечего. Я посмотрел на собаку. Она прерывисто дышала и жадно смотрела на рослого детину, который пил лимонад прямо из бутылки.
– Напоим её дома. Пошли! – решительно сказал Тарасуло и дёрнул за повод.
Как я и предполагал, овчарка стала упираться и хрипеть, а Лада опять вокруг неё завертелась и стала громко лаять. На нас начали обращать внимание.
– Наум Григорьевич! – крикнул Тарасуло. – Ради Бога, уймите свою жучку. Возьмите её на руки!
Пришлось выполнить приказание. Теперь обе руки у меня были заняты: в одной – портфель, в другой – Лада.
Нещадно палило солнце. Феликс Аронович обливался потом, да и я был весь мокрый. Овчарка по-прежнему упиралась, и её глаза были полны предсмертной тоски. Она, вероятно, решила, что её хотят потащить на казнь. Феликс Аронович тянул повод уже двумя руками, и собака буквально задыхалась.
– Подождите минутку! – взмолился я. Тарасуло ослабил повод. Я предложил ему не торопиться. Уж коли решено тащить собаку насильно, то каждые пять-десять шагов следует делать небольшой перерыв.
– Так мы до вечера не доберёмся домой, – проворчал Феликс Аронович. Но всё же согласился на кратковременные передышки. Он и сам понимал, что овчарке трудно будет выдержать такую непрерывную нервную нагрузку.
Но что толку, что Тарасуло согласился? Собака не хотела сдвинуться с места. С огромным напряжением, двумя руками натягивая повод, Феликс Аронович затащил её на тротуар. Собака тут же стала обильно мочиться.
– Это она от страха, – сказал Феликс Аронович. – В противном случае потянулась бы на травку… – Подождав после этого две-три минуты, он добавил: – Ну что ж, надо действовать! – и потащил собаку.
… У меня не хватит ни сил, ни мужества, чтобы описать мучения несчастной овчарки. Феликс Аронович действительно каждые несколько шагов давал ей время на передышку. Но ведь эти несколько шагов собаку, упирающуюся всеми четырьмя лапами, надо было протащить! Причём следить, чтобы она не задохнулась и чтобы петля не переломила ей шейные позвонки! Асфальт был раскалён от жары, собака несколько раз пыталась свалиться под тень дерева, но Феликс Аронович не позволял ей этого, всеми силами натягивая повод.
Когда мы уже протащили приблизительно половину пути, я предложил Феликсу Ароновичу дать возможность отдышаться собаке – пусть она полежит под деревом.
– Вы с ума сошли! – крикнул Феликс Аронович. – Если она ляжет, то уж больше не встанет!
Его рубаха была вся мокрая от пота, глаза светились безумием, как у овчарки, да и я, со стороны был хорош: тоже весь мокрый, в одной руке портфель, в другой – лающая Лада. Что о нас думали прохожие, не знаю – мы уже ничего не могли осмыслить.
Собака упорно тянулась к траве, но Тарасуло с ожесточением рвал повод, волоча её по раскалённому асфальту. И вдруг её пасть запенилась кровавой пеной. Феликс Аронович испугался и ослабил повод. Собака лежала на асфальте. Она дышала с присвистом, пена изобильно текла из пасти, а живот быстро-быстро вздымался и опускался, фиксируя конвульсивное дыхание.
– Всё! Подыхает! – констатировал Феликс Аронович.
– Так сделайте же что-нибудь! – закричал я.
– Не привлекайте внимание прохожих, не кричите! Тут единственное, что можно сделать, – это заставить её встать. Иначе всё будет кончено. – И Феликс Аронович начал дёргать повод.
И тут произошло чудо. Собака вскочила и побежала вперёд. Феликс Аронович едва поспевал за ней, не выпуская из рук повода. Я бежал за ними. Несколько раз Феликс Аронович поворачивал ко мне залитое потом лицо, которое выражало, я бы сказал, эгоистическое торжество: «Я же, мол, говорил, я же, мол, знал!!» Мы перебежали трамвайную линию, собака неслась прямо к дому Феликса Ароновича, как будто предполагала, что именно там он и живёт, как будто поняла, что от неё хотят. Я бежал, смотрел в спину Тарасуло и с восхищением думал: «Профессионал! А я-то, я-то…»
Мы добежали до подъезда и остановились.
– Ну, теперь можно не торопиться, – сказал Феликс Аронович. – Давайте минут пять посидим в тени на скамеечке, а потом с Божьей помощью начнём подниматься на четвёртый этаж. – Теперь взгляд его был виноватый, пожалуй, робкий. Я понял, что ему стыдно за своё поведение. Он безмолвно просил у меня прощение за то, что вёл себя неделикатно и со мной, и, тем более, с собакой… «Доброе дело сделали», – удовлетворённо подумал я.
Мы посидели некоторое время на лавочке. Овчарка вроде бы успокоилась, но дышала тяжело.
– Пора подниматься, – сказал Феликс Аронович. Он дёрнул повод, но собака не сдвинулась с места.
– Ладно, ладно, не упирайся, – уговаривал её Тарасуло, – сейчас поднимемся, познакомишься с Аскольдом, поешь, подкрепишься, а мы подумаем, как с тобой быть…
Он продолжал её уговаривать, а затем потерял терпение и, натянув повод двумя руками, буквально проволок упирающуюся собаку до ступенек первого этажа.
– Ситуация, – сказал Феликс Аронович, почёсывая затылок. – Похоже, что она ни за что не поднимется: Ну ясно, собака дворовая, дачная, она понятия не имеет о многоэтажных до мах: Нет, добровольно она не пойдёт, придётся её волочить.
– Ну как же вы будете её волочить, – сказал я. – Мы её уже волокли по ровной земле, и то чуть не задушили. А тут нужно по ступенькам аж до четвёртого этажа…
– Вы можете предложить что-нибудь другое? – деловито осведомился Тарасуло.
Он попал в точку: ничего другого предложить я не мог.
На каком-то этаже хлопнула дверь. Мимо нас прошла старуха с маленькой девочкой. Старуха неприязненно оглядела нас всех, но ничего не сказала.
– Вы понимаете, что сейчас будет, – сказал Феликс Аронович, – Эта карга просто постеснялась вас. Она больше других ворчит на моего Аскольда… Люди будут выходить и заходить. Вы понимаете, как они начнут на всё реагировать?
– Тащите, – лаконично и обречённо ответил я.
Феликс Аронович двумя руками снова стал натягивать повод, собака отчаянно сопротивлялась, но он всё-таки дотащил её по ступенькам до дверей первого этажа.

Шафер Наум - Дворняги, друзья мои... => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Дворняги, друзья мои... автора Шафер Наум дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Дворняги, друзья мои... своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Шафер Наум - Дворняги, друзья мои....
Ключевые слова страницы: Дворняги, друзья мои...; Шафер Наум, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн