Филиппова Елена - С точки зрения Кошки 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

 

Нелли с болью в сердце поняла вдруг, что увидит родителей, быть может, не скоро.
Катя бежала уже обратно, бережно неся у груди свернутые трубкою листы картона и черный деревянный ящик. По ее довольной мине Нелли сразу поняла, что все удалось: в рисунках лежали шпага и кинжалы, вместо выброшенных накануне в ретирад ванночек с акварелями в ящике покоились пистолеты. Удача, во всем удача!
– Ну, храни тебя Господь, душа моя! – Елизавета Федоровна сжала Нелли в объятиях.
– С Богом! – Кирилла Иванович махнул рукой. – Фавл, трогай!
– Н-но, родимые! – Фавушка тряхнул вожжами.
Старые липы побежали мимо окон, с вынутыми по-летнему стеклами. Вот прилегли в конце аллеи каменные Прет и Акрисий, вот отстала дворовая детвора, с визгом бегущая за каретой, вот дорога изогнулась, огибая пруд. Прощай, милое Сабурово!
– У-фф! – Нелли откинулась на подушки, в полумрак. – Парашка, ты следи, где лучше свернуть-то!
– Да уж слежу, – Параша высунулась в окно.
Катя, тряхнув ненужные листы, вывалила на сиденье зазвеневшие клинки.
– Ай, хороши! Дашь мне этот кинжальчик, ладно?
– Рано делиться, еще вон с кем сладить надо, – Нелли кивнула на козлы.
– Сладим.
– А все ж таки не говори гоп, покуда не перескочишь, – Параша не отрывалась от окна.
– Да ладно вам, – Катя надулась.
– А ты наверное знаешь, что никого в лесниковой сторожке нету теперь?
– Никого, касатка, и до пятницы не будет. – Параша подскочила на сиденьи и принялась молотить кулачком по двери. – Эй!! Фавушка, налево сворачивай после березы, слышь, в лес и налево!
– Чего раскомандовалась-то? – недовольно отозвался Фавушка. – Алёна Кирилловна, нешто впрямь налево?
– Считай, что я и приказала! – со смехом ответила Нелли. Поняв шутку, Параша и Катя тоже захохотали.
– Так ить не по пути! Чего время-то в дороге терять, эдак не пришлось бы в чистом поле ночевать, – заворчал Фавушка.
– Сворачивай, сворачивай!
Лесная дорожка никак не предназначалась для кареты: ветви с обеих сторон полезли в окошки, зашуршали по крыше.
– Стой!!
– Тпр-ру…
На маленькой лужайке, утонувшей в зарослях орешника, стоял новенькой, желтый еще домик в одно окошко, похожий на баньку.
– Снимай сундуки, заноси в дом! Живее!
– Вот чего надумали, сундуки снимать, – Фавушка начал сердиться всерьез. – Вот святой истинный крест, поверну назад, пусть с вами, баловницами, барин разбирается.
– Не повернешь, Фавушка, – произнесла Нелли очень тихо. – Не дослужил ты Оресту, так теперь мне дослужи. Никуда ты не повернешь и все сделаешь, что мне надобно. Мне, а не папеньке с маменькой. Снимай сундуки.
В домишке было ярко и чисто, как внутри яичного желтка. Под ногами хрустели смолистые, свежие стружки.
– Печь топить не вздумайте, угореть можно, – проговорила Параша, склоняясь в сундук. – Не пробовали ее еще.
– Да незачем нам, – Катя быстро скинула на пол сарафан.
Содержимое сундуков, быстро оказавшееся на полу, было тут же разделено надвое. Большую часть составили платья и вещи Нелли, меньшую – детская одежда Ореста.
Никак нельзя было удержаться от смеху, глядя на растерянность Параши, натягивающей узковатое для нее платьице Нелли.
– Господи, ну какая из меня барышня! Поймет вить, по говору поймет!
– Так ты говори поменьше! Да, мол, нет, вот и все. Ну решит, что я дурочка, меньше лезть будет!
– А по-французски начнет? Тогда как?
– Глаза таращи и молчи. Решит, что я лентяйка! Тоже быстро надоест. Не трусь, Парашка, у ней даже портрету моего нет! Главное, письма не забывай слать, зря я их писала, что ли?
– А ну как приписать чего попросит, да при ней?
– Упадешь, пальцы ушибешь! Из всего можно вывернуться, главное, не трусь!
С этими словами Нелли уверенно натянула мужские панталоны. С волосами сладила Катя: не прошло и минуты, как тугая золотистая косица, cкрепленная лиловой пряжкою, ударила Нелли между лопаток.
– Вот тебе на, мальчишкой-то тебе даже лучше! – Катя отступила на шаг, любуясь своей работой. Перед нею стоял тоненький, ладный мальчик, необычайно изящный сложением, с горделивым профилем и надменным подбородком. – То ли коса тебе личит, даже не пойму… Мука-то эта где? Вот, нашла, прикрой лицо платочком-то!
Насыпав на ладонь пригоршню пудры, Катя изо всех сил дунула.
– Ну вот, куафюра готова. На камзол-то не попало? Погоди, с плеча стряхну!
Сама Катя минутою раньше оборотилась мальчиком-лакеем.
– Катька, не годится! – Параша с несчастным лицом поправила туфельку. – Ох, жмет-то…
– Чего не годится?
– Длинновата коса, вот чего. У ней – ниже лопаток, а у тебя ниже пояса. Так не носят.
– Эх, резать жалко!
– Парашка права. Длинно.
– А, ладно! Где ножницы-то?
Сталь заскрипела в волосах.
– Вот, только ленту по-другому завяжи. Повыше, кисточку-то оставь!
– А это куда девать? – Катя растерянно качнула в ладони кончик косы.
– А как раз сюда! – Параша вытащила из-за печки новенькую чистую кочергу. – Начнут топить и спалят как раз… Только запихнем подальше, вот так… Все равно волосы жечь надо, никак выбрасывать нельзя, только жечь.
– Да уж сто раз слышали.
Наконец превращение подошло к концу. Некоторое время подруги, а вернее, два мальчика и девочка стояли, молча глядя друг на дружку.
– Ну, все! – Нелли вздохнула. – Парашка, пора тебе. Главное помни – Бог весть, сколько нам ездить. Так что просись погостить подольше, покуда весточки не подадим, сиди у княгини.
– Ох, лихо…
– Ничего.
Нелли не узнавала себя, никак не узнавала. Всегда находила она себя не слишком-то храброй девочкой. Покуда не знала азбуки, больше всего любила она разглядывать картинки в книгах. Научившись читать, Нелли читала целыми днями и забросила чтение только с появлением ларца. Все это была мечтательная жизнь, в жизни же действенной Нелли нередко терялась. Что делало ее теперь такой решительной и скорой? А одежда брата, всю короткую жизнь прожившего в действии, словно завершила странное изменение.
– Это что за Маслена перед Успенским? – Фавушка чуть не свалился с козел, когда девочки вышли наружу.
– Нет, Фавушка, это не Масленица. – Нелли встряхнула головой, осваиваясь с непривычной тяжестью на затылке. – Просто ты повезешь вместо меня к княгине Парашу. Словно она – это я, понимаешь? Княгиня меня в лицо-то не знает.
– Господи, Алёна Кирилловна! Уж куда ты собралась, уж не в гости ли к окаянному Венедиктову? – Фавушка перекрестился.
– Далеко я путь держу, Фавушка.
– Значит, верно… Значит, к нему… Опомнись, Алёна Кирилловна! Не отомстишь ты за братца, только сама сгинешь… Верно говорю, он и есть Сатана!
– Зачем мне мстить, никто ведь не знает, честный был выигрыш или нет. А вдруг – честный, как же тогда? Не бойся за меня.
– Алёна Кирилловна, чего ж ты надумала?
– Чего надумала, того теперь не передумаешь.
– Узнают – барин убьет меня, убьет!
– Убьет, Фавушка, – легко согласилась Нелли. – Давай, сундуки-то обратно загружай, ехать пора.
– Что ж, и то верно, – Фавушка сполз с козел. – И так я, горемычный, пережил барина моего, братца молочного. Убьет – так тому и быть.
Сундуки вернулись на свои места.
– Касатка моя, свидимся ли?! – Параша заплакала.
– Бог милостив, езжай себе с Ним. – У Нелли защемило сердце.
Молча смотрели девочки вслед старой карете. Вот подпрыгнула она на ухабе, вот до самых колес укрылась ивовой листвой, вот высвободилась и покатила быстрее… В заднем окошке бледной тенью в последний раз мелькнуло испуганное лицо Параши. Стих вдали грохот.
Глава X
В маленьком домишке девочки дождались полуночи. Лето незаметно пошло уже на убыль, и белесый, словно кусочек облака, серп проступил в голубом небе раньше десятого часа. Вечернее время всегда было у Нелли нелюбимым. Ночь – самая таинственная и волшебная пора суток, утро – самая радостная и живительная, день – веселый… А вечер… Вечер печален и тосклив. Слушая вирши, которыми услаждались взрослые, Нелли иной раз готова была шипеть от досады. Подумать только, им ведь все равно, каким солнцем восхищаться – рассветным или закатным! Рассветное солнце пьянит, в нем хочется купаться как в золотой реке, и щасливой холодок пробирает до дрожи… На рассвете хочется дышать глубоко-глубоко, будто вдыхаешь не только прохладный воздух и запахи цветов, но что-то еще, быть может силу. На закате же хочется не вдыхать, а вздыхать. Роскошные переливы его красок только терзают душу. Впрочем, закат, ах, закат, а сами зажигают все свечи, да садятся за карточные столы, да гремят клавишами клавикордов и хрусталем бокалов! Днем человеку и так весело, а вечером он словно нарочно ищет увеселений…
Но никогда еще не было Нелли так тяжело на душе, как этим странным вечером, когда алые лучи словно кровью окрасили небольшую полянку. Нелли сидела на порожке. Маленькой и бесконечно одинокой казалась она сама себе в непривычном мальчишеском наряде, а весь продуманный дерзостный план предстал зряшной и глупой затеей.
– Экое солнце, – Катя подошла сзади к двери. – Долго еще ждать-то.
– Катька, а ты наверное сладишь дело? – Нелли обернулась, и мальчик, к которому она обращалась, показался ей странно чужим. – Катька! Ох и глупые мы, ох и глупые!
– А чего так?
– Обо всем подумали, а об именах-то не уговорились!
– Ох, верно! Ну как прилюдно бы друг друга да по-девичьи назвать, срам да беда!
– Голубкой да касаткой тоже нельзя. И надо заране привыкнуть, чтоб потом не сбиться.
– Так как же нас звать-то величать, а, молодой барин?
– Не знаю… – Нелли закусила травинку. – Может, мне Орестом и назваться, коли уж я в Орестовом платьи? А тебя бы Фавушкой звала. Привычно, не спутаемся.
