Борхес Хорхе Луис - Две книги 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Хейер Джорджетт

Смерть шута


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Смерть шута автора, которого зовут Хейер Джорджетт. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Смерть шута в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Хейер Джорджетт - Смерть шута без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Смерть шута = 240.58 KB

Хейер Джорджетт - Смерть шута => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Юся; Spellcheck Rifffa
«Смерть шута»: Грифон М; Москва; 2005
ISBN 5-98862-001-9
Оригинал: Georgette Heyer, “Penhallow”
Перевод: Роберт Оганесян
Аннотация
В старинном поместье на юго-западе Великобритании живет большая дворянская семья. Многовековой уклад ее жизни в замке, в котором даже нет электричества, центрального отопления и телефона – это в середине-то 30-х годов XX столетия! – разрушен внезапной смертью его владельца...
Джорджетт Хейер
Смерть шута
(Яд и судьба)
Вот человек, который относится к смерти так, словно это просто сон в хмельном забытьи. Он беспечен, нерасчетлив и не боится ни прошлого, ни настоящего, ни грядущего. Он совершенно не боится смерти – и все-таки смертен, смертен...
У. Шекспир
Глава первая
Джимми по прозвищу Ублюдок начищал ботинки. Согнувшись в три погибели, он уже больше часа трудился в большой холодной комнате, выходящей окнами на двор с задней стороны замка. Во дворе, широком, заставленном пристройками, флигелями и сарайчиками, виден был из окна и новый загон, который Раймонд отстроил для жеребят. От загона начинался небольшой подъем к берегу реки, откуда поднимался, клубясь, густой утренний туман.
Эта комната в полуподвале была просторной, но захламленной, неуютной и довольно грязной. Резко пахло гуталином и сыростью. На грубом столе у окна стояло множество масляных ламп. На них Джимми старался не обращать внимания. В принципе чистка ламповых стекол и заполнение ламп горючим входили в его обязанности, но Джимми терпеть не мог копоти и ненавидел чистить лампы. Он даже не дотрагивался до них. В конце концов, когда выяснилось полное нежелание Джимми дотрагиваться до ламп, Рубену Лэннеру пришлось привлечь одну из дворовых девушек к этой работе. Она, громогласно кляня все на свете, кое-как начищала ламповые стекла, но, впрочем, весь ее критический запал обрушивался только на Джимми, из-за которого ей приходилось заниматься этой гадкой работой, и уж никак не мог, быть выплеснут при мистере Пенхоллоу, хозяине дома. Хотя, если разобраться, хозяин был виноват в ее страданиях не меньше, поскольку именно он, руководствуясь собственной дурацкой прихотью, запретил использовать в доме электричество.
У подоконника стояла длиннющая калошница с туфельками, штиблетами и ботинками, на которые предстояло навести глянец. Там же были баночки с гуталином и щетки – много щеток. На выбор. Джимми, закончив с одной парой, прицелился, подумал и с видом знатока-эстета, выбирающего картину на выставке, вытащил из калошницы черные изрядно потрепанные туфли на низком каблуке, о которых лет десять назад можно было бы вероятно сказать, что на них сохраняются следы лака. Это были так называемые лаковые туфли Клары Гастингс. Джимми стал осторожно растирать щеткой черный гуталин по туфельке, без особой спешки, очень тщательно. Пока он дошел до этих, своих любимых туфелек, он уже успел столь же старательно начистить штиблеты Раймонда и высокие полусапоги Барта, но то усердие было совсем другого рода. Джимми по опыту знал, что если он что-нибудь сделает не так, например, возьмет щетку из-под коричневого крема для черных ботинок, то сыновья мистера Пенхоллоу не пожалеют для него колотушек...
А домашние туфельки Клары Гастингс были уже старенькие, заношенные, кожа на них во многих местах потрескалась или вовсе напрочь облупилась. Это были широкие, удобные повседневные туфли, которые жаль выбрасывать, как жаль расставаться со старым, привычным слугой. Эти туфельки довольно точно соответствовали и характеру своей хозяйки, которая носила их тут не снимая, забираясь в них на гамак, бродя по аллеям и по голой земле, по конюшне и так далее. Она вообще отличалась крайней небрежностью в одежде, носила плохо скроенные блузы и юбки с неровно подрубленным нижним краем. Вивьен Пенхоллоу как-то сказала, что тетушка Клара ассоциируется у нее с видом рваных кофточек, мятых фланелевых блузок, множеством навешанных золотых кулонов и брошей, а также с упрямо выбивающимися из-под заколок довольно засаленными седыми прядями...
Это описание тети Клары в точности соответствовало действительности и вряд ли бы обидело тетушку, если бы даже дошло до ее ушей. Она в конце концов не имела особых претензий. Много лет назад овдовев, вышла на пенсию и с тех пор, в сущности, была приживалкой здесь, в Пенхоллоу, а весь ее интерес к жизни ограничивался конюшней и маленьким садиком. Она оставалась совершенно равнодушной к тому кипению темных страстей, которое делало усадьбу Тревелин совершенно невыносимым местом для тонких и нервных натур, склонных принимать близко к сердцу грубые издевательства и насмешки.
Джимми, который отнесся со всей серьезностью к ветхим домашним туфелькам Клары Гастингс, любовно оглядел свою работу и отложил их.
Странное обстоятельство примешивалось к этому трогательному отношению Джимми к тетушке Кларе. Она действительно приходилась ему теткой, но упоминание об этой родственной связи никогда не проскальзывало ни у нее, ни у него. Он не задавался подобными вопросами. Родственные отношения ничего не значили для Джимми, который даже гордился тем, что он ублюдок, бастард, результат внебрачных отношений... А Клара, рассматривая его пребывание в Тревелине как нечто само собой разумеющееся, воспринимала его наравне с остальными слугами и относилась к нему так же, тем более что он и в самом деле был слугой, ничего более. Кроме того, Джимми прекрасно понимал, что если в Тревелине поселятся все внебрачные дети мистера Пенхоллоу, то в просторном замке станет чертовски тесно. Поэтому он был доволен своей судьбой в целом и не задавался лишними вопросами о своем происхождении и своих правах. Молодые законнорожденные дети мистера Пенхоллоу, чья врожденная грубость не раз заставляла их мачеху краснеть до корней волос, попросту не замечали Джимми, не опускаясь ни до утаивания, ни, наоборот, афиширования его родства с ними. Они просто называли его Джимми Ублюдок, вот и все. Они не удостаивали его большего. И все они, за исключением разве что Ингрэма, второго сына Пенхоллоу, который жил в Дауэр Хаус и потому вообще очень редко видел Джимми, – все они не любили Джимми, хотя и в разной степени. Юджин часто жаловался, что Джимми ведет себя вызывающе. Чармиэн настаивала, что Джимми нечестен и нечист на руку. Обри постоянно возмущался его неряшливым внешним видом. Близнецы, Бартоломью и Конрад, в один голос попрекали его за лень и небрежность в работе. Раймонд, старший сын Пенхоллоу, ненавидел Джимми с такой невыразимой силой, которая уже не требовала каких-либо рациональных объяснений и поводов для придирок. И Джимми платил Раймонду той же монетой, но только молча. Он не смел возражать старшему сыну Пенхоллоу. Его отношение к Раймонду могло бы выразиться, например, в том, что он не почистил бы его ботинки.
Но Джимми не отваживался на такую дерзость. Пенхоллоу только рассмеялся бы, если Джимми, его незаконнорожденного сына, поколотили бы за это. А следовало сказать, что Пенхоллоу в свое время собственноручно порол всех своих законных отпрысков, не из-за каких-то провинностей, а просто чтобы утвердить свою над ними полную власть. Сейчас, к старости, его некогда крепкие мускулы уже потеряли былую силу, и он не стал бы сам работать розгой, но злобный дух его оставался прежним, и он мог приказать сделать то же самое любому человеку в доме. Он прожил свою жизнь в грубости, опасностях различного рода и не испытывал ни к кому ни малейшей жалости и даже к старости не смягчился. Надо сказать, что он часто выказывал свою симпатию к Джимми, однако было непонятно, делает ли он это искренне или только из желания побольнее уколоть своих законнорожденных детей... Никто не понимал этого, и сам Джимми – в первую очередь.
На длинной полке оставалось восемь пар обуви. Джимми обвел их взглядом и отметил элегантные, на тонкой подошве и с заостренными носами, туфли Юджина и рядом – туфельки его жены Вивьен... Дойдя почти до самого конца полки, глаза Джимми наткнулись на поношенные и потрескавшиеся штиблеты Рубена Лэннера, который работал и жил в Тревелине с незапамятных времен, даже дольше, чем сама тетушка Клара, и с гордостью называл себя дворецким мистера Пенхоллоу. Джимми не испытывал к Рубену никакой особенной симпатии, но понимал преимущества того особого положения, которое тот занимал в доме, и потому не возражал против того, чтобы чистить его туфли.
И вот в самом конце ряда Джимми увидел пару дешевых туфель на высоком каблуке, и гримаса отвращения перекосила его лицо. Он взял эти туфли и переложил на пол под калошницу с таким омерзением, будто тронул дохлую лягушку. Это были туфли Лавли Трюитьен, личной служанки миссис Пенхоллоу... Нет, он не собирался начищать туфли этой мерзкой кошке, нет уж, кто угодно, только не он. Это была нахалка, каких мало. Но она шествовала по дому так тихо, всегда с таким невероятно скромным видом, что тошно становилось, а она только поглядывала гадким взглядом из-под якобы стыдливо опущенных длинных ресниц, намазанных какой-то черной дрянью. Она приходилась племянницей Рубену и начинала-то простой посудомойкой в Тревелине, точно такой же, как и прочие девушки на грязной работе... И если бы только не причуды миссис Пенхоллоу, которой она отчего-то приглянулась и которая взяла ее в свое личное услужение, она вряд ли имела бы когда-нибудь в жизни возможность освоить манеры добропорядочного мелкопоместного дворянства, да у нее и мысли бы такой не появилось ни за что в ее пустой голове...
Джимми не удовольствовался удалением ее туфель с полки калошницы, а напоследок еще и от души пнул их. О, Джимми знал про нее все! Он видел, как она целовалась с Бартоломью, радуясь, что им удалось укрыться ото всех! При этом сама Лавли; вряд ли могла кому-нибудь пожаловаться на Барта, даже если бы для этого появился бы повод... Даже самой миссис Пенхоллоу. Ведь Хозяин мог благодушно относиться к любовным играм своего сына только до тех пор, пока это не грозило браком с девицей из низших слоев.. Если бы ему только заикнулись о подобной возможности – то-то бы перья полетели от этой красотки... Нет, пока что Джимми не собирался ничего рассказывать мистеру Пенхоллоу, но если эта особа станет слишком заноситься, он ведь может и проболтаться невзначай!
Потом Джимми взял туфельки Вивьен, жены Юджина. Слегка проведя по ним щеткой, он сразу же опустил их под калошницу, посчитав работу сделанной. Он не испытывал особого уважения к Вивьен. Во-первых, она была чужачкой, мало понимала жизнь корнуолльцев, да и вряд ли хотела понять. Ей откровенно не нравилось здесь, и она не скрывала, что мечтает отсюда уехать. Потом Джимми взял штиблеты ее мужа, Юджина, туповато поглядел на них, потом плюнул на глянцевитую кожу и ухмыльнулся. Если Вивьен он просто недолюбливал, то к Юджину он испытывал откровенное презрение. Это был тридцатипятилетний никчёмный ипохондрик, вечно всего опасавшийся и постоянно жаловавшийся на свою слабую грудь. Джимми не мог понять, чего такого особенного было в Юджине, что заставляло его жену так виться вокруг. Она была очень преданна мужу, вовсе не будучи трусихой, как миссис Пенхоллоу, которая позволяла своему мужу издеваться над нею так, словно она никто, круглый нуль, а не супруга. А Вивьен не стеснялась возражать Хозяину, если он задевал ее, и не смущалась от его грубых шуток – так чего же она вышла замуж за такого тюфяка, как Юджин? Ладно, черт с ним. Джимми брезгливо взял с полки высокие ботинки Барта, которые несли на себе явственные следы прогулки по скотному двору... Да, Барт, для которого прочесть книжку было равносильно подвигу Геракла, а написать письмо – и вовсе адская мука, собирался стать фермером. Джимми подумал про себя, что, наверное, мечтою Барта было осесть на ферме Треллик вместе с этой гадкой Лавли. Правда, эта ферма давно уже была предназначена Хозяином для Барта, но ведь Хозяин может переменить собственное решение в любой момент и точно его переменит, если узнает, что Барт собирается жениться на Лавли! Нет, у Барта не хватит мозгов обстряпать это дельце, нет, у него не так много мозгов в черепке, как у его брата-близнеца, Конрада, даром что Барт у них всегда верховодил в паре... Эти ребятки-близняшки, младшие дети от первого брака мистера Пенхоллоу, к своим двадцати пяти годам не успели отличиться ничем иным, как только своей страстью загонять лошадей и постоянными просьбами оплатить баснословные расходы на свою развеселую жизнь... В этом между ними не было особой разницы. Впрочем, сам Пенхоллоу не особо жалел, деньги на это все.
Нет, думал Джимми, само странное здесь то, что Барт, которого считают копией своего отца, вдруг вознамерился жениться на этой дряни Лавли. А она смотрела на всех вокруг скромно и томно, слова словно таяли у нее во рту подобно сливочному маслу, и она способна была обвести туповатого Барта вокруг пальца проще простого.
Джимми почти закончил с ботинками Барта и взглянул на штиблеты Конрада, он был слабее своего брата физически, но зато симпатичнее. Сейчас он явно испытывал к брату-близнецу ревность, и хотя раньше никогда не становился препятствием на пути любовных похождений Барта, теперь, пожалуй, мог бы их оборвать... Джимми не знал наверняка, но предполагал, что Барт в данном случае мог рассказать о своих шашнях брату... Джимми считал, что Барт все-таки достаточно глуп для того, чтобы поверить своему преданному брату и рассказать ему правду, после чего этот самый брат будет волен сыграть с ним любой грязный розыгрыш и подставить его по любому... Ведь это сразу избавит Конрада от верховенства Барта – неужели же сам Барт этого не понимает?
Джимми все еще прикидывал свои возможные выигрыши и проигрыши от того, что он расскажет мистеру Пенхоллоу о том, что же творит под крышей его дома, когда вдалеке, в просторном коридоре, зазвучали чьи-то шаги, и в комнату вошла Лавли Трюитьен, неся в руке лампу из спальни жены Пенхолоу.
Джимми только посмотрел на нее, ничего не сказав. Лавли поставила лампу на стол рядом с ним и, улыбаясь, повернулась к нему. При этом ее быстрые карие глаза скользнули по полке с обувью... Джимми понимал, что она заметила отсутствие ее собственных туфель на полке, но не подавала вида. Он молча начищал ботинки Барта. Она вдруг сказала низким грудным голосом:
– Джимми, отполируй их как следует, хорошо? Он не обратил ни малейшего внимания на льстивые нотки в ее голосе и ответил совершенно невпопад:
– А вот твои туфли я чистить и вовсе не стану. Ты их можешь забрать прямо сейчас, все одно! – угрюмо заявил он.
Она изобразила на лице широкую улыбку:
– Ну что ты, миленький, почему ты так ко мне плохо относишься? Поверь, от меня тебе не будет никакого вреда!
Джимми сквозь зубы пробормотал:
– Ага, вреда от нее нет! Ничего себе!
Она кокетливо пожала плечами, слегка умеряя улыбку:
– Мой милый, неужели ты так ревнив, а?
– Нечего болтать попусту! – взорвался Джимми. – Не хватало еще, чтоб я вздумал тебя ревновать! Но если бы я рассказал старому Пенхоллоу, какие штучки вы вытворяете с Бартом, ты бы у меня посмеялась не лицом, а задницей под розгами!..
– С мистером Бартом! – хладнокровно уточнила Лавли.
Джимми фыркнул и отвернулся. И все-таки он краем глаза продолжал наблюдать, как она полезла под калошницу и достала свои туфли.
– Ну да, ну да! – промурлыкала Лавли, – О, конечно, ведь я просто на секундочку подзабыла, что вы в некотором смысле приходитесь родственником Хозяину...
Джимми никак не среагировал на этот укол. Он продолжал стоять, повернувшись к ней спиной, и Лавли ушла, цокая каблучками и еле слышно посмеиваясь... Он решил, что эта девица мало того, что дурно воспитана, так еще и задумала что-то скверное...
Он еще не закончил полировать штиблеты Конрада, когда послышались шаги в коридоре, и раздался голос Рубена Лэннера, зовущий его, Джимми. Потом Рубен вошел к Джимми и сказал, что тот должен отнести завтрак Хозяину в апартаменты.
– А где же Марта? Почему бы ей не сходить? – раздраженно спросил Джимми, не столько потому, что ему не хотелось прислуживать Хозяину, сколько потому, что ему не хотелось подчиняться этому Рубену...
– Не твое дело, чем она занята! – просто ответил Рубен, который испытывал к Джимми самую искреннюю антипатию.
– Я еще не кончил обувь чистить, и мне надо еще не меньше десяти минут! – злобно сказал Джимми.
– Вот и хорошо, значит, пойдешь через десять минут... – молвил Рубен с весьма зловещей интонацией и исчез.
Нет, приказ отнести завтрак Хозяину не очень-то удивил Джимми. Ведь он, в конце концов, уносил подносы от миссис Пенхоллоу? В Тревелине было несколько домашних слуг, но их обязанности не были четко определены, и никто из членов семьи не удивлялся, если вдруг оказывалось, что за столом прислуживает кухарка или посудомойка. Да и слуги не особенно возражали против таких рокировок по ходу дела. Рубен и его жена Сибилла уже так давно были в услужении у Пенхоллоу, что казалось, они больше радеют о делах поместья, чем сам Хозяин. Джимми был связан с этим домом родственными связями, хоть и не слишком надежными. А дворовые девушки все были из местных, деревенских, и в любом случае не стали бы качать права. В этом большом и богатом доме им жилось по крайней мере сытно.
Потом началась кутерьма: сверху пришла Лавли и сказала, что мистеру Юджину требуется стакан кипятка, с которым послали наверх Сибиллу. Затем Джимми в быстром темпе стал собирать подносы, оставшиеся от завтрака нескольких человек, а в это самое время в дверь позвонил вернувшийся из конюшни Барт. Рубен Лэннер сложил посуду в высоченную стопку на широкий серебряный поднос и понес ее по длинному коридору, ничуть не смущаясь полутьмой, скользким навощенным полом и лестницами, встречающимися ему по ходу дела. Это был опытный слуга, и такие акробатические штучки ему были нипочем.
Но вообще-то в доме царили весьма странные нравы. Например, то, что обед подавался не разогретым, нисколько никого не тревожило и никто не возражал. Правда, тетушка Клара как-то осмелилась заметить, что недурно было бы подавать еду в более приличном виде, но, поскольку никто из Пенхоллоу не поддержал ее, это пожелание осталось висеть в воздухе, не влетев ни в одно ухо. В конце концов, все здесь давно привыкли к собственным причудам и не собирались изменять привычный ход вещей.
Раймонд Пенхоллоу стоял перед камином и читал письмо, когда вошел Рубен. Раймонд был крепким мужчиной тридцати девяти лет, с постоянно суровым выражением на лице, крепким решительным подбородком и могучими руками. Он выглядел очень уверенным в себе, прекрасно ездил верхом и имел достаточно здравого смысла, чтобы отлично организовать работу на своих фермах. И всем было ясно, что старик Пенхоллоу болеет, и все больше сдает и очень скоро бразды правления перейдут к Раймонду. А тогда Раймонд, безусловно, придавит тут многим хвост, урежет членов семьи в расходах, слуг – в жалованье, но зато станет выжимать из поместья прибыль вместо этих постоянных убытков и расточительства.
По сути дела, Раймонд и без того управлял поместьем уже несколько лет, но формально он действовал как наемный управляющий в имении своего отца. Старому Пенхоллоу эта склонность Раймонда вечно считать деньги и рассчитывать прибыли казалась чем-то крайне гадким, какой-то пошлой низостью, и старик, не обращая внимания на дыры в бюджете поместья, держал в доме массу родственного и не родственного люда. Ему нравилось деспотично, самовластно управлять, повелевать всеми ими. Старик Пенхоллоу был, безусловно, настоящим средневековым сумасбродным дворянином. Раймонд вырос несколько другим...
Рубен, войдя, опустил тяжелый серебряный поднос на широченный полированный стол красного дерева, занимающий чуть не половину комнаты. Не торопясь, он принялся раскладывать по местам тарелки и приборы к обеду. Его нимало не беспокоило, что серебряная посуда покрыта черными пятнами, или то, что не все тарелки были с одинаковым рисунком. Рубен только безразлично заметил в воздух, что эта тарелка взялась откуда-то из другого сервиза, но поскольку Раймонд никак не ответил, то Рубен завершил сервировку стола заварочным чайником вустерского фарфора и чашками.
– Хозяин опять провел ночь неспокойно, – сказал Рубен, глядя в потолок.
Раймонд только проворчал что-то себе под нос.
