Каминская Полина - читать и скачать бесплатные электронные книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Хейер Джорджетт

Смятение чувств


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Смятение чувств автора, которого зовут Хейер Джорджетт. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Смятение чувств в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Хейер Джорджетт - Смятение чувств без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Смятение чувств = 303.84 KB

Хейер Джорджетт - Смятение чувств => скачать бесплатно электронную книгу




Аннотация
Адам Девериль виконт Линтон, герой войны с наполеоновской Францией, после тяжелого ранения возвращается в родовое поместье. За время отсутствия Адама умер его отец, поместье заложили, мать и сестры влачат жалкое существование. Единственный вариант рассчитаться с долгами – женитьба на дочери богатого предпринимателя, желающего дать своему чаду аристократический титул.
Джорджетт Хейер
Смятение чувств
Пэту Уолласу с любовью
Глава 1
Библиотека в поместье Фонтли, подобно большинству основных помещений в вытянутом здании, бывшем когда-то монастырем, выходила окнами на юго-запад, откуда открывался вид на запущенные сады и кленовые насаждения, служившие защитной лесополосой и заслонявшие от взора однообразие простирающихся дальше топей Даже солнечным мартовским днем свет не заглядывал в готические окна, отчего и комната, и ковер, и шторы, и тисненые кожаные корешки книг в резных шкафах казались такими же сумрачными, вылинявшими, как и униформа человека, который недвижно сидел за письменным столом, сцепив руки на кипе бумаг, и не сводил взгляда с желтых нарциссов, кивавших на ветру, устремлявшемся за утлы здания и проносившемся, подобно тени, над некошеной лужайкой На униформе, такой же вытертой, как и ковер, виднелись желто-коричневые нашивки и серебряные галуны 52-го полка, но, при всей своей поношенности, она казалась какой-то еще и несообразной, неуместной в этой тихой комнате, впрочем, таким же неуместным чувствовал себя и носивший эту форму человек Однако человек этот не должен был чувствовать себя так, дом в Фонтли был местом его рождения и принадлежал ему, но его взрослые годы прошли в местах, весьма отличающихся от тихих топей и пустошей Линкольншира, а переход от величия Пиренеев был слишком внезапен и сопровождался обстоятельствами слишком ужасными, чтобы казаться ему чем-то иным, нежели просто дурным сном, от которого его вот-вот поднимет на ноги команда «в ружье!», или побежавший в панике мул, поваленный оттяжками его палатки, или просто бивачная суматоха на рассвете.
Письма из Англии настигли его в последний день января. Сначала он прочитал письмо от матери, написанное в смятении от тяжелой утраты и доводящее до его сведения через едва различимую череду наползающих друг на друга строчек, что его отец умер. Никогда не удостаиваясь большего, нежели шапочное знакомство с покойным виконтом, он был скорее потрясен, чем опечален. Лорд Линтон, хотя и был грубовато-добродушным и благожелательным, когда сталкивался с кем-либо из своих отпрысков, не был наделен семейными добродетелями. Он предпочитал общество своего близкого друга принца-регента обществу собственной семьи и поэтому проводил очень мало времени в своем доме и вовсе не предавался размышлениям по поводу надежд и стремлений единственного выжившего сына и двух дочерей.
Лорд погиб на охоте, при первом же залпе, стреляя дуплетом на скаку, – неудивительный конец для бесстрашного и зачастую безрассудного всадника. Что действительно удивило сына, так это открытие, что, вопреки советам и увещеваниям, отец его поскакал на неопытной и норовистой молодой лошади, прежде никогда не опробованной в поле. Лорд Линтон был бесшабашным наездником, но не дураком; его наследник, зная, какой дикий переполох поднимали при первом залпе Кворн и Бельвуар, заключил, что он поскакал, намеренно выбрав молодую норовистую лошадь на пари, и перешел к той части письма, где содержался материнский наказ немедленно оставить армию и вернуться в Англию, ибо его присутствие дома было крайне необходимо.
Новый лорд Линтон (правда, прошло еще много недель, прежде чем он стал с готовностью откликаться на непривычное обращение после «капитана Девериля») не сумел отыскать в письме своей матери какой-либо веской причины, по которой ему следовало бы пойти по столь претившей ему стезе. Письмо от поверенного в делах лорда Линтона было менее пылким, но более ясным.
Он прочел его дважды, прежде чем его мозг сумел объять ужасающую новость, и еще много раз, прежде чем он положил его перед своим полковником.
Никто не мог бы быть добрее к нему, да никому другому Адам Девериль и не смог бы показать это письмо. Полковник Колборн прочел его не изменившись в лице и не проявил никакого непрощеного сочувствия.
– Вы должны ехать, – сказал он. – Я немедленно дам вам отпуск, чтобы ускорить дело, но, конечно, придется оставить армию. – Потом, догадавшись о мыслях, бродивших на застывшем лице Адама, он добавил:
– Год назад еще могли быть какие-то сомнения, каким путем вас должен повести долг, но теперь их нет вовсе. Мы скоро обратим Сульта в самое настоящее бегство. Я не скажу, что вас не будет не хватать, – будет, и еще как! – но ваше отсутствие не повлияет на дела здесь. Знаете, в этом нет никакого сомнения: вы должны ехать домой, в Англию.
Он, конечно, знал это и, не споря ни со своим полковником, ни со своей совестью, отплыл на первом же доступном транспорте. После короткой остановки в Лондоне на почтовых лошадях поскакал в Линкольншир, предоставив своему поверенному в делах вникнуть в круг своих новых обязанностей, а своему портному – доставить с возможной поспешностью одежду, приличествующую штатскому джентльмену в глубоком трауре.
Одежда еще не прибыла, но весть о том, что его полк отличился в битве при Ортизеях, достигла Фонтли, сделав Адама одновременно ликующим и несчастным; а мистер Уиммеринг появился в Фонтли за день до этого. Он провел ночь в поместье, но младшая мисс Девериль придерживалась мнения, что ему выпало не более чем два-три часа сна, поскольку он оставался взаперти вместе с ее братом до рассвета. Он был очень учтив с дамами, так что было немилосердно с ее стороны уподобить его предвестнику беды. Он также был очень учтив с новым виконтом и очень терпелив, отвечая на все его вопросы, не подавая виду, что находит его удручающе несведущим.
Адам сказал с улыбкой в усталых серых глазах:
– Вы, должно быть, считаете меня дураком за то, что я задаю вам так много глупых вопросов. Но, видите ли, я новичок. И никогда не имел дела с подобными вещами. Я не разбираюсь в них, а должен был бы.
Нет, мистер Уиммеринг не считал его светлость дураком, зато глубоко сожалел, что покойный виконт не считал нужным посвящать его в свои тайны. Но покойный виконт не считал нужным посвящать в свои тайны даже собственного поверенного в делах: на фондовой бирже заключались сделки, к которым привлекались агенты, неизвестные Уиммерингу Он с печалью сказал:
– Я бы не мог посоветовать его светлости вложить свои деньги так, как он порой это делал. Но он был оптимистом по натуре – и я должен признать, что иногда ему везло в предприятиях, которые я как поверенный в делах ни за что бы ему не порекомендовал. – Он освежился щепоткой табаку из видавшей виды серебряной табакерки, по которой постукивал кончиком тонкого худого пальца, и добавил:
– Я был хорошо знаком с вашим почтенным родителем, ваша светлость, и долгое время был убежден, что он надеялся вернуть былое процветание поместью, которое унаследовал и которое, как он знал, должно, согласно естественному ходу вещей, перейти впоследствии в ваши руки. Рискованное и, увы, неудачное предприятие, в которое лорд ввязался незадолго до своей безвременной кончины… – Поверенный в делах прервался и перевел взгляд с лица Адама на покачивающиеся вдали верхушки деревьев за садами. К ним, очевидно, он и обратил остаток своей речи:
– Никак не следует забывать при этом, что его покойная светлость был, как я уже отметил, оптимистом по натуре. Бог ты мой! Получай я по сотне фунтов каждый раз, когда его светлость терпел неудачу на бирже без малейшего уменьшения своего оптимизма, я был бы богатым человеком, уверяю вас, сэр!
Никакого ответа на эту тираду не последовало. И вместо того чтобы искать какие-то иные утешения в сложившейся ситуации, Адам ровным голосом спросил:
– Проще говоря, Уиммеринг, как обстоят мои дела в настоящее время?
Такая прямота в ситуациях сугубо деликатных всегда несколько претила Уиммерингу, но, побуждаемый каким-то особым свойством негромкого голоса наследника, он ответил с непривычной откровенностью:
– Плохо, милорд.
Адам понимающе кивнул:
– Насколько плохо?
Мистер Уиммеринг аккуратно сложил кончики пальцев вместе и уклончиво ответил:
– Это в высшей степени прискорбно, что дедушка вашей светлости скончался прежде, чем вступил в возраст его покойной светлости. У него было намерение вернуть поместье в прежнее состояние. В те времена, о чем мне нет нужды напоминать вашей светлости, мой собственный достопочтенный родитель находился в таких же отношениях с четвертым виконтом, в каких я находился с пятым и – да будет мне позволено выразить это пожелание – в каких я надеюсь состоять с вашей светлостью. Когда вы, милорд, достигли своего совершеннолетия, моим искреннейшим желанием было побудить его покойную светлость исправить упущения, которые сделали неизбежными неисповедимый промысел Господен. Его светлость тем не менее не счел момент благоприятным для осуществления замысла, который, уверяю вас, пришелся ему очень по сердцу. Ваше присутствие, милорд, стало бы очень важным; мне нет нужды воскрешать в вашей памяти обстоятельства, которые сделали по-настоящему трудным для вас просить об отпуске именно тогда. Битва на Коа! Кажется, еще вчера мы жадно вчитывались в сообщение об этом сражении, содержащее слова благодарности лорда Веллингтона, обращенные к офицерам и солдатам полка вашей светлости!
– Земельные владения, насколько я понимаю, к тому времени уже были заложены? – вставил его светлость.
Мистер Уиммеринг склонил голову в скорбном признании, но снова поднял ее, чтобы предложить смягчающее обстоятельство:
– Однако вдовья часть наследства ее светлости была сохранена, – А доли моих сестер ?
Уиммеринг, вместо ответа, вздохнул.
Помолчав, Адам подвел итог:
– Положение, кажется, отчаянное. Что я должен делать?
. – Серьезное, милорд, но, смею полагать, не отчаянное. – Он поднял руку, когда Адам растерянно указал жестом на кипу бумаг на своем столе. – Позвольте мне просить вас не слишком принимать во внимание требования, которые в данных обстоятельствах неизбежны! Ни одно из них не является безотлагательным. Определенной степени тревоги у кредиторов следовало ожидать, и унять ее поистине было моей первейшей заботой. Ни в коей мере я не отчаиваюсь уладить эти дела.
– Я не слишком разбираюсь в цифрах, – ответил Адам, – но полагаю, долги составляют сумму большую, нежели имеющиеся в моем распоряжении средства. – Он взял со стола бумагу и изучил ее. – Вы, как я вижу, не назначили никакой цены на конюшни. Их, я считаю, следовало бы продать немедленно, и городской дом тоже.
– Ни в коем случае! – с горячностью перебил его Уиммеринг. – Подобные действия, милорд, окажутся гибельными, поверьте мне! Позвольте повторить, что моей главной заботой было унять беспокойство кредиторов: до тех пор, пока мы не увидим ясно, что к чему, – это самое необходимое.
Адам отложил бумагу:
– Мне это уже ясно. Что, нависла угроза разорения, да?
– Ваша светлость смотрит на вещи слишком мрачно. Потрясение выбило вас из, колеи. Но нам не следует отчаиваться.
– Если бы я имел достаточно времени и средств, возможно, я смог бы вернуть наше состояние. Наверняка Фонтли процветало во времена моего дедушки? С тех пор как я приехал домой, я ходил повсюду с нашим управляющим, стараясь научиться у него за неделю вещам, которые мне следовало бы узнать, когда я был еще мальчиком. Вместо этого, – он грустно улыбнулся, – я был помешан на армии. Эх, знать бы заранее!.. Впрочем, слезами горю не поможешь. Земля здесь такая же плодородная, как и повсюду в Линкольншире, но как много предстоит сделать! А будь у меня средства, я больше всего хотел бы выкупить закладные, но на это у меня определенно нет денег.
– Милорд, не все ваши земли заложены! Прошу вас, не нужно…
– К счастью, не все. Дом и прилегающий к нему участок не заложены. Вы можете сказать мне, какую цену нам следует назначить за них? И то и другое в запущенном состоянии, но монастырь, по общему мнению, прекрасен и, кроме того, представляет исторический интерес.
– Продать Фонтли?! – в ужасе воскликнул Уиммеринг. – Вы ведь это не всерьез, ваша светлость! Вы, конечно, говорите шутки ради!
– Нет, я не шучу, – спокойно ответил Адам. – Вряд ли когда-нибудь в жизни мне так мало хотелось шутить. Если бы вы могли подсказать мне, как избавиться от долгового бремени, как обеспечить моих сестер, не продавая Фонтли, – но вы ведь не можете, правда?
– Милорд, – сказал Уиммеринг, придя немного в себя, – я верю, что, возможно, мне удастся это сделать. Наверное, задача не из легких, но мне пришла в голову одна мысль – могу ли я говорить откровенно о предмете довольно интимного свойства?
Адам посмотрел удивленно, однако кивнул.
– Злополучные ситуации вроде этой – не такой уж редкий случай, как хотелось бы, милорд, – сказал мистер Уиммеринг, пристально разглядывая свои пальцы. – Я мог бы вспомнить истории из своего собственного опыта, когда печальным образом рухнувшее благосостояние благородного дома восстанавливалось с помощью разумного брака.
– Боже правый, уж не предлагаете ли вы, чтобы я женился на богатой наследнице? – спросил Адам обескураженно.
– Так часто поступают, милорд.
– Полагаю, что наверное, но, боюсь, не следует ждать этого от меня, – возразил Адам. – Да и среди моих знакомых нет богатой наследницы, кроме того, я уверен, что меня не восприняли бы как подходящего мужа.
– Совсем наоборот, милорд! Вы – из очень знатного рода, вы – обладатель титула, собственник значительной земельной собственности и поместья, как вы сами сказали, представляющего исторический интерес – Я никогда не подозревал, что вам может прийти в голову подобная ерунда! – перебил поверенного Адам. – Названия моих владений лишь красиво звучат, но стоит о них узнать побольше, как все это превращается в пустой звук. В любом случае я не собираюсь выставлять себя на продажу!
В голосе молодого виконта зазвучали категоричные нотки, и Уиммеринг смирился, довольствуясь уже тем, что заронил идею в его голову. Он мог сколько угодно возмущаться, но Уиммеринг был совсем неплохого мнения о здравом смысле лорда и надеялся, что когда тот окончательно оправится от потрясения, оказавшись на грани разорения, то осознает преимущества того, что являлось, на взгляд его адвоката, весьма простым выходом из трудного положения. Вот ведь счастье, что он не был помолвлен, – если он и в самом деле не был помолвлен. Уиммеринг знал: год назад Адам вообразил, что влюблен в дочь лорда Оверсли, но нигде никаких известий о помолвке не появилось, и роман сей не нашел одобрения у пятого виконта. Пятый виконт желал, так же страстно, как и Уиммеринг, чтобы его сын женился на деньгах, а на основании того, что он знал о состоянии лорда Оверсли, Уиммеринг не мог предположить, что тот, в свою очередь, с энтузиазмом отнесется к подобному союзу. Мисс Джулия была признанной красавицей, и если кто-либо мог иметь точное представление о степени финансовых затруднений лорда Линтона, так это его старинный друг Оверсли. Нет, Уиммеринг склонялся к мысли, что его покойная светлость был прав, когда посчитал этот роман простым юношеским увлечением.
« Мой молокосос вообразил, что у него любовь с девчонкой Оверсли! – возмутился как-то его светлость в момент гнева. – Все это – надуманная болезнь! Его от девчонок за уши не оттащишь с тех пор, как он научился ковылять по Маунт-стрит. Двое желторотых! Уж я-то сон не потеряю из-за такой чепухи!»
Уиммеринг тоже не потерял сон. Новый виконт с отвращением отверг предложение поискать богатую наследницу, но он не проявил никаких признаков того, что его чувства уже кому-то отданы, было не удивительно, тогда, год назад, что он избавлялся от боли и усталости во время месяца, проведенного в руках хирургов, благодаря флирту с очаровательной мисс Оверсли; еще менее удивительно было, что романтическая девушка поощряла ухаживания героя Саламанки. По мнению Уиммеринга, удивительнее было бы другое: если бы такой мимолетный роман пережил бы разлуку.
Что же до сомнений его светлости относительно собственной состоятельности, то Уиммеринг их не разделял. Лорд Оверсли мог не одобрять этот союз, но не о таких родителях, как Оверсли, думал Уиммеринг. Виконту явно не приходило в голову, что ему следует искать жену в кругах богатых коммерсантов; возможно, поначалу эта идея пришлась бы ему не по вкусу, но он казался разумным молодым человеком, и, скорее всего, из тех, кто, вероятно, пойдет почти на все, чтобы сохранить место, которое из поколения в поколение было домом Деверилей. В таком браке не было бы ничего необычного – его светлости вовсе не нужно жениться на наследнице какого-нибудь вульгарного выскочки. Мистер Уиммеринг мог припомнить не одного весьма благопристойного джентльмена, занимающегося торговлей, который горел бы желанием подтолкнуть своих отпрысков вверх по социальной лестнице, но адвокат скорее склонялся к мысли, что невесту следует искать в одном из крупных банкирских домов. Это было бы просто идеально. Да к тому же, если бы девушка попалась не слишком уж привередливой, его светлость наверняка пришелся бы ей по душе. Адам был молодым человеком приятной наружности, хотя и без той несколько вульгарной красоты, какой обладал его отец. У него было тонкое живое лицо, становившееся обаятельным от улыбки, которая была необычайно приветливой. Он выглядел старше своих двадцати шести лет, может быть, из-за сильно обветренной кожи и чуть заметных морщин: он постоянно щурил глаза от палящего солнца. Молодой лорд был среднего роста, хорошо сложен, но ему недоставало физической мощи своего отца: в самом деле, не будь в его осанке подтянутости, выдававшей мускулы, можно было бы заподозрить, что он хлипок и слаб, настолько он был худым. Он слегка прихрамывал при ходьбе после битвы при Саламанке, но это, казалось, не слишком его смущало. Уиммеринг не знал, сколько мучительных операций пришлось перенести молодому офицеру, прежде чем хирургам удалось извлечь пулю и осколки кости. Адаму повезло, что ногу не ампутировали, хотя вряд ли в то время он так думал.
Адвокат больше не возвращался к идее с женитьбой и вместо этого посвятил себя задаче провести виконта по запутанному лабиринту отцовских дел. Он неподдельно горевал, замечая все более глубокую озабоченность во взгляде умных привлекательных глаз молодого человека, но не пытался приуменьшать тяжесть его положения: чем более полно милорд осознает все, тем более вероятно, что он преодолеет свое нежелание жениться ради богатства. Уиммеринг, уезжая из поместья, был почти уверен в том, что здравый смысл его нового патрона возьмет верх. Тот воспринял потрясающую новость молодцом, не ропща на судьбу, не произнося никаких горьких слов. Если он и винил в чем-то своего отца, то безмолвно, – казалось, виконт более склонен винить себя самого. Он несомненно был слегка ошарашен, но когда он придет в себя, был уверен адвокат, то, в поисках преодоления невзгод, вспомнит сделанное ему предложение и, возможно, обдумает его более спокойно.
Мистер Уиммеринг был не слишком душевным человеком, но, прощаясь с Адамом, он ощутил чисто человеческое желание помочь ему. Тот вел себя прекрасно, гораздо лучше, чем его отец вел себя в моменты внезапного потрясения. Усаживая Уиммеринга в один из своих экипажей, который должен был доставить адвоката в Маркет-Дипинг, Адам напутствовал его со своей восхитительной улыбкой;
– Боюсь, вы всю душу растрясете! Дорога такая же скверная, как в Португалии. Спасибо вам, что вы предприняли столь утомительное путешествие, я вам очень признателен! Я буду в городе через несколько дней – как только улажу некоторые дела здесь и посоветуюсь со своей матерью.
Он крепко пожал руку Уиммеринга и подождал, пока экипаж не тронется с места, прежде чем вернуться в библиотеку.
Адам снова сел за письменный стол с намерением навести некоторый порядок в разбросанных на нем бумагах, но когда собрал во внушительную стопку многочисленные счета от продавцов, то какое-то время сидел неподвижно, глядя в окно на желтые нарциссы, но совсем не замечая их.
Он был выведен из задумчивости звуком открывающейся двери и, оглянувшись, увидел, что в комнату заглядывает его младшая сестра.
– Он уехал? – заговорщически спросила она. – Можно войти?
Его глаза весело загорелись, но он ответил с подобающей степенностью:
– Да, но постарайся, чтобы тебя не было заметно! Она понимающе подмигнула.
– Из всей семьи ты нравишься мне больше всех, – призналась она, проходя по комнате к креслу, в котором недавно сидел Уиммеринг.
– Спасибо!
– Не то чтобы это о многом говорило, – добавила она задумчиво, – потому что я не беру в расчет тетушек, дядюшек и двоюродных братьев и сестер. Так что нас теперь только четверо. И сказать по правде, Адам, я любила папу только по велению долга, а Стивена не любила вовсе. Конечно, я могла бы любить Марию, если бы она не умерла до моего рождения, но я не думаю, что любила бы, так как, судя по тому, что рассказывает нам мама, она была гнуснейшим ребенком!
– Лидия, мама никогда не говорила таких вещей! – возразил Адам.
– Да совсем наоборот! Она говорит, что Мария была слишком хороша для этого мира, ну… ты ведь понимаешь, что я имею в виду, правда?
Он не мог этого отрицать, но предположил, что Мария, будь ей отпущено больше шести лет, возможно, изжила бы свою гнетущую добродетель. Лидия согласилась с этим, хотя и с сомнением, заметив, что Шарлотта тоже всегда была очень добродетельна.
– А я совершенно искренне привязана к Шарлотте, – заверила она его.
– И наверняка к маме тоже!
– Конечно, это ведь обязанность! – ответила она с достоинством.
Адам был ошеломлен, но, поглядев на сестру с минуту, благоразумно воздержался от комментариев. Он не слишком хорошо ее знал, потому что она была на девять лет моложе; и хотя во время его тягостного выздоровления частенько забавляла его своими подростковыми рассуждениями, ее приходы к его больничной койке были ограничены во времени: мисс Кекуик, гувернантка неопределенного возраста и сурового вида, вызывала Лидию из комнаты брата по прошествии получаса либо на урок итальянского, либо для часового упражнения на арфе. Плоды ее кропотливого усердия до сих пор не были видны Адаму, потому что, хотя в живом лице сестры сквозил незаурядный ум, она пока не проявляла признаков учености, которой можно было бы ждать от человека, образованием которого занимается столь знающая наставница, как мисс Кекуик.
Он спрашивал себя, почему Лидия обаятельнее своей старшей, гораздо более красивой сестры, когда та очнулась от каких-то неизвестных мечтаний и привела его в замешательство, спросив.
– Мы разорены, Адам?
– О, я надеюсь, что все это не настолько плохо!
– Мне следовало бы сразу тебе сказать, – перебила его Лидия, – что хотя я всегда решительно противилась образованию, от которого, как я очень быстро поняла, мне в любом случае не будет никакого проку, но я вовсе не глупа! Ну, если уж даже Шарлотта догадывалась, что мы годами пребывали на грани катастрофы, – а ведь никто не скажет, что она соображает лучше меня! И еще, Адам, мне уже исполнилось семнадцать, помимо того, что у меня уйма житейской мудрости, и я собираюсь помочу тебе, если смогу, так что, пожалуйста, не говори со мной таким тоном, будто меня это не касается!
– Прошу меня простить! – поспешно извинился он.
– Это разорение?
– Боюсь, что-то до боли на него похожее.
– Я так и думала. Мама уже неделями говорит, что может в любой момент остаться без крыши над головой.
– До этого дело не дойдет, – заверил он ее. – Она получит свою вдовью долю наследства – ты знаешь, что это такое?
– Да, но она говорит, что это ничтожная сумма и что нам придется перебиваться кровяной колбасой, – а это, Адам, никак не подходит для мамы.
– Мама преувеличивает. Надеюсь, что она будет жить в сносных условиях. У нее около восьмисот фунтов в год – не богатство, конечно, но, по крайней мере, независимость. При разумной экономии…
– Мама, – заявила Лидия, – никогда не изучала экономию.
Он улыбнулся:
– А ты?
– Только политическую экономию, а от нее нет никакого проку! Я, может быть, не так много о ней знаю, но все-таки знаю, что она имеет отношение к распределению богатства, вот я и решила не мучить себя ею, за неимением какого-либо богатства для распределения.
– А разве знающая мисс Кекуик не учила тебя экономно вести домашнее хозяйство?
– Нет, ее мышление – высшего порядка. Кроме того, все знают, что это означает! Это – съедать только одно блюдо за обедом, иметь недостаточно лакеев и самой шить себе платья, что совершенно бесполезно, потому что если у тебя нет денег, чтобы за что-либо заплатить, то это самая идиотская трата времени – учиться, как их сберечь! Мама не станет этого делать – но я думала не о ней, я думала о тебе и о Фонтли. – Она устремила на него серьезный взгляд. – Мама говорит, что Фонтли будет потеряно для нас. Это правда? Пожалуйста, скажи мне, Адам! – Она прочла ответ на его лице и потупила взгляд. Тщательно расправив складки муслинового платья на коленях, она сказала:
– Я нахожу эту мысль просто отвратительной.
– И я тоже, – грустно согласился он. – Слишком отвратительной, чтобы о ней говорить, до тех пор, пока я с ней не свыкнусь.
Она подняла глаза;
– Я знаю, что для тебя это гораздо хуже, и не собиралась говорить об этом так жалостливо. Дело в том, что я убеждена: нам следует предпринять усилия, чтобы спасти Фонтли. Я много думала об этом и понимаю, что это теперь и мой долг – подыскать блестящую партию. Как ты думаешь – у меня получилось бы, если бы я задалась такой целью?
– Нет, конечно нет! Моя дорогая Лидия…
– О, я смогу! – сказала она решительно. – Я, конечно, понимаю, что на этом пути, может быть, встретится загвоздка-другая, особенно важно то обстоятельство, что я еще не выезжаю в свет. Мама, знаешь ли, собиралась выезжать со мной в этом сезоне, но она не может этого сделать, пока мы в трауре, и я понимаю, что если я не появляюсь в обществе…
– Кто втемяшил тебе в голову всю эту чепуху? – перебил Адам сестру.
Она посмотрела удивленно:
– Это не чепуха! Неужели ты не знаешь, как, мама надеялась на то, что Шарлотта подыщет блестящую партию? Она почти это сделала, но не приняла предложения из-за Ламберта Райда. И я должна сказать, что это в значительной степени лишило ее моей благосклонности! Разве что, дура, не знала, что из этого получится. Так оно и случилось! Мама неделями не говорит ни о чем, кроме как о Марии и о том, что она никогда не пренебрегла бы своим долгом, как бедная Шарлотта!
– Райд? – проговорил Адам, пропустив мимо ушей последнюю, и весьма примечательную часть этой речи.
– Да, разве ты его не помнишь?
– Конечно помню, но я не видел его с тех пор, как приехал домой и…
– О нет! Он в отъезде. Ему пришлось уехать в Эдинбург, потому что одна из его шотландских тетушек умерла, а он был опекуном, или что-то в этом роде. Адам, ты не станешь запрещать Шарлотте выйти за него замуж, правда?
– Боже правый, мне нечего сказать по этому поводу! Они по-прежнему этого хотят?
– Да, и ты должен что-то сказать! Шарлотта пока – несовершеннолетняя, и я знаю, что ты – наш опекун.
– Да, но…
– Если ты считаешь, что было бы неподобающе разрешать нечто такое, что не нравилось папе, так я скажу тебе – это все не он, а мама, – с готовностью поведала Лидия. – Он сказал, что она должна поступить, как ей нравится, но ему совершенно все равно. – На мгновение задумавшись, она добавила:
– Я не удивлюсь, если тебе удастся внушить маме эту мысль теперь, когда мы разорены. Ей, конечно, это совершенно не понравится, и я должна признать, что это действительно выглядит потрясающим мотовством со стороны Шарлотты – транжирить себя на Ламберта Райда! Однако отчаиваться совсем не нужно! У меня не так много знакомых молодых джентльменов, но я знаю, что очень хорошо уживаюсь с пожилыми, потому что всякий раз, когда папа принимал здесь кого-нибудь из своих друзей, я замечательно с ними ладила! И, как я обнаружила, именно у пожилых джентльменов самые крупные состояния. Не понимаю, что я такого сказала, чтобы ты так смеялся!
– Конечно не понимаешь, пожалуйста, прости меня! – взмолился Адам. – Думаю, что ты, наверное, поговорила с Уиммерингом?
– Нет! А что? – спросила она, удивившись.
– Это именно тот совет, который он дал и мне: найти блестящую партию!
– Ага! – глубокомысленно проговорила Лидия, подвергая сказанное осмыслению, и покачала головой. – Нет, только не ты! Шарлотта говорит, что, если отношения уже сложились, сама мысль о браке с кем-то другим отвратительна.
Адам, обнаруживший, что его сестра так же способна смутить, как и позабавить, ответил с похвальным хладнокровием:
– Так и сказала? Ну, наверное, она знает лучше меня, так что не стану спорить на сей счет.
– Ты виделся с Джулией, когда был в Лондоне? – поинтересовалась Лидия, не заметив колкости. – Знаешь, Оверсли переехали из Бекенхерста в начале месяца. – Она заметила некоторую напряженность в его лице и, обеспокоенная, спросила:
– Мне не следовало этого говорить? Но она сама сказала мне об этом!
– Понимая, что лишь откровенность пойдет ему на пользу, Адам сказал:
– Не знаю, что она могла тебе сказать, Лидия, но ты обяжешь меня, если забудешь об этом. Между нами действительно возникла привязанность, но мы никогда не были помолвлены. Я еще не наведывался на Маунт-стрит, но, конечно, должен это сделать, когда вернусь в город. Вот, собственно, и все, что можно сказать!
– Ты имеешь в виду, что лорд Оверсли не позволит Джулии выйти за тебя теперь, когда ты разорен? – спросила она.
– Он был бы очень плохим отцом, если бы позволил, – ответил он настолько бодро, насколько мог.
– Ну, я думаю, это ужасно несправедливо! – заявила Лидия. – Мало того что ты обязан выплатить долги папы, к которым не имеешь никакого отношения, так ты еще и должен отказаться от Джулии! Все свалилось на тебя, а ты виноват меньше, чем любой из нас! Мама считает, что жалеть нужно ее, но это вздор, – и ты можешь глядеть как угодно неодобрительно, Адам, но это вздор! На самом деле, ты – единственный из нас, кого нисколько не жалеют! Мама получит свою вдовью долю имущества, Шарлотта выйдет замуж за Ламберта, а я теперь вполне утвердилась в мысли выйти замуж за человека с состоянием. – Она тепло улыбнулась ему. – Естественно, такой шаг был бы в высшей степени неприятен для тебя или для Шарлотты, если бы вам пришлось это сделать, но я буду не против, уверяю тебя! Ты должен знать, что мне… мне неведомы нежные чувства. Разве что, – добавила она менее возвышенным стилем, – я влюбилась в одного лакея, когда мне было двенадцать, но это была непродолжительная страсть, не говоря уже о том, что совсем нежелательная, так что нам не нужно принимать ее в расчет. Кстати, Адам, ты знаком с каким-нибудь богатым пожилым джентльменом?
– Боюсь, что нет. А если бы и был знаком, то скрыл бы его от тебя! Я скорее предпочел бы лишиться Фонтли, чем смотрел бы, как ты жертвуешь собой ради его спасения, и, хотя ты еще не любила, само собой разумеется, что однажды ты можешь полюбить, и какой тогда это будет тоской для тебя – быть связанной с богатым старым джентльменом!
– Да, – согласилась она, – но, я считаю, нужно быть готовой на жертвы ради своей семьи. И в конце концов, он может умереть к тому времени!
– Совершенно верно! А если доживет – хотя я вовсе не думаю, что доживет! – мы всегда сможем прикончить его с помощью пузырька какого-нибудь медленно действующего яда.
Эта мысль настолько пришлась по душе Лидии, что она расхохоталась; но в этот неподходящий момент дверь открылась и, опершись на руку своей старшей дочери, вошла леди Линтон, волоча за собой ярды отделанного черными кружевами траурного крепа. Она помедлила на пороге, проговорив слабым дрожащим голосом:
– Смеетесь, мои дорогие? Шарлотта, которая была столь же добра, сколь и красива, сказала:
– До чего радостно было это слышать! Лидии всегда удавалось рассмешить дорогого Адама, даже когда ему было больно, правда, мама?
– Я рада узнать, что в Фонтли есть кто-то, способный смеяться в этот момент, – сказала леди Линтон.
Ничто ни в ее голосе, ни в выражении лица не подтвердило достоверности этого утверждения, но никто из ее дорогих не рискнул к этому придраться. Завершив разгром виновной стороны горестным вздохом, она позволила Шарлотте подвести себе к дивану и опустилась на него. Шарлотта приладила подушку у матери за головой, поставила табуретку ей под ноги и вернулась к креслу по другую сторону широкого камина, устремив, пока она усаживалась, тревожно-вопросительный взгляд на своего брата. Между ними было заметно сильное сходство. Оба напоминали свою мать, в отличие от более крупной и темноволосой Лидии, которая пошла в отца. Леди Линтон часто повторяла, что Шарлотта – копия ее Самой прежней. Хотя тонкая красота вдовы и поблекла со временем, а домашние невзгоды придали брюзгливое выражение ее классическим чертам, она все еще была привлекательной женщиной.
– Насколько я понимаю, – проговорила она, – этот человек уехал. Наверное, я могла бы надеяться, что он сочтет необходимым попрощаться со мной. Но, как вижу, без сомнения, я должна привыкать к тому, что со мной обращаются как с человеком совершенно незначительным.
– Боюсь, должен взять вину за этот промах на себя, мама, – сказал Адам. – Уиммеринг жаждал засвидетельствовать тебе свое почтение перед отъездом, но я не позволил, зная, что ты лежишь в постели. Он попросил меня передать его извинения.
– Я только рада, что была избавлена от необходимости видеть его снова, – заявила ее светлость несколько невпопад. – Он никогда мне не нравился, никогда! И ничто не разубедит меня в том, что наши несчастья вызваны тем, как он вел дела вашего бедного отца!
Снова вмешалась Шарлотта:
– Можно нам узнать, как обстоят дела, Адам? Нам кажется, что они не могут быть хуже, чем мы это предполагаем, правда, мама? Едва ли это способно стать для нас шоком, даже если мы совершенно разорены!
– Ничто не может стать шоком для меня, – сказала спокойно ее родительница. – После всего, что я пережила, я привыкла к катастрофам. И лишь желаю знать, когда мне готовиться к тому моменту, когда будет продана крыша над моей головой.
– Я не сделаю этого, обещаю тебе, мама, – ответил Адам. – На самом деле я надеюсь, что ты по крайней мере сможешь жить в сносных условиях, даже если никто из нас не сможет остаться в Фонтли.
Шарлотта спросила запинающимся голосом:
– Фонтли должно быть продано? И уже ничего нельзя сделать, чтобы его спасти?
. Адам смотрел потупившись на тлеющие поленья в камине и ответил лишь слабым покачиванием головы. Слезы навернулись на глаза сестры, но прежде, чем они успели пролиться, Лидия отвлекла внимание Шарлотты, бесстрастно сообщив, что, похоже, у мамы случилась судорога.
Вид вдовы определенно внушал тревогу. Когда смоченная нашатырным спиртом вата была принесена ее младшей дочерью и поднесена к ее носу, она смогла приподнять голову от подушки и произнести мужественным, но слабеющим голосом;
– Спасибо, мои дорогие! Прошу вас, не придавайте этому значения! Это пустяк – просто волнение, вызванное столь ужасными известиями, сразило меня настолько!.. Ты так долго был гостем в своем доме, дорогой Адам, что просто не мог знать, как ужасно истрепаны мои бедные нервы!
– Ты должна простить меня, мама, я действительно вовсе не намеревался тебя расстраивать, – сожалел Адам. – Мне казалось жестоким скрывать от тебя то, что ты рано или поздно все равно узнала бы.
– Без сомнения, ты поступил так, как считал правильным, мой дорогой сын. Мой первенец! – сказала вдова, протягивая к нему тонкую руку. – Но если бы твой брат был жив, он бы понял, какой это сокрушительный удар для меня! Ах, бедный мой Стивен! Всегда такой рассудительный, чувствующий все в точности так же, как я!
Поскольку жизнь ее второго ребенка, оборвавшаяся, когда он еще был в Оксфорде, была отмечена высокомерным пренебрежением к любым другим соображениям, кроме непосредственно касающихся его самого, это восклицание заставило ее оставшихся в живых детей обменяться красноречивыми взглядами.
Как раз в тот момент, когда Адам старался убедить мать, что ее вдовья доля имущества и страшнейшая нужда вовсе не синонимы, Лидия внезапно воскликнула:
– Так, значит, Дауэс был прав! Я совсем так не думала, но теперь вижу! Адам, эти отвратительные торговцы присылают счета за вещи, которые папа никогда не покупал!
Он быстро повернул голову и обнаружил, что она занята изучением бумаг, которые он оставил на письменном столе, И прежде чем успел вмешаться, она продемонстрировала озадачивающий пробел в своей житейской мудрости:
– Ведь папа никогда не дарил тебе ожерелье с изумрудами и алмазами, правда, мама? А тут «Ранделл энд Бридж» требуют за него совершенно чудовищную сумму! До чего гнусные мошенники!
Открытие это произвело на вдовствующую даму действие, подобное электрическому заряду… Доведенная до полуобморочного состояния усилиями двух дочерей обрисовать в привлекательных тонах ее дальнейшее существование, она села, прямая, как палка, и резко спросила:
– Что?
– Лидия, положи эти бумаги обратно на мой стол! – приказал Адам раздраженно.
– Но, Адам…
– Щеголяла прямо перед моим носом! – проговорила тем временем леди Линтон. – Ну как же я не догадалась! В опере – я еще подумала, до чего вульгарное! Как раз то, чего можно ожидать от такой твари! Да, тут одно другому под стать! Мы могли ходить в лохмотьях, но он предоставлял карт-бланш любой распутнице, которая ему приглянулась!
– Боже милостивый! – воскликнула Лидия с округлившимися от удивления глазами. – Не хочешь же ты сказать, что у папы – папы! – была…
– Попридержи язык! – коротко проговорил Адам, забирая счет из рук сестры и засовывая его в один из ящиков письменного стола.
Поняв, что брат рассержен не на шутку, она тут же попросила прощения. Лидию заботила не собственная нескромность, а то, что какая-то женщина может благосклонно принимать знаки внимания от джентльмена столь преклонных лет, как ее отец, которому было никак не меньше чем пятьдесят два. Шарлотта, у которой, при всех ее достоинствах, напрочь отсутствовало чувство юмора, позже сочла должным указать Адаму, что нераскаяние дорогой Лидии свидетельствовало скорее о ее невинности, нежели о порочности.
Леди Линтон годами терпела шалости своего супруга с аристократическим безразличием, но изумрудное ожерелье по какой-то причине, которую ее дети так никогда и не открыли, оказало на нее шоковое воздействие. От возмущения щеки ее вспыхнули, и она настолько забылась, что тут же припомнила и несколько прежних прегрешений его светлости, заявив, правда, что те она смогла простить. Ожерелье, стоимость которого она представляла не иначе как хлеб, выхваченный изо ртов его детей, с тем чтобы повесить на шею падшей женщине, – это уж слишком, как она заявила. Это определенно было слишком и для Лидии, которая, издав сдавленный смешок, напомнила таким образом потрясенной родительнице о собственном присутствии. Та была, по ее словам, огорчена, что кто-то из ее детей может быть начисто лишен деликатности и чувства приличия. Она, похоже, нашла некоторое утешение в мысли, что Лидия всегда была в точности такой же, как ее отец, но эти девические несовершенства естественным образом потребовали сравнения с детскими достоинствами ушедшей в мир иной Мэри и побудили вдову сетовать на жестокость судьбы, отнявшей у нее двоих детей, которые поддержали бы ее и утешили в трудную минуту. Одно повлекло за собой другое: прошло немного времени, и Адам обнаружил, что его обвиняют в величайшей бесчувственности; что касалось Шарлотты, которая изо всех сил старалась успокоить свою бедную мать, леди Линтон удивлялась, как та может смотреть ей в глаза, своенравно отказавшись от предоставленной ей возможности поправить пришедшие в упадок дела своего семейства.
– Ни слова осуждения никогда не сорвется с моих губ, – великодушно простила она. – Я просто дивлюсь на тебя, потому что все эгоистичное по своей природе совершенно мне чуждо. Бедное дитя! Я хотела бы, чтобы тебе не пришлось пожалеть о поступке того дня, но, увы, боюсь, что ты обнаружишь в скором времени, как внимание к тебе со стороны молодого Райда печальным образом пойдет на убыль теперь, когда мы оказались в нищете.
Но в этом она ошибалась. Не прошло и двадцати четырех часов с тех пор, как она изрекла зловещее пророчество, а мистер Райд уже тряс руку Адама, приговаривая:
– Ей-богу, это замечательно – видеть тебя снова, да еще таким крепким! Но ты знаешь, как я огорчен причиной, по которой ты здесь оказался! Каким человеком ты, должно быть, меня считал! Но наверное, Шарлотта рассказала тебе, как все случилось: я был в отъезде – одна из моих старых тетушек отдала концы, и мне пришлось спешно отправиться в Шотландию, в сопровождении еще двух тетушек, цеплявшихся за мои фалды. Я уже и не чаял освободиться! Но было бесполезно сбегать прежде, чем уладится дело: мне пришлось бы вернуться назад, знаешь ли, а я этого и не собираюсь делать, если только не возьму туда Шарлотту на наш медовый месяц! – Молодой человек ухмыльнулся и добавил:
– Ты ведь не станешь запрещать наш брак, не так ли? Лучше не надо, старина, скажу я тебе!
Адам засмеялся и покачал головой:
– Я бы не осмелился. Но думаю, тебе следует знать, что дела наши в очень плохом состоянии, Ламберт. Я сделаю, что смогу, чтобы обеспечить Шарлотту по крайней мере какой-то частью ее приданого, но это будет не то, что ей полагалось получить и на что ты мог более или менее рассчитывать.
– Нет? – резко спросил Ламберт. – Даешь мне шанс пойти на попятную? Очень мило с твоей стороны – нет, в самом деле! А теперь довольно – шутки прочь! Я очень сожалею, но это не является для меня неожиданностью. Я без всякого колебания сознаюсь, что, когда Шарлотта послала мне это сообщение, первой мыслью, что пришла в голову, было то, что теперь, наконец, мы можем соединиться. Поместье Мембери не сравнится с Фонтли, и, хотя состояние мое невелико, оно дает мне возможность вести дела достаточно удачно, чтобы обеспечить своей жене жизнь с комфортом – да и Лидии тоже, если она решит поселиться с нами.
Он спросил Адама, придется ли тому продавать Фонтли. И когда Адам ответил, что, к сожалению, скорее всего да, он помрачнел и сказал, что это плохо и что Шарлотта будет очень переживать.
– Знаешь ли, жить так близко и видеть здесь чужих людей… Я рад был бы тебе помочь, но это не в моих силах. Разве что, – добавил он со своим неизменным смешком, – освобожу тебя от Шарлотты.
Не приходилось рассчитывать, что леди Линтон с готовностью смирится с тем, что ее дочь выйдет замуж за какого-то сельского сквайра, но альтернатива, состоявшая в том, чтобы обеспечивать дочь из собственной вдовьей доли имущества, заставила ее скрепя сердце дать согласие. Хотя и оставляя за собой право сокрушаться по поводу этого союза, она была вынуждена признать, что это не позорно: Ламберт не знатного, но достойного происхождения, и его состояние, прежде казавшееся ничтожным, превратилось, в свете ее собственного жалкого положения, в немалый достаток. Ей бы никогда не пришелся по вкусу этот брак, но она сказала сыну, что вынуждена признать: Ламберт ведет себя великодушно и он добр ко всем ним.
Лидия тоже не могла не признать доброты Ламберта, но сказала Адаму, что ничто не заставит ее поселиться в его доме.
– Ну конечно ты этого не сделаешь, – согласился брат. – Ты будешь жить с мамой.
– Да, хотя это и может показаться тебе странным, я с радостью так поступлю, – сказала она смущенно. – Надеюсь, что я оцениваю Ламберта по достоинству, но это станет мукой – вынужденно жить в одном доме с тем, кто всегда весел и так часто смеется! Уверяю тебя, если нас всех поглотит землетрясение, он и в катастрофе отыщет светлую сторону! Разве тебе он порой не действует на нервы?
Этого Адам отрицать не мог. Он знал Ламберта с тех пор, как оба были еще мальчишками, и очень любил друга, но его неиссякаемая бодрость порой раздражала его так же, как и Лидию. Тем не менее он сознавал преимущества характера этого человека и, когда видел, как Шарлотта так и сияет от счастья, сам ожидал предстоящего брака если не с энтузиазмом, то по крайней мере с облегчением. То, что будущее сестры обеспечено, было единственной утешительной мыслью, с которой он уехал в Лондон в начале следующей недели.
Глава 2
Городской дом Линтонов находился на Гросвенор-стрит и был просторным особняком, значительно увеличенным последним владельцем в былые времена его благосостояния: он пристроил бальный зал с несколькими красивыми покоями над ним. Обставленный со старомодной элегантностью дом удивил Адама, когда он наведался туда: все кресла закрыты голландскими чехлами, а каминные полки абсолютно лишены каких-либо украшений. Едва ли не единственный способ экономии, который практиковал покойный виконт, – это закрывать свое городское жилище на зимние месяцы. Когда его не приглашали пожить в Карлтон-Хаус, он предпочитал останавливаться в самом дорогостоящем комфортном отеле «Кларедон».
Адам тоже на сей раз остановился в отеле, но не в «Кларедоне». Когда сопровождавший его слуга провел виконта по всему дому, держась словно опекун, он и не предполагал, что сможет сбыть с рук это одно из своих владений весьма безболезненно. В его сознании сия операция ассоциировалось с неделями страданий, и он решил, что чем скорее избавится от дома, тем приятнее ему будет.
Конюшни в Ньюмаркете уже были выставлены на продажу вместе с охотничьим домиком в Мелтон-Моубрей и шестнадцатью охотничьими собаками покойного виконта. Уиммеринг не считал, что продажа конюшен может причинить какой-то вред делу, зато сильно осуждал выставление на продажу охотничьих собак.
– Это произведет неблагоприятное впечатление, милорд, – сказал он. – Мне это не по душе!
Нельзя сказать, что Адаму это нравилось, однако он был непоколебим. Что и говорить, даже неприятно думать об этом, тем более что в конце охотничьего сезона собак невозможно было продать за сумму, хотя бы отдаленно приближавшуюся к той, которую отец заплатил за них когда-то, но Адам освобождался от обременительных расходов на их содержание. Уиммеринг по-прежнему говорил о необходимости умерить беспокойство, все время владеющее молодым виконтом, но дальнейшее изучение дел покойного отца не открыло Адаму ничего такого, что давало бы основание считать, будто еще можно Что-то выгадать, откладывая неизбежное, и то и дело повторяющиеся мольбы адвоката о том, чтобы сохранить прежнее положение Деверилей, вызывало лишь раздражение у молодого хозяина, нервы , которого были" напряжены до предела. Врожденное воспитание и, учтивость побуждали Адама всякий раз терпеливо выслушивать Уиммеринга, но ни один из аргументов, выдвинутых его поверенным в делах, не заставил его отступить от линии поведения, .продиктованной собственными убеждениями. Он даже не представлял, насколько Уиммеринга озадачивает порой его вежливость и с каким облегчением этот издерганный человек воспринял бы малейшую вспышку гнева.
Следуя опять же собственному убеждению, Адам расспросил своего банкира в Чаринг-Кросс. Уиммеринг уговаривал его не браться за подобные дела, доверяя его, более богатому, жизненному опыту, на что Адам ответил, что, по его мнению, ему следует самому увидеться с Друммондом.
– Моя семья всегда имела дело с банком Друммонда, – ответил он. – И там всегда поступали с нами честно. Поэтому предпочитаю сам поговорить с Друммондом.
Мистер Уиммеринг едва заметно скривил губы, но было ясно, что сам-то он никогда бы не добился таких уступок, которые мистер Друммонд-старший предоставил Адаму.
Друммонды были потомственными банкирами, и среди их почтенных клиентов числились даже такие клиенты, как его величество король Георг. Фамилия Деверилей часто встречалась в последних счетах, и мистер Чарльз Друммонд ожидал прибытия нового лорда Линтона с тяжелым сердцем. Он боялся, что тот выдвинет непомерные требования, удовлетворить которые для него было бы невозможно. Он не был близко знаком с Адамом и прежде не имел возможности составить собственное мнение о его характере, помня его лишь как скромного молодого офицера, совершенно не похожего на своего величественного отца; но хотя это обстоятельство и было очком в его пользу, оно ни в коей мере не подготовило мистера Друммонда к встрече с новым клиентом, который не только выложил ему все начистоту, но и сказал с улыбкой, столь же обаятельной, сколь и печальной:
– В данных обстоятельствах, сэр, выглядело бы возмутительно с моей стороны просить вас о том, чтобы и дальше держать открытый счет, на котором и так уже громадное превышение кредита, но надеюсь, что смогу удовлетворить ваши претензии ко мне и выплатить долг. Я произвел расчет, насколько это возможно, – , хотя точную стоимость некоторого моего имущества можно лишь предполагать, – своего рода баланс между моими долгами и моими ожиданиями, с которым вы, естественно, пожелаете ознакомиться.
С этими словами он положил бумаги перед мистером Друммондом, который вглядывался в них не без опаски. К тому моменту, когда банкир оправился от потрясения, обнаружив, что ожидания Адама не связаны ни с верным делом в Ньюмаркете , ни с какой-либо операцией на бирже, призванной укоротить дни почтенного банкира, он сделал другое открытие, которым впоследствии поделился со своим сыном:, – Молодой человек Похож на своего деда. Та же спокойная манера держаться, та же холодная голова на плечах, – из него выйдет толк!
Адам взял наемный экипаж от Чаринг-Кродс до Маунт-стрит и с сердцем, бьющимся неприятно быстро, взбежал по ступенькам к парадной двери.
Адама провели в библиотеку, и лорд Оверсли, воскликнув: «Адам, мальчик мой дорогой!» – поднялся из своего кресла и, быстро пойдя ему навстречу, стиснул руку молодого человека, вглядываясь в его лицо проницательными, добрыми глазами.
– Бедняга, ты выглядишь смертельно усталым. Да и не мудрено! Но ты снова здоров, не так ли? Я вижу, ты чуточку прихрамываешь, – нога до сих пор побаливает?
– Нет, ничуть, сэр, я чувствую себя прекрасно. А что до усталого вида, то, возможно, мое черное падь-то тому виной.
Лорд Оверсли понимающе кивнул. Это был человек с приятным лицом, в возрасте далеко за пятьдесят, одетый модно, но без экстравагантности, и отличающийся непринужденной учтивостью. Он подвинул Адаму кресло.
– Не стану говорить тебе, как мне жаль, – ты должен знать, что я испытываю по этому поводу! Твой отец был одним из моих старинных товарищей, и, хотя пути наши разошлись, мы оставались добрыми друзьями. Так вот, Адам, я не собираюсь разводить тут с тобой церемонии. Скажи мне, насколько плохи, оставленные твоим отцом дела?
– Очень плохи, сэр, – откровенно ответил Адам. – Но надеюсь освободиться от долгов, однако боюсь, что это самое утешительное, что можно теперь сказать.
– Этого и я боялся. Я видел твоего отца у Брукса менее чем за неделю до несчастного случая… – Он замолчал и после минутного колебания продолжил:
– Хочу поговорить с тобой. Это породило в свое время чертовски много всяких разговоров, и делать вид, что это не так, – стало бы всего лишь обманом! Неизбежно все это должно было привести именно к таким последствиям и к тому, что кредиторы налетели на тебя, как рой саранчи. – Оверсли снова устремил на Адама проницательный взгляд:
– Да, понимаю, туго тебе приходится. Но не это мне хотелось сказать. Я очень много думал о том несчастном случае. Твой отец не собирался этого делать. Он мог совершенно вылететь в трубу, но никогда не поскакал бы с намерением свернуть себе шею, – я уверен в этом так же, как в том, что сейчас сижу здесь перед тобой! А ты ведь так не считал, да?
– Не знаю, – сказал Адам. – Я стараюсь об этом не думать.
– Ну так подумай, об этом сейчас, мой мальчик! – потребовал лорд Оверсли. – Если бы он и в самом деле собирался покончить с собой, то нашел бы более верный способ это сделать! Боже правый, ни один человек не понимал лучше, чем Барди Линтон, что скачка ради падения имеет не больше шансов закончиться сломанной шеей, чем сломанным плечом. Нет, нет, он никогда не помышлял об этом! Я знал Барди! Он был слишком гордым, чтобы признать себя побежденным, и слишком праведным, несмотря на все свои недостатки, чтобы подставить тебя под чьи-то нападки! – Лорд Оверсли помолчал и положил руку на колено Адаму, слегка сжав его. – Видит Бог, у тебя достаточно на то оснований, но не суди его чрезмерно строго. Он был слишком молод, когда вступил во владение наследством. Когда парень его склада становится таким богачом и его никто не сдерживает…
– О нет, нет! – быстро перебил Адам. – Боже милостивый, какое я имею право?.. Я и не предполагал, насколько серьезно обстояли дела, но знал, что это были не лучшие времена отца: он часто говорил, что скоро нам придется несладко. Я не обращал., на его слова внимания – всегда казалось, что денег достаточно, – и все, что меня заботило, – это военная служба! Если бы я поменьше думал об этом и побольше о Фонтли…
– Ну, довольно! – перебил его лорд Оверсли. – Ты ведь не размазня какая-нибудь, так не нужно сидеть здесь и нести мне всякий неудобоваримый вздор! Ты ничего не мог поделать, а если думаешь, что Барди хотел твоего присутствия в доме, то ошибаешься. Не говоря уже о том, что он гордился тобой, – Господи, видел бы ты его, когда о тебе упомянули в одной из военных сводок Он не хотел, чтобы ты обнаружил, насколько глубоко он увяз в долгах. И всегда считал, что сможет справиться и; привести все в порядок! Должен Признаться, что ему несколько раз потрясающе повезло, – задумчиво добавил его светлость. – Жаль, что… Но так всегда происходит с настоящим игроком. Ладно, ладно, об этом молчок! Но если ты собираешься возложить вину За этот гром с ясного неба на кого-то еще, помимо твоего отца, возложи ее скорее на Стивена, чем на себя! Во сколько же этот молодой распутник обошелся Барди! Я должен был рассказать тебе об этом, Адам, но больше мы и словом об этом не обмолвимся, бедного парня уже нет на свете.
Повисло непродолжительное молчание, которое первым нарушил Адам:
– Не знаю, что и сказать, но есть нечто такое, в чем я должен винить себя, сэр. И это настолько же верно, насколько правы и вы.
Лорд Оверсли ответил с сердечностью, видимо скрывающей смущение:
– Я – нет Я не собираюсь болтать всякую чушь, будто не понимаю, что ты имеешь в виду. Правда без прикрас состоит в том, что мне ни в коем случае не следовало близко подпускать тебя к моей девчонке, – и я это знал! – Он криво усмехнулся. – Видишь ли, Адам, никого я так не хотел бы видеть своим зятем, как тебя, будь у меня все в порядке с финансами, но я знал, что это не так, и должен был спровадить тебя, как только заметил, куда ветер дует. Дело в том, что я считал это всего лишь флиртом, а тебе – видит Бог – в то время нужно было как-то отвлечься! Я никак не предполагал, что это продлится после твоего возвращения в армию. И уверен, этого не произошло бы – по крайней мере с Джулией! – если бы не этот убийственный случай, потому что нельзя отрицать, что Джулия привлекательная девчонка и у нее нет недостатка в ухажерах. Они так и вьются вокруг нее с тех пор, как она вышла в свет, и ей присвоили столько же глупых прозвищ, сколько и жене бедного Уильяма Лэмба. Фея, Сильфида; Зефир!.. Тьфу! – сказал его светлость, безуспешно пытаясь скрыть свою гордость, – Достаточно, чтобы вскружить голову девчонке. Нет, я не говорю, что она не огорчилась, когда ты уехал обратно в Испанию, – огорчилась. Более того, ее мать сказала бы, что у нее началась хандра, но все это вздор. Девушка, которой посылают по дюжине букетов в день, не страдает хандрой! Я говорю это не для того, чтобы ранить тебя, Адам: она бы забыла этот короткий эпизод, если бы какие-то болваны не назвали ее недосягаемой. Конечно, это выбило у нее почву из-под ног. Она вообразила, что связана обетом с доблестным воином и сотворила из тебя такого героя, что волосы дыбом вставали! А потом бедный Барди погиб, и от нее никак нельзя было утаить, что ты в затруднительном положении. И вот теперь она заявляет, что никогда тебя не бросит, и это просто убивает меня, вернее, убивало бы, если бы я не знал тебя слишком хорошо, чтобы считать… проклятие, Адам, чертовски трудно говорить тебе это, но…
– Вам незачем это говорить, сэр! – прервал его Адам, поднимаясь и подходя к окну быстрой, неровной неходкой. – Конечно, это невозможно. Я понимал это с тех самых пор, как впервые повидался с отцовским поверенным в делах, – простите, мне следовало немедленно прийти к вам! Я надеялся, что, возможно, дела не настолько плохи, как описывал Уиммеринг. Но на самом деле они оказались даже хуже. Я не в том положении, чтобы предлагать кому-то руку и сердце. Мне и не снилось даже, что смогу такое произнести, но я желаю – да, от всего сердца! – чтобы она забыла меня! – Голос Адама задрожал; он сделал мужественную попытку скрыть свои чувства. – Тогда мне не пришлось бы идти на попятную, что я и должен сделать, – и потому пришел сюда, чтобы сказать вам об этом.
Лорд Оверсли, поднимаясь и тоже подходя к молодому человеку, чтобы положить, руку на его плечо, сказал:
– Я знаю, мой мальчик, знаю! И будь я богатым человеком…
Его прервали. Дверь внезапно раскрылась, послышался мужской голос, воскликнувший: «Нет, Джулия, черт возьми, тебе нельзя!..» – и они с Адамом, обернувшись, увидели, что мисс Оверсли стоит на пороге, ухватившись одной рукой за дверную ручку, а в другой держа свой хлыст для верховой езды и перчатки.
Какое-то время она оставалась там, рот был приоткрыт от нетерпения, глаза, слишком большие для ее маленького, нежного личика, полны света. Она являла собой поистине прекрасное зрелище, была стройным созданием, настолько хрупким, что легко было понять, отчего поклонники зовут ее Сильфидой. Даже пушистые локоны, выбивавшиеся из-под шляпки, подобно киверу, были воздушными, а строгого покроя платье для верховой езды, казалось, только подчеркивало ее волшебное очарование.
Адам стоял, не в силах оторвать от девушки пристального взгляда, и его глаза выражали все, что было у него на сердце. Она выронила хлыст с перчатками и бросилась вперед, воскликнув негромким, радостным голосом:
– Я это знала! Я не могла не знать, когда ты так близко от меня, Адам!
Входя в комнату следом за ней, ее брат Чарльз приглушенным голосом пояснил отцу:
– Увидела шляпу в прихожей и догадалась, в чем тут дело! Упорхнула прежде, чем я понял, что у нее на уме.
Она бросилась бы в объятия Адама, но он помешал ей, ухватив ее руки, сжав до боли, но удерживая ее на расстоянии. Он был очень бледен и не смог вымолвить ни слова, кроме ее имени. Он склонил голову, чтобы поцеловать ей руку, а его собственные руки дрожали от волнения.
Лорд Оверсли предостерегающе молвил:
– Пожалуйста, умерь свой пыл, Джулия! Мы все рады снова видеть Адама, но для столь бурных чувств, кажется, нет повода. Вроде бы, Адам, ты не виделся с Чарли, когда в последний раз был в Англии, но, полагаю, вы не забыли друг друга?
Его наследник, благородно поддержав эту попытку создать отвлекающий фактор, немедленно отозвался:
– Господи, конечно нет! То есть я помню вас, Линтон, Хотя, возможно, вы меня и не помните. Как поживаете?
Адам отпустил руки Джулии. Он был по-прежнему бледен, но ответил более или менее спокойно:
– Конечно я вас помню! Однако признаюсь, что мог бы при встрече не узнать вас.
– Еще бы, ведь когда вы в первый раз пошли в армию, я был еще подростком. Господи, как же я вам завидовал!
– Адам! – произнесла Джулия. – А что папа тебе говорил?
– Ах, Джулия, ради Бога! – раздраженно перебил ее лорд Оверсли. – Я не сказал ничего такого, чего Адам не говорил сам, так что…
– О нет! – воскликнула она, обращая свои переполненные чувством глаза на молодого лорда Линтона. – Нет, нет, я в это не верю! Ты ничего не передумал! Я знаю, что не передумал!
– Нет… не то чтобы… но…
– Как тебе не стыдно, Адам! – сказала девушка, тут же изменив выражение лица. – О, я так на тебя сердита! Ты заслужил хорошей взбучки! Ты думал, я непостоянная? Или что меня хоть как-то интересует богатство? Пожалуй, я и в самом деле устрою тебе взбучку!
На губах Джулии заиграла очаровательная улыбка, и она снова протянула к нему свои руки. Он взял их, но не осмелился посмотреть ей в лицо и сказал, не поднимая глаз:
– Я бы никогда не усомнился в тебе. Но когда я… когда мы… когда я имел смелость просить твоего отца… – Он прервал речь с совершенной безысходностью и после секундной паузы продолжил:
– Я думал тогда, что смогу обеспечить тебе достойную жизнь. Неприглядная правда заключается в том, что ныне я не способен обеспечить даже своих сестер. И был бы последним негодяем, если бы помышлял сейчас о женитьбе. И твой отец тоже выглядел бы не лучше, допусти он даже мысль о моем сватовстве! – добавил он, попытавшись улыбнуться.
