Азимов Айзек - Движущая сила 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Кингсли Джоанна

Любовные прикосновения


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Любовные прикосновения автора, которого зовут Кингсли Джоанна. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Любовные прикосновения в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Кингсли Джоанна - Любовные прикосновения без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Любовные прикосновения = 463.48 KB

Кингсли Джоанна - Любовные прикосновения => скачать бесплатно электронную книгу



OCR & SpellCheck: Larisa_F
«Любовные прикосновения»: Крон-Пресс; Москва; 1996
ISBN 5-232-00304-6
Аннотация
Ларейна Данн – дитя войны, ничего не знает о своей матери, чешской актрисе Катарине Де Вари, которая рискуя жизнью отправляет дочь в Америку. Оказавшись в незнакомой стране, среди чужих людей, Лари пытается найти свое место в новом мире и не прекращает поиски матери.
Любовные прикосновения – это волнующий рассказ о надежде, свободе, страсти и невостребованной любви.
Джоанна Кингслей
Любовные прикосновения
КНИГА I
Эскизы
ГЛАВА 1
Прага, весна 1953 года
Говорили, что это город, в котором колесница истории не задерживается надолго. Конечно, это не означает, что люди не знали радости, не переживали трагедий, не находили свою любовь… и не теряли ее. Нацисты пришли и ушли. Теперь здесь русские – освободители. Правда некоторые, самые отважные, уже осмеливаются говорить шепотом, что «спасители» не многим лучше тех зверей, место которых они заняли. Но миновали уже века с тех пор, как Прага сделалась перекрестком Европы, где происходили великие события и творилась история.
Безжалостное время пощадило красоту дивного града. «Злата Прага» – так называл ее народ, «город сотни шпилей», где покрытые медью купола кафедральных соборов возвышались над черепичными крышами хорошо сохранившихся домов, где узкие улочки, вымощенные истертым булыжником, извивались мимо старых пивных, мимо древних гетто, обезлюдевших во время нацистской оккупации, мимо театра, где двести лет назад впервые исполняли «Дон Джованни» Моцарта.
Однако в то утро влажная пелена, необычная для апреля, окутала Прагу. Клочья тумана, как таинственные флаги, кружились вокруг многочисленных шпилей и парили над Влтавой, словно армада кораблей-призраков, плывущих через центр города.
На окраине Праги, в лазарете тюрьмы «Рузине» стоял пронизывающий холод. Несмотря на это Катарина Де Вари лежала вся в поту на жестком деревянном столе, а ее поднятые ноги опирались на две наклонные доски. Завитки белокурых волос, когда-то блестящих, как золото в сокровищнице церкви святого Вацлава, потускнели после семи месяцев плохого питания и тюремного мрака. Вот уже много часов она то погружалась в бессознательное состояние, то снова приходила в себя. В настоящий момент Катарина очнулась. Мысли прояснились, но из-за этого ужас ее положения становился еще более невыносимым. Один из самых светлых моментов в жизни любой женщины будет вспоминаться с горечью, ведь ее ребенку предстоит родиться в тюрьме.
Снова острая боль пронзила тело и заставила Катарину приподняться. Молодая медсестра, сидевшая возле нее, положила ладонь на ее руку, ласково уговаривая снова лечь на стол.
– Не сопротивляйся этому, Кат… Дай возможность ребенку появиться на свет!
Медсестра назвала ее знакомым именем, которое когда-то было хорошо известно жителям Праги.
– И в самом деле!
Эти слова неожиданно и грубо произнес мужчина, сидевший у окна на единственном в палате стуле. Он по-прежнему был в черном драповом пальто и в каракулевой шапке, которые яснее любого удостоверения свидетельствовали о том, что он член партии высокого ранга и правительственный чиновник.
Поднявшись со стула, он взглянул на часы и нахмурился.
– Сколько это еще будет продолжаться?
В его голосе послышалось обвинение, будто пациентка намеренно не желала разрешиться от бремени. Партийный функционер был высокий и худой, хотя просторное пальто из толстой ткани делало его фигуру более внушительной. Подбородок окаймляла аккуратно подстриженная бородка, которая подчеркивала некоторое сходство ее владельца с Великим Человеком – Владимиром Ильичом Лениным. Подойдя к столу, он уставился на роженицу напряженными темными глазами.
Словно в знак протеста, не желая, чтобы он смотрел на нее, Катарина Де Вари издала стон. Но она не видела его. Ее глаза снова закрылись, и женщина впала в полубессознательное состояние.
Мужчина повернулся к доктору.
– Когда я приехал сюда, вы сказали, что она рожает уже десять часов!
– Это ее первые роды. Обычно они длятся долго, – ответил доктор, такой же заключенный, как и его пациентка.
Он заколебался, а потом прибавил:
– А кроме того, она не очень-то помогает нам. Она сдерживает роды.
Чиновник насмешливо фыркнул.
– Вот как? Даже здесь эта женщина ведет себя как смутьянка!
– А вы полагаете, что кому-то может понравиться рожать в таком месте, как это, пан Павлецки?
Доктор знал, что ступает по тонкому льду, употребляя старое буржуазное обращение «пан» вместо обязательного теперь «товарищ». Но что еще они могли с ним сделать? Он отбывал свой пятнадцатилетний срок заключения, который получил по сфабрикованному обвинению в преступной врачебной небрежности. А вся вина его состояла в том, что он, несмотря на свой многолетний опыт и знания, не смог спасти от рака легких обожаемую любовницу партийного лидера. Женщина все-таки умерла, а он угодил в тюрьму.
Карел Павлецки оставил дерзость доктора без внимания, считая опасным отвлекать его от работы. Он снова подошел к окну и стал через толстую железную решетку всматриваться в открывавшуюся перед ним панораму окутанной мглой Праги.
Молодая медсестра бросила в его сторону враждебный взгляд. Она не была заключенной, но ее дед находился в оппозиции к коммунистам до войны, поэтому получить работу в приличной больнице для нее не представлялось возможным.
– Что он здесь делает? – запальчиво прошептала она доктору. – Они еще никогда не присылали чиновников на обычные роды!
Глаза доктора пристально смотрели на прекрасное лицо роженицы.
– Разве у такой женщины что-нибудь может быть обычным, – также шепотом ответил он, а потом, пожав плечами, добавил – А вдруг он – один из ее почитателей.
Новая схватка скрутила Кат Де Вари. Синие глаза расширились от боли. Доктор положил руку на ее вздувшийся живот и склонился над ней.
– Итак, вы теперь с нами, Krasko! – тихо произнес он, осмелившись назвать ее красавицей не из сострадания, а потому что хотел установить между ними доверительные отношения. – Пожалуйста, перестаньте сопротивляться! Дайте ребенку возможность выйти!
– Дышите глубоко! – инструктировала ее медсестра. – Дышите… и тужьтесь!
Лицо Кат расслабилось, когда боль прошла, и ее подернутые сумеречной дымкой синие глаза снова закрылись.
– Это несправедливо! – прошипела медсестра доктору. – Она не должна была рожать в таком месте! Кат Де Вари – великая актриса. Она звезда!
Женщина в запале повысила голос, так силен был ее гневный протест.
– Она преступница! – возразил Павлецки, не поворачиваясь. – А вы, молодая особа, будьте благоразумны и не подвергайте сомнению мудрость государственного правосудия, не то сами можете оказаться в столь же прискорбном положении!
Медсестра тут же начала осторожно вытирать полотенцем пот с лица Кат, продолжая говорить о ней.
– Я помню, когда первый раз увидела ее. Это случилось до войны. Я тогда была еще ребенком. Мой отец взял меня с собой посмотреть фильм, где она играла венскую шпионку, работавшую против Габсбургов…
– «Тени на луне», – произнес доктор, погружаясь в собственные воспоминания.
Он в то время учился на медицинском факультете и страстно увлекся самой блестящей молодой актрисой Чехии.
– Какую прекрасную шпионку она сыграла! – вздохнула медсестра. – Когда мы вышли из кинотеатра, я сказала отцу, что хочу стать такой, как она, когда вырасту.
– Актрисой? – спросил доктор.
– Нет, шпионкой.
Взволнованная воспоминаниями, медсестра снова привлекла внимание Карела Павлецкого.
– Радуйтесь, что не реализовали свои фантазии! Великая Де Вари не была столь благоразумна. Возможно, та роль и послужила началом ее собственной шпионской карьеры. Лучше бы она продолжала играть на сцене.
Внезапно Кат Де Вари вскрикнула. От нестерпимой боли она почти села на столе, а лицо исказила гримаса страдания.
Доктор схватил ее за локоть так, словно хотел спасти от падения в пропасть.
– Не надо больше, милая! Вы сдерживаетесь, а это вредно для ребенка. Перестаньте сопротивляться!
– Нет, не здесь… – всхлипывала она.
Но тело и мозг женщины уже не подчинялись ей. Ее гордость восставала против унизительного положения, но силы природы нельзя победить. Это ее ребенок, ее плоть и кровь, просился наружу, ему необходимо вырваться из темноты к свету. Она вцепилась в руки медсестры и начала тужиться.
В течение следующего получаса тишину нарушали только приглушенные ободряющие слова медсестры, стоны матери, напрягавшей все силы, и указания доктора.
– Вы все делаете хорошо… Скоро ваши страдания закончатся.
– Девочка или мальчик? – спросил Павлецки, стоя позади доктора.
– А почему вас это волнует? Если родится девочка, неужели вы оставите ее умирать на вершине горы, как делали варвары?
И снова чиновник не обратил внимания на колкость.
– Полагаю, от девочек меньше неприятностей.
– В таком случае, мои поздравления государству! Ваше желание исполнилось! – объявил доктор, когда младенец выскользнул прямо ему в руки.
Даже без стимулирующего шлепка по попке новорожденная начала громко пищать. Доктор перерезал пуповину, и медсестра взяла ребенка, чтобы искупать его в тазу с теплой водой.
– Итак, каков же ваш интерес в этом деле? Почему вы здесь? – спросил доктор, повернувшись к чиновнику.
Павлецки ответил:
– Как вы сами заметили, Катарина Де Вари – знаменитая личность. Неужели нам менее интересно посмотреть сцену родов с ее участием, ведь мы уже видели ее в роли Джульетты и Жанны Д'Арк.
Руки доктора сжались в кулаки, но ему совсем не хотелось увеличивать себе срок заключения, поэтому он не ударил этого сукина сына.
Медсестра с запеленутой малышкой снова подошла к столу и склонилась над матерью.
– У вас прекрасная дочь, Кат. Проснитесь и возьмите ее! – тихо произнесла она.
– Передайте младенца мне! – приказал Павлецки.
Он ринулся вперед, взял сверток из рук ошеломленной медсестры, потом стащил одеяльце и осмотрел ребенка.
– Все пальчики на ручках и ножках на месте. Хорошенькие маленькие коммунистические пальчики, я уверен. А теперь ее должна взять мать! – вскинулся доктор.
Медсестра протянула руки, чтобы передать девочку Катарине. Но Павлецки не выпускал ее. Холодный блеск появился в его глазах, когда он пристально смотрел на личико малютки. «Какое совершенное дитя!» – подумал он. Разумеется, он ожидал, что Кат Де Вари произведет на свет красавицу. Он планировал это…
– Ребенка действительно следует отдать матери, пан Павлецки! – настойчиво повторил доктор, возмущенный тем, что чиновник завладел младенцем. – Речь идет о здоровье новорожденной! – прибавил он, пытаясь воспользоваться правом врача.
Медсестра снова протянула руки. Наконец Павлецки отдач ей ребенка, и она положила его на грудь матери.
Кат Де Вари открыла глаза и при виде дочери они засияли, как прежде.
– Моя малышка! – прошептала она. – Добро пожаловать! Прости меня за то, что я принесла тебя сюда, в это проклятое место! Но тебя ждет лучшая жизнь, не здесь, я знаю!
Павлецки откашлялся.
– Мы поможем ей в этом, мадам, можете быть уверены! Не обращая на него внимания, Кат продолжала тихонько разговаривать с малюткой.
– Моя Ларейна! – нежно произнесла она имя, которое выбрала заранее, если родится девочка. Так звали ее мать.
Трое людей, стоявших вокруг стола, наблюдали эту трогательную сцену, восхищались Кат, словно действие происходило не в тюремном лазарете, а в театре. Потом Павлецки резко отвел взгляд.
– Доктор, – твердо произнес он, – ребенок и мать могут оставаться в лазарете не более десяти дней. За это время девочка достаточно окрепнет, и ее можно будет перевести в приют для сирот.
Медсестра судорожно вздохнула и с жалостью посмотрела на мать. К счастью, Кат, казалось, была слишком поглощена дочерью и ничего не слышала.
– Неужели для этой крошки нельзя придумать чего-нибудь получше? – спросил доктор.
– Отец девочки умер, как и все остальные родственники.
– Но ведь ее мать не будет вечно оставаться в заключении, Павлецки! Неужели у ребенка нет шансов быть?..
– Никаких! – отрезал Павлецки. Потом вяло прибавил – Она – враг народа.
– Но ей десять минут от роду! – с иронией заметил доктор.
– Я говорю о матери, – сухо парировал Павлецки. – Хотя это практически равнозначно.
Он подошел к двери лазарета, остановился и предостерегающе указал на доктора пальцем.
– Десять дней! – повторил он и вышел за дверь. Доктор посмотрел на Кат Де Вари и встретил ее тревожный взгляд. Он подошел к столу.
– Не беспокойтесь об этом, мадам! Сегодня вы уже совершили одно чудо. Кто знает, что принесет нам завтрашний день?
Правда, что может вселить в нее надежду? Он вспомнил другую женщину, которая тоже родила своего ребенка в тюрьме и, зная, какая судьба его ожидает, не вынесла душевной муки и убила ребенка, а потом лишила жизни и себя.
Но, к удивлению врача, Кат улыбнулась ему, улыбнулась такой восхитительной милой улыбкой, будто впервые выступала в роли одной из тех инженю, которых играла блистательно.
– Не нужно беспокоиться, доктор! – сказала она. – У меня все будет прекрасно, уверяю вас! Мою Ларейну не заберут у меня надолго. Что бы ни случилось, я разыщу ее!
Он размышлял, было ли это проявлением мужества с ее стороны или она начинала сходить с ума. Что это – клятва ясновидящей или обещание, которое невозможно исполнить, заимствованное из какой-нибудь прошлой роли в романтической пьесе?
Как бы там ни было, он согласился с ней и одарил ее улыбкой. Если Кат погрузилась в иллюзии, это только к лучшему. Ведь реальность не может быть такой доброй. Государство собирается отобрать у нее ребенка. А что станет с матерью? Как и многие другие, она либо умрет в этих стенах, либо выйдет отсюда изможденная и, возможно, полубезумная. Если сверкающей красоте Кат Де Вари и суждено вновь засиять, то только в этой девочке, которую она никогда больше не увидит.
ГЛАВА 2
Прага, апрель 1936 года
Катарина не могла дальше идти. День выдался жарким и больше походил на августовский, чем на апрельский. Она изнемогала от усталости, что случалось с ней редко. Девятнадцатилетняя Катарина Декарвичек, была стройной высокой девушкой с неиссякаемой энергией. Она оставалась бодрой даже во время сбора урожая, даже после того, как целыми днями косила сено на полях своего отца. Сейчас она уронила на землю свою ношу – пеньковый мешок, завязанный веревкой, – и уселась на него отдохнуть на краю тротуара.
Ее утомило долгое путешествие, оглушили шумные многолюдные улицы. Огромный город ошеломил своими размерами, несмолкаемым грохотом трамваев, обилием автомобилей, автобусов и фургонов, перевозящих мебель, от которых ей приходилось увертываться, как только она сходила с тротуара. Дважды Катарину чуть было не задавили. Она содрогнулась, представив себя лежащей на мостовой и истекающей кровью, а вокруг нее собралась толпа зевак. Какой монолог произнесет она слабеющим голосом? Ее глаза, темно-синие, словно сумерки после ясного дня в канун лета, затуманились, когда она оплакивала собственную преждевременную гибель. Потом фантазии постепенно рассеялись.
Но когда девушка внимательно осмотрела обширную Вацлавскую площадь – самое оживленное место в Праге, – ею овладело настоящее отчаяние. Как же она тщеславна, глупа и своевольна, надо было прислушаться к мнению добрых людей, которые не советовали ей приезжать сюда. Они предупреждали о том, что гигантский город покажется адом после спокойной, незатейливой жизни в родном селе.
– Если ты не возненавидишь его, Катя, – предостерегала ее незамужняя тетка Люба, – то только потому, что быстро собьешься с пути. Ты заблудишься, какой-нибудь франт с напомаженными волосами предложит тебе показать дорогу. Потом поведет в сомнительный отель, напоит вином и лишит тебя невинности. Не успеешь ты осознать свое падение, как станешь заблудшей душой, будешь танцевать или делать нечто худшее за деньги.
Тогда Катарина, конечно, только рассмеялась. Тетя Люба боялась всего, особенно радостей жизни. Единственный подходящий для нее муж – шутили в селе – это одно из чучел, что стоят на полях. Ведь такой никогда не прикоснется к ней и будет отпугивать других. Катарина не хотела идти по стопам тетки – проводить день за днем, год за годом, на ферме, где она родилась и где ее предки жили уже сотни лет. О да, там очень мило – колышущиеся поля пшеницы, ручьи, рощи, где лежали в тени стада овец и коз. Но с момента рождения человека и до его смерти не происходило ничего неожиданного. Единственный вопрос, который мог возникнуть – откуда сегодня дует ветер, проносящийся по полям, – с запада или с востока? И Катарина, не задумываясь, приняла решение попытать счастья в Праге. «Я еду!» – заявила она решительно, и отговорить ее было невозможно.
Катарина нащупала под нижней юбкой полотняный мешочек с монетами. К счастью, она не стала проявлять чрезмерной гордости и приняла от отца этот подарок. Он проворчал, что дает деньги на обратную дорогу, если дочь вдруг соскучится по родным. В этот момент девушка была готова бросить свою затею, вернуться на вокзал и купить билет домой. Как самонадеянна была она, полагая, что ей удастся выжить в этом городе с почти миллионным населением?
– Извините меня, барышня…
Катарина огляделась и слегка задрожала от волнения, услышав, что ее назвали барышней. Такое обращение непривычно для деревенских жителей. Над ней стоял молодой человек, хорошо одетый, в сером пиджаке и соломенной шляпе. Он вежливо приподнял шляпу.
– Вы, кажется, заблудились, – проговорил он. – Я мог бы показать вам дорогу…
– О боже, нет! – воскликнула она в панике. – Я просто отдыхаю. Я знаю дорогу.
В ту самую минуту, когда незнакомец снял шляпу, Катарина увидела, что его волосы блестят от помады. Неужели ужасные предсказания тети Любы вот-вот начнут сбываться.
Мужчина испуганно отпрянул от нее, странно посмотрел и поспешил прочь.
Катарина с трудом поднялась с тротуара. Надо уходить отсюда, иначе она станет легкой добычей для человека с дурными намерениями.
И как только она встала, ею снова овладела решимость. Ехать домой? Нет! Неважно, что все кажется таким страшным. В ее душе горит яркий огонь, который помогла разжечь монахиня, учившая ее в церковной школе.
Сестра Амброзина говорила ей:
– Такой талант, как у тебя – это дар Божий. Не использовать его, дитя мое, не выяснить, почему Господь так щедро наградил тебя – почти святотатство!
Катарина подняла тяжелый мешок. Страх исчез. Это всего лишь минутная слабость, подумала она, немного расходились нервы. Так всегда бывает с хорошими актерами перед выходом на сцену. А что еще может она чувствовать перед началом спектакля?
Катарина шла по «Старе Место» – старому городу, расположенному как раз к северу от Вацлавской площади, жадно оглядываясь по сторонам, не разбирая дороги. – «Извините меня!» – повторяла она, то и дело наталкиваясь на людей и не спуская восхищенного взгляда с красивых и высоких зданий. Церкви с башнями, еще одна башня, которую в давние времена использовали в качестве порохового склада для королевской армии, ряды величественных старинных особняков в стиле барокко. У жителей Праги существовал древний обычай давать названия своим домам. Так появились на фасадах зданий таблички со странными надписями: «Колокол», «Минута», «Два золотых медведя». Катарине попалось на глаза необычное на вид учреждение, которое называлось «Дом черной Божьей матери». Что подумали бы об этом односельчане?
В конце концов она оказалась на центральной площади перед старой городской ратушей, на которой были установлены чудесные часы. На улице собралась толпа, чтобы посмотреть небольшую драму, которую каждый час разыгрывали механические актеры курантов. Фигура в капюшоне и с косой, очевидно, изображавшая Смерть, посмотрела на песочные часы, дернула струну, и раздался короткий колокольный звон, затем и перевернула песочные часы. Показался Христос и его двенадцать апостолов. Они вошли через дверь, прошествовали мимо ряда окон и скрылись из виду. Петушок захлопал крыльями и прокукарекал. Наконец, куранты начали величественно отбивать время. Катарина захлопала от восторга в ладоши.
Только когда толпа начала рассеиваться, ее осенило: колокол пробил шесть раз! Поглощенная своими мыслями, она не заметила, как прошел день! Но ей так хотелось увидеть Петрака именно сегодня!
Катарина подхватила узел и сорвалась с места, но вспомнила, что так и не узнала дороги. «Легкомысленная!» – упрекнула она себя. Кондуктор на вокзале объяснил ей примерно, как дойти, но она долго блуждала, надеясь, что обязательно наткнется на театр.
Катарина остановила пожилую женщину с серьезным лицом, которая годилась ей в матери.
– Простите, не будете ли вы добры сказать мне, где находится театр?
– У нас много театров, – ответила женщина. – Какой вам нужен?
– Тот, который называется «Бийл», в нем преподает Янош Петрак.
Женщина бросила на Катарину странный взгляд, осмотрев ее с головы до ног, а потом, довольно неодобрительно покачав головой, указала рукой через площадь и объяснила, как дойти до театра.
Спустя пять минут девушка уже стояла перед театром «Бийл». Она глубоко вздохнула несколько раз, чтобы перевести дыхание, прежде чем войти внутрь. Здание театра было построено как и много других в стиле барокко домов в Праге. Поперек оштукатуренного фасада, цвета пасхального кулича, выделялась надпись, сделанная большими золотыми буквами: «Дивадло Бийл». Верхняя часть фасада по форме напоминала гигантскую спинку кровати, ее украшали завитушки из белого известняка; в нишах стояли бюсты знаменитых людей, чьи имена были высечены ниже: Шекспир, Мольер, Ибсен, Стриндберг и два великих чешских драматурга – Тил и Канек. На стене между восемью застекленными дверями на стендах были наклеены афиши. Пылающие алые буквы на серебристом фоне возвещали о новом переводе «Святой Жанны» Джорджа Бернарда Шоу, выполненном Яношом Петраком, и о том, что премьера состоится через шесть недель. Имя Яноша Петрака мелькало раза в четыре раза чаще других имен. И это справедливо, подумала Катарина. Работая в «Бийле», он прославился на всю Чехию! А Шоу? Кто он такой – неизвестный драматург, пьесу которого Петрак согласился поставить?
Подойдя к ближайшей двери, Катарина решительно потянула за ручку.
Заперто!
Она переходила от одной двери к другой, и после каждого тщетного усилия ее сердце колотилось все сильнее. «Глупая девчонка! – громко прошептала она. – Понапрасну потратила целый день». Зажегся ближайший уличный фонарь. Опустились сумерки.
Катарина попыталась успокоить себя. Какое значение имеет один-единственный день? Однако опрометчиво было надеяться, что она сразу же попадет к знаменитому преподавателю актерского мастерства и режиссеру, что он после прослушивания с радостью пригласит ее в свой класс и, сраженный талантом… даже найдет для нее комнату и избавит от необходимости ходить по городу в поисках какого-нибудь приюта.
Хотя эти мечты до приезда в Прагу казались Катарине вполне реальными, сейчас девушка с трудом сдерживала себя, чтобы не впасть в панику. В отчаянной попытке она решила действовать. Театр закрылся на ночь? Что ж, прекрасно, она останется здесь, возле входа, и подстережет Петрака, когда он придет сюда утром. Ничего, что хочется есть, – можно потерпеть ради мечты.
Катарина положила узел возле одной из входных дверей и опустилась рядом с ним. Подул свежий весенний ветер. Она потуже обернула вокруг головы шерстяную шаль и прикрыла ее концом лицо. Когда сумерки перешли в ночь, девушка прислонилась к мягкому узлу и задремала.
– Вставай, вставай! Здесь запрещено спать нищим! Катарину разбудили громкий голос и легкий толчок. Было еще темно. Подняв глаза, она пыталась разглядеть стоявшего перед ней человека. Это оказался крупный мужчина, в широкополой шляпе и в плаще, полы которого разлетались в стороны от ветра. Он держал в руках палку с серебряным наконечником, нацелив ее на Катарину, словно дуэлянт, повергший своего противника.
– Я… Я не нищая, – неуверенно произнесла девушка.
– Тогда почему же вы устроили себе ночлег в дверном проеме?
– Я жду одного человека.
– Неужели порядочная женщина согласилась бы на свидание в такой час? Ведь уже полночь!
Полночь! Катарина не могла понять, в чем обвиняет ее незнакомец. Может быть, это полицейский? Она поправила шаль, прикрыв голову и часть лица.
– Кого же вы ждете?
– Вы ведь не собираетесь арестовать меня, не правда ли?
– Ответьте на мой вопрос, тогда я смогу ответить на ваш! – огрызнулся он.
Катарине захотелось заглянуть ему под шляпу, – нет ли на волосах помады.
– Я жду Яноша Петрака, известного режиссера и преподавателя актерского мастерства.
– А зачем вы хотите встретиться с ним?
Катарина осуждающе погрозила пальцем.
– О нет! Давайте по справедливости! Сейчас ваша очередь отвечать на мой вопрос!
Мужчина поднял голову, озадаченный ее дерзостью.
– А если я скажу, что собираюсь арестовать вас?
Катарина пристально рассматривала представительного господина. Фонарь осветил одну сторону его лица, и под полями щегольски надвинутой на глаза шляпы девушка увидела темный глаз, который сверкал, глядя на нее, и бровь, похожую на волосатую серебристую гусеницу. Она вновь обрела голос.
– Вы не ответили на мой вопрос, а только задали мне еще один.
Мужчина в раздражении ударил по земле концом своей трости, но потом сказал:
– Ну хорошо. Я не собираюсь арестовывать вас. Так-то вот! Я даже не полицейский!
– Тогда вы не имеете права беспокоить меня, разве не так? – резко заявился Катарина. – Уходите и оставьте меня в покое! Я ведь никому не причиняю вреда.
Незнакомец молча посмотрел на нее, а потом подошел ближе. Его лицо снова скрылось в тени. Страх, словно молния, поразил Катарину, когда он всей своей массой загородил выход из дверного проема. Она стояла как парализованная, а господин поднял руку и потянулся к ее шее. О Боже, он собирается задушить ее!
Мужчина легонько схватил шаль и дернул за кончик. Золотистые волосы Катарины рассыпались по плечам, и свет упал на лицо. Она задрожала, приготовившись к худшему.
Человек издал какой-то странный звук и покачал головой.
– Что тебе нужно от Петрака? – спросил он.
– Я актриса. Хочу учиться у него.
– Чему?
– Всему, что он знает сам.
– Все, что он знает, касается актерского мастерства. Но если вы уже актриса…
– Я хочу стать самой лучшей актрисой в мире! Господин снова закивал головой.
– Откуда ты?
– Из Длемо, в Моравии.
– Никогда не слышал о таком городе. Полагаю, ты из села? Фермы, поля…
Его слова звучали насмешливо. «Он говорит, как полицейский», – подумала она.
– Да, фермы, поля и ничего больше, – покорно согласилась она.
– Тогда как же можно стать актрисой в Длемо? Вы что, разыгрывали спектакли перед коровами и свиньями? Играли «Ромео и Джульетту» на скотном дворе, чтобы петух знал, что ему делать с курицей?
Насмехаться над ее мечтой – было не менее жестоко, чем задушить ее. Не в силах больше терпеть этот издевательский тон, Катарина оттолкнула незнакомца с такой силой, что он выронил трость.
– Идите к черту! – выкрикнула она. – Я – актриса, и мне не нужна никакая публика, чтобы доказать это.
Она ударила себя кулачком в грудь.
– Это у меня вот здесь, внутри, я знаю! Когда Петрак увидит меня, он тоже поймет. А если вы думаете, что сможете помешать мне, я покажу вам, как мы в Длемо поступаем с петухами, если они начинают вести себя с курицами слишком грубо!
Человек онемел, сраженный словами Катарины, а потом разразился громким смехом, который эхом отдавался по пустынной улице, угрожая разбудить обитателей соседних домов. Посмотрев на свой узел, девушка подумала, удастся ли ей убежать, если она возьмет его с собой. Но не успела Катарина пошевелиться, как человек нагнулся, подобрал трость и сказал:
– Я отведу тебя к Петраку.
Теперь он стоял ближе к фонарю, и девушка смогла разглядеть его лицо. «А он довольно красивый», – подумала она. Незнакомец показался ей достойным и благородным господином и совсем не походил на вора.
– А вы действительно знаете его?
– Настолько, насколько это вообще возможно. Он странный человек.
Казалось, мужчина говорил искренне.
– Я не могу тратить попусту время. Пожалуй, я останусь здесь до утра, чтобы не пропустить мэтра.
– Нет, девушка с фермы, зачем ждать завтра! Ты встретишься с ним сейчас!
Подозрения Катарины относительно намерений незнакомца усилились опять. Сейчас, среди ночи? Это, несомненно, уловка, чтобы завлечь ее в какое-нибудь уединенное место.
– И где же я увижу его?
– Здесь, где же еще?
– Театр закрыт. Петрак ушел…
– Нет, он живет здесь. Входи! – И господин жестом показал на дверь.
– Но она заперта!
– Неважно. Я сторож.
Мужчина достал из кармана небольшое кольцо с ключами, вставил один из них в замок и толчком распахнул дверь.
Катарина не сдвинулась с места. Действительно ли этот человек ведет ее к Петраку?
– А я думал, ты спешишь. Или это всего лишь… игра?
Насмешливый тон разозлил девушку. Катарина схватила свой узел и прошла в дверь, он направился следом. Внезапно она остановилась, резко повернулась и взглянула на него.
– Снимите шляпу!
– Что?
– Вашу шляпу. Снимите ее!
Господин вздохнул, потом сорвал с себя шляпу. Волосы у него оказались седыми и чрезвычайно густыми – непокорная грива, напоминающая львиную. И ни малейших признаков помады. Катарина с облегчением вздохнула и решительным шагом вошла в вестибюль, освещенный светом уличного фонаря, просачивающимся сквозь стекло входной двери.
– Проходи сюда! – Сторож указал на одну из дверей. Когда она заколебалась, он приказал:
– Иди… иди же, девушка с фермы! Это ведь театр, ей-Богу! Катарина взялась за латунную ручку. Мужчина снова остановил ее.
– А что ты собираешься играть?
– Я знаю только одну роль. Это из пасхального страстного представления, которое мы каждый год даем в Длемо. Последние три года я исполняла роль Марии.
Послышалось едва различимое раздраженное шипение.
– Хорошо. Иди! Поднимайся на сцену! Я приведу Петрака. Катарина прошла через дверь и вся похолодела, увидев большой зрительный зал. В центре сцены на треножнике горела тусклая лампочка. В ее призрачном свете было нетрудно вообразить, что все это похожее на пещеру пространство заполнено зрителями. Театр! Она еще никогда не бывала в театре. Представления в Длемо проходили во дворе монастыря или, если шел дождь, в амбаре старого Фолворика, который вмещал всех жителей села. Но здесь хватило бы места для населения двух сел!
Катарина положила на пол свой узел и медленно пошла по центральному проходу. Погруженная в мечты, она приблизилась к деревянным ступенькам, ведущим на сцену, поднялась по ним и повернулась лицом к залу.
О Господи! Там был еще и балкон!
Вглядываясь в огромное темное пространство, Катарина мысленно перенеслась в будущее, когда Петрак сделает из нее лучшую актрису в мире. Девушка поклонилась под гром аплодисментов, приподнимая пальчиками поношенную домотканую юбку, словно на ней надето бархатное платье. Затем сделала глубокий реверанс в знак признательности за высокую оценку ее игры.
Вдруг откуда-то послышался слабый скрип, более громкий, чем овации в ее воображении. Открылась дверь. Катарина выпрямилась и стала всматриваться во мрак, но ничего не видела дальше пятого или шестого ряда.
– Мне сказали, что вы хотите прослушаться у меня, – послышался издалека хриплый, сопящий голос очень старого человека. Разве Петрак старый? Сестра Амброзина ничего не говорила о возрасте режиссера. Возможно, она и не знала.
О Боже! В каком он, должно быть, скверном настроении! Ведь сторож поднял его с постели.
И все же Петрак согласился встретиться с ней. Оказав любезность своему старому другу… Или они решили немного позабавиться? «Вставай, Янош, у меня тут в театре девушка с фермы, которая считает…»
– Да… да… Я хочу играть, – запинаясь, пробормотала Катарина.
– Вы готовы?
– Да, пан Петрак.
Снова с задних рядов послышался скрип. Петрак сел. Катарина опять напрягла зрение, пытаясь отыскать его в темноте, но мрак был непроницаем.
– Начинать? – спросила она.
Молчание. Она восприняла это как утвердительный ответ.
Девушка повернулась спиной к темному залу. Как всегда перед началом пасхального спектакля, она плотно закрыла глаза и заставила себя поверить, что она – Дева. Этой ночью Мария поняла, что носит в себе дитя Господа и ей надо сообщить об этом Иосифу. Наступил момент, когда Катарина почувствовала, что она готова – словно в ее тело вошла какая-то высшая сила.
Она повернулась к зрительному залу и начала. Но не играть, а жить. Слова так и лились из нее – и вдруг иссякли, будто могучий поток, образовавшийся весной от таяния снегов, пересох с наступлением лета. На сцене снова стояла молоденькая деревенская девушка.
Катарина заглянула в темноту. Хорошо ли она играла?
Из пустоты послышался голос старика:
– Вы должны еще что-нибудь исполнить для меня! Значит, она не понравилась… Слава Богу, что он не выбросил ее сразу на улицу.
– Я больше ничего не знаю, пан Петрак.
– На столе на сцене лежит несколько сценариев. Возьмите один и просмотрите монолог на странице семьдесят четыре. Надеюсь, вы умеете читать…
– Конечно, умею, – выпалила Катарина, хотя ее возмущение было всего лишь игрой. Действительно, немногие женщины в Длемо умели читать, и она сама так и осталась бы неграмотной, не обрати на нее внимание сестра Амброзина. Оглядевшись вокруг, Катарина не увидела на сцене ничего, кроме треножника с лампочкой.
– Я не вижу никакого стола, пан Петрак.
– За кулисами! За кулисами!
За кулисами? Катарина машинально поглядела вверх.
– О Боже, дитя! Неужели вы никогда не были в театре?
– Нет, пан Петрак.
Из темноты послышался вздох.
– За кулисами – это сбоку, за авансценой. Некоторые из его слов по-прежнему были для нее тайной, и все же Катарина отыскала стол и раскрыла сценарий на указанной странице.
Это была сцена, в которой героиню по имени Жанна допрашивали Епископ и Инквизитор. Катарина не поняла, почему девушка оказалась в тюрьме. Еще ее смутило то, что Жанна была солдатом. Она прочитала страницу несколько раз, и слова вскоре отложились в ее памяти. И все же некоторые вещи оставались для нее неразрешимой загадкой.
– Вы готовы? – спросил голос из темноты. Катарина робко ответила:
– Я не могу понять чувств героини, когда не знаю, почему все это происходит…
Она ожидала, что последует еще один вздох. Но хриплый голос принялся терпеливо объяснять, что Жанна – это девушка, «моложе вас», которая услышала голос свыше, велевший ей стать солдатом и сражаться со злом. Вдохновленная, она собрала войско и возглавила его. Два человека, которые допрашивают ее, думают, что поступками Жанны руководит сам дьявол. Эти люди могущественны, а она – всего лишь юная девушка. Епископ и Инквизитор пообещали, что сожгут ее у столба, если она не признается в пособничестве дьяволу и не отречется от него.
– Вот и все, – закончил Петрак. – А теперь дайте мне послушать ответ Жанны своим гонителям.
Внезапно Катарина окаменела. Речь Марии она произносила сотни раз, и не только во время представлений, но и в полях, в поезде, когда ехала в Прагу. Однако теперь ей предстояло перевоплотиться в другой образ так же быстро, как прыгнуть в речку, текущую по полю ее отца. Проворная память уже зафиксировала в голове монолог Жанны, но удастся ли ей выразить чувства, заключенные в этих словах? Разве она способна на такое?
Но старик терпеливо ждал в темноте, и сторож, возможно, тоже – этот фат, который насмехался над ней. Она опустила веки, прячась в крепости души, и увидела себя надевающей доспехи, которые, должно быть, носила та девушка. Пусть они сомневаются в ней, но она пойдет вперед и победит!
Катарина открыла глаза. Сейчас, когда она стояла перед инквизиторами, они сверкали яростью и решимостью.
– Да, они сказали мне, что вы глупцы и что я не должна слушать ваших красивых слов и доверяться вашему милосердию…
Эта речь лилась словно сама по себе, выражая горделивый вызов и душераздирающую печаль. Наконец Катарина дошла до заключительных слов:
«Я могла бы обойтись без своего боевого коня, я могла бы ходить в юбке, я могла бы примириться с тем, что и знамена, и трубы, и рыцари, и солдаты пройдут мимо и забудут обо мне, как о других женщинах. Но если бы только я могла слышать, как шумит ветер в кронах деревьев, как поют на солнце жаворонки, как блеют на морозе маленькие ягнята и как звенят благословенные… благословенные церковные колокола, которые посылают ко мне ангельские голоса, плывущие вместе с ветром! Без этого я не смогу жить. И если вы хотите отнять все это у меня или у любого другого человека, я знаю – ваши намерения исходят от дьявола… А мои – от Бога».
Катарина чувствовала, что справилась со своей задачей, потому что стояла опустошенная, выжатая, как лимон, вся мокрая от пота, словно ее привязали слишком близко к огню. Она бросила взгляд в зал, предвкушая похвалу.
Но ответом ей была только тишина.
– Вы здесь? Скажите мне! – крикнула она. Молчание.
Она прошлась по сцене – раз, потом другой.
– Вы что, снова легли спать? Скажите же что-нибудь! – закричала она пронзительно и яростно.
Из темноты раздался голос.
– А что тут сказать?
Теперь он звучал ближе, чем прежде.
И вот из темноты, словно призрак, в боковом проходе возникла фигура. Человек снял шляпу и плащ и оказался в малиновой шелковой рубашке и свободных черных бархатных брюках. Даже при тусклом освещении глаза режиссера сверкали, а завитки серебристых волос струились по голове, словно волны в океане в тихую лунную ночь. Это был крупный мужчина с запоминающейся внешностью. Глядя на его серьезное решительное лицо трудно было поверить, что совсем недавно он насмехался над ней.
– Вы говорили, что хотите стать актрисой, – начал он, – и что вы приехали учиться у меня актерскому мастерству.
Его голос звучал не слабо и хрипло, это снова был сочный и уверенный баритон.
Катарина поняла, что сам Петрак сыграл перед ней спектакль. Ее охватило отчаяние.
– Неужели я так безнадежна? – воскликнула она. – Почему вы не хотите учить меня?
– Актерскому мастерству? – спросил Петрак.
Он подошел к сцене. Его голос звучал сердито, он пристально смотрел вверх, на нее.
– Я расскажу вам, что такое кулисы. Научу говорить так, чтобы ваш голос достигал самого отдаленного места на балконе. Я научу вас двигаться по сцене легко, едва касаясь пола, научу делать реверанс, как королева, а не то жалкое подобие, которое вы изобразили. Но что касается актерского мастерства…
Голос Петрака стих почти до шепота.
– Тут я ничему не могу научить вас. Потому что благодаря какому-то чуду вы все это уже умеете.
И он протянул ей руки. Она ухватилась за них и упала на колени на краю сцены.
– Петрак, – сказала она и рассмеялась, – а я-то поверила, что вы сторож!
– Я и есть сторож, девушка с фермы, – подтвердил он. – Но с этой ночи я должен взять на себя еще одну обязанность.
– Какую?
– Заботиться о вас и вашем удивительном таланте.
ГЛАВА 3
Петрак был таким же добрым, как его слова. Он научил ее двигаться по сцене, чувствовать себя там свободно и так же хорошо ориентироваться и за кулисами. Он научил Катарину подбирать выгодное для себя освещение, располагаться в лучах искусственного солнца или луны, чтобы они эффектно подчеркивали ее внешность. Она овладела техникой речи на сцене. Теперь ее голос был слышен в самых дальних уголках театра, даже когда она говорила шепотом.
Часть занятий проходила в группах, которые собирались несколько раз в неделю в большой комнате-студии, примыкавшей к театру. Приходили не только талантливые люди, мечтавшие о сцене, как и Катарина, но также немало актеров из постоянной труппы, набранной Петраком. Однако с самого первого дня он приводил ее по вечерам на сцену и давал ей индивидуальные уроки. Иногда Петрак приглашал Катарину в свою роскошную квартиру, которая располагалась в верхнем этаже театра.
Впервые она побывала там в ту самую ночь, когда состоялось ее «прослушивание». Они поднялись на лифте в его квартиру. Катарина вступила в лабиринт комнат, обстановка которых напоминала реквизит прошлых спектаклей. Там были стулья, похожие на троны, статуи, которые могли бы стоять в Риме времен Юлия Цезаря. Задрапированные потолки, словно в шатре какого-нибудь восточного владыки.
Несмотря на благоговейный трепет перед Петраком, Катарина спохватилась, что опрометчиво пришла посреди ночи в квартиру холостяка.
– Я должна немедленно уйти! – заявила она.
– И куда же вы пойдете?
Легкая улыбка пробежала по его благородному лицу.
– Послушайте меня, девушка с фермы! Как бы молоды и прекрасны вы ни были, вы не должны вести себя подобно маленькому кролику, убегающему от гончих собак. Завтра я подыщу для вас подходящую квартиру, но сейчас вам нужно где-нибудь переночевать… А я – благородный человек.
Он устроил Катарину в свободной комнате, а наутро отвел в дом мадам Энги Фиркусны, которую Петрак представил как покровительницу театрального общества.
Энга Фиркусны была вдовой крупного промышленника и занимала один из особняков в стиле барокко на Целетной улице недалеко от театра. Она давала приют молодым женщинам, которые приезжали учиться у Яноша Петрака. Ей было уже далеко за восемьдесят. Сутулая и худая, как вешалка, мадам не потеряла ясности ума и чувства юмора. Она всегда одевалась в строгие черные платья, которые придавали бы ей вид аббатисы из монастыря, если бы не огромный бриллиантовый кулон и другие драгоценности, которые Энга Фиркусны навешивала на себя столь же обильно, как украшения на рождественскую елку.
– Надеюсь, вам понравится у меня, дитя мое! – приветствовала она Катарину. – Я отношусь ко всем юным особам, которые останавливаются в моем доме, как своим внучкам.
Катарина в ответ только кивнула. Великолепие гостиной, в которой принимала ее мадам Энга, картины и позолоченная мебель настолько ошеломили девушку, что она потеряла дар речи. Хозяйка, приказав подать чай, попыталась завязать светскую беседу.
Наконец Петрак не выдержал:
– Простите ей недостаток воспитания, мадам! Ведь она из деревни.
Его слова привели в чувство Катарину, и она резко повернулась к режиссеру.
– Перестаньте без конца называть меня деревенщиной! Позвольте заметить вам, что я хочу стать актрисой не потому, что мне не нравится сельская жизнь.
Мадам Энга улыбнулась.
– Тогда что же привело вас в Прагу? – поинтересовалась она.
– У меня нет выбора! – объявила Катарина. – Такова моя судьба!
Мадам Энга бросила на Петрака насмешливый взгляд и спросила, как Катарина убедилась в своем предназначении стать актрисой.
– Сестра Амброзина убедила меня в том, что мой талант – это дар Божий, и рассказала о пане Петраке.
– После того, как я немного посмотрел ее игру, – вступил в разговор режиссер, – должен признать, что оба, и монахиня, и Бог, кажется, хорошо знают свое дело, раз прислали ее ко мне. Я собираюсь дать ей роль Жанны в новом спектакле. Полагаю, это прекрасная возможность для дебютантки проявить себя.
Услышав это, Катарина была настолько потрясена, что не стала препираться с Петраком из-за его насмешек по поводу ее происхождения.
Но мадам Фиркусны вернулась к этому вопросу.
– Янош, дитя попросило относиться к ней с уважением. Если ты снова назовешь ее «девушкой с фермы», я велю слугам вышвырнуть тебя из моего дома и наполовину урежу финансовую поддержку театру.
Петрак усмехнулся.
– В таком случае, дорогая мадам, я немедленно начну обращаться к ней по имени.
Он встал и с официальным видом поклонился Катарине.
– Приношу вам свои глубочайшие извинения за непочтительность, моя дорогая Де Вари.
– Я – Декарвичек, – поправила его Катарина.
– Слишком трудно запомнить, – заявил Петрак. – К тому же, длинно для афиш. Я уже придумал вам подходящее имя. Теперь вы – Катарина Де Вари.
Начиная с того дня он обращался к ней просто Де Вари, и она отнеслась к этому спокойно. Сценическое имя на самом деле звучало гораздо красивее старой фамилии.
Репетиции спектакля должны были начаться через две недели после приезда Катарины в Прагу. Петрак проводил дни и вечера, работая с ней, чтобы подготовить к игре с другими актерами. Он давал ей сборники пьес, о которых она никогда не слышала. Потом заставлял выучивать какой-нибудь монолог и репетировал его с ней. Шекспировская Джульетта, трагические юные героини Чехова, тоскующие жены из драм Ибсена – день за днем все расширялся список героинь, которых играла Катарина и которые были так не похожи на нее саму. Оставаясь у Петрака по вечерам, она ужинала с ним, и он угощал ее разными винами. Эти трапезы при свечах стали так же привычны, как и уроки. Вот так поднимает бокал королева… А вот так ест свой хлеб нищенка…
Вечером, накануне начала репетиций, Катарина задержалась после занятий в студии. Девушка, как обычно, ожидала Петрака. Никто в труппе еще не знал, что именно она будет играть Жанну. Эту новость режиссер собирался объявить на следующий день, на первой репетиции. Несомненно, не всем придется по вкусу то, что дебютантка будет исполнять заглавную роль. В тот вечер Катарине были необходимы ободряющие слова учителя.
С ним она всегда чувствовала себя намного сильнее, способнее и даже красивее, хотя давно уже знала о неотразимости своих чар. Едва Катарине минуло четырнадцать лет, как все неженатые крестьяне в Длемо стали домогаться руки девушки у ее отца. Не оставались незамеченными и страстные взгляды, бросаемые на нее молодыми мужчинами. Но в присутствии Петрака она переставала быть просто красивой вещью, которую можно купить за большие деньги. Талант, оцененный режиссером, придавал ее совершенной красоте одухотворенность, которая светилась изнутри. Катарина начала представлять себе Петрака в качестве партнера в любовных сценах. Конечно, он слишком стар для Ромео, но есть и другие спектакли. Цезарь – и Клеопатра, Роксана – и Сирано де Бержерак… Воображаемый дуэт породил фантазии, в которых не было публики. Если Петрак научил ее чувствовать и переживать на сцене, разве не может он преподать ей науку любви в жизни?
Наконец, он подошел к ней.
– Сегодня нет необходимости заниматься, Де Вари!
Она была ошеломлена.
– Но ведь репетиции начнутся завтра! Я подумала, что вы захотите немного порепетировать со мной.
– У вас уже было достаточно репетиций. Отдохните немного, чтобы к утру быть полной сил!
– Но именно в этот вечер…
– У меня изменились планы, – сказал он несколько раздражение. – Увидимся завтра, Де Вари, ровно в девять.
И Петрак поспешил по коридору к служебному выходу.
Катарина хотела броситься за ним, умолять его, но, увидев, как к нему в конце коридора присоединилась Вильма Херц, замерла на месте. Эта актриса гордилась гибкой и стройной фигурой, утонченными манерами. Классические черты лица она умело подчеркивала обильной косметикой. Черные до плеч волосы всегда укладывала в салоне роскошного отеля «Эспланада». Вильма уже давно претендовала на роль примадонны. Ей было немногим больше тридцати лет, и на сцену попала десять лет назад. От Петрака Катарина узнала, что Вильма провела несколько лет в Париже. Она заделалась актрисой, потому что ее любовник решил поставить одну из своих пьес. Петрак сообщил также, что Вильме пришлось покинуть Париж, после того как она забеременела от этого человека, а потом уступила его желанию и сделала аборт. В конце концов драматург бросил ее. Ничто так не повергало Катарину в ужас, как слух о том, что какая-нибудь женщина уничтожила зародившуюся жизнь по доброй воле. Однако эта страница биографии Вильмы ничуть не изменило сложившегося впечатления о ней как о самой смелой и обаятельной женщине, какую только можно себе представить. И вот теперь она… Она вышла вместе с Петраком.
Катарина не последовала совету мэтра. Нет, она пошла бродить по улицам Праги. Цветные огни кафе и ночных клубов расплывались из-за слез, застилавших ей глаза. Девушке пришло в голову, что любовные сцены, которые она в своем воображении исполняла вместе с Петраком, никогда не станут реальностью.
Наконец слезы иссякли, и она вернулась в особняк на Целетной улице, примирившись с тем, что ее тайная страсть к Петраку безнадежна. Но Катарина решила, что разочарование не нанесет урона ее карьере. Этот старик! Да какое ей дело до него? Теперь она сильнее, чем когда-либо прежде, сгорает от желания сыграть блестяще роль Жанны, стать звездой, чтобы тысячи мужчин были у ее ног! Ей хотелось, чтобы Петрак остался доволен ее игрой и в то же время чувствовал… некоторую вину перед ней.
Вот и наступил этот великий день – премьера! Сидя в гримерной в ожидании выхода на сцену, Катарина испытывала возбуждение и страх. Однако вовсе не из-за дебюта бешено билось ее сердце. Вильма Херц покинула труппу, узнав, что не ей досталась роль Жанны. Перед уходом актриса отвела Катарину в сторону и дала волю своим чувствам, оскорбляя и угрожая девушке.
– Я слышала, ты приехала из деревни, – шипела Вильма. – Теперь мне понятно, как ты завлекла его. Вы спаривались, как животные на скотном дворе? Ты вставала на четвереньки, чтобы он мог оседлать тебя сзади?
Несмотря на все протесты Катарины, отстаивающей свою невинность, Вильма отказывалась верить объяснениям Петрака в пользу такого распределения ролей.
– Он убеждал меня, что Жанну должна играть девственница! А я, значит, слишком стара! Ему нужна девушка! – кричала она Катарине. – Ну что ж, чем больше он распространялся о твоей нежной, совершенной девственной чистоте, тем яснее становились его мотивы! Ты такая сладкая штучка, что он готов пойти на все, лишь бы удержать тебя рядом…
Наконец, с неистовством ведьмы, бросающей проклятия, Вильма обещала расквитаться с ней.
– Эту роль должна была играть я, ты, маленькая сучка! Так что имей в виду, я превращу твою жизнь здесь в ад, пока ты не уберешься туда, откуда пришла – на скотный двор, на четвереньки!
После того вечера Вильма больше не показывалась в театре. Но Катарина знала – она попытается уничтожить ее на глазах у всей Праги. И это случится сегодня вечером! Может быть, она выкрикнет оскорбление во время какой-нибудь драматичной сцены, освистит ее или… выпустит на сцену мышь? Гримируясь, Катарина пыталась представить себе самое худшее, – лучше быть готовой ко всему. Ее размышления прервал стук в дверь.
– Можно войти? – тихо произнес чей-то голос.
Это был он! Катарина испытала одновременно удивление и благодарность. Она не рассчитывала, что Петрак появится в этот вечер. Во время репетиций он все больше давал ей свободы. Каким внимательным режиссер был в те первые две недели, но на репетициях казался практически безучастным. Он говорил ей, где стоять, куда идти, но почти не пояснял душевного состояния ее героини, хотя нередко давал указания другим актерам. Катарина догадалась, что Вильма распространяла сплетни, и поэтому Петрак соблюдал дистанцию, чтобы защитить ее. Он изо всех сил старался показать, как равнодушен к ней: когда Катарина пропускала свою реплику, бранил ее грубее, чем остальных.
Но теперь девушка выбросила все неприятные воспоминания из головы. Спектакль вот-вот должен был начаться – и Петрак пришел, чтобы приободрить ее, в чем она так сильно нуждалась.
– Да, входите, пожалуйста! – произнесла она в ответ на стук.
Мэтр был в смокинге, а седые волосы, обычно беспорядочно спутанные, были аккуратно расчесаны. «Как благородно он выглядит», – подумала Катарина. Она поймала себя на том, что пристально рассматривает его, и снова занялась гримом.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, встав позади ее кресла.
– Ужасно боюсь!
В зеркале Катарина увидела, что он на секунду задержал руки над ее плечами, а потом снова убрал их.
– Превосходно! В таком случае, я тебе не нужен.
Она подняла глаза, и ее взгляд встретился с его взглядом, отраженным в зеркале. Ей страстно захотелось сказать ему: «Зато я нуждаюсь в тебе, – более, чем когда-либо!»
Но вместо этого девушка продолжала смотреть на него странным взглядом.
– Если бы ты чувствовала себя легко и уверенно, тогда мне пришлось бы испугать тебя, – объяснил Петрак, – чтобы адреналин подскочил, а сердце забилось сильнее. Это не прогулка по парку! Это – сражение за то, чтобы пленить большого гиганта – публику. Не забывай моих слов, девушка с фермы!
И он направился к двери. У нее вырвался крик:
– Чудовище!
Ее рука непроизвольно схватила влажную губку для нанесения грима и швырнула в мэтра. Там, где губка ударилась о черный шелковый лацкан, осталось белое пятно.
Петрак круто повернулся, положив руку на дверную ручку.
– Вы не испытываете никакого уважения ко мне, не так ли? – продолжала она лихорадочно. – Вы уверены, что я не ведаю, что творю. Это Бог послал меня, говорите вы, это Бог заставляет меня играть. Вы никогда не видели во мне живого человека! Вы обращаетесь со мной, как с вещью! Вы до сих пор называете меня девушкой с фермы! Вот кто я для вас и кем была всегда!
Катарина в волнении вскочила с кресла.
– Неужели вы не могли сказать мне хотя бы одно-единственное доброе слово? Или… пожелать удачи?
Петрак бросил на нее долгий холодный взгляд, а потом ответил:
– В театре есть одно древнее суеверие: самый верный путь накликать несчастье – это пожелать актеру удачи. А вот пожелать зла – к счастью.
– Тогда сделайте хотя бы это! Пожелайте мне самого худшего! – пронзительно закричала она.
Ей нужно было добиться хоть какого-то движения души у этого человека.
– Чтоб ты ногу сломала! – произнес он и вышел за дверь. Катарина с силой швырнула на пол баночку с кремом, и та разбилась вдребезги. Надо же, сказать такое! Неужели одно нежное слово – так много?
Спустя полчаса, стоя за кулисами в ожидании реплики, которая была сигналом к ее выходу, Катарина еще не остыла от гнева. «Вот было бы замечательно заставить его страдать из-за меня!» – думала Катарина, выходя на сцену.
* * *
Спектакль проходил как во сне. Был только один момент, когда ее сердце чуть не остановилось: Катарине показалось, что она пробудилась в каком-то другом мире. Девушка бросила взгляд вверх, там, в ложе, пристально смотрела на нее Вильма Херц. Но Катарина уже не боялась никого и ничего. Она была готова взойти на костер.
Шум снова пробудил ее от странного сна, в котором она была легендарной Орлеанской Девой. Это был шквал аплодисментов, топот ног, возгласы «браво» завсегдатаев балкона. Актеры, занятые в спектакле, подталкивали изумленную Катарину к рампе, чтобы она приняла дань восхищения публики. Когда девушка поклонилась один-единственный раз, казалось, рев обожания вот-вот снесет крышу театра. Гора цветов начала расти у ее ног.
– Браво… браво!
Но один неистовый крик, похоже, перекрывал все остальные. Выпрямившись, дебютантка стала искать глазами восторженного зрителя, чтобы выразить жестом свою признательность.
И вот Катарина увидела ее. Она сидела в ложе над сценой и энергично хлопала в ладоши. Это была Вильма, ее злейший враг.
Восторги не прекращались и в ее гримерной. Каждый посетитель старался превзойти предыдущего, расточая еще более замысловатые похвалы. Члены правительства, шикарные дамы и богатые господа из высшего общества, мадам Фиркусны, опиравшаяся на руку своего дворецкого, множество красивых молодых мужчин, которые представлялись Катарине и заявляли ей со страстной искренностью, что безумно влюбились в нее… Был момент, когда она поймала взгляд Петрака, стоявшего в дверном проеме, но потом один из обожателей оттеснил