– Марта поднималась к нему за ночь четыре раза, – продолжал Рубен, укрывая заварочный чайник теплой накидочкой. – Но, похоже, его ничто особенно не беспокоит, исключая, конечно, его подагру. Теперь ему уже хорошо.
Это сообщение вызвало у Раймонда ничуть не больше интереса, чем первое. Начищая серебряную ложечку, Рубен проронил снова:
– Хозяин получил письмо от Обри... Кажется, молодой человек снова влез в долги. Хозяину после этого письма стало хуже...
Раймонд не ответил ничего и на этот фамильярный тон в отношении своего младшего брата, но правила приличия остаются правилами приличия, и Раймонд посмотрел на Рубена поверх письма, но нехорошим взглядом.
– Мне казалось, что эту новость следует донести до вас, – сказал Рубен, на что Раймонд коротко рявкнул:
– Не позволяй себе нахальства! Что за вольности?! После этого Раймонд, снова опустив глаза в письмо, сел во главе обеденного стола.
Рубен коротко усмехнулся, приподнял крышку одного из серебряных сосудов, положил еду Раймонду на тарелку и поставил перед ним на стол.
– Вы можете не беспокоиться об этом, – заметил Рубен. – Хозяин сказал, что Обри больше не выдавит из него и шиллинга. Но самое главное, Обри приедет сюда. И очень, очень скоро. Я думаю, это будет окончательный расчет, не правда ли?
Рубен уже пошел от стола к двери, когда услышал короткий сардонический смешок Раймонда. Выйдя из комнаты, он повстречал Клару Гастингс.
При взгляде на Клару очень трудно было бы сказать определенно, сколько ей может быть лет. На самом деле ей было уже шестьдесят три, но, несмотря на седеющие пряди, кожа на лице и шее оставалась мягкой и гладкой, как у молодой девушки. Она была высокой, слегка угловатой и, как ни странно, лучше всего смотрелась в седле. Ее большие костлявые руки вечно были выпачканы в земле, потому что она ко всему была еще страстным садоводом. Рукава ее рубашек вечно были неровными на краях, а если нос ее был забит, то она шмыгала до тех пор, пока ей в руку не попадался какой-нибудь кусочек тряпки, и тогда уж она, не стесняясь, звучно сморкалась. Она не жалела денег ни на лошадей, ни на сад, тратя такие суммы, которые выходили за рамки ее скромного бюджета, но на одежде экономила каждое пенни. Бывало, она месяцами ждала, пока какая-нибудь шляпка в самой дешевой лавке Лискерда не подешевеет настолько, что мельче монет просто не бывает, и тогда с видом триумфаторши покупала вышедшую из моды вещь за гроши. На сезонных распродажах она была постоянной посетительницей.
Когда она в двадцать два года выходила замуж, медовый месяц она провела в шелковой ночной сорочке, и ту же самую сорочку она носила теперь, в шестьдесят три. Эта сорочка уже потемнела и местами продралась, но тетушке Кларе было на это наплевать.
Ни ее сын, преуспевающий адвокат в Лискерде, ни кто-либо из Пенхоллоу давно уже не замечали ее жуткого внешнего вида, но он ужасно раздражал ее невестку Розамунд, да еще, пожалуй, утонченную Вивьен, которая иногда не выдерживала и отпускала, едкие замечания на сей счет.
В этот день Клара была одета в голубой, заляпанный на боку балахон, разлетающийся у нее на талии, волосы были кое-как собраны в узел на макушке и заколоты гребешком, который, естественно, сполз набок и висел у нее над ухом. Она уселась напротив Раймонда, чуть не скинув со стола свой прибор, и заметила требовательным тоном, что ее серый жеребец потерял подкову.
– Я не могу отвлекать на эту ерунду моих слуг! – ответил Раймонд. – Разве что пошлю Джимми Ублюдка с вашим жеребцом к кузнецу.
Клара восприняла это без комментариев и стала наливать ему кофе, а себе – чаю. Потом она подошла к буфету, положила себе на тарелку бекона, яичницы и запеченную сосиску, после чего вернулась к столу. Раймонд продолжал изучать письмо и делал какие-то подсчеты. На нее он не обращал ни малейшего внимания.
– У вашего отца снова был ночью приступ, – сказала Клара.
– Да, Рубен сказал мне об этом. Марта четырежды поднималась к старику ночью.
– Это опять подагра? – поинтересовалась Клара.
– Не знаю. Еще он получил письмо от Обри. Клара задумчиво помешивала сахар в чае.
– Кажется, я слыхала ночью, как он кричит... А что, Обри опять наделал долгов?
– Да, так говорит Рубен. Да я ничуть не удивлен! Чертов мот!..
– Ваш отец не успокоится, прежде чем не добьется его возвращения сюда, – заметила Клара. – Но Обри такой необычный мальчик... Я ничего не понимаю из его писем – сплошные загадки... Но пишет он умно. Ах, ему не захочется приезжать сюда...
– Можно подумать, мне этого хочется, – пробормотал Раймонд. – Мне достаточно Юджина, который целыми днями валяется на кушетке и воображает себя больным.
– Но ваш отец будет настаивать на приезде Обри! – вздохнула Клара.
– Да, но черт меня дери, если я знаю, почему он этого хочет!
– Обри очень приятен в общении, – сказала Клара. Ответить на это Раймонду было нечего, и разговор их заглох.
Потом в коридоре под тяжелыми шагами заскрипел паркет, что означало приближение одного из близнецов. Вошел Конрад. Это был довольно интересный юноша, темноволосый, как и все в его семье. Он не обладал умом Обри, старшего его на три года, но все-таки оказался способен успешно сдать ряд экзаменов и овладеть профессией агента по продаже земельных участков. Старик Пенхоллоу оплатил для него небольшой пай в фермерском хозяйстве неподалеку, из чего следовало, что, если только его старший партнер не закроет всю лавочку, Конрад может считаться устроенным в жизни.
Конрад, коротко поприветствовав свою тетку, взял тарелку и, подойдя к буфету, от души наполнил ее.
– У старика снова была скверная ночь, – заметил он, садясь за стол.
– О чем мы уже много раз успели услышать за сегодняшнее утро, – отвечал Раймонд сухо.
– Я слышал его голос часов в семь утра... – Конрад потянулся к блюдцу со сливочным маслом. – Твой серый потерял подкову, тетя Клара.
– О да, я знаю, – сказала Клара, протягивая ему чашку с кофе. – Твой брат уже любезно согласился послать Джимми с жеребцом в деревню к кузнецу.
– Держу пари, что Джимми сегодня весь день будет мотаться по приказаниям старика, – коротко хохотнул Конрад. – Ну да что ж? Я не против послать Джимми к кузнецу. Я даже провожу его, пожалуй. Только Джимми еще надо отыскать – он где-то мотается по дому.
– Если ты поедешь в деревню, Кон, отправь это письмо, – сказал Раймонд, протягивая брату конверт.
Конрад сунул письмо в карман и занялся завтраком. Он уже дошел до сладкого, а Раймонд откинулся от стола и закурил свою трубку, когда в столовой появился второй близнец, Барт. Еще с порога он громогласно всех приветствовал. Он был очень похож на Конрада, хотя был повыше, а его лицо выражало значительно больше благодушия. Он улыбался открытой, детской улыбкой. Пройдя мимо Конрада, он дружелюбно ткнул его большим пальцем в бок и порадовал всех сообщением, что сегодня прекрасный день.
– Послушай, Рай, что за дела с нашим стариком?! – воскликнул он, глядя на Раймонда и уплетая за обе щеки.
– Не знаю. Скорее всего, ничего особенного. Просто у него была тяжелая ночка.
– Ну, еще бы я этого не знал! Стоял такой крик! – заявил Барт. – Но как он теперь, поутру? Ему лучше?
– А сегодня с утра пришло письмо от болвана Обри – он снова в долгах.
– Ах ты, черт! – огорчился Барт. – А я-то как раз хотел попросить старика запустить руку в заветный сундучок... Слушай, Рай, ты мне не одолжишь пять фунтов?
– Зачем они тебе?
– Я почти столько должен...
– Ну так продолжай занимать в том же месте, – хладнокровно отвечал Раймонд. – Я подожду еще, покуда позволю тебе занимать у себя.
– Ладно тебе! Кон, а ты что скажешь?
– Ты делаешь мне большую честь, ожидая, что у меня найдется пять фунтов! – сказал Конрад, не отрывая губ от чашки.
Барт повернулся к Кларе:
– Тетушка! Ну не жмись, я обещаю очень скоро вернуть! Очень, очень скоро!
– Мне непонятно, где я могу найти лишних пять фунтов, Барт, – осторожно ответила Клара, – Что делать со счетом от ветеринара, и потом, мне нужны новые сапоги для верховой езды...
– Неужели ты можешь отказать своему любимому племяннику? Тетя! Ну ты же себя знаешь! Прошу тебя, милая тетя! – стал канючить Барт.
– Нечего, нечего! – одернула его Клара. – Уж я-то знаю, куда уходят твои денежки! Старую тетку не обманешь!
Барт весело ухмыльнулся в ответ. Похоже, подобные намеки ему только добавляли куража. Клара стала распространяться дальше относительно своей бедности и его бесстыдства. В это же время Конрад заспорил с Раймондом, возмущаясь тем, что рейнвейн на столе не откупорен, и, когда Вивьен Пенхоллоу вошла в столовую, она обнаружила, что все четверо сидящих за столом членов семьи ожесточенно кидаются друг на друга.
Вивьен Пенхоллоу, уроженка Суррея, была здесь, среди Пенхоллоу, совершенно чуждым человеком. Она встретилась с Юджином Пенхоллоу в Лондоне, влюбилась в него с первого взгляда и вышла за него наперекор своей семье. Несмотря на то, что по происхождению Юджин был выше нее, обладал прекрасными манерами и привлекательной внешностью, супруги Арден, родители Вивьен, желали своей дочери мужа с более определенными источниками дохода, чем у Юджина, занимающегося написанием рассказов и поэм непонятного содержания. Поскольку они знали, что он третий по счету сын Пенхоллоу, то вовсе не рассчитывали, что старик оставит ему большое наследство, соизмеримое с тем, что оставит своему старшему, Раймонду. Но... Вивьен уже была в возрасте, который требовал незамедлительных действий, и она была влюблена в Юджина, который был старше ее на семь лет. И еще – она заявляла, что вовсе не питает особой привязанности к традиционным бракам и готова жить с ним и просто так, вращаясь в захватывающей среде голодных поэтов, немытых художников и прочей богемы.
Одним словом, она вышла за него и была бы просто прекрасной женой, если бы только каким-то образом ему удалось бы раздобыть средства к существованию своими «бессмертными» произведениями. И на это была надежда, пока они несколько лет жили кое-как, хотя ездили по всему свету, на случайные средства, что очень нравилось Вивьен – ах, такая романтика! Однако в один прекрасный день Юджин обнаружил у себя весьма тяжелое заболевание, после чего сник и стал считать себя полным инвалидом, а кроме того, счета за лечение здорово истощили его и без того не тугой кошелек... Он вынужденно вернулся в Тревелин, и с этого момента Вивьен ни разу на протяжении долгого времени не могла уговорить его хотя бы ненадолго покинуть родительский кров. Юджин постоянно заявлял, что он так далек от забот всего внешнего мира и что пока его отец пребывает в слабом здравии, его долг как сына – оставаться при нем, в Тревелине. Когда Вивьен поведала ему, как тяжело ей жить гостьей в чужом доме, он долго и изысканно целовал ей руку, туманно рассуждая о том чудесном времени, когда он освободится от обязательств по отношению к своему отцу, и просил ее быть терпеливой. При этом обязательной частью разговора на подобные темы оставалось его неожиданное заявление, что у него дикая головная боль и ему нужно немедленно лечь в постель. И поскольку Вивьен все еще любила его со всей страстностью и оберегала от малейшего дуновения ветерка, она мирилась с этим и прекратила попытки убедить мужа уехать из Тревелина.
Вивьен выросла в городе, не любила деревенской жизни и не умела управляться с лошадьми – поэтому отношение к ней со стороны братьев ее мужа было совершенно безразличным, если не сказать прохладным. Все они выросли в этом большом поместье, среди лошадей и слуг, под постоянным гнетом самодура-отца, и напрочь были лишены всех тех тонкостей умственной внутренней жизни, которой жила Вивьен. Конечно, она страшно тяготилась своим пребыванием здесь, но не показывала этого, а кроме того, всем было на это наплевать. Девери считали ее чудачкой и часто открыто подсмеивались над ее влюбленностью в Юджина, хотя любовь к собственному мужу, казалось бы, не слишком большая причуда. Они задевали ее очень часто, не из злобы, а просто, словно для разминки, и от души потешались, если она срывалась и бросалась в ссору. Они тут были людьми грубоватыми, и никому из них и в голову не приходило оставить человека в покое и дать ему жить, как он желает.
Вторую жену старого Пенхоллоу, Фейт, они уже извели до изнеможения, и она сломалась. Вивьен пока удалось сохранять лицо. Единственным ее оружием могло быть ответное презрение к ним всем и насмешка над их интересами.
Вот и сейчас, войдя в столовую и услышав громкий спор Барта с Конрадом, она, скривив губы, бросила:
– Нельзя ли прекратить этот крик? Сколько можно болтать о лошадях и навозе? Мне нужны свежие тосты для Юджина. Сибилла прислала ему наверх какие-то безобразные ломти толщиной в руку! А казалось бы, нетрудно запомнить, что Юджину нравятся тоненькие тосты и не такие пережаренные.
Она посмотрела на один оставшийся, на столе тост, но Барт быстро остановил ее:
– Нет уж, нет уж! Это наш! Пусть Юджин как-нибудь обойдется – ведь ему же подали завтрак в постельку, этому лежебоке?
Вивьен смерила его взглядом и потянулась к шнурку звонка:
– Этот тост все равно уже холодный. Придется приказать Сибилле сделать для Юджина новые. Он очень плохо провел ночь...
Оба близнеца прыснули с таким неприличным звуком, что Вивьен покраснела, и даже вечно хмурый Раймонд криво усмехнулся:
– С Юджином ничего страшного не происходит, кроме обычного... гм!.. поноса...
Вивьен ожесточенно накинулась на него:
– Легко вам говорить, когда вы и дня не проболели за всю жизнь, а Юджин страшно мучается из-за бессонницы! И расстраивать его просто недопустимо... Не понимаю, как можно быть таким бессердечным...
В ответ снова раздался взрыв хохота. Губы ее плотно сжались, ноздри расширились от гнева.
– Ну ладно, ладно, – решила вмешаться Клара. – Какая разница, чем страдает Юджин. Конечно, он всегда отличался слабым желудком, но если он предпочитает называть это бессонницей, то вреда от этого никому не будет.
– Я вообще не понимаю, может ли быть покой в этом доме, где только к одному хозяину относятся хоть с малейшим вниманием! – распалялась Вивьен. – Только ему, видите ли, дозволено посреди ночи требовать к себе старую женщину такими воплями, будто он вызывает ее из лесу! А если хотите знать, с ним-то как раз все в полном порядке, и если он перестанет притворяться больным, то окажется поздоровее всех присутствующих!
– А разве мы возражаем? – заметил Барт. – С ним и вправду все уладилось.
– А тогда с какой стати он четырежды за ночь поднимал на ноги весь дом своими криками?
– А чего бы ему не покричать, если охота? В конце концов, это его дом.
– О да, он такой же эгоист, как и все вы! Ему и дела нет до того, как чувствует себя Юджин! А ведь он на самом деле болен!
Раймонд встал и собрал со стола свои бумаги в папку.
– Лучше выскажите все это ему самому! – посоветовал он с издевкой.
– Я выскажу! Не думайте, что я боюсь его, как все вы!
– О да, вы смелая девушка, – рассмеялся Барт, пытаясь обнять ее за плечи. – Давай, милая, давай, раззадорь старого Пенхоллоу!..
Она с негодованием оттолкнула его, когда в комнату вошел сумрачный Рубен и недовольным голосом осведомился, кто звонил.
– Звонила я! – резко ответила Вивьен. – Мистер Юджин не способен съесть нечто подобное тому, что ему послали на завтрак! Скажите Сибилле, чтобы она поджарила для него еще тостов, но только тоненьких и не обгоревших дочерна! Понятно?
– Я передам ей, мэм, – без всякого энтузиазма сказал Рубен и добавил: – Однако мистер Юджин – практически единственный, кому завтрак подается в комнату, и у нас нет возможности еще и учитывать причуды его аппетита! Этак все слуги станут заниматься им одним. Он всегда был капризный донельзя! Помнится, всякий раз, когда Хозяин порол его, то...
– Вы сделаете то, что вам велено, или нет?! – вне себя от ярости прошипела Вивьен.
– Эхе-хе! – покачал головой Рубен. – Вы вконец испортите мистера Юджина... Конечно, я дам ему свежих тостов. Как не побаловать мистера Юджина!..
Вивьен с трудом сумела удержаться от оскорблений, и Рубен, чуть поклонившись, удалился на кухню.
– Хватит хлопотать о своем мальчике, милочка, – добродушно обратилась к ней Клара. – Присядьте-ка лучше и позавтракайте спокойно. Я вам и чаю налила уже...
Вивьен со вздохом села и пододвинула к себе чашку, машинально отметив про себя, что чай, как всегда, излишне крепок. Она подняла глаза и через силу улыбнулась Кларе:
– Не понимаю, как вы можете выдерживать подобную атмосферу! Хозяин груб, бестактен, а этот Рубен – это просто нечто невообразимое!
– Ну, видите ли, милочка, трудно ожидать от него другого, когда он родился и вырос здесь, в Тревелине, а до того здесь служили его отец и дед... Разве может он выказывать уважение к тем мальчикам, которых в свое время по приказу их отца сек розгами в кладовке? Не обижайтесь на Рубена, с ним уже ничего не поделаешь...
Вивьен глубоко вздохнула и не стала отвечать. Она понимала, что Клара, несмотря на все свое добродушие, никогда открыто не встанет на ее сторону против своего брата и всей семьи... Нет, единственный союзник Вивьен в этом доме – только Фейт, но Вивьен, увы, презирала ее.
Глава вторая
Фейт Пенхоллоу давно приобрела привычку завтракать у себя в комнате в постели. Это объяснялось не только и не столько ее хрупким здоровьем, сколько обидой на золовку, Клару. Клара с незапамятных времен прислуживала за общим столом мужчинам – разливала им чай, кофе и так далее. У Фейт не было ни малейшего желания это делать. И все равно, несмотря на свое внутреннее нежелание делать это, Фейт завидовала Кларе и несколько раз туманно намекала, что обслуживать за столом членов семьи – это почетная обязанность хозяйки дома, но никак не Клары. Впрочем, Клара вероятно была не в состоянии понять эти тонкие намеки точно так же, как у Фейт не было особого желания подавать мужчинам еду из буфета, и все шло по-старому. И Фейт, которой это было хоть и удобно, но несколько унизительно, решила избрать такую линию – просто не спускаться в столовую до тех пор, пока все не позавтракают.
Прошло уже почти двадцать лет с той поры, как Фейт Клей Формби, романтическая девятнадцатилетняя девушка, увлеклась Адамом Пенхоллоу, крупным, широкоплечим, приятным с виду брюнетом старше ее на двадцать два года, который увез ее из дома ее тетки.
Она была тогда красива, в те годы ее светлые длинные кудри прихотливо вились вокруг прелестного личика, широко открытые голубые глаза доверчиво смотрели на мир... А Пенхоллоу был очень хорош как мужчина, и его возраст только прибавлял ему привлекательности. Он умел обращаться с пугливыми молодыми девушками, и то, что он слыл порядочным волокитой, нисколько не портило его в глазах Фейт. Она даже была весьма польщена этим предложением, и душа ее была полна счастливыми картинами старинного поместья, богатого дома, обожания со стороны мужа и кроткой любви со стороны детей Пенхоллоу от первого брака. Она думала стать хозяйкой дома и матерью этих давно лишенных ласки детей. Она готова была терпеливо ухаживать за ними, покуда они не станут с ней доверительны и ласковы.
Усадьба Тревелин, конечно, была хороша, даже очень, для девушки из относительно небогатой семьи. Большой старинный замок эпохи Тюдоров, дорогие голландские гобелены на стенах, большие удобные камины и множество высоких стрельчатых окон... Она впервые увидела дом в летние сумерки, когда древние стены, увитые плющом и розоватые в отсвете заката, выглядели особенно романтично, тяжелые дубовые двери были широко и гостеприимно распахнуты, а вдалеке за домом простирались зеленые ковры полей и пастбищ... За небольшим холмом медленно и величаво текли воды Мура, белесовато-молочные в свете проступившей на небе полной луны.
Одним словом, Фейт поначалу была просто очарована. Ее не смущало и весьма скоро сделанное ею открытие, что в действительности большинство спален и прочих комнат в доме весьма скверно обставлены, ковры и гобелены на стенах ужасно запылены и побиты молью, образцы хорошей старинной мебели соседствуют с грубыми кустарными поделками, а для поддержания дома и его обитателей в более-менее пристойном виде требуется раз в пять больше слуг, чем имеется в наличии. Но тогда Фейт наивно думала, что сумеет со всем справиться. Что ж – она была молода.
Прежде всего, выяснилось, что ей не исправить детей Пенхоллоу.
Когда она только увидела их всех в первый раз вместе, она внутренне содрогнулась, поняв, что старшему сыну Пенхоллоу никак не меньше лет, чем ей самой... К тому же Раймонд вырос в богатом доме и в полной уверенности в своем превосходстве над прочими смертными, так что она не могла даже в шутку отнестись к нему по-матерински... Говорил ли ей Пенхоллоу, что Раймонду скоро двадцать? Теперь она уже не помнила этого. Возможно, он говорил ей об этом, но Фейт была из тех женщин, которые при погружении в романтические грёзы попросту неспособны, воспринимать нечто неприятное, не укладывающееся в идиллические картины, расцветающие в их душе.
И вот дети стояли перед нею, семь человек: старший, Раймонд, девятнадцати лет; Ингрэм, который был повыше Раймонда и весьма развязен; Юджин, выглядевший как второе, сокращенное издание Ингрэма, с живым, подвижным лицом, и в свои пятнадцать лет весьма острый на язык; Чармиэн, младше Юджина на пять лет, очень похожая на своего отца темными волосами и лицом; Обри, который в свои восемь лет выглядел еще совсем малышом; наконец, пятилетние близнецы, Конрад и Барт, которые дичились и так и не дали Фейт себя потискать и поласкать, а прятались за спины старших братьев.
Нет, они не выказывали никакой особой враждебности к своей мачехе и казалось, не чувствовали ни малейшего недовольства от того, что она заняла в доме место их матери. Уже попозже она поняла, что этим детям пришлось принимать в доме поочередно множество временных спутниц жизни их папаши, отчего они потеряли к этому процессу всякий интерес и воспринимали все как должное. У Фейт возникла ужасная догадка, что они и ее приняли за одну из его мимолетных подруг и потому попросту не обратили на нее внимания. До того, как она увидела их, она воображала себе их покинутыми жалкими сиротками. Столкнувшись с ними, она поняла, что эти сиротки легко заткнут ее за пояс, – они терроризировали всю округу, не терпели ни малейшей нежности, успешно находили уловки против отцовского гневливого характера и по-настоящему интересовались только лошадьми. Один вид лошадей вызывал у Фейт ужас...
Одним словом, у нее не было никакой возможности стать им второй матерью. Раймонд был попросту одного с нею возраста и к тому же откровенно презирал всяческие сантименты. Даже девочка, Чармиэн, которая с пренебрежительной миной как-то вывела Фейт с поля, где резвились молодые бычки, отчего Фейт перепугалась насмерть, презирала свою мачеху за то, что та не могла отличить молодого жеребца от жерёбой кобылы. Что же касается Обри и близняшек, то они давно уже были вверены попечению служанки Марты и не желали подпускать к себе какую-то чужую тетку. И Фейт чувствовала, что она по своему положению в доме мало отличается от этих детей, которых отец частенько и с большим удовольствием порол.
Конечно, Фейт пыталась как-то соответствовать образу жены, которая была бы достойна мистера Пенхоллоу. Она обучилась ездить верхом и провела немало мучительнейших часов в седле, хотя ей так и не удалось заставить подчиняться себе ни одну лошадь, кроме самой пожилой, нездоровой и философски настроенной кобылы. Пенхоллоу громогласно смеялся над нею и часто спрашивал, чего ради она вышла за него замуж, а иногда удивлялся, – отчего он женился на ней? Фейт не способна была понять, что Пенхоллоу никогда ничего про себя не взвешивал, не обдумывал, не пытался свести воедино требования тела и веления сердца – а просто жил, повинуясь первому своему порыву. Он хотел обладать ею, но, поскольку не мог сделать этого, не женившись на ней, он просто взял и женился. Будущее его заботило мало.
Она не понимала его, а возможно, даже и не способна была понять. И хотя многое в том, как он вел себя с ней в постели, отпугивало ее, она не могла по молодости лет и по неопытности до конца осознать, что этот мужчина не сможет долгое время жить с одной-единственной женщиной. Она была просто убита наповал, когда впервые узнала, что у него есть любовница. И она наверняка ушла бы от него тогда, если бы только, как назло, не была беременна. После того, как у нее родился сын Клей, об уходе уже не могло быть и речи. Но она больше не любила Пенхоллоу. Во время беременности она постоянно чувствовала тошноту, у нее были нервные припадки и постоянная слезливость.
Но ее представления о мире формировались исключительно из абстрактных розовых мечтаний, усвоенных с детства, да еще из любовно-героических романов, которых она прочла не один десяток. После рождения сына она ожидала, что Пенхоллоу, воодушевленный появлением Клея, окружит ее нежным вниманием, заботливо оберегая от потрясений, трудов и забот. Однако она не приняла во внимание, что Рейчел Оттери, первая жена Пенхоллоу, после рождения ребенка встала на ноги самостоятельно и уже через пару недель после родов ездила верхом. Она не придавала рождению ребенка никакого особенного значения, как если бы ей, например, удалили зуб, вот и все. И Пенхоллоу был очень подвержен нервозностью и излишней «утонченностью» своей молодой жены, считая все это дурными причудами. Кроме того, Фейт полагала, что некоторые естественные функции человеческого организма «не совсем приличны», и о многих вещах предпочитала говорить иносказательно, страшно краснея при этом. Малолетние близнецы покатывались с хохоту, когда она называла суку «девочкой» или, зардевшись, говорила им о том, что добрый Боженька послал им маленького братика. А когда она узнала, что Пенхоллоу запросто рассказал викарию местной церкви, что его жена «забрюхатела», она поняла, что вышла замуж за невероятного грубияна, почти мужлана, хоть он и кичился высоким дворянским происхождением. В тот день ее молодость закончилась...
Клей родился в четыре часа свежим августовским днем. Пенхоллоу был в тот момент на охоте. Он вошел в спальню к Фейт часов в семь, распространяя запахи конюшни, сыромятной кожи и коньяка, и сразу же закричал:
– Ну что, моя девочка?! Как жива – здорова? Нормально, да? А где наш маленький Пенхоллоу? А ну-ка, дайте взглянуть на этого беззубого кашалота!
Но когда он принял на руки маленький тощенький сверточек, он вдруг забубнил обиженно:
– Вот тебе раз, впервые вижу такого доходягу! Это словно свежеободранный кролик, только и всего! И ничего от Пенхоллоу, ни-че-го!
Он сравнивал Клея с толстыми крепкими младенцами от своей первой жены, и сравнение это было отнюдь не в пользу новорожденного.
Может быть потому, что он не увидел в младенце своих черт, он позволил Фейт самой дать ему имя. Ребенок и вправду был больше похож на свою мать и всегда страшно пугался звуков отцовского голоса. Само собой, у мальчика очень рано появилась привычка чуть, что прятаться за материну юбку. Он постоянно жаловался матери, что сводные братья обижают его. Фейт зорко следила, чтобы никто не посмел и пальцем коснуться ее любимого мальчика. Близнецы, которые были не намного старше Клея, конечно, часто задевали его, но старшие братья попросту от чистого сердца старались научить его верховой езде, охоте, рыбной ловле и боксу – то есть всему тому, что умели сами, но как только замечали у него хоть малейшее сопротивление, просто пожимали плечами и оставляли его в покое.
К своему счастью, мальчик был наделен некоторым интеллектом и смог пробить себе дорогу к обучению в престижной школе.
Пенхоллоу по этому поводу заметил, что раз мальчишка ни на что другое не способен, остается только дать ему побольше книжек, а потом послать учиться ерунде в какой-нибудь Кембридж и поставить на нем крест. И действительно, позже он согласился послать парня в Кембридж. За это Фейт, по большому счету, должна была благодарить Раймонда.
– Он тут никому из нас не нужен, так зачем же мы станем держать его тут, чтобы каждый Божий день обижать его и трепать нервы себе? – резонно сказал отцу Раймонд, и Пенхоллоу, подумав, согласился с таким доводом. Клей был единственным сыном, которого он не пожелал держать у себя в доме. Он часто заявлял, что дурацкая бледность его лица и девчачьи замашки вызывают у него тошноту.
То, что Пенхоллоу подразумевал под его бледностью, скорее относилось к цвету волос Клея. Он единственный из всей семьи был светловолосым, что всегда удивляло гостей. И это удивление было неприятно брюнету Пенхоллоу... Фейт защищалась, постоянно вспоминая о темных волосах у первой жены Пенхоллоу. Неудивительно, говорила она, что старшие сыновья его были темноволосы, как и мать, – так что же удивительного в том, что Клей блондин?
Фейт часто и подолгу рассматривала портрет Рейчел, первой жены Пенхоллоу, размышляя о том, как та могла жить с таким мужем – или она не только с ним жила? Фейт казалось, что Рейчел все-таки удавалось противостоять власти мужа – было что-то вызывающее в плотно сжатых губах, в лукавом взгляде темных глаз, в отстраненном повороте головы...
Фейт чувствовала, что портрет Рейчел ее пугает. Иногда ей казалось даже, будто темные глаза Рейчел глядят на нее насмешливо... Ей чудилось, что невидимый дух той все еще бродит по коридорам дома, хотя в действительности в этом доме существовал только один дух – вполне живой и властный дух самого Пенхоллоу.
Фейт старалась сойтись с людьми, близко знавшими Рейчел при жизни, и сдружилась с Делией Оттери, младшей сестрой Рейчел. Делия с братом Финеасом жили неподалеку от Бодмина. Но и путаные истории, рассказанные о Рейчел ее сестрой, не очень-то помогли Фейт составить ясное впечатление о первой жене своего супруга. Делия, конечно, знала о том, как жила Рейчел, но совершенно не понимала, что это была за женщина, и что у нее было в душе. Делия была не особенно любознательна, несколько туповата, и стыдлива особой, ханжеской стыдливостью, обычной у английских мелкопоместных дворян. Она была старой девой с большими странностями, и в сущности, их с Фейт ничто не могло связывать. Их дружба скоро угасла. Но пока она продолжалась, молодые Пенхоллоу от души потешались над Делией и Фейт. Делия давно уже считалась в их семье забавной штучкой, ни на что не годной, беззащитной и оттого лучше всего подходящей для зубоскальства над нею.
Конечно, Фейт остро нуждалась в союзнике, но она настолько резко отличалась от всех своих новых знакомых и домашних, что найти родственную душу ей было просто невозможно. Все родились и выросли здесь, среди деревенской жизни, а Фейт никак не могла заставить себя полюбить все то, что любили они, и привыкнуть к тому, что для них было своим с детства. Нет, она предпочитала погружаться в мир своих грез и воспоминаний о том времени, когда она была молодой девушкой, и мир вокруг нее был большой и уютной сказкой... А приспосабливаться к обстоятельствам она не умела. Ее общение с местными дамами не зашло далее обычного знакомства. Она считала их туповатыми и самодовольными.
Одним словом, ее нужда в общении сохранялась, не находя выхода. И с годами ее одиночество становилось только острее. Именно этим объяснялось то, что она стала исподволь приближать к себе Лавли Трюитьен, племянницу дворецкого, которая выглядела мечтательной тихоней. Фейт забрала Лавли с кухни и постепенно сделала ее своей личной служанкой, а позже – и наперсницей, которой доверяла все свои секреты. В свою очередь, она охотно выслушивала жалобы Лавли на судьбу и жалела девушку, которой в жизни пришлось несладко...
– О, это ты, Лавли! – с некоторой тревогой воскликнула Фейт, когда Лавли вошла к ней в спальню. – Что-нибудь случилось?
Рядом с бледной, изможденной женщиной, бессильно вытянувшейся на постели, Лавли казалась очень энергичной и полной жизни.
– Нет-нет, ничего, – улыбнулась Лавли, забирая поднос с остатками завтрака с колен Фейт.
– Ночью мне показалось, что мистер Пенхоллоу что-то кричал, – заметила Фейт.
– А, да, но, как говорит дядя Рубен, просто мистер Пенхоллоу разгневался на Обри. Вам не стоит волноваться из-за этого.
Фейт со вздохом облегчения откинулась обратно на подушки. Она все время ожидала, что Пенхоллоу может обрушиться за что-нибудь на Клея, учеба которого в Кембридже, увы, не была столь блестящей, как надеялась Фейт...
– Ну что ж, – продолжила Фейт уже спокойнее. – Надо сказать, вода в ванне сегодня снова была холодной. Кажется, Сибилла перестала заботиться об этом.
– Я поговорю с ней об этом, мэм, не беспокойтесь! Но они говорят, что там что-то с трубами...
– В этом доме все выходит из строя! – в сердцах пробурчала Фейт.
– Да уж, тяжело такой леди, как вы, жить без малейших удобств, – льстиво вздохнула Лавли.
– Никто никогда не подумает о моих удобствах, – с горечью добавила Фейт. – А этой ночью и я глаз не сомкнула, хотя и приняла перед сном капли! Нет, все здесь против меня...
– Это всё ваши нервы, – заметила Лавли. – Вам надо уехать, сменить обстановку, если это только возможно. Здесь вам, конечно, ужасно...
– Ах, как я хотела бы уехать и не возвращаться больше! – сказала Фейт вполголоса, словно себе самой.
В дверь постучали, и, прежде чем Фейт успела что-нибудь сказать, вошла Вивьен. Лавли, потупившись, поправила гребешки и флакончики на трюмо, тихонько забрала поднос и удалилась.
Фейт обратила внимание, что у Вивьен между бровей пролегла морщина, что означало дурное настроение. Фейт, со своей стороны, тут же начала жаловаться на головную боль, бессонницу и ужасную ночь...
– Я совершенно не удивлена, дорогая, – заметила на это Вивьен. – Ваш супруг позаботился, чтобы все мы провели безумную ночь.
– Ах, вот как? – сделала удивленное лицо Фейт. – А разве он ночью вставал?
– Вставал ли он! Ваше счастье, что ваша спальня на другом конце дома! Он или звонил в колокольчик, или просто криком кричал – звал Марту! – Вивьен достала сигарету из кармашка жакета и нервно закурила. – А правда, что Марта была его любовницей? Юджин как-то говорил мне об этом...
Фейт покраснела до корней волос и привстала на кровати.
– Конечно, это в стиле Юджина – говорить подобные вещи! – возмущенно ответила она. – Но мне казалось, что у вас нашлось бы достаточно такта, чтобы не пересказывать этого мне!
– Ах, простите, – сказала Вивьен. – Но, видите ли, о делишках Пенхоллоу все говорят совершенно открыто, и я не думала, что вы можете обидеться... По-моему, не стоит делать вида, будто вы о нем чего-то не знаете, Фейт. И не надо убеждать меня, что вы задеты, когда я прекрасно вижу, что нет...
– И все-таки я задета! – воскликнула Фейт. – В любом случае, со стороны Юджина просто непорядочно заявлять, будто эта старуха была любовницей его отца. И если бы это даже было правдой, о таких вещах просто не принято говорить вслух!
– Не знаю, – протянула Вивьен задумчиво. – Во всяком случае, единственное, что мне нравится в членах этой семейки, если не говорить о Юджине, это то, что здесь обо всем сразу же говорят прямо и начистоту, без хитростей.
– А я была воспитана в убеждении, что о некоторых вещах лучше молчать, – повторила Фейт.
– Да, меня воспитывали точно так же, но я вовсе не считаю, что это очень уж разумно. А вы делаете такое невинное лицо...
– Кажется, вы забываете, что я мачеха вашего мужа! – с некоторой гордостью заявила Фейт, садясь на постели.
– Вы говорите вздор. В конце концов, вы старше меня всего на одиннадцать лет. Я прекрасно знаю, что вам этот дом противен ничуть не меньше, чем мне. Но мне думается, что уж вы-то могли бы как-то воздействовать на Пенхоллоу. Ведь вы все-таки его жена! А взять слуг! Сибилла открыто дерзит Юджину, не говоря уже о Рубене, а это ужасное создание, этот Джимми!..
– Вам нет смысла жаловаться мне, – прервала ее Фейт. – Я ничего не могу с этим всем поделать. А Сибилла, правду сказать, неплохая повариха. Трудно найти повара, который станет жить в таком доме, кормить ежедневно целую армию мужчин со зверским аппетитом и при этом готовить на плите, которая устарела еще в прошлом веке! Нет, я просто благодарна ей и Рубену за то, что они все же остаются с нами.
– А вот еще ваша служанка, – продолжала Вивьен, не смущаясь. – Вам бы следовало избавиться от нее, Фейт.
– Избавиться от Лавли?! Я никогда на это не пойду! Это единственный человек в доме, кому я небезразлична!
– О да, я знаю, но тетушка Клара утверждает, что это двуличная и подлая особа...
– Я не желаю знать мнение Клары! Она старая своевольная чудачка, и только потому, что Лавли мне дорога...
– Нет-нет, не потому. Дело в том, что Барт снова принялся за свои старые проказы... Нет, невозможно иметь хорошеньких служанок в приличном доме, просто невозможно! Мне казалось, вы знаете обо всем этом...
– Лавли действительно очень милая девочка, но я не слышала и одного дурного слова о ней!
– Юджин считает, что она собралась замуж за Барта. У Фейт расширились глаза.
– О нет, не может быть! Барт не станет...
– Я говорю правду, Фейт, – настаивала Вивьен. – В этот раз дело зашло слишком далеко! Посмотрите, ведь Конрад с ума сходит от ревности к своему близнецу! Юджин считает...
– Я не могу больше слышать, что там считает Юджин! Он всегда был изрядным пакостником, и я не верю ни единому его слову!
Любые выпады в сторону Юджина невероятно бесили Вивьен. Она взвилась:
– Вы можете думать, что хотите, но, если у вас осталась хоть капля здравого смысла, вам следует избавиться от девчонки! Я не знаю, женится на ней Барт или нет, но, если сам слух об этом дойдет до Пенхоллоу, вы пожалеете, что не прислушались к моему совету!
– Я не верю в это, – проговорила Фейт сквозь слезы. – Вивьен пошла к двери, бросив через плечо:
– Вы не верите всему, что вам не нравится. Не хотите – не надо. У меня не хватает терпения убеждать вас в очевидных вещах...
Фейт лежала и думала, как Вивьен была груба и несправедлива с нею, а ведь она так плохо спала и у нее ужасная головная боль. У Фейт была такая особенность – ни в коем случае не думать о действительных опасностях. Она не могла заставить себя обдумать сообщение Вивьен. Она страшно, безумно боялась, что это могло оказаться правдой. Но Фейт не могла расстаться с Лавли и попросту решила не ломать себе голову над тем, что же на самом деле происходит с девушкой...
Только в одиннадцатом часу Фейт, наконец, встала и начала одеваться. К счастью самой Фейт и всех домашних, ведением хозяйства в Тревелине управляла Сибилла. Она взяла на себя этот труд после смерти первой жены Адама Пенхоллоу, предпринятая сразу после замужества попытка Фейт взять дом в свои руки провалилась, но не потому, что Сибилла воспротивилась этому. Выяснилось попросту, что Фейт и понятия не имела, как управляться с таким огромным домом и многочисленными домочадцами, слугами и помещениями, а кроме того, она оказалась совершенно неспособной запомнить привычки и вкусы домашних... А неряшливая, ограниченная Сибилла, при том, что могла вдруг за полчаса до обеда вспомнить о хлебе и послать служанку в деревенский магазин в трех милях от дома, все-таки цепко помнила, что Раймонд и в рот не возьмет фруктовой патоки, Конрад любит яичницу, поджаренную с обеих сторон, а сам мистер Пенхоллоу не станет есть выпечку, если к ней не поданы горячие сливки. Это была настоящая прислуга старого образца. Когда Фейт попыталась внушить ей, что следует готовить одно и то же на всю семью и быть аккуратнее, Сибилла молча выслушала ее, кивая, и продолжала делать так, как она делала всю жизнь.
Фейт вышла из спальни в одиннадцать, и к этому времени вся семья уже разбрелась по своим делам. Служанки застилали постели и мели полы, беззаботно напевая под нос и не особенно при этом торопясь. Фейт заметила одной горничной, выходившей из комнаты Раймонда, что уборку, вероятно, следует завершить через час, с чем девушка добродушно согласилась, проронив при этом, что у них сегодня что-то все из рук валится. Прямо неохота работать. Задумчиво глядя на застарелую пыль на дубовых перилах лестницы, Фейт лениво думала, что ей следовало бы повоспитывать прислугу, но что при ее состоянии здоровья это просто невозможно.
Лестница вела вниз, в холл, где и висел на стене тот самый портрет Рейчел. В центре зала стоял большой стол с изогнутыми ножками, а на нем ваза с цветами; несколько старинных стульев эпохи короля Якова с высокими гнутыми спинками; белёсая персидская ваза в углу на полу; кашпо в виде колчанчика с павлиньими перьями на стене. На старомодном журнальном столике – ворох пожелтевших газет и журналов, тут же садовые ножницы и какие-то полурассыпанные бусы... На стене напротив портрета Рейчел висели несколько миленьких пейзажей в громоздких позолоченных багетах. Два кувшина для горячей воды, которыми, как в старину, только и можно было согреться холодными зимними вечерами.
Сейчас на дворе давно уже стояла весна, но все же ветерок, врывавшийся снаружи в неплотно прикрытую дверь, заставил Фейт поежиться. Она прошла в галерею, беспорядочно заставленную кадками с цветами. Нигде тут не было ни души. Она подумала, что Клара, вероятно, ушла заниматься цветами в сад или катается в своей коляске, погоняя свою любимую кобылу – как считала Фейт, очень напоминавшую мордой саму Клару.
Фейт поискала утреннюю газету, не нашла ее и побрела на поиски в столовую. Она уже возвращалась с газетой в руках в холл, когда в длинном боковом коридоре показался Рубен. Он издалека сказал:
– Хозяин хочет видеть вас, мэм!
– О да, конечно, я как раз собиралась к нему! – озабоченно откликнулась Фейт. – Кажется, ему было нехорошо ночью?
Фейт надеялась, что слуги не знают о ее страхе перед Пенхоллоу. Сейчас, когда он практически полностью прикован к постели, он казался ей даже еще более жутким созданием, чем раньше.
– Да, прескверно, – мрачно отвечал Рубен. – Я понял это уже вчера по тому, что хозяин заказал Сибилле пирог с сардинками... Это совсем на него не похоже...
Фейт только пожала плечами. Это вчера Пенхоллоу неожиданно захотелось этого пирога, который обычно не пекут в Корнуолле. В Тревелине его никогда не готовили, но Пенхоллоу ни с того ни с сего припомнил, что такие пироги пекли при его бабушке по ее особым рецептам, и стал упрекать молодое поколение в забвении традиций предков. Причем он заказал этот пирог на семейный обед! Боже мой, им всем пришлось его жевать за обедом и хвалить старую добрую корнуолльскую пищу! Это был огромный пирог, пирожище, и Хозяин пожелал собственноручно резать его, по какому случаю даже встал с постели и приплелся в столовую. В полусыром тесте были вмятины, откуда выглядывали головы сардин!
Фейт стало тогда дурно, но она усилием воли заставила себя съесть кусочек, а у Вивьен хватило духу наотрез отказаться от этого непривлекательного блюда...
А сейчас Фейт про себя подумала, что от этого пирога у ее супруга, вероятно, сделалось хорошенькое, несварение. Ну и хорошо, может быть, это послужит ему уроком и он станет воздерживаться от подобных гастрономических экспериментов...
Словно прочтя ее мысли, Рубен обронил:
– Нам не удалось его убедить, что все дело в этом пироге...
Но Фейт показалось ниже ее достоинства обсуждать своего супруга со слугой, и она молча направилась в коридор, ведущий в западное крыло дома.
Подойдя к массивным двойным дверям, за которыми находилась огромная, как зал для танцев, спальня Пенхоллоу, Фейт на минутку задержалась, собираясь с духом. Она прислушалась, но из-за двери не доносилось ни единого шороха. Тогда, затаив дыхание, как пловец, собирающийся нырнуть глубоко в воду, она повернула ручку двери, которая чуть слышно скрипнула, и вошла.
Глава третья
Эта комната, спальня Пенхоллоу, занимала все западное крыло дома. Она была устроена так, что во всех четырех стенах были проделаны окна. Одно большое окно смотрело на дорогу, ведущую вниз к воротам усадьбы, другое, напротив него, выходило во внутренний сад, окруженный с трех сторон стеной, сложенной из серых каменных валунов.
Это крыло дома было пристроено только в семнадцатом веке. В спальне, помимо циклопических колонн у стен, имелся колоссальных размеров камин – прямо напротив двери, в которую вошла Фейт. Другая дверь – в боковой стене – вела в ванную комнату.
Потолок в комнате выглядел очень мило, хотя и сильно потрескался с той поры, как его выкладывали. От тяжелых гардин в комнате стоял полумрак даже сейчас, в яркий полдень. Помещение, несмотря на огромные размеры, казалось даже тесноватым, поскольку было ужасно захламлено старой мебелью, всякими безделушками и сомнительными редкостями, часто совершенно безвкусными и неуместными, которые невозможно было объединить ни по какому принципу, кроме одного – все эти штучки когда-то вызвали интерес Пенхоллоу, хотя бы мимолетный... Так, в уголке между двух окон стоял высокий сервант красного дерева с резным изображением восточного божка Хоти, а чуть поодаль – бамбуковая сиамская этажерка, с виду совершенно бесполезная, в которой было прихотливо расставлено несколько малюсеньких цветочных горшочков – пустых. По бокам камина стояли на полу две громадные малахитовые вазы, которые тоже в сущности ни для чего не были пригодны и из-за покрывавшего их изрядного слоя пыли имели не зеленый, а скорее серовато-коричневый цвет. Две японские миниатюры, укрепленные довольно высоко на стене в совершенно не приспособленном для их разглядывания месте, изображали весьма условного вида золотых птиц, парящих в черном небе...
Но главным предметом в этой странной комнате была сама кровать. Она была воистину огромна, на нее можно было, и не только в символическом смысле, уложить всю большую семью Пенхоллоу. Но в действительности Пенхоллоу приобрел ее почти случайно несколько лет назад на распродаже старой мебели. Почтенного возраста балдахин, свисающий над кроватью с тоненьких жердочек, весь был изукрашен гирляндами каких-то неестественных розочек и летящими амурчиками с луками, которые, правда, здорово выцвели от времени. Кровать была очень высокой, а по ширине на ней без всякого стеснения уместилось бы и четыре человека.
Посреди этой монументальной кровати возлежал, словно пузатая статуя с далеко выступающим орлиным носом, сам Пенхоллоу, а глаза его, как и в молодые годы, грозно блестели из-под кустистых, все еще смоляно-черных бровей. Но вот на голове волосы у него давно уже были с сильной проседью, вдобавок он начал лысеть. Вокруг него на постели валялось множество книг, журналов, сигарных коробок, спичек, распечатанных и нераспечатанных писем и несколько вазочек с фруктами. В ногах у него лежала престарелая сука породы коккер-спаниель, весьма дурно пахнущая и такая же тучная, как ее хозяин. Собака привыкла машинально рычать, как только кто-нибудь входил к хозяину, и Фейт вовсе не была исключением из этого собачьего правила.
– Ты моя верная, хорошая сучка! – похвалил Пенхоллоу злобно урчащую собаку.
Фейт закрыла за собой дверь и уселась в кресло. Сейчас она почувствовала, как невыносимо жарко здесь. Пенхоллоу привык топить камин не переставая, и не давал даже выгрести из него золу. Только в те несколько летних недель, когда в Тревелине стояла жара, слуги нехотя выгребали горы золы из этого камина. От такой бешеной работы камина все в комнате было под толстым слоем пыльной копоти, что делало ее уборку воистину подвигом Геракла, но это соображение ничуть не смущало Пенхоллоу. Ему и в голову не пришло бы ограничивать себя в чем-то из-за общепринятых гигиенических соображений. Он был здесь Хозяин – и этим все сказано.
– Доброе утро, Адам, – Фейт старалась угадать настроение мужа по его лицу. – Я очень расстроена, что у тебя была тяжелая ночь. Я тоже почти не спала...
Только теперь она поняла по зловеще завернутым уголкам его полных губ, что он в дурном расположении духа. Сердце ее бешено заколотилось, да так, что ребрам стало больно...
– Ага, почти не спала, говоришь? – заметил он насмешливо. – А что же тебя так растревожило? Уж не станешь ли ты говорить, что беспокоилась за меня? Ну, смелей, ты же любящая жена, не правда ли?
– Я не знала, что ты проснулся. Если бы мне дали знать, что тебе нехорошо, я обязательно пришла бы к тебе.
Он хохотнул:
– Вот пользы-то от тебя было бы! Бог мой, вот уж не ожидал, что свяжу себя со столь бесполезным созданием природы!
Она молчала. Лицо ее покрылось красными пятнами. Он заметил этот признак волнения с видимым удовлетворением:
– Ну конечно, у тебя же внутренности из такого тоненького-тоненького хрусталя! А нервы – так те прямо ниточки! Никогда у тебя не было духу, да и не будет уже! Даже эта кошка, которую притащил с собой Юджин, как жена стоит дюжины таких, как ты!
Она сказала кротко:
– Я не могу выносить более этих ссор, Адам.
– Моя первая жена изрезала бы мне лицо бритвой и за половину того, что я высказываю тебе! – с довольным видом сообщил Адам, гадко улыбаясь.
Она понимала, что он добивается скандала. Но она не была способна на это. Всю свою жизнь Фейт не могла отделаться от боязни того, что на нее будут кричать громким злым голосом. Она просто не могла этого вынести – ей становилось дурно. И с присущей ей «счастливой» способностью всегда говорить противоположное тому, что следовало бы, она промямлила:
– О Адам, ведь я совсем другой человек...
Он, закинув голову назад, так захохотал в полный голос, что звуки, казалось, стали эхом отражаться от стен огромного зала... Фейт, побелевшими пальцами вцепившаяся в поручни кресла, слушала, как он кричит ей в лицо:
– Да, ты другая! Взгляни! Взгляни на этих крепких ребят, которых родила мне Рейчел, и на своего щенка!
Ее обуял ужас. Она так и думала, что он накинется на Клея.
– Итак, – грозно прорычал он, – я вижу, что твой утонченный сынок не делает тех успехов в Кембридже, о которых ты постоянно твердила!
Это верно, Клей учился не слишком блестяще, Фейт это признавала, но все же он и не опозорил себя ничем. У многих учеба идет поначалу не очень удачно.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – сказала она. – Во всяком случае, я уверена...
– Я считаю, что это пустая трата денег! – рявкнул Пенхоллоу. – А он попросту теряет время на ерунду, вот и все!
– Я не вижу причин, почему ты так говоришь, Адам. Словно он ничего не сделал для того, чтобы...
– Вот именно, что он ни черта не сделал! – заорал Пенхоллоу. – Не будь идиоткой! Он же ни хрена не делает, не общается с нужными людьми, не занимается спортом, не вступает в клубы, и даже настолько не мужчина, чтобы хотя бы влипнуть в какую-нибудь историю! Что толку от того, что через пару-тройку лет он явится сюда со своей занюханной ученой степенью?!
– Я не могу понять, почему ты так задет тем, что он не добился каких-то выдающихся успехов, – сказала Фейт дрожащим голосом. – В конце концов, ты сам всегда повторял, что в вашей семье не слишком уважали чтение книг... И потом, ведь и Юджин учился в Оксфорде, и Обри! А ты нападаешь на Клея только потому, что он – Клей...