Мисс Оверсли устремила игривый взгляд на своего , родителя и дерзко сказала:
– Ха1 Как будто мы не сумеем сладить с папой!
Глупости!
Адам поднял глаза:
– Джулия, ты не поняла. Дорогая, здесь дело не в том, что придется какое-то время пожить, будучи стесненными в средствах. У меня совсем нет никаких средств к существованию. А совсем скоро не останется даже дома, где мы могли бы жить…
Она недоверчиво посмотрела на него:
– Не будет дома? А… а Фонтли?
– Я выставляю Фонтли на продажу.
Последовало немое изумление. Чарльз Оверсли устремил удивленно-вопрошающий взгляд на своего отца, а лорд Оверсли смотрел на Адама из-под внезапно нахмурившихся бровей. Джулия выкрикнула дрожащим голосом:
– О нет, нет, нет!
Адам молчал.
Она высвободила свои руки из его.
– Ты ведь это не всерьез! О, как ты можешь так говорить? Милое, милое Фонтли! Дом принадлежит Деверилям испокон веку – сколько с ним всего связано!
– Да полно тебе, Джу! – урезонивал ее брат. – Такого не могло быть! Я хочу сказать, что это настоящий монастырь! Ну, то же самое, что монастырь, правда? Закрытие монастырей – ну, я не помню точно, когда это было, но суть в том, что прежде там не могли жить никакие Доверили, если, конечно… Нет, не сходится! – решил он, добавив со знанием дела; – Знаешь ли, священники дают обет безбрачия… Так что это обман!
Адам невольно рассмеялся:
– Да, боюсь, что это так. Первый Девериль, о котором мы имеем более-менее точные сведения, обосновался в Лестершире. Лишь с 1540 года Фонтли принадлежало Деверилю – и, насколько я могу судить, он был потрясающим мошенником!
– Вполне вероятно, – мудро согласился лорд Оверсли. – Сдается мне, что большинство предков были самыми что ни на есть отъявленными висельниками. – Да чего стоит один только Оверсли, сколотивший наше состояние! Уж у него-то рыльце основательно было в пушку, да, папа? – спросил Чарльз.
– Увы, воистину так! – сказал отец Джулии, поблескивая глазами.
– О, не говорите так, не говорите! – перебила его девушка. – Как вы можете все обращать в шутку? Адам, скажи, ты ведь это не всерьез? Чужие люди в Фонтли? О нет! Все чувства восстают! Рощи и аллеи! Развалины часовни, где я так часто сидела, ощущая старину повсюду, так близко, что почти могла представить себя ее частью и видеть призраки тех мертвых Деверилей, которые жили там! – Она помолчала, переводя взгляд с брата на отца и Адама, и со страстью воскликнула: – Ах, вы не понимаете! Даже ты, Адам! Как такое возможно? Чарли не понимает, я знаю, но ты!.. Ты!..
– Пожалуй, я действительно не понимаю, – согласился брат. – Знаю одно, что если бы ты когда-нибудь увидела призрак, то убежала бы с криком «Караул!». К тому же я помню эти развалины не хуже твоего, а вполне возможно, даже лучше! Всякий раз, останавливаясь в Фонтли, мы играли среди этих развалин в прятки, и это была отличная потеха!
– Бывали и другие времена, – проговорила Джулия приглушенным голосом. – Ты предпочитаешь делать вид, что тебе все равно, Адам, но я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поддаться на розыгрыш. В свое время вы разделяли все мои чувства, это папа привил вам такую сдержанность.
Адам ответил спокойно:
– Мне есть до этого дело. Было бы нелепо притворяться, что мне все равно. Если я и кажусь тебе сдержанным, то только потому, что все это мне слишком небезразлично.
Она произнесла с глубоким сочувствием:
– Ах, какая же я ужасная! Какая глупая! Понимаю тебя, конечно, я тебя понимаю! Мы не будем говорить об этом, не будем даже думать об этом! А что до сетований, то не буду этого делать, обещаю! Ты мог бы стать счастливым в маленьком домике? Я могла бы! Как давно я мечтаю жить в таком – с белыми стенами и соломенной крышей и ухоженным маленьким садиком! Мы заведем корову, и я научусь доить ее и делать сыр и масло. А еще заведем кур и свиней. О, да со всем этим и нашими книгами и фортепьяно в придачу мы будем богатыми, как набобы, и нам не потребуется для полного блаженства ничего другого!
– Aх вот как! – вмешался еще не оценивший всего сказанного брат. – Ну, если готовить еду будешь ты, Линтону очень быстро потребуется нечто большее! А скажи, кто будет забивать свиней и выгребать помет из курятника?
Эта язвительная реплика осталась без внимания. Джулия мысленно была поглощена созерцанием картины, вызванной ею к жизни, и Адам, хотя и пребывал в хорошем расположении духа, был слишком глубоко тронут, чтобы рассмеяться. Он лишь покачал головой, и пришлось лорду Оверсли возвращать свою дочь на грешную землю, что он и сделал, энергично сказав:
– Очень мило, моя дорогая, но совершенно непрактично. Надеюсь, Адам сумеет подыскать себе более достойное занятие, нежели выращивание свиней. Более того, я не сомневаюсь, что сумеет, и тем легче, если он не будет ничем обременен! Я, как никто другой, сожалею, что обстоятельства складываются подобным образом, но ты должна быть хорошей девочкой и понимать, что о браке не может быть и речи. Адам понимает это так же, как и я, так что не нужно считать меня тираном, милая!
Она слушала с побледневшим лицом и, обратив умоляющий взгляд на Адама, прочла ответ на его лице, залившись слезами.
– Джулия! О, не надо, моя дорогая, не надо! – взмолился он.
Она опустилась в кресло, уткнувшись лицом в ладони; ее тело вздрагивало от громких всхлипов. К счастью, в тот момент, когда и отец ее, и брат обнаружили полную неспособность справиться с положением, в комнату вошла леди Оверсли.
Миловидная женщина, немного полнее своей дочери, но с такими же большими голубыми глазами и чувственным ртом, она, застав сию грустную картину, издала горестное восклицание и устремилась вперед.
– Ах, милая, милая! Ну что ты, что ты, любовь моя! Адам, мальчик дорогой! Ах вы, бедные дети! Полно, полно, Джулия! Ну, тише, сокровище мое! Не нужно так плакать, ты совсем разболеешься, и подумай, как больно бедному Адаму! Ах, дорогая, я понятия не имела, что ты вернулась с верховой прогулки! Оверсли, как ты мог? Ты, должно быть, по-настоящему был жесток с ней!
– Если это жестокость – сказать ей, что она не сможет жить в маленьком домике с соломенной крышей, разводя кур и свиней, – я безусловно был жесток, и Адам тоже! – резко возразил лорд Оверсли.
Леди Оверсли, сняв шляпку с Джулии, заключила ее в объятия и нежно вытерла слезь! с ее лица, но внезапно подняла глаза, воскликнув:
– Жить в маленьком домике? О нет, сокровище мое, поступить так было бы в высшей степени опрометчиво! Особенно в крытом соломой, потому что в соломе обязательно водятся крысы, хотя, конечно, нет ничего живописнее такого домика, и я прекрасно понимаю, почему тебя к этому влечет! Но ты обнаружишь, что в таком доме удручающе неуютно; для тебя это никак не подходит, да и для Адама, наверное, тоже, потому что оба вы привыкли к совсем иному образу жизни. А что касается кур, я бы ни за что не стала разводить таких вялых птиц! Ты знаешь, что происходит всякий раз, как только в кухне требуется яиц больше обычного.? Птичница ни за что не может их доставить и всегда говорит: это из-за того, что эти существа высиживают яйца. Да, а потом, они издают такие унылые звуки, которые тебе, любовь моя, с твоей тонкой чувствительностью, покажутся совершенно невыносимыми. А от свиней, – с содроганием закончила ее светлость, – ужасно неприятно пахнет!
Джулия, вырываясь из мягких объятий матери, вскочила на ноги, резко проводя ладонью по глазам. Обращаясь к Адаму, который неподвижно стоял за креслом, вцепившись руками в его спинку, она проговорила сдавленным от рыданий голосом:
– Я смогла бы вытерпеть любые лишения и неудобства! Запомни это! – Она истерически рассмеялась и поспешила к двери. Открывая ее, она, оглянувшись, добавила:
– Мое мужество мне не изменило! Запомни и это тоже!
– Ей-богу, ну надо же сказать такую глупость! – воскликнул мистер Оверсли, когда за его сестрой захлопнулась дверь.
– Замолчи, Чарли, – приказала ему мать. Она подошла к Адаму и с теплотой обняла его:
– Дорогой мальчик, ты сделал именно то, что следовало, именно то, чего мы от тебя ждали! У меня болит сердце за тебя! Но не отчаивайся! Я уверена: ты с этим справишься! Вспомни, что говорил поэт! Я не уверена, какой именно, но весьма вероятно, это Шекспир, потому что так оно обычно бывает, хотя я и не представляю почему!
С этими неясными, но ободряющими словами она ушла, помедлив немного лишь для того, чтобы порекомендовать мистеру Оверсли последовать ее примеру. Обрадованный тем, что может уйти, наконец, от этой душераздирающей сцены, мистер Оверсли попрощался с Адамом. Когда он ушел, Адам сказал:
– Пожалуй, сэр, я тоже пойду.
– Да, через минуту! – сказал лорд Оверсли. – Адам, то, что ты сказал Джулии о Фонтли, . – ты ведь это не всерьез? Дела ведь не настолько плохи?
– Я был вполне серьезен, сэр.
– Боже правый! Но у тебя должно быть десять или двенадцать тысяч акров хорошей земли!
– Да, сэр. Большинство ее заложено, и вся она в настолько запущенном состоянии, что доход от сдачи в аренду сократился до чуть более тысячи фунтов в год. Он мог бы быть в десять раз больше, располагай я средствами… – Адам перевел дух. – Впрочем, средств у меня нет, и я могу только надеяться, что кто-то более состоятельный поймет, во сколько земля фермы, стоящая теперь не более двенадцати шиллингов за акр, может быть оценена, скажем, лет этак через пять. В четыре раз дороже этой суммы! Думаю, мы в Фонтли отстали от жизни на пятьдесят лет.