– Кабы не в Санкт-Петербурх мы ехали… – Катя нахмурилась. – Встретим, не дай Бог, какого братнего знакомого, а тот и скажет: какой-такой Орест Сабуров? Орест Сабуров помер недавно, да и постарше был.
– Да, негоже. Надо другое имя, чтоб в случае чего сказать, я-де тому Сабурову брат младший… Только как привыкнуть к чужому-то имени? Позовет кто, а я не откликнусь?
– Может, похожие имена взять? Евгений хоть бы. Почти как Елена. У ребятишек: девочка – Елечка, мальчик – Еничка.
– Не нравится мне Евгений… Нет, надобно такое имя, чтоб прикипело. Само, понимаешь?
– Сама тогда и придумывай… – Катя прошлась по поляне, чуть неуверенно выступая в господских ездовых сапогах. – Жаль, поплоше не нашлось, скажут, больно хороши для лакея.
– Эка важность, не новые ведь. Обноски. Погоди, не сбивай… – Нелли сжала ладонями виски. – Я б из книжки взяла, да там все нерусские имена-то, в книжках… Рихард Львиное Сердце или рыцарь Орланд…
– Только за басурманов сойти недоставало! Не выговоришь… Рикард… Ролан… Уж лучше Роман, по-нашему-то.
– Роман! – Нелли вскочила на ноги. – Роман, вот славное имя, смелое, быстрое! Я буду Роман Сабуров, Роман Кириллович! Катька, а тебя как будут звать? Может, ты возьмешь, чтобы похоже на Катерину? Каллистрат хотя бы.
– Ага! – Катя уперлась руками в бока и лихо расставила ноги: мальчишеский наряд с каждою минутой садился на ней лучше и лучше. – Нутка выговори побыстрей – Каллистратка, подай пистолет!
– Ну а как тогда?
– Цыганка б сказала, в зеркало гляди, отраженье найди.
– Какое еще отраженье? Некогда загадки загадывать.
– Я при тебе вроде тени, так? Значит, от твоего имени мое и надо считать. Роман в один день с кем празднуется? С Платоном! Значит, коли ты Роман, так я буду Платон!
– Ладно, пусть так. Только знаешь чего, надо уж сейчас привыкать, нето собьемся.
– Да ладно тебе, Роман Кирилыч, небось не запутаемся! – Катя спружинила на полусогнутых коленях, подражая фехтовальщикам. – Эх, любо! А уж на деревья-то лазить, вот волюшка-то…
– Мы не гнезда разорять собрались, а дом Венедиктова. Не пора тебе?
– И то полунело. Не забоишься… один?
– Полно вздор-то молоть. – Наступающая темнота вновь сделала Нелли решительней и смелее.
– Да, пора! Я скоренько! – Катя, по-мальчишески махнув рукою, нырнула в густой подлесок.
Нелли осталась одна. Противно звенели комары: что же, лес не аллея. Хорошо хоть, что их куда меньше, чем в июне. И хорошо защищают ноги панталоны и грубые чулки, не шелковые, небось не прокусишь!
Что-то делается сейчас дома? Папенька с маменькой пьют чай, одни, им печально сейчас. Небось уже отпили. Елизавета Федоровна запирает жестяную чайницу, расписанную слонами и смуглыми голыми индианами в белых огромных шапках. Кладет ключи в корзиночку на поясе – маленький ключ от чайницы и большой от буфета. Кутается в шаль, подходит к окну. Ей не видно, что делается в темноте за оконными стеклами. Скользя как тень, пригибаясь по кустам, Катя крадется к службам. Собаки не лают, машут ей хвостами – бедные собаки, ужо достанется вам, что прозевали чужого вора! Кто ж знает, что вы не виноваты!
Елизавета Федоровна вглядывается в темноту.
Катя замирает на месте, заметя освещенные окна и женский силуэт в одном из них. Она смотрит на Елизавету Федоровну, но взгляды их не могут встретиться.
Катя ждет.
Елизавета Федоровна со вздохом отходит от окна.
Катя видит, что окна погасли. Слабый огонек свечи вплывает в спальню наверху. Некоторое время мреет в ее темноте. Гаснет и он. В доме темно.
Катя подбирается к конюшне. Луна светит в маленькие окошки денников. Катя выбирает две пары арчимаков, два войлочных потника, снимает со стены два дорожных седла. Отворяет дверцу. В темноте переступает, фыркает текинский жеребец Нард. Кирилла Иванович распорядился доставить этого коня из Санкт-Петербурха, но затем о нем подзабыли.
– Что, застоялся без хозяина, тонконогий? – шепчет Катя, пытаясь набросить уздечку. Нард, недовольный, вскидывает голову, Катя подымается на цыпочки, даже подпрыгивает. – Ну тихо, тихо, самому же скучно, вишь, бока наел… Поедем-поскачем, хоп! Попался! Дай-кось поправлю…
Конь взнуздан. Катя вскидывает потник, гибко прогибается под тяжестью седла, взгромождает и его. Затягивает подпруги. Выводит коня под уздцы, чуть отойдя от конюшни, привязывает к дереву.
В дальнем от входа деннике стоит гнедой Филин, на котором обыкновенно сопровождал Ореста Фавушка. В отличие от Нарда, он покладисто берет удила. Катя выводит Филина.
Вот она уже отвязывает Нарда, в каждой руке ее по поводьям, но это не мешает девочке ловко запрыгнуть в седло. Она подтягивает сверху путлища.
Неспешный стук копыт негромок в ночи.
Казалось, бесконечно много времени утекло, покуда воображаемый стук копыт вправду донесся до слуха Нелли.
– Говорила же, что слажу! – Катя спешилась у самой избушки.
– Нардушка, хороший… – Нелли обхватила шею коня обеими руками. – Соскучился он без Ореста, Платошка…
– Лучше б ты мне жеребца отдала, а себе взяла мерина, – ревниво заметила Катя. – Филин смирный, а текинцы все с норовом. Я небось лучше тебя справлюсь.
– Никак нельзя. Нардушка втрое дороже, а ты слуга. Всякий подметит да запомнит. Да и хочется мне на Орестовой лошади скакать.
– Ладно, давай скорей!
Очень скоро сложенные в сторожке вещички перекочевали в арчимаки. Следом и подруги оказались в седлах.
– Ну, барин, – лихо улыбнулась Катя, – теперь уж мчим во весь дух! Четырех часов не пройдет, как начнут всем миром ловить конокрадов!
Стукнули две пары низких каблуков. Лошади сорвались с места в галоп.
Глава XI
Никогда еще не доводилось Нелли скакать ночью. Сперва ей было немного не по себе: ветви образующих кое-где над узкой дорогою шатер дерев, невидимые в темноте, норовили отхлестать по лицу или вышибить из седла. Один толстый обломанный сук выскочил навстречу так неожиданно, что Нелли пришлось бросить повод и откинуться назад – почти лечь на круп. Корявая загогулина пронеслась над самым ее лицом: девочка зажмурилась в испуге.
– Посередке бери! – сердито крикнула сзади Катя.
Легко ей было кричать, Нард упорно шел правой обочиной, увы, не слишком обращая внимания на слабые коленки Нелли. Будь оно неладно, дамское седло! Когда послушную английскую кобылку Сильву седлали изредка под мужское, Нелли и представить себе не могла, какие шенкеля нужны, чтобы справляться с текинским жеребцом. Но Катьке она Нарда не уступит.
Эти мысли, сожаления и страхи мелькали сумбурно, вперемешку с ветками и сучьями.
Наконец всадницы достигли развилки, на которую свернули днем к избушке. Подъем, кое-как удавшийся поворот, вот она, широкая, ровная дорога! Скакать стало легче. Теперь Нелли могла оглядеться вокруг. Ветер гнал сизые, рваные облака по сияющему белому диску полной луны, которая, казалось, тоже куда-то мчалась над высокими черными кронами.
Лиственный лес сменился ельником и глядел мрачно.
– Слышь, пускай рысью, запалим лошадей!
Нелли не казалось, что Нард устал, но аллюр она сменила. Спустя некоторое время они перешли на шаг.
– Как думаешь, Катька… ох…
– Давай уж покуда никак друг дружку не называть, покуда не привыкнем.
– Называть, когда есть время подумать… Как ты думаешь, сотню верст к утру покроем?
– До свету нет, но раньше полудня.
– Значит, раньше полудня нельзя нам останавливаться, мы ведь с тобой конокрады, Платон!
– Типун тебе на язык, услышит кто… Еще шагом версту, а там опять припустим.
Один лишь раз за ночь из расступившейся лесной стены мигнула двумя золотистыми глазами доброго зверя приземистая постройка постоялого двора. У длинной коновязи вдали заржала лошадь. Нард вскинул голову, заржал в ответ. Стукнула дверь: на пороге появился человек, вскинул руку к глазам, вглядываясь в темноту – верно был это хозяин двора или станционный, чаявший гостей. Нелли пустила в ход шпоры.
– Как думаешь, это постоялый двор был или станция?
– Да нам-то что?
Различия вправду не было: Нелли не доводилось видеть ни того ни другого. Когда ездили к бабушке Агриппине Ниловне, она спала и кушала в карете, а размять ноги маменька позволяла только в лесу или на лугу, но никак не в «грязных» людных местах.
Прежде чем небо на востоке побледнело, ельник сменился липами, а липы и ясени вывели к широкой реке. Верно, была это Чара, во всяком случае, если всадницы не сбились с пути. Под копытами гулко загудел деревянный настил моста: за перилами показались заросли ивняка, белая полоса песчаной косы, черные резвые волны в белых кудряшках пены. Ветреной была эта ночь, и она нравилась, очень нравилась Нелли.
Волны сменились крутым склоном, деревянный настил – белесой пыльной дорогою. Дорога увела в скучные поля. На холодном малиновом зареве выступил крест колокольни. Нелли вспомнила, как кто-то из соседей рассказывал родителям, как в Европе, стоя рядом с одной деревенской церковью, можно разглядеть церковный шпиль деревни справа и церковный шпиль деревни слева. Экая теснота!
Мычали коровы: деревня просыпалась. Простоволосая девочка лет шести, в одной рубашке, гнавшая гусей за околицу, застыла с хворостиной в руках и уставилась на проезжающих.
За деревней раскинулись некошеные, окутанные золотистым туманом луга. В их благоухании висела далекая и звонкая металлическая дрожь. Обогнув холмик с тремя маленькими березами, девочки увидели ровную цепочку косцов, явившуюся подвижною границей меж гладкой и лохматой частями луга.
– Бог в помощь! – крикнула с коня Нелли, невольно подражая Кирилле Ивановичу.
– Благодарствуйте! – дружно отозвались мужики.
Девочки миновали два голых луга, полосатых от грядок скошенной травы. На третьем лугу сено было уже собрано в копенки и даже сложено в один высокий стог.
– У-фф! Вот уж где отдохнем! – Катя свернула с дороги.
– В стогу?
– Милое дело в сене-то спать! – Катя спешилась. – Ох, ноги гудят!
За нею спрыгнула и Нелли. Ноги не просто гудели: их словно вообще не было. Нелли не чувствовала собственных шагов по скошенной траве. Но ступали эти бесплотные ноги как-то не так и не туда.
Покуда Нелли, выписывая ногами мыслете, кое-как брела к стогу, Катя, приняв у нее повод, вела под уздцы лошадей. Нелли опустилась на землю, вытянула ноги, блаженно ощутив за спиной пахучие колющиеся стебли. Черная шляпа-треуголка съехала ей на нос. Поправить рука уже не поднималась, да и не было надобности – закрывались глаза.
– Теперь уж можно не спешить так-то, – приговаривала Катя, бесстрашно наклоняясь с путами к копытам. – Далеко мы от дому, так-то далеко. Никто нас здесь не знает. Расседлаю, да постелем попоны внутри стога, ох и поспим.
– По очереди будем спать? – выговорила Нелли, не открывая глаз.
– Да вот еще! Кого среди бела дня караулить?
– А лошади?
– Далеко не уйдут, я их спутала… Спутал… Сена пощиплют, попьют из ручейка…
– А не сведут?
– Дважды-то за день тех же коней? – Катя расхохоталась. – На миру чужое добро спокойно лежит, а кому сюда прийти, кроме косцов?
С этими словами Катя запихнула попоны в узкую щель стога, протиснулась следом и закопошилась внутри.
– Слушай, а в стогу змей нету?
– Змеи везде есть, – Катя высунула голову из щели. – Только я же попоны кладу, змея от конского пота как от огня бежит!
– Правда? Я, по-моему, с головы до ног им вся пахну… Весь…
– Ну так. А седла под голову, – Катя наклонилась над расстегнутыми арчимаками. – Эх, печенья-то все Парашке достались!
– А ведь верно! И курица у нее в свертках… Похоже, и нам сено жевать. Ну да неважно, я есть не хочу, а ты?
– Да уж поел бы, хотя поспать впрямь важнее. После разберемся. – Катя запихнула в стог второе седло. – Ты полезай!
В стогу оказалось не так уж темно. Травяной дух был здесь густ до того, что кружил голову. Нелли со вздохом растянулась на войлоке.
– Буду спать в сапогах, как шведский Карл. Здорово!
– Какой такой Карла?
– Которого Государь Петр Великий побил. Он все хвастался, что солдатских сапог не снимает.
– Чем только побитый не хвастает. – Катя свернулась клубочком. – Ох хорошо мужское-то платье… Век бы носила.
Катя уснула мгновенно. Дремота же, объявшая Нелли, никак не переходила в сон. Быть может, из-за того, что все мышцы ее гудели от долгой скачки. Ноги теперь чувствовались, но очень болели. Ныли плечи, тянула поясница. Глаза то закрывались, то, независимо от Нелли, раскрывались вновь. Взгляд скользил в сумраке травяного шатра, останавливался на светлом треугольнике входа, слеп, вновь приглядывался к жердинам, удерживающим сено, к арчимакам, сложенным Катей в ногах, различал фигуру человека, присевшего на корточки рядом с арчимаками.
Человек этот смотрел на Нелли, и глаза его были странного, желтого, как янтарь, цвета, при этом словно бы подсвечивались сами, как у кошки. На бледном лице его, красивом, но словно бы женственном, слишком узком и изящном чертами, сидела черная бархатная мушка, пристроенная на высокой скуле под правым глазом. Незнакомец не был стар, поскольку высокий лоб его был гладок и чист, а бледные щеки упруги, но отчего-то не казался молодым. Наряден он был чрезвычайно. На голове его красовался парик цвета бледной соломы, и, в тон парику, шея и руки тонули в соломенной пене пышнейших блондов. Руки тоже были красивы – узкие, с длинными и тонкими, очень длинными и тонкими пальцами. В руках незнакомец держал потрепанную колоду карт в зеленой рубашке, посередь которой, в овале арабесок, извивалась вокруг ствола яблони змея с головою и бюстом женщины.
– В экую нору забились, не разогнешься, – незнакомец улыбнулся Нелли, показав мелкие жемчужные зубы. Затем устроился поудобнее, согнув одну ногу в колене и мальчишеским движением оперев на нее подбородок. Ближе всего Нелли видела обхватившие колено руки с картами в длинных пальцах.
– Кто ты? – недовольно спросила Нелли.
– Неужто не признаешь? Хочешь сыграть со мною в мои карты, а не знаешь, кто я? – Незнакомец дружелюбно рассмеялся.
– Ты – Венедиктов. Но я вовсе не хочу играть с тобой в твои карты. Я только хочу тебя обокрасть.
– Так это и значит, что ты садишься играть в мои карты. – Пальцы собеседника все тасовали колоду. – Вслед за старшим братом идет младший, не так ли? Вслед за Орестом – Роман? Я покуда пасую, а ты ходишь. Пусть так, но жди моего хода, Сабуров-маленький, ты вить не знаешь, когда он последует…
– Я тебя не боюсь!
– Да разве я тебя пугаю?
– Твои карты мечены? Ты обманщик, теперь я наверное знаю, ты обманщик!!
– Ты чего кричишь-то? Спи! – Катя трясла Нелли за плечо.
– Он ушел?! Где он?
– Да привиделось тебе, никого нету… – Катя вновь уткнулась в седло, словно оно было мягчайшей подушкой.
Веки Нелли наконец смежились, и она заснула.
Глава XII
Корзиночка с масляными печеньями, ягодными и ореховыми пирожками, дичью, ветчиной и прочей снедью вправду досталась Параше. Весь день, тот, что Нелли с Катей пережидали в сторожке, Параша разворачивала одну льняную салфеточку за другой, печалясь, что подруги сидят в лесу голодом. Попыталась она было попотчевать и Фавушку, но тот сердито отмахнулся от барских лакомств.
К ночи они остановились у постоялого двора, того самого, что Нелли с Катей миновали поздней на полном скаку. Фавушка отправился спать в гостевую избу, а Параша, как положено благородной девице, устроилась в карете, собрав все подушки и завернувшись в Неллину тальму.
В седьмом часу утра они уже пустились в дорогу. Немного раньше полноводной Чары пути Параши и ее подруг разделились. С большой дороги на столицу Фавушка свернул берегом вверх по течению.
Несколько часов ехали они над широкой рекой, миновав два села, а когда река сделалась заметно уже, поворотили к небольшому городу. Сперва Параша увидела пять сизых куполов собора вдали, словно бы в чистом поле, затем в окне мелькнула станция, прилепившаяся к посадским огородам.
– Остановишь здесь, что ли? – крикнула в окошко Параша.
– Не ори, барыня нашлась, – сердито отозвался Фавушка, погоняя лошадей. – Хорошо ехать, так к ночи на месте будем. С другой-то стороны глянуть, так и спешить некуда. Враз княгиня глянет на тебя, так и скажет, хватать ее, негодяйку, да пороть, куда Алёну Кирилловну задевали? И кучер в сговоре. Небось ограбили да зарезали боярышню, вот и весь сказ.
– Вздор несешь, барышня сама скажет если что, по ее воле сделано.
– Сказать-то она скажет… Да только где ее теперь найдем, Алёну Кирилловну? Нас до того десять раз успеют насмерть засечь.
– Кто это насмерть засечет – монашки?
– Да уж пошлют за кем надобно, только глянут на тебя, враз пошлют… Ты в барской одеже что корова под седлом. Вот обман задумали, дитяти не обмануть…
Ворчанье Фавушки было слишком созвучно страхам Параши, чтобы девочка отнеслась к нему добродушно. Дале слушать девочка не стала, напустив на брата лютую икоту.
– Ты мне брось ведьмачить, окаянная! Ик… правда-то глаза колет?.. Ик… Остановлю да накостыляю тебе, ик… Если не прекратишь… ик…
– Поменьше каркай, так икаться меньше будет… А накостылять ты мне не можешь, я теперь Алёна Кирилловна, забыл? Что обещал, забыл?
– Да… ик… помню. Сказал, не выдам, значит – не выдам… ик… Сама гляди себя не выдай, дура.
– Не твоя печаль моих поросят качать. Ух ты, гляди!
Карета въехала уже в город. Таких чудес Параша отродясь не видывала. Во-первых, дома были почти все господские, и каменные и деревянные. Все на каменных фундаментах, штукатуренные или крашенные краской, все крытые гонтом или тесом, а некоторые так и жестью. Каждый дом красовался стекленными окошками. А высокие крылечки под навесами! А крашеные двери! И стояли все господские дома совершенно наподобие деревенских. Не то чтоб возвышаться каждому над прудом в конце аллеи, так теснились в ряд. По обеим сторонам улицы, словно черные избы. Чем ближе делался огромный собор, тем больше были господские дома. Перед выездом на площадь они стояли уже почти все в два жилья, причем в некоторых верхнее жилье было не меньше нижнего, что уж и вовсе странно. Четыре или три дома оказалось еще и с маленьким третьим жильем, оконца на два.
Не обращая внимания на то, что колеса как-то странно стучали, Параша почти высунулась в окошко. Сколько господ ходило по улицам! Пальцев на руках не достало бы перечесть солидных мужчин в сюртуках, дам в чепцах и даже шляпах, детей в башмаках…
– Фавушка, сколько ж тут господ! А где люди-то живут?
– Да тут не у всех люди есть. Разве так, кухарка да кучер.
– Вздор мелешь! Ты нарочно! Господа без людей не бывают!
– Куды, нешто это все настоящие господа… Мелочь, чинодрал… Который и пол сам себе метет, видали таких…
Фавушка, несомненно, мстил за икоту, а то и за волнения, но понять, куда подевались все дворовые от стольких хороших домов, вправду было сложно. И вели себя все странно, очень странно… В Сабурово иной раз, особенно на именины хозяина либо хозяйки, господ съезжалось не меньше. Но те держались друг дружки, что называлось, как помнила Параша, обществом. В городе же господа не обращали друг на друга ни малейшего внимания, разве что некоторые здоровались. Но словно бы каждый шел по своему делу. Чистая деревня! Может, город и есть деревня для господ, подумала Параша.
Между тем они выехали уже на площадь, и карету затрясло вовсе нещадно. Словно по камням. В самом деле по камням! Камнями уложена была целая площадь, да как ровно, один к одному. Да и главная улица, по которой они на площадь выехали, тоже была уложена камнями. А вдоль домов лежали деревянные доски, по которым ходили господа и иногда встречавшиеся все же люди. Прямо как в дому! А на такой улице, да на площади, колеса не увязнут даже в самое ненастье, в самую распутицу! Чисто в рай угодили!
– Слышь, Фавушка! Нешто все города такие красивые? Или все ж другие похуже будут?
– Чево ты тут красивого-то нашла? Нешто это город? Худенький городишко, в две абы три чистые улицы да одну площадь! Увидала б ты Санкт-Петербурх, небось ума б лишилась. А в таком мой барин, покойник, больше суток бы не стерпел скучать.
– Ну тебя совсем.
Доверять Фавушке было нельзя.
Карета, громыхая, пересекла уже меж тем площадь. Две дамы, что беседовали на углу, с большим интересом поглядели на карету и на саму Парашу.
– Ах, какое прелестное дитя! – воскликнула одна из дам. – Неужели ты едешь одна, душенька?
Параша нашла силы улыбнуться и приветливо кивнуть, как поступила бы Нелли. Ответить она побоялась и откинулась на подушки, подальше от окна. Сердце отчаянно колотилось. Некоторое время Параша не высовывалась, опасаясь, что кто-нибудь снова с нею заговорит. Не страшно, конечно, но одного раза покуда довольно. Когда же она выглянула в окно вновь, красивая часть города кончилась, и домишки, лучше деревенских, но и не барские, уже стояли вперевалку, отделенные друг от друга огородами и фруктовыми садами. Переменились и прохожие. Теперь они не походили ни на крестьян, ни на господ. Женщины щеголяли в будний день в козловых башмаках, но головы покрывали уже платками и шалями, а платья укрывали передниками. Не было у них и господской стати с проглоченным аршином. Но особенно удивили Парашу девки, верней, не девки и не барышни. С косами, но обутые, хотя у многих башмаки на босу ногу. Та в сарафане, а эта в платьи из ситчика, но барского кроя. Должно быть, это посадские, догадалась Параша.
Из-за очередных капустных грядок вынырнула смешная будка, выкрашенная в полоску. В ней стоял почтенного вида военный старичок с добродушным лицом. Что делал в будке, непонятно.
Наконец город со всеми его чудесами остался позади, а широкая дорога побежала на редкость скучной степной местностью. Глядеть в окно стало решительно не на что, все одно и то же: ровный тракт, голая даль.
Все еще дивясь обутым городским жителям, Параша с облегчением расстегнула и сняла собственные, то есть Неллины, туфельки. Ноги болели невыносимо. Придется привыкать.
Параша вздохнула и забилась в уютный мягкий уголок. Карета бежала ровно, не то что в городе. Прошло немало времени, прежде чем девочка заметила, что кто-то вольготно расселся на скамейке супротив.
Незнакомец был человеком молодым, а впрочем, кто его знает, во всяком случае, не старым. Глаза его в полумраке кареты светились желтоватым светом, ровно у кошки. Парик с мудреной куафюрою, украшавший его гордую голову, был цвета Парашиных волос, как и пышные невиданные кружева. Лицо было скорей страшное – бледное как смерть и длинное, словно бы немного женское. Под глазом сидела черная муха, нет, муха бы не стала сидеть так неподвижно, наклейка из черной ткани. А уж разряжен он был в пух и прах, как Кирилла Иванович не одевался даже на Пасху: туфли и те были с лентами и драгоценными пряжками.
Закинув ногу на ногу, незнакомец сидел, откинувшись небрежно на спинку сиденья, и с улыбкою смотрел на Парашу. Откуда он взялся? Залез потихоньку, покуда проезжали через город?
– Чего тебе надо? – спросила Параша.
– Ах, как необязательно для такой воспитанной барышни! Ты вить барышня Сабурова, не так ли? – Незнакомец засмеялся, сверкнув мелкими жемчужными зубами.
– Сам-то ты кто?
– А угадай. Угадать нетрудно, как раз твои подружки сейчас ко мне в гости едут.
– Ты – Венедиктов?!
– Подружкам твоим я рад буду, а ты-то, ведьмачка малая, куда собралась? Потолок на тебя не обвалится, в обители-то святой? – Собеседник подмигнул.
– Врешь, нечистый дух, я не ведьма! – Параша стиснула кулачки. – Я знахарка-ведунья, наш род не под нечистой силой ходит, а под темной-неведомой!
– Попу на исповеди расскажи, какая такая над тобой сила. То-то смеху мне будет. Не боишься в обитель-то ехать, а?
– Боюсь! Но не из-за знахарства, а… – Параша испуганно умолкла.
– Из самозванства твоего. Верно боишься, не к лицу вороне павлиньи перья… Лучше б поворотила ты назад, да господам в ноги, да покаялась… Сама признаешься, простят, а уж поймают на обмане, так пощады не жди…
– Простят… – Параша решительно взглянула в желтоватые глаза собеседника. – И погоню пошлют. Видать, боишься ты мою барышню, коли меня тут пришел подбивать, чтобы донесла на подруг. Не бывать этому! Пусть лучше меня раскроют да засекут насмерть, а все ж Алёна Кирилловна лишний день к тебе проскачет, все ж труднее ее догнать-то! А уж я постараюсь, чтоб подольше не раскрыли, изо всех сил постараюсь!
– Ишь, расхрабрилась, замарашка деревенская, – Венедиктов с насмешкою взмахнул в воздухе длинными перстами. – О себе не заботишься, только о барышне своей. Вот и подумай о ней хорошенько. Можешь и не ворочаться назад, с игуменьей посоветуйся, разумная она дама. Так, мол, и так, маленькая госпожа твоя переоделась мальчишкою да в Петербурх полетела. Уж она надумает, как остановить непутевую. Твоя правда, могут мне от девчонки Сабуровой хлопоты выйти, неприятные хлопоты, да и ненужные вовсе. Только что тебе до моих досад, когда я ее погублю? Или не веришь мне? Или я старшего брата не погубил?
– Ты его погубил, окаянный, погубил молодого барина!
– Вестимо я. Кто ж еще? Не очень-то и утрудился. А с девчонкою не управлюсь?
– Может статься, и не управишься, – дрожащими губами прошептала Параша. – Молодой барин был сердцем прост, с душою белою. В бою б с десятью врагами сладил, а эдак… Алёна Кирилловна не такая. Волос у нее светлый, а душенька-то темная. Да и Катюха с нею, поможет. Нет, недаром ты меня пугаешь-подбиваешь, не собьешь, проклятый!
– Что же, кати себе в монастырь, да думай там каждый день, не последний ли он для твоей барышни!
Венедиктов с этими словами распахнул дверцу и на ходу выпрыгнул из кареты. Впрочем, нет, не на ходу, карета, оказывается, уже стояла. А в распахнутую Венедиктовым дверцу просовывалась недовольная физиономия Фавушки.
– Спишь, что ли?
– Фавушка! Ты его видел?! Куда он убежал, как он в карету пробрался?
– Кто убежал, кто пробрался? Лошадей распрягу сейчас, устали. Не поспеем мы нынче в обитель, придется в лесу ночевать. Зато приедем утром, хоть не перебудим никого.
– Никто из кареты не прыгал сейчас? – Параша протерла глаза.
– Померещилось тебе спросонок.
– Век бы таких снов не видать… – Параша выскочила вслед за братом. – Слушай, Фавушка, а каков из себя проклятый Венедиктов?
– Нашла о чем спрашивать, – Фавушка перекрестился.
– Нет, вправду, каков? Волоса у него какого цвету?
– Да кто ж их разберет. Парик он носит белобрысый, вроде твоих косм. Будешь спрашивать такое, и тебя обреют на парики для бесов. Так-то вот.
Фавушка с удвоенным раченьем завозился с упряжью. Задумчивая Параша вылезла погулять возле кареты. Углубляться в лес ей отчего-то не хотелось.
Глава XIII
Проснувшись, Нелли не успела даже удивиться, что лежит не в своей постеле, а в сене на лошадиной попоне, одетая в мальчишеский наряд. Сознание ее проснулось вместе с нею и тут же уловило, что поблизости происходит что-то неладное.
– Слышь? – шепнула она.
– Тсс… – еще тише ответила Катя, приподнимаясь и вслушиваясь.
Там, за благоухающей, как кумарин, колючей стеною, были люди, много людей. Занятые каким-то делом, они сновали туда-сюда, стучали, гремели, переговаривались. Различить слова было трудно, хотя люди находились совсем рядом. Впрочем, не различить слова было трудно, а понять… Говорили на чужом языке!
Нелли в жизни не видала больше двух иноземцев зараз, боле того, не могла вообразить, с какой стати им было б появиться, если разве что началась война, да вторглось чужое войско. Войну вроде бы никто не объявлял, но шумы вокруг казались отчего-то больше военными, чем страдными. Пусть война, но кто сей враг? Не француз и не немец, это наверное… Странный, очень странный язык.
Катя неожиданно засмеялась.
– Вылезаем, барин, зря напугались, – проговорила она почти обрадованно.
Недоумевая, Нелли выбралась из стога вслед за подругой.
Зрелище, представшее ее глазам, было удивительно. По берегу ручья, что тек меж скошенным лугом и рощицею, ходили, ища удобного водопою, лошади. Чуть ближе стояли высокие, не крестьянские телеги и несуразные крытые повозки. У телег, с лошадьми, у нескольких разложенных костров возились похожие на книжных дикарей черноволосые смуглые люди. Фантастические их наряды были пестрыми и яркими, с бархатными жилетами и камзолами у мужчин, с шелковыми шалями и платками у простоволосых, как ведьмы, женщин. Женщины к тому ж позвякивали невиданным множеством дешевых грубых украшений. Очень много бегало детей, ловких, чумазых и кудрявых. Если женщины походили на ведьм, то дети, несомненно, на бесенят. Дети таскали из рощи хворост, женщины разводили костры, наполняли из ручья, повыше водопоя, походные котелки. Один котелок, над которым колдовала совсем молодая ведьма с огромными черными глазами, уже источал соблазнительный запах преющей гречи.
Никак не понравилось Нелли то, что чернобородый мужчина, высокий, но представляющийся ниже своего роста из-за непомерной ширины в плечах, стоял рядом с Нардом. Одной рукою он держал коня за гриву, другою то ли поглаживал, то ли ощупывал круп, что-то приговаривая под нос. Нард не проявлял беспокойства, и такое Нелли видела впервые: жеребец недолюбливал чужих.
– Это мой конь, – произнесла она, решительно приблизившись.
– Похоже, что конь твой, молодой барин, – ответил человек красивым глубоким басом. Черные как уголья глаза его весело сверкнули. Глядел бородач средних лет и был бы красив, не кажись как-то широк: копна черных кудрявых волос лежала на могучих плечах, обтянутые черной шелковой рубахою руки бугрились узлами мышц, гибкий стан, схваченный красным кушаком, не был узок. – Хорошо б еще, чтобы ты был его всадником.
Нелли ощутила, как щеки заливает краской. Намек черного силача она поняла вполне.
– Его всадником был мой брат, – ответила Нелли, надменно вскинув голову. – И этого довольно, чтобы мне удавалось с ним сладить.
– Славно сказано, – бородач улыбнулся. – Я барон Георгэ,
Глава этого табора. Прошу милости откушать к моему костру.
– Господин барон, – изрядно недоумевая, спросила Нелли, – что значит это слово – табор?
Подошедшая вслед за нею Катя звонко расхохоталась.
– Эка ты хватил, барин, – воскликнула она. – Неужто ты никогда не видал цыганов?
Засмеялся и бородач, скользнувший проницательным длинным взглядом по лицу и тонкой фигурке Кати.
– Похоже, это первое твое путешествие от дому, молодой барин?
– Меня зовут Роман Сабуров, – спохватилась Нелли. – Благодарю за приглашение, мы с Платоном, моим слугой, изрядно голодны. Правда, что прежде мне доводилось путешествовать только в карете с родителями, но сейчас мой путь далек.
Костер главы табора оказался как раз тем самым, на коем котелок закипел раньше других. Гостям было предложено лучшее место у огня, если можно вообще говорить о лучшем месте, когда ешь, сидя на земле. Немного больше смутило Нелли обстоятельство, что ели все ложками из общей посуды. Ничего! Елизавета Федоровна раз рассказывала Нелли, как в одном бедном доме потчевали ее похлебкою с отвратительными черными грибами. Что маменька не переносит даже вида самых лучших грибов, поскольку перепугалась в детстве, когда в имении родителей насмерть отравилась целая крестьянская семья, Нелли прекрасно знала. «Но как же?…» – «Нельзя было обидеть людей, мой друг. В бедности человек горд и мнителен. Хозяева подумали бы, что нелюбовь к грибам – пустая отговорка, а в действительности я брезгаю их скромной трапезой». Представив себя на месте Елизаветы Федоровны, а вместо грибов – ненавистный лук, Нелли взглянула на маменьку с небывалым доселе восхищением. История вспомнилась кстати, к тому же общая посуда куда безобидней лука. Да и голод не способствовал излишней переборчивости. А гречневое варево с травами и дичиной показалось Нелли удивительно вкусным, как и нарезанный толстыми кусками ржаной хлеб.
– Не из того ли ты Сабурова, что за Чарой? – спросил барон, присыпая свой хлеб солью. – Нам как раз через него идти по нашим цыганским делам.
– Сабурово – имение моего отца, – отвечала Нелли, силясь не расплескать из ложки на платье.
– Мир тесен. – Глава кинул еще один взгляд на Катю. – И ты, стало быть, из тамошних людей?
– Ну, знамо дело, – Катя, ловко подставляя ломоть под ложку, справлялась с едой куда успешней Нелли – впрочем, ей не впервой было есть из общего котла.
– У тебя конек больно смирен, да и лет гнедому немало.
– Сойдет для холопа, – небрежно уронила Катя, пряча досаду. – Не так уж и плох мой Филин, а вынослив лучше баринова текинца.
– А видишь того вороного? – цыган указал рукою.
Расседланный громадный жеребец забрел по колено в воду. Мальчишка лет восьми держал его за узду, сам стоя по пояс.
– Это Рох. Хорош?
– Ох, хорош… – Цыган, несомненно, обращался к Кате, а та, увлеченная видом могучего коня, забыла обо всем на свете, отложив ложку.
Цыган что-то крикнул мальчику на своем языке, и тот потянул коня за повод. Залюбовалась и Нелли, глядя на приближение величественного животного. Черен хозяин, черен и конь, отчего-то подумалось ей.
– Рох четырехлеток, – цыган по-прежнему смотрел на Катю. – Нутко, парень, покажи свой провор!
Катя взвилась с места, словно пружинка.
– Влезешь на него без стремян?
– Сказывают, иным и со стременами лесенку подставляют! – Катя нетерпеливо приняла у мальчика повод. Склонив голову, жеребец изготовился укусить. – Не балуй!
С поводом в левой руке, отступив на шаг, Катя упруго качнулась на согнутой ноге и, подпрыгнув, вцепилась правой в гриву. Конь вертанулся волчком. Взлетевшая нога скользнула по крупу, но не достала хребта – девочке помешал рост. Широко распахнув глаза, Нелли как завороженная наблюдала, как вертится конь, почуяв, что повод ослаб, как налилась отчаянным напряжением тонкая рука на холке. Еще попытка оттолкнуться от земли – и Катя одною рукой втащила себя вверх. Нога перекинулась через хребет. Катя сидела! Выпустив гриву, правая рука жестко перехватила повод.
– Ай, молодец-красавец, ровно цыган! – восхищенно воскликнула молодая женщина, поначалу принятая Нелли за ведьму.
– Погоди, – устремленный на Катю взгляд барона сделался тяжелым.
Издав короткое ржанье, жеребец ударил задом и припал на передние ноги. Катя откинулась. Нелли видела, что правая рука подруги, выпустив осторожно повод, опять зарывается в гриву. И не зря! Вскочив, конь взвился свечкой: передние ноги застыли в воздухе. Катя висела теперь на гриве, но удерживалась, удерживалась… Вороной приземлился наконец на передние ноги и понес.
Хрустальной стеной взмыли с двух сторон брызги, когда конь вошел в глубокий ручей. Ага, это Катя нарочно направила коня в воду! Орест говорил, когда лошадь несет, самое верное – загнать по грудь в студеную речку! Холодная вода успокаивает… Ах, нет, ручей слишком мал, самое глубокое место не дошло до груди. Еще шаг – и уже мельче! Вот конь уже на другом бережке, отряхивается, летит сквозь заросли ивняка… Вот скрылся он в роще, а с ним вместе скрылась тонкая маленькая фигурка на его спине…
– Каков же ты сам, молодой Сабуров, коли у тебя такие слуги? – негромко спросил цыган, обращаясь теперь к Нелли.
Весь табор, забросив дела и ужин, смотрел теперь в сторону, где стих тяжелый топот. Дети оживленно тараторили по-своему, приплясывая на месте от нетерпения. Теперь топот возвращался. Нелли зажмурилась было, испугавшись, что вороной возвращается без всадника. Незримый галоп перешел в рысь, затем в крупный шаг. Из ветвей показалась морда, над нею – голова, склонившаяся под низкой ветвью. Катя проехала немного противным берегом: никакого сомнения, конь ей подчинялся!
– Крылатый конек, век бы не слезал, – спешившись перед главою, произнесла она, еще тяжело переводя дыхание. Лицо девочки горело алым румянцем, ноздри трепетали. Нелли никогда не видела подругу такой красивой.
– Ну, потешил ты меня… – Цыган усмехнулся. – Хочешь меняться? Ты мне своего коня, я тебе этого.
– Хочу! – выкрикнула Катя звонко. Нимало не занимало ее, что мена, предложенная столь великодушно цыганом, была неравноценна.
– Коли так, по рукам. Твоя узда богаче, но оставь эту, он привык к узде с наузом. Да и науз не простой. Тащи свое седло.
– Нельзя!
Лицо Кати потемнело: мысль Нелли, подхваченная на лету, словно перекинутый нож, ранила ее.
– Да, никак нельзя… – Седло тяжело скользнуло из обессилевших рук девочки на землю. – Вы ведь через Сабурово пойдете…
– Так что с того? – Цыган улыбнулся.
– Филина там знают, в Сабурове. – Нелли приблизилась к цыгану. – Кто ж поверит, что его не украли у нас, а дали взамен вдвое лучшего? А мы уж далеко будем, подтвердить не сможем. Даже записку писать зря – только хуже выйдет, получите беду за ваше добро.
Это, само собой, была не вся правда, но вместе с тем и не ложь. На Катю жалко было смотреть, но она только кусала губы, понимая, что Нелли права.
– Не тревожься, молодой Сабуров, спасибо тебе за заботу. – Цыган с непростой усмешкою смотрел сразу на обеих, вернее сказать, на обоих. – Пусть слуга твой берет Роха. Пожалуй, что нам и нечего делать в Сабурове.
Глава XIV
Как часто в жизни случается, с ужасом ожидаемое событие оказалось нестрашным вовсе. Въезд в монастырь (Фавушка ошибся с дорогою, и к обители прибыли только затемно на следующий день) получился обыденным и даже неинтересным. Ко второй половине дня собрались тучи, брызнувшие с темнотою настойчивым дождиком. В мокром сумраке удалось разглядеть только тяжелые ворота в стене, в которые Фавушка, спрыгнув с козел, долго стучал. Наконец из калиточки высунулась женщина в чем-то черном, которая долго возилась с засовами, одновременно придерживая над головой рогожку. Загрохотав по камням, карета куда-то въехала, остановилась. Параша выпрыгнула и почти сразу намокла. Тихой скороговоркою жалуясь на ненастье, женщина ухватила Парашу за руку сухонькой узкой ладонью и втянула в помещение, тоже темное. Только лампадка тлела в уголку под черным образом.
– Ты, деточка, не шуми сейчас по галерейке, – приговаривала женщина, ловко высвобождая Парашу из намокшей тальмы. – Инокини почивают перед всенощной, а всенощная-то длинная, ох, длинная… Матушке я уж после доложу, она уж и не ждала тебя нынче… С сундуками твоими утром разберемся, много грохоту их ночью снимать да перетаскивать… Ляжешь сейчас тихонечко поспать с дороги, а утром будет кому тебе помочь… Пойдем, деточка, пойдем…
Размышляя без особой тревоги, не придется ли Фавушке всю ночь прокуковать вместе с лошадьми и каретой, раз уж ее, жданную гостью, привечают так скудно, Параша шла за женщиной по каким-то переходам, мимо каких-то низеньких дверей… Одну ее проводница, наконец, отворила.
– Вот и келейка твоя, все приготовлено уж три дни… Сейчас свечечку зажгу… – Женщина вытащила из складок своего широкого одеяния огниво и сальный огарок. Когда огонек вспыхнул, лицо ее, верней, та его часть, что не была укрыта платом, низко надвинутым на лоб и сколотым под самым подбородком, оказалось молодым, но покрытым паутинкою морщинок. – Вот, и полотенца тут и вода в рукомойнике. Почивай, деточка. Я предупрежу, чтоб к утрене тебя не будили, вон ты когда приехала-то…
Как ни старалась Параша на всякий случай помалкивать, пришлось, конечно, вежливо поблагодарить послушницу прежде, чем та удалилась. Но когда дверь бесшумно затворилась за женщиной, Параша вздохнула со странным чувством облегчения. Уже есть кто-то, кто видел ее, Нелли Сабурову, и не усомнился. Пусть это всего лишь послушница привратница, но она скажет другим – Нелли Сабурова приехала, и не будет при этом лгать. Ее правда чуть-чуть заслонит Парашину ложь.
От каменных стен, сведенных низко над головою вогнутыми ладошками, веяло холодом. Словно в склепе, поежилась Параша, никогда не ночевавшая в каменном помещении. Оставленный послушницей огарок был совсем маленьким, и раздеться Параша толком не успела. Пришлось расшвыривать в темноте одежду наугад. Впрочем, так и при свете поступала Нелли, и прежде, чем мгновенно заснуть, нырнув под перину, Параша успела подумать, что все, пожалуй, к лучшему.
Уж вовсе нестрашным оказалось и пробуждение, окрашенное золотым полуденным солнцем. Никогда в жизни Параша не спала до полудня! Зато было сие вполне в духе Нелли.
Оконце в келье оказалось маленьким, под самым потолком, но беленные известкою стены умножали поступающий сквозь него свет. Да и надобно ли было большое окно, чтобы осветить комнату, в которой помещались только узкая кроватка с саржевым пологом да умывальный стол с рукомойником? Нашлось место, впрочем, и для двух знакомых сундуков, которых ночью тут не было. Третий сундук с шумом въехал в распахнувшуюся дверь почти тотчас, как Параша открыла глаза.
Две втаскивающих сундук девочки, примерно Парашиных лет, кряхтели от натуги, пыхтели и хихикали.
– Как почивалось барышне? – бойко спросила одна, поменьше ростом и похудей, сразу заметив, что Параша проснулась.
– А вы кто? – выбираясь из-под перины, спросила Параша, разглядывая нежданных гостий, которые вместе с тем были и хозяйками. Одеты обе девочки были одинаково – в платочки и какие-то бесформенные линялые понявки, вовсе не похожие ни на красивые сарафаны крестьянок, ни на строгое платье монахинь. Та, что поменьше, оказалась косенькая, а которая покрупней – ярко-рыжая, с усыпанным веснушками личиком. Параша тут же смекнула, что из-за этого их, верно, и пристроили в обитель.
– Послушницы здешние, – пояснила косенькая то, что и так было ясно. – Я – Марфуша, а она вот – Надёжа. Наша келейка от тебя справа.
– А еще есть тут девочки вроде нас?
– Нету, мы только.
– Так хорошо вам тогда, хоть друг с дружкой дружите.
– Помилуй Пресвятая Богородица, барышня, – степенно вмешалась рыженькая Надёжа. – Разве мы подруги? Что ты говоришь эдакое?
– А что я такого сказала? – обомлела Параша.
– Худое сказала, – ответила Надёжа строго. Марфуша согласно кивнула.
– Не говорила я ничего худого! – Параша возмутилась. – Живете вместе, так? Да еще сама ты говоришь, остальные тут взрослые… Если такие вы злонравные да нелюдимые девки, что живете вместе, а сдружиться не можете, так то вам худо, а не мне!
Девочки прыснули.
– Не понимаешь ты, верно, – улыбнулась Надёжа. – Ты вить мирская, да и в обители, сказывают, ни разу не живала. Мы не подружки, а сестры. Другое это дело. Дружба – мирское. Нам тут нельзя ни к кому сердцем-то прилепляться, а любить надобно всех. Что молодых, что старых, одинаково. Поняла теперь?
– Поняла, – Параша смешалась.
– Давай быстрей, мы тебе одеться-то поможем! – затараторила Марфуша. – Обитель покажем, чего время-то терять.
Через десять минут все три уже вышли на крыльцо. Солнечный погожий день сверкал в цветах роз, отяжеливших ветви кустов. Кусты ровными рядами окружали беленное известкою длинное строение и ведущие к нему гравиевые дорожки. Кое-где между розами и липами виднелись деревянные скамьи. Строение лепилось к гладкой высоченной стене из камня, тоже беленой, по которой шла крытая тесом галерея.
– Айда наверх! Оттудова все как на ладошке! – Надёжа на ходу протянула Параше нерумяную просфору. – На тебе, жаль на еду-то время тратить, да и трапезничать скоро.
На стену вели каменные ступеньки, очень крутые и узкие. Свежий лесной ветер ухватился за непривычно распущенные волосы Параши и начал швырять их ей в лицо, мешая смотреть. Лес, наполнивший его запахами, стоял не близко и не далеко, за полями. Впрочем, ни лес, ни поля, что открылись по одну сторону стены, не слишком увлекли Парашу. Не в пример интересней был вид, открывавшийся не наружу, а внутрь.
Огромный собор, поставленный посередь, делил обитель на три части. Границами их были мощеные дороги, ведущие к собору от ворот. Две дороги, обсаженные по своим сторонам деревьями, подводили к каменным крыльцам собора. Каждое крыльцо было широким и высоким, ступеней в двенадцать, и открытой площадкою опоясывало храм. Никогда не видала Параша такого большого храма, да чтобы еще парадные входы в него были не с земли, а как бы с балкона. Куда подводила третья дорога, покуда было не видно.
– Спальные покои тут, – Марфуша указала рукой на длинное здание, из которого они вышли. Таких же было несколько, с цветами и клумбами вокруг. – А рядом службы, вишь, поварня, что с колодцем рядышком, баня там же, да склады, да амбары, да мастерская…
Другая часть оказалась отведенной под плодовые деревья и огороды: там и сям, на капустных грядках и под яблонями мелькали черные одеяния женщин с корзинами, тяпками, ведрами…
В третьей части небольшая церковь (в Сабурове она показалась бы большой!) высовывалась из-за собора.
– А там чего?
– Кладбище.
Силясь разглядеть получше, Параша ушиблась ногой обо что-то железное. Это оказался непонятный раструб, сквозь наклонную щель которого зеленела трава под наружней стеной.
– Эк ногу зашибла! Зачем такая дыра?
– Кипящую смолу лить. Обитель-то когда еще строили. Против многих врагов инокини оборону держали – и татары шли, и поляки…
– Так это когда было? Сейчас-то время мирное, можно и заделать дыры-то.
– А Пугачевщина разве давно была? – Надёжа вздохнула. – Досюда злодеи-то не доходили, а все-таки. Время всегда одно, голубушка-барышня.
– Вот оне где! Уж ищут, ищут, прости Господи, а оне на стену залезли! – Параша чуть не прыснула, так забавно было смотреть, как вчерашняя послушница, поднимаясь по лесенке вдоль стены, словно растет на глазах. Сперва в ногах у девочек появилась ее рассерженная голова, затем к голове приросли плечи, стан. – Матушка-игуменья за ней послала, а она с девчонками балуется! Волоса-то, волоса когда ж теперь прибирать? Скажет матушка, растрёпка приехала, прогневается!
Параша почувствовала, как отливает от лица кровь. Вот оно, началось! Гром грянул как раз тогда, когда она вовсе забыла о тучах.
– Не бранись, матушка-сестрица Меланья, напугала барышню-то.
– И то верно, да не дрожи так, деточка, – приговаривала женщина, подталкивая Парашу. – Даст Бог, не прогневается матушка.
Дороги в покои княгини Параша не запомнила, так подгибались колени и темнело в глазах. Похоже, что было недалеко. Параша не успела оглядеться, как оказалась в просторной комнате с затененными белой кисеей окнами.
– Погоди здесь. – Выпустив наконец Парашу из цепких маленьких рук, послушница Мелания выскользнула из покоев.
В комнате никого не было, но из-за темных портьер, закрывающих вход в смежную с нею другую, доносились два голоса: один глубокий, звучный, но вместе с тем гибкий, привыкший лишь повелевать, другой – рассыпчатый и мелкий, словно слова стучали сухим горохом в деревянную миску. Сквозь шум в ушах Параша кое-как расслышала, что голоса обсуждают, где лучше сено – за поймой или перед ближней рощей.
Девочка осмелилась оглядеться. Покои матери Евдоксии были красивы, но строги. В дальнем углу высилась страшная кровать с резными черными столбиками, державшими бархатный темно-коричневый полог. Икон было, понятное дело, много, но они показались Параше какими-то необычными, похожими скорей на господские портреты, что висели в Сабуровском дому, в зале и в кабинете. Неужто художник с драным локтем писал их, пристроившись со своим ящиком прямо напротив Иисуса или Девы Марии, а Дева Мария по три часа кряду сидела в неподвижной позе и скучала, как Нелли минувшей весной?
– Ты бумагу-то сейчас и перебели. – Что-то стукнуло и зашуршало. Высокая и дородная, вся в черном, княгиня выплыла навстречу Параше. Лицо ее было красиво даже и в преклонные лета: белое и румяное без белил и румян, с живыми черными глазами, маленьким округлым подбородком и тонким, с трепетными ноздрями носом. – Так вот она, дочь моей крестницы. Нет, дитя, не целуй мне руки, я хочу без церемоний обнять тебя. Дай посмотреть, похожа ли?
Под пытливым взглядом этих черных веселых глаз Параше больше всего хотелось зажмуриться.
– Что Лиза? Держится ли она? – спрашивала между тем княгиня, вертя Парашу за плечи.
– Богу молится, – прошептала Параша, надеясь, что удачный ответ умаслит игуменью.
– Не лги мне, дитя, – княгиня нахмурилась. – У Лизы Бог в сердце, но не в голове. Не думаю, чтоб горе ее изменило. Боюсь, и ты воспитана не как надобно. Но о том мы поговорим еще с тобой, а теперь ответь. Как могло получиться, что тебя пустили в дорогу с одним кучером, без единой женской прислуги? Или это мода теперь самое себя обслуживать в дороге? Родители твои, я чаю, не отстали от негодника Жан-Жака?
Ответ был заготовлен заранее, поэтому Параша приободрилась.
– Со мною были две дворовые девчонки, матушка. Только заболели обе вчера, как ночевали в селе.
– Заболели? – прохладная белая рука игуменьи легла Параше на лоб. – Чем?
– Животом. Хозяйка грибов в сметане пожарила, поели да и занемогли. Очень уж маялись, а я побоялась оставаться, что беспокойство выйдет – долго-де еду. На обратной дороге человек их заберет да домой отвезет.
– Дети и есть дети, нет бы взрослую женщину приставить. – Княгиня вздохнула укоризненно, но тут же встревожилась вновь. – А ты тех грибов совсем не ела, Елена?
– А я… Я, матушка, грибов не люблю, вовсе не ем, никаких.
Княгиня засмеялась приятным негромким смехом и неожиданно крепко прижала Парашу к груди.
– Теперь вижу, ты и впрямь похожа на мою Лизаньку, а я уж понять не могла, чего сердце молчит. Елена, дорогое дитя!
Глава XV
В отличие от Параши Катя, также в жизни не покидавшая Сабурова, не была слишком изумлена городом Дроздовом, представшим перед путешественниками на исходе следующего дня. (Был он между тем вдвое больше города Беловехи, через который проехала Параша.) С недоумением призналась она Нелли, что переживает странное чувство, будто все то новое, что открывается ее глазам, как бы не слишком ново.
– Порой мне чудится, будто много таких мест я перевидала с младенческих лет. Словно менялись они перед глазами куда раньше, чем я научилась понимать, что такое перемена. Я даже вижу себя, маленькую, подвешенную в большом платке за спиной у цыганки.
– Маленькая была ты в Сабурове, и мать твоя уж наверное не цыганка, – ответила Нелли, спешиваясь у коновязи. – Кстати о цыганах. Едва ли кто-то еще нас накормит, придется обедать нынче в этом трактире. Не скажу, чтоб мне это было по душе.
– А куда денешься? – спрыгнув следом, Катя любовно похлопала Роха по шее, а затем уже захлопотала с поводьями. – Все ж таки городище кругом. Вот в лесных харчевнях, сказывают, и впрямь страшно ночевать.
Распахнутые двери низкой постройки зияли, как черный беззубый рот. Нелли глубоко вдохнула и смело шагнула в темноту.
Сквозь маленькие оконца, не стекленные, а затянутые какой-то промасленной дрянью, едва ли можно было разглядеть что-то, кроме нескольких грубых столов и скамей, поэтому поглубже, в углу, горела сальная свеча. Угол был отделен от зала дощатой перегородкою, высотой по пояс человеку, что возился за нею спиной к входу, переставляя на полках посуду. Другая свеча стояла на столе между единственными в этот дневной час посетителями – двумя молодыми дворянами.
Небрежной походкой ступая по утоптанному земляному полу, Нелли приблизилась к ближнему от дверей столу и уселась на скамью. Надо думать, положено ждать, покуда прислуга подойдет и спросит, чего угодно откушать.
Катя, замешкавшаяся у лошадей, вошла за Нелли.
Сроду не доводилось Нелли сиживать за таким грязным столом. Казалось, бурую столешницу никогда не скоблили ножом, как делают это в деревенских домах.
– Лучше каждый раз ночевать в стогу или в лесу, чем в таких местах, – негромко сказала она Кате, с осанкою заправского лакея вставшей за ее спиной.
– В погожую ночь да летом – лучше. Ну как август студеный будет? – так же тихо отозвалась та.
– Здесь наверное клопы и блохи.
– Что подать молодому барину? – осведомился ражий детина с низким лбом, выбравшийся, наконец, из огородки. – Курники, крупеники, подовые нынче удались.
– Принеси курников, да человеку моему погодя еще щей, мне не надо. А главное – чаю.
– Чаю не подаем-с, – детина туповато глянул исподлобья. – Разве узвару или квасу.
– Ну ладно, принеси тогда квасу, светлого. – Нелли нахмурилась.
– Чай подают в заведении на площади, сударь, – оборотился к Нелли один из посетителей. – Там почище и заведена настоящая немецкая урна, которую наши острословы еще называют самоваром. Мне вспомнилося сейчас невольно, как сам я пострадал от местной дикости. Благоволите ли послушать?
Был молодой человек лет восемнадцати и глядел чрезвычайно непринужденно: без камзола, что валялся на лавке, в белой распахнутой сорочке и шитом розанами шелковом жилете, без парика, который успешно заменяли мягкие каштановые волоса, недлинные, но кучерявые, как руно. Румяное, курносое и добродушное лицо его располагало, хотя Нелли пришлось напомнить себе, что она – не дама нынче, следовательно, у молодого человека нету оснований спешно тянуться за верхним платьем.
– Охотно послушаю, сударь, – с улыбкой ответила она.
– Здешний дворянин Алексей Ивелин, – представился тот, подходя к Нелли.
– Роман Сабуров, еду из родительского имения.
– Дело было минувшей зимою. – Ивелин уселся напротив Нелли. – Как единственный наследник престарелой тетушки, что обитает в деревне безвылазно, решился я навестить родственницу. Само собою, клади набрал два возка, в деревне не добудешь ни чтения, ни помады с духами, ни мушек.
– Но о чем-то, однако ж, позабыли? – осведомилась Нелли.
– Ни об едином пустяке! Предусмотрел все, вот Филиппушка не даст соврать! – Ивелин кивнул на своего товарища, что сидел еще за прежним столом, на котором, кроме штофа и посуды, Нелли заметила стаканчик и разбросанные кубики костей. Тот белозубо улыбнулся из темноты: на вид он был годами пятью старше Ивелина. – В том числе запасся и чаем, отменным и дорогим, не сидеть же на сбитнях. Тетушка, зная мои свычаи, велела приказывать повару Сидорке готовить, что мне надобно. «Сидорка лучший кухарь в округе, ты, – говорит, – только скажи ему, голубчик, уж он расстарается лучше не надо». Достаю осьмушку чаю, свари, мол, и подай, как ворочусь из лесу, лес вокруг знатный. Намерзся, ну, думаю, хорошо сейчас напьюсь горяченького! Тем боле, сливки у тетушки на диво. Не успел салфетку взять, несет Сидорка на подносе серебряную миску с каким-то супом. Из-под крышки пар валит и дух луковый. Что за дела, любезной, я чай велел подать! Рассердился, понятно. Чай готов, барин, извольте кушать. Да миску-то и ставит передо мной. А уж как крышку снял, то-то я обомлел, не знаю, смеяться ли, плакать ли. Вообразите, сударь, миска до краев полна чаю, а в нем – петрушка настругана, морковь, лук репчатой. Увидал Сидорка мою физиогномию, повалился в ноги, да как запричитает: прости, батюшка, чуяло сердце-вещун, что перцу надо было больше класть! Мы вить не городские, сроду чаю проклятого не варили!
– Сочиняете, сударь, ей-же-ей, сочиняете! – воскликнула Нелли, отирая слезы. Давно, с последней встречи с Орестом, она так не смеялась.
– Я не сочиняю, а вот один приятель мой сочинитель из столицы клялся сложить о моем курьезе изрядную поэму, – Ивелин ненадолго нахмурился. – Уж не знаю, может, теперь и забудет, коли напомнить некому. Вы бы, сударь, перебирались за наш стол. Не почтите за обиду, что как недорослю могу я предложить Вам не водку, но только компанию.
– Если персона моя приятна также и Вашему товарищу, – отвечала Нелли, косясь при этом, не несут ли наконец обещанную снедь.
– Безусловно приятна, – Ивелин бросил приятелю укоризненный взгляд. – Вам и не представить, сколь отрадны новые лица в однообразии здешней жизни!
– L'uniformite naquit un jour d'ennui. Однообразие родилося в тоскливый день. Филипп де Роскоф, – молодой человек поднялся и самым учтивым образом раскланялся. – Не обессудьте, что не назвался сразу, но мне новые лица представляются чем-то вроде сновидений, и стряхнуть странную дремоту души удается не враз.
Нелли поняла между тем, что второй собеседник не старше в действительности Ивелина, просто черты его удлиненного лица несли энергическую решительность человека, уже перенесшего в жизни немалые испытания. Темно-русые волоса его были собраны лентою в самый простой конский хвост, а скромный оливковый костюм украшал лишь узкий серебряный галун, однако француз, а это был француз, производил изящное впечатление. Впрочем, Нелли сто раз слышала от мадамы Рампон, что только так оно и должно быть с настоящими французами – в какие отрепья их ни наряди.
– Отчего же, сударь, Вы томитесь сим однообразием, вместо того чтобы разнообразить свои дни? – спросила она, пересаживаясь.
– Ефимка, плут, долго еще ты станешь морить нашего гостя голодом! – крикнул между тем Ивелин в темную глубину трактира. – Сей миг подавай, иначе намнем тебе бока!
– По разным причинам, – с белозубою улыбкою отвечал Роскоф. По русски изъяснялся он бегло и свободно, разве только слова звучали как-то слишком коротко, а буквы все произносились будто писаные, не завися друг от дружки. – Алексис сослан за шалости под родительское крыло еще в начале лета, я же нашалить не успел, но родителей своих боле не увижу.
– Они умерли? – тихо спросила Нелли, не обратив внимания на оловянную тарелку с пирогом, словно чудом возникшую перед ней сразу после оклика Ивелина.
– Благодарение Богу, они живы и здоровы. – Роскоф улыбнулся вновь. – Не гадайте, сударь, могу опровергнуть все предположения разом. Я никаким дурным поступком не отвратил от себя их любящих сердец, меня никто не оклеветывал, и я не преступал законов. И тем не менее увидеть милых родителей мне не суждено. Быть может, я расскажу Вам о том позже, Ваше лицо внушает расположение. Не угодно ли Вам неделю-другую погостить у меня и скрасить тем однообразие, уже упомянутое Алексисом?
– Я был бы душевно рад, сударь, но должен спешить, – отвечала Нелли, с опаской надкусывая пирог. – Садись да ешь, Платон, там, где нету даже вилки, легко справиться самому.
– И то верно, голубчик-барин, – Катя приняла глиняную миску с дымящимся супом. – Овса лошадям задай, чучело гороховое.
– А право, превосходная мысль, – радостно воскликнул Ивелин. – Неужто правда Вы так торопитесь? Будь Вы годом-другим старше, я б решил, что спешите в полк. Но оно, пожалуй, рановато. Или бежите от кого?
– Скорей догоняю. – Курник оказался вкусен. Нелли, поморщившись, отпила кислого квасу из сомнительного стакана. Она не ощущала никакого стеснения с Ивелиным: он напоминал Орестовых развеселых приятелей, но пристальный взгляд Роскофа ее несколько смущал.
– Так мне и показалось, – Роскоф потянулся было за штофом, но задержал на нем руку, не наполнив стакана. Нелли заметила на руке его каменный перстень с гербовой печаткою. – Я вить не напрасно Вас приглашаю, сударь. Не по душе мне Ваша осанка.
– Что? – Нелли поперхнулась квасом и раскашлялась. Ивелин, смеясь, по-свойски стукнул ее между лопаток ладонью.
– Не угодно ли пофехтовать со мною немного? – Роскоф кивнул на Орестову шпагу, которую Нелли все-таки носила, хоть и благоразумно не собиралась вначале.
– Как, здесь? – Вопрос вышел самый дурацкий, но Нелли действительно растерялась.
– Можно выйти на двор, – ответил Роскоф как-то даже слишком обязательно. – Здесь, конечно, можно споткнуться о скамью. С другой стороны, судьба не всякий раз посылает нам для защиты нашей жизни гладкие учебные залы. Едва ли я ошибусь даже, сказав, что судьба довольно редко так поступает.
С этими словами Роскоф скинул свой оливковый камзол.
Нелли нехотя последовала его примеру. Хорошо еще, что кое-чему она от Ореста научилась. Вот был бы конфуз иначе – нефехтующий дворянин, такое и впрямь подозрительно.
Кабатчик, Катя и Ивелин расступились по углам зрителями, без которых Нелли охотно бы обошлась. Роскоф отсалютовал, Нелли ответила.
– Плохо, очень плохо.
Нелли ощутила боль в пальцах. Шпага валялась на полу, шагах в пяти.
– Шпагу надобно держать как птицу – чуть сильнее сожмешь, убьешь, чуть слабее – улетит. Так говаривал мой старик учитель. Хотя поговорка не совсем верна. Вы лишились ее как раз потому, что сжимали слишком сильно.
– Не угодно ли попробовать еще? – раздосадованная Нелли приняла шпагу из Катиных рук.
– Охотно, – Роскоф боле не улыбался.
Вторая попытка отличилась от первой только тем, что Нелли успела уловить стремительное движение мелькнувшей в воздухе руки Роскофа. Неллина шпага на сей раз отлетела далеко в угол. Катя вновь ринулась за нею.
– Решайтесь сами, сударь. Если Вы мирный путешественник, отнюдь не враждующий с кем-либо и не охочий до ссор – поспешайте себе дале.
– Басурмашка-то прав, – жарко шепнула Катя, подавая шпагу. – Останемся!
Готовая провалиться от стыда сквозь утоптанный пол грязного трактира, Нелли опустила шпагу в ножны.
Глава XVI
Гостины затянулись до самого Яблоневого Спаса. В первые же дни Нелли открылось, что все усвоенные ею приемы стоят меньше, чем ничего. Хуже того, если выяснялось, что какой-либо прием неизвестен ей вовсе, Роскоф откровенно радовался.
– Право же, юный Роман, лучше б Вы вообще не держали до встречи со мной шпаги в руках, – приговаривал он, терпеливо выворачивая Неллину кисть каким-то особо неудобным образом. – Не могу взять в толк, чувство такое, будто Вас обучали шутки ради.
– Должно быть, я ленился, учитель мой слыл хорошим фехтовальщиком, – Нелли отерла рукавом сорочки лоб и присела на корточки у стены. До того, как дом этот на главной улице был снят Роскофом, комната в три окна была гостиной. Теперь же стояла она вовсе без мебели, с голыми стенами, без штор. Когда Роскоф упражнялся в фехтовании, а он проделывал это по два часа ежедневно, соседские мальчишки плющили о стекла носы и восторженно галдели, что, впрочем, сходило им безнаказанно.
– Я не говорил, что учитель Ваш был плох. Напротив, некоторые признаки изобличают мастерство. Гишпанский выпад, который Вы пытались проделать нынче… Я сказал лишь, что Вас обучал он худо, словно не учил, а забавлялся. Так медвежонка учат менувету. Но этого не может быть. Сие преступно, ведь не мог же он не понять, что от шпаги рано или поздно встанет в зависимость жизнь. Тогда в чем дело? Я хотел бы разобраться, очень хотел.
– Мне кажется порой, Филипп, что никогда я не продержуся против Вас хотя бы минуту, – попыталась Нелли сменить разговор.
– Не вешайте нос, когда Вы продержитесь минуту против меня, я с чистым сердцем отпущу Вас прочь. Это будет означать, что кого другого Вы вполне способны заколоть. Бог свидетель, юный друг, что я не бахвал. Единственным талантом, которым одарили меня небеса, с младенчества было фехтование. Надо мною шутили, что я мог бы заработать им на хлеб, будь я беден.
– Но Вы не бедны, Филипп. – Нелли не оставила еще попыток уяснить для себя причины изгнания из Франции, о которых упоминал при знакомстве Роскоф. Впрочем, ясно, что бедность тут ни при чем. Отправляясь за Фортуной на чужбину, человек лелеет надежду, разбогатев, увидеть любимых родственников вновь. Роскоф боле не упоминал о своих родителях, но о Франции заводил речь не раз – со спокойной грустью, как говорят об умершем.
– Я богат, а скоро сделаюсь вдесятеро богаче. – Роскоф стиснул зубы с выражением боли. – Вы видали утром почтового сержанта? Отец продает охотничьи угодья под Морле. Я играл там дитятею. Он твердо вознамерился оставить лишь неотторжимое имущество. Боже, как это горько… Но простите меня, юный Роман, я сего дни огорчен. Поупражняемся еще?
– С удовольствием, – Нелли поднялась. Она утомилась, но слова об удовольствии не были ложны. Что-то менялось в ее теле. Раньше под обтягивающими ее тонкие ноги мужскими чулками прощупывалась нежная, мягкая плоть, теперь сделалося жестко, словно чулок натянули на деревянную колодку. Мышцы не отпускала тоска, но тоска сия не была телу неприятной.
– «Кто рыбу обгладывал, рыбою будет обглодан, – напевал Роскоф, скользя, словно в танце, по дощатому полу. – Водою упьется тот, кто пил вино…» Туше!
– Мне так нравится Ваша песня, Филипп, – произнесла Нелли, разглядывая место будущего синяка. – Мне все Ваши песни по душе, но эта, страшная, особенно.
– Это всего лишь песни моих родных краев. Трудновато приладить их к русской речи, и, боюсь, выходит некрасиво.
– Вы давно в России?
– Год.
– И так хорошо говорите? У меня по-французски выходит куда хуже, ма…мосье Рампон не раз отчаивался.
– Есть особая причина моему раченью, юный Роман. Вы ее не имеете. Мне же говорить на этом языке до конца моих дней.
– Хотел бы я спросить Вас… – Нелли опустила шпагу в ножны. У нее было странное чувство, будто шпага довольна тоже, не меньше, чем тело. – Хотел бы, но не спрошу.
– Отчего? – Роскоф принял из рук слуги влажные полотенца. – Мне самому решительно обидно, в какой мере мне нечего скрывать.
– Мне есть чего скрыть, Филипп, Вы сразу сие поняли. Любопытство дерет меня, как дикий зверь, но спрашивать я не вправе. Проедемся лесом, или у Вас другие дела?
Но почти сразу, как под копытами перестала грохотать мостовая, Роскоф нежданно разговорился. Они скакали проулком, разделяющим серыми плетеными стенами два тучных яблоневых сада, таким узким, что нельзя было ехать рядом. Отягченные плодами ветви сплетались над головами всадников, а падалица усыпала землю так густо, что под ногами лошадей хрустело и хрупало.
– Здесь неудобно ехать, но этим путем мы скоро окажемся в прелестной березовой роще, – бросил Роскоф через плечо и, уже не глядя на Нелли, продолжил. – Сберегите свои секреты при себе, юный друг. Оставим честный обмен торгашам, мы вить дворяне. Надобно подносить бескорыстные дары.
Тесный проулок, похожий на коридор под ветвистой низкой крышей, неожиданно оборвался видом на небольшое озеро. Пологий склон к нему зарос сараюшками и горбился днищами перевернутых лодок, а обещанная роща, впрочем показавшаяся Нелли заурядной, белела чуть дальше.
Всадники выровняли коней.
– У нас куда больше буков, чем берез. Я говорю о Бретани, где сызмала проводил лето. Париж хорош платанами, белокожими, забавно уродливыми. Их много вокруг дома моего отца, куда окончательно перебрался он задолго до моего рождения. Итак, Вы хотите выслушать мою историю, юный Роман?
– Я весь внимание.
Роскоф послал коня. Только доскакав галопом до рощи, он сменил аллюр на шаг и, еще немного спустя, начал свой рассказ.
– Отец мой, Антуан де Роскоф, человек великого ума и обширных познаний. С молодости он погрузился в научные работы и перебрался из родной Бретани в Париж скорей всего ради Школы Хартий. История отечества была предметом его трудов. Надо сказать, впрочем, что отец мало походил на обыкновенного историка. Он не складывал жизнеописаний и пренебрегал хронологией. Разве в кошмарном сне мог бы он оказаться автором учебника. Некоторые эпохи занимали его столь мало, словно их вовсе не существовало. Всего боле он, пожалуй, увлечен двумя вехами истории – Жакерией и Реформацией. Но иной раз, забросив и ту и другую, он мог на месяцы погрузиться в какой-нибудь решительно далекий от них предмет – например, занимали его колонии вокруг оловянных рудников, что разбивали на наших диких берегах древние финикийцы. Отец всегда вызывал во мне горячее восхищение, но близости между нами не было. Мне мнилось иногда, что он живет не в том же времени, что я и весь мир людей, а в былых днях. Благовоспитанность и обыкновенное хладнокровие, неизменное в жизни, отказывали ему, стоило задеть струны, соединяющие его с миром, где обитала его душа. Раз некий безобидный родственник мимоходом упомянул в нашем дому о жестокостях Варфоломеевской ночи. Вся кровь отлила от гнева с отцова лица. «Ночь следует за днем! – с яростью возопил он. – Варфоломеевской ночи не было бы, не случись Михайлова дня! Слепые, непомнящие! Игрушки кукловодов! Галльская кровь мутит франкскую… О, будь все проклято, я стыжуся зваться французом!»
Двадцати осьми лет отец женился по страстной любви на парижанке и, сколь сие ни странно для книжного человека, обрел щастие в браке. За одиннадцать лет жена подарила ему семерых детей – четверых мальчиков и трех девочек. Старшему из них сравнялось десять в тот год, когда разразилась эпидемия дифтерии. Пятеро чад слегли в один день, двоих отделили было, но сия мера оказалась запоздалой. Супруга отца моего, балованная жеманница, хорошо, коли раз в день заглядывавшая в детскую, переселилась теперь туда совсем. Не доверяя наемным рукам, она ходила за детьми вдвоем с няней, вскормившей некогда ее самое. Первой умерла отцова любимица, пятилетняя Николетт. Сам он чудом избег заразы, пытаясь отсосать через медную трубочку пленки из горлышка второго сына, семилетнего Эдуара. Врачи не решались на сей шаг, но один, самый молодой, устыженный неумелою попыткой отца, сумел успешно предпринять ее в отношении малютки Этьена. С другими детьми у него ничего не получилось, но Этьен, казалось, был уже спасен, когда у малыша остановилось от тягости сердце. Один за другим в спешке и безо всякой пышности выносили из дому маленькие гробы – один короче другого. Последний гроб, впрочем, оказался длиннее – мать последовала за своими детьми.
Боле года вдовствовал отец после сего страшного нещастия. Книги и рукописи сохранили его рассудок. Сорока одного году он сделал предложение семнадцатилетней девушке из Морле, рожденной в близкой Роскофам семье. Это была моя матушка. Жалость и покорность родительской воле руководили ею, когда она шла под венец. Было ясно, что отец женится лишь ради того, чтобы кровь не ушла в землю.
Господь скупо благословил этот небогатый чувствами брак. Я – единственное его дитя, никогда не ведавшее радости совместных младенческих игр. В невеселом дому я рос, юный Роман! В слишком просторных для меня одного комнатах стоял на видном месте неуклюжий кукольный дом, принадлежавший некогда покойным сводным сестрам. Были там гладкие от детских ладоней волчки, оловянные солдатики с облупившимися крашеными мундирами. Была палочка на колесиках с лошадиною головою – и заклепки на уздечке складывались в имя «Симон». Из благородной деликатности матушка не велела убирать этих игрушек даже на чердак, но я всегда чувствовал, что они не мои, а принадлежат маленьким покойникам. Причудливые страхи рождают в детской голове подобные обстоятельства!
Впрочем, воспоследовавшее за детством отрочество оказалось веселее. Время связало отца и мать привычкою и взаимным уважением, а школьные шалуны заменили мне братьев и сестер. Я отнюдь не обрел меланхолического нрава, напротив, слыл среди сорванцов за коновода. Единственным, быть может, влиянием горестного детства было то, что в проказах я никогда не доходил до жестокости. К великому огорчению отца, я не явил ни способностей к наукам, ни надлежащего ученому трудолюбия. Однако он не оставлял надежды, что я переменюсь к лучшему. Так было до того дня, что рассек надвое мою жизнь.
Стоял сине-золотой сентябрьский полудень. Я праздновал лентяя, устроившись с мандолиною на белой мраморной скамье под кривым платаном. В саду благоухали розы, и мысли мои витали там, где… пожалуй, я не стану рассказывать этого, юный Роман, чтобы не оскорбить Вашей неискушенности.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15
 Присвоенная