Он саркастически усмехнулся:
– Хорошо, я скажу тебе! Да, они оба порядочные шалопаи и проказники, но о них по крайней мере до сих пор еще помнят в Оксфорде! Но все равно я сейчас жалею, что послал их туда! Я был глуп! Да, глуп! Любой из других моих мальчиков стоит двух дюжин таких оболтусов, как Юджин или Обри! Какой прок в Юджине, скажите на милость? В том, что он пишет гнусные статейки в никому не известные газетенки, да еще постоянно боится промочить ноги в дождь? Что это за мужчина, я спрашиваю? А что до Обри, то лучше всего было бы оставить его под началом Раймонда, чтобы тот вложил ему побольше здравого смысла в обычной, простой человеческой работе! У меня было достаточно неприятностей с этими молодыми похотливыми кобелями Коном и Бартом, но они мне милей, чем эти заморенные интеллектуалы, с которыми водит дружбу болван Обри!
– Еще не повод обвинять весь Оксфорд только потому, что Обри что-то там натворил, – тонко заметила Фейт. – И кроме того, Клей совсем другой. Он тихий, спокойный мальчик, и я уверена...
Она осеклась, поняв, что опять сказала что-то не то.
– Клей ничего из себя не представляет, – коротко сказал Пенхоллоу. – Ни тела, ни внутренностей, ни настоящих желаний, даже чертовщинки – и той в нем не сыщешь. Он весь в тебя, дорогая.
Фейт отвела глаза от его вызывающего взгляда... Черная кошка, лежавшая до того в кресле, встала, с удовольствием потянулась и принялась за свой туалет.
Тем временем Пенхоллоу взял из вазочки яблоко и с хрустом надкусил его.
– Я намерен приставить его работать вместе с Клиффом, – обронил он небрежно.
– С Клиффом? То есть с Клиффордом? Кого – Клея?!
В ее глазах был ужас.
– Точно, – сказал Пенхоллоу, с чавканьем жуя яблоко.
– Ты не сделаешь этого, Адам!
– А что же меня может остановить? – осведомился тот.
– Но за что, Адам? Почему? В чем он провинился, мой мальчик?
– Он ничего не добился. И не добьется. И будь я проклят, если оставлю его сушить мозги в этом Кембридже. Ты считала, что он рожден быть ученым, философом. Я тебе не противоречил. Но если он, похоже, не собирается становиться ученым, то какого дьявола он там сидит, в этом колледже? Все, кем он способен быть, так это деревенским нотариусом, и именно им он и станет, вот увидишь.
– Нет, ему это не подойдет! – запротестовала Фейт. – Он к этому просто не готов! Он хочет писать!
– Ага, так он хочет писать? Это его собственная идея? Тогда можешь сообщить ему, чтобы он распрощался с этой мыслью. Двое моих щенков уже занимаются чем-то подобным, но из этого, кажется, ничего путного не выйдет. Не нужен мне еще и третий писака. Хватит! Он станет изучать законы на практике, у Клиффа. Клифф готов взять его к себе. Жить он будет здесь. А Раймонд присмотрит, чтобы из него вышел толк. У Раймонда получится, уверяю тебя.
– О нет! – Она была на грани истерики. – Клей не любит деревни! Ему лучше жить в городе. Здесь ему так же не по себе, как и мне...
Он с трудом приподнял свое грузное тело на кровати, лицо его угрожающе залилось краской...
– Вот оно в чем дело! Ему не нравится Тревелин! Или это твоя собственная мысль? Так ты открыто говоришь мне в лицо, что моему сыну не нравится дом, где он родился?!
Фейт поняла, что теперь положение только ухудшилось. Она вполголоса процедила:
– Все-таки, Адам, он не только твой сын, но и мой...
– В этом я не сомневаюсь, – заметил Пенхоллоу. – Мои сомнения касаются только моего собственного отцовства.
Оскорбление словно пригвоздило ее к креслу. Она посидела молча, потом негромко сказала:
– Ты сегодня нездоров, Адам. Лучше бы нам поговорить в другой раз.
Пенхоллоу кинул огрызок яблока в огонь камина и облизал пальцы.
– Тут и говорить не о чем, – объявил он. – Я пошлю его к Клиффу. Все уже договорено.
– Ты этого не сделаешь, нет! – закричала она вне себя. – Я не позволю тебе это сделать! Я не дам загнать его в это отвратительное логово, как загнали меня! Это несправедливо! И ты делаешь это только для того, чтобы унизить меня! Как же ты жесток, Адам, и почему, за что...
– Неплохо! – хохотнул он. – Да понимаешь ли ты, маленькая глупенькая курица, что он будет только благодарен мне за это! Он будет жить под отцовским кровом в великолепных условиях, сможет делать все, что только может хотеть делать мужчина! Охотиться, стрелять, ловить рыбу...
– Ему не нравится все это, – сказала она в сердцах, и снова невпопад.
Разгоравшийся гнев Пенхоллоу, наконец, получил выход. Грянул взрыв.
– Будьте вы прокляты оба! – загремел он. – Ишь ты, ему это все не нравится! Не нравится! А ты сидишь и говоришь мне это в лицо! Оказывается, ему в городе лучше! Так пусть он, черт возьми, живет в городе и покажет, на что он способен! Да-да, пусть он пошлет меня к черту и катится куда хочет! Я согласен!
Он, в возбуждении взмахнув рукой, опрокинул вазочку с фруктами. Апельсин скатился по кровати на пол и замер там... Пенхоллоу, с презрением и насмешкой в прищуренных глазах, смотрел на нее.
– Ну так что, он сделает это? Оставит меня в покое и уедет, твой разлюбезный сынок? А может быть, ты это сделаешь?
– Как он может прожить без тебя – у него нет денег... И потом, он ведь еще не успел повзрослеть...
– Это его не должно остановить, если он хоть чего-нибудь стоит! Повзрослеть он не успел!.. Ему ведь уже девятнадцать, не так ли? Когда Барту было столько же, он уже был одним из лучших наездников в Англии, а крепость его кулаков узнали многие, и все боялись! Он был мужчиной! Мужчиной, понимаешь ты?! Если я вышвырну его из дому, он сможет заработать себе на кусок хлеба! Он был помладше твоего Клея, когда обрюхатил ту девчонку, дочь Полпероу!
– Неужели Клей бы нравился тебе больше, если был бы так же бесстыден и своеволен, как Барт и Кон?! – дрожащим голосом воскликнула Фейт.
– Да! – бросил он раздраженно.
– О Господи, как же я хочу умереть! – вдруг истерически зарыдала она. – Хоть бы я умерла, Господи!..
– Ты хочешь сказать – Господи, хоть бы умер я? – саркастически заметил он. – Но видишь сама, я все никак не помру! Потерпи уж, моя дорогая!
Фейт всхлипывала, спрятав лицо в ладонях. Она уже мало понимала, что говорит.
– Я думаю, ты никогда не любил меня, ни единой минуты... Ты изводишь меня! Ты жесток, ты просто мучитель...
– Хватит, прекрати это! – приказал Пенхоллоу, бешено дергая за шнурок звонка. – Вытри лицо, сейчас прислуга явится! Можешь зарезать меня, но только нечего предо мной рыдать! Нечего рыдать – ни тебе, ни твоему сынку! Нечего!
Фейт постаралась сдержать себя, но она была из тех женщин, которые легко пускают слезу, а пустив, долго не могут угомониться. Она все еще всхлипывала и временами икала, когда в комнату вошла Марта. Весь ее вид говорил о том, что она была недалеко от двери и подслушивала.
Пенхоллоу машинально продолжал дергать за шнурок звонка.
– А, это ты! – крикнул он, оборачиваясь к Марте и затем падая на подушки. – Слава Богу! Забери-ка эту идиотку с глаз моих долой! Уведи ее, а то сейчас здесь прольется кровь!
– Между прочим, вы сами послали за нею, – невозмутимо заметила Марта и обратилась к Фейт: – Пойдемте, миссис, пойдемте, а то будет беда! Такие уж дела, миссис, лучше бы вам уйти...
Фейт вся покраснела, издала мучительный стон, в котором был весь ее бессильный гнев, и почти выбежала из комнаты.
В коридоре ей встретилась Вивьен, и Фейт проскользнула мимо нее, пряча лицо. Вивьен не стала останавливать ее, а прошла прямо в комнату к Пенхоллоу. Брови ее были нахмурены. Увидя, в комнате Марту, она коротко обронила:
– Мне надо поговорить с мистером Пенхоллоу. Не будете ли так любезны убраться отсюда?
Эта невероятная грубость, вместо того чтобы вызвать новую вспышку гнева у Пенхоллоу, казалось, пришлась ему по душе. Лицо его слегка разгладилось, и он с легким смешком спросил:
– Что вам угодно, дикая кошечка?
– Прежде всего, пусть выйдет Марта! – сказала Вивьен, не вынимая рук из карманчиков своего твидового костюма.
– А какого черта вы решили, будто можете распоряжаться в моей комнате?
– Я не уйду, прежде чем не выскажу то, зачем пришла. Вас я не боюсь, и уж МЕНЯ-ТО вы не заставите рыдать! – процедила она так презрительно, что Пенхоллоу просто удивился.
– Иди, Марта! – приказал он. – Что стоишь, словно глухая тетеря? Иди, иди.
– И не подслушивай за дверью! – добавила Вивьен.
– Экое диво, что мистер Юджин взял вас в жены, – проворчала с усмешкой Марта. – Вы нас всех живьем съедите, вот что...
Марта вышла. Кошка, изумленно навострившая уши при словах Вивьен, снова занялась своим туалетом.
– Ну что ж, налейте мне выпить, – сказал Пенхоллоу. – И себе налейте.
– Я не пью так рано, – сообщила Вивьен. – Да и вам не посоветую, если вы еще не конченный алкоголик.
– Откуда столько наглости?! – восхитился Пенхоллоу, щерясь на нее. – Что это на вас нашло? Готов спорить на последний шиллинг, вы меня задушить готовы...
– Мне-то что, пейте, если хотите. Это только растравит вашу подагру, и все мы снова не будем спать ночью... Ну да что за беда! Что будете пить?
– Стакан кларета. Это слабенькое винцо еще никому вреда не сделало. Мой дед ничего в рот не брал, кроме кларета, все последние годы своей жизни, а прожил он восемьдесят пять лет, к вашему сведению. Вы найдете бутылку в угловом буфете.
Она подала ему вино, а сама отошла назад, к камину.

Хейер Джорджетт - Смерть шута => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Смерть шута автора Хейер Джорджетт дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Смерть шута своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Хейер Джорджетт - Смерть шута.
Ключевые слова страницы: Смерть шута; Хейер Джорджетт, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Орден Манускрипта - 0. Явившийся в пламени