Едва обращая на него внимание, лорд Оверсли воскликнул:
– Адам, этого не должно быть! Да, да, я знаю! Ты обременен краткосрочными арендаторами, никаких правильных договоров, открытые поля, слишком много посевов льна и плохое осушение, – но эти недостатки можно исправить!
– Не я буду исправлять их, – ответил Адам. – Будь в моем распоряжении пятнадцать-двадцать или хотя бы десять тысяч фунтов, думаю, я очень многое смог бы сделать – в том случае, если был бы свободен от долгов, а это, к несчастью, не так.
Оверсли в сильном потрясении от слов Адама принялся расхаживать взад-вперед по комнате.
– Я не думал, Боже правый, сколько можно было бы иметь… Ну да ладно, Бог с ним! Нужно что-то делать! Продать Фонтли! А что потом? О да, да! Ты избавишься от долгов, обеспечишь своих сестер, но что будет с тобой? Задумывался ли ты об этом, мальчик?
– Наверное, я не останусь в полной нищете, сэр. А если и останусь – ну что же, я буду не первым офицером, живущим на собственное жалованье! Знаете ли, я еще не вышел в отставку. И как только я улажу свои дела…
– Чепуха! – небрежно бросил лорд Оверсли. – Перестань говорить так, будто продать родовое имение для тебя то же самое, что избавиться от лошади, повадки которой пришлись тебе не по нраву! Он нахмурил лоб и возобновил свое хождение. Через какое-то время он бросил через плечо:
– Джулия, знаешь ли, не годится тебе в жены. Сейчас ты так не думаешь, но когда-нибудь ты порадуешься тому, что сегодня произошло. – Не получив на это никакого ответа, он повторил:
– Нужно что-то делать! Я не колеблясь говорю тебе, Адам, ибо считаю это твоим долгом: спаси Фонтли, чего бы тебе это ни стоило.
– Если бы я знал, как это сделать, я бы не посчитался с ценой, – проговорил Адам устало. – К несчастью, не знаю. Не утруждайте себя мыслями о моих делах, сэр. Я справлюсь. А сейчас позвольте попрощаться с вами.
– Подожди! – Лорд Оверсли вдруг оторвался от своих размышлений.
Адам повиновался. Пока его светлость стоял, хмуро разглядывая ковер под ногами, царило молчание. После долгой паузы он поднял наконец глаза и сказал:
– Думаю, я смогу тебе помочь. Но не нужно закусывать удила! Я не предлагаю тебе денежной помощи, мой дорогой мальчик. Видит Бог, я бы предложил, если бы мог, но все, что я в состоянии делать сам, – это удерживаться на плаву. Проклятая война! О, если Бони разобьют до конца года – ты слышал, что Бордо высказался в пользу Бурбонов? По последним слухам, прибывает депутация, чтобы пригласить Луи обратно во Францию. Я знаю из очень достоверных источников, что они дожидаются этого в Хартуэлле. И не знаю, насколько это получится, но, так или иначе, каким бы ни был исход, какого-либо внезапного расцвета в Сити не ожидается. Ну, это все дело будущего, и об этом я собирался тебе сказать. Мне пришло в голову… – Он помедлил и покачал головой. – Нет, лучше я не буду тебе раскрывать все карты: я ни на минуту не поверю, что тебе это понравится, и даже не уверен, что… И все-таки, может быть, стоит пустить пробный шар?! – Он нерешительно посмотрел на Адама. – Ты ведь не прямо сейчас возвращаешься в Фонтли, нет? Где ты остановился?
– В «Фентоне», сэр. Нет, я не вернусь домой еще несколько дней; дел пока по горло, и, хотя Уиммеринг, ей-богу, просто молодец и гораздо более знающий, чем я, без меня дела решить нельзя.
– Хорошо, – сказал лорд Оверсли. – Ну а сейчас мне остается сказать тебе только одно, Адам. Не предпринимай ничего опрометчивого до тех пор, пока я не выясню, что могу сделать для тебя! У меня в голове есть одна идея, но вполне может статься, что из нее ничего не выйдет, так что чем меньше я скажу тебе сейчас, тем лучше!
Глава 3
Когда Адам покинул Маунт-стрит, лорд Оверсли испытывал некоторые угрызения совести, опасаясь, что пробудил в нем надежды, которые, возможно, вскоре придется разбить о землю. Если бы он только знал, что его опасения напрасны: у Адама не появилось никаких надежд. Если, бы в момент тяжелого душевного потрясения он мог бы их оценить, то заключил бы, что это слова доброжелательного оптимиста, не более, потому что не представлял, что лорд Оверсли каким-то образом сумеет вытащить его из затруднительного положения. Ему это было не по силам. Крушение собственных надежд отодвинуло более крупные проблемы, с которыми он столкнулся, на периферию сознания. Нет, они не были забыты, но, пока срывающийся голос его возлюбленной отдаваться эхом у него в ушах и ее прекрасное лицо было ярко в его памяти, любая другая невзгода казалась незначительной.
В каком-то потаенном уголке сознания притаилась мысль, что его нынешнее отчаяние по природе своей не может продолжаться бесконечно, но мысль эту не следовало поощрять. Но прошло немало времени, прежде чем он смог оторваться от размышлений о том, что могло бы быть, и вместо этого сосредоточился на том, что должно быть.
Возможно, к счастью, слишком много дел требовало его внимания, чтобы оставлять ему достаточно времени на раздумья. Это действовало более как контрраздражитель, нежели как болеутоляющее, но постоянно держало его в состоянии полной занятости.
Отвлекающим фактором, добавившим ему забот, равно как и неизбежного веселья, стала младшая сестра, приславшая длинное письмо, за которое ему пришлось заплатить два шиллинга. Лидия извинялась за эту расточительность за чужой счет, сообщая ему о том, что с тех пор, как находится вдали от дома, ей не удалось получить и франка. Она оставила свои матримониальные планы. Шарлотта (Адам мысленно осенил ее своим благословением) придерживалась мнения, что приобретение богатого и старого мужа – не такое дело, которое можно осуществить с быстротой, требующейся, чтобы поправить финансовое положение семейства. Признавая убедительность этого довода, Лидия написала Адаму, предупредив, чтобы он не возлагал каких-либо надежд на ее прежний замысел. В попытке любящей души смягчить боль разочарования, она заверила его, что, если ей удастся когда-нибудь в будущем осуществить свои стремления, ее первой заботой будет проблема заставить своего злополучного супруга выкупить Фонтли и немедленно подарить его дорогому Адаму.
Пока же она строила планы, связанные с тем, откуда добывать собственные средства к существованию. Она считала вполне справедливым сообщить Адаму, что мама, просчитав все пути и доходы, пришла к заключению, что, хотя никто не должен сомневаться в ее готовности запихнуть последнюю корку в рот голодающей дочери, она будет совершенно не в состоянии обеспечивать девицу из мизерной доли своего вдовьего имущества.
С упавшим сердцем Адам взял второй лист пространного послания Лидии и обнаружил, что у мамы возникло намерение искать приюта в Бате, у своей сестры, леди Брайдстоу. Но из этого, писала Лидия, ничего не выйдет, поскольку тетя Брайдстоу овдовела гораздо раньше, чем мама.
Подлинное значение этих слов ускользнуло от Адама, но он понял, что они весьма зловещи. В чем бы тут ни было дело, молодая мисс Девериль поняла, что она вряд ли станет утешением для матери, и решила попытать собственного счастья, поскольку ничто (старательно подчеркнуто!) не заставит ее стать обузой для своего брата. Вполне возможно, что ее новый план не получит его одобрения, но у нее не было никаких сомнений, что его здравый смысл поможет ему быстро осознать все связанные с этим преимущества.
С самыми дурными предчувствиями Адам перевернул лист и обнаружил, что его худшие страхи были небезосновательны: младшая мисс Девериль (впрочем, она считала, что ей скорее следует взять имя Ловелас) вознамерилась совершить скачок к славе и богатству на лондонской сцене, мечтая блестяще воплотить там все самые известные комические роли. И Адам не сомневался, что она сможет это сделать!
На Рождество, когда в Фонтли устраивались большие приемы, спектакли всегда были гвоздем программы. Предпочтение отдавалось «Двенадцатой ночи», и однажды по какому-то величайшему везению дама, выбранная на роль Марии, в одиннадцатом часу была поражена внезапным недугом, поэтому Лидия заняла ее место. Все провозгласили ее прирожденной актрисой. Она согласилась с этой единодушной оценкой, но скромно усомнилась, будет ли удачна в трагических ролях. Комедийные роли были ее сильной стороной, и, хотя это могло повлечь за собой исполнение ролей травести, она была убеждена: что бы ни говорила Шарлотта, Адам не найдет никаких веских возражений против этого. Короче, она была бы очень благодарна ему, если он сойдется поближе с каким-нибудь театральным импресарио, самым, по его мнению, солидным, и даст понять этому магнату, что тому предоставляется редкая возможность воспользоваться услугами молодой актрисы, которая готова взять город приступом и не боится проиграть в сравнении с такими опытными исполнительницами, как миссис Джордан, или мисс Меллон, или мисс Келли. Он с улыбкой узнал, что появление на подмостках мисс Лидии Девериль (или Ловелас) станет для этих дам сигналом к уходу в удручающую безвестность.
Он мог сколько угодно подсмеиваться над наивными планами своей сестры, но они нисколько не прибавили ему душевного спокойствия. Его мучило сознание, что она ломает голову над тем, как обеспечить себя, в то время как ей следовало бы думать о своем выходе в свет, и это оттесняло на задний план собственные беды. Конечно, он нашел время, но не для того, чтобы сойтись с солидным импресарио, а чтобы написать Лидии тактичный ответ, и был занят этим делом, когда лакей пришел в его личный кабинет с визитной карточкой на подносе и запиской, начертанной рукой лорда Оверсли.
– Какой-то джентльмен ожидает вас внизу, милорд. Адам взял карточку и прочел ее, слегка приподняв брови. Эта карточка была гораздо крупнее, чем обычно принято, и имя на ней было написано чрезвычайно вычурным почерком. «Мистер Джонатан Шоли» – гласила надпись. За ней следовал адрес на Рассел-сквер и другой, в Корнхилле. Это показалось весьма странным. Озадаченный, Адам обратился к письму лорда Оверсли. Оно было кратким, всего лишь с просьбой принять «моего хорошего друга, мистера Шоли» и тщательно рассмотреть любое предложение, которое, возможно, сделает ему этот джентльмен.

Хейер Джорджетт - Смятение чувств => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Смятение чувств автора Хейер Джорджетт дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Смятение чувств своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Хейер Джорджетт - Смятение чувств.
Ключевые слова страницы: Смятение чувств; Хейер Джорджетт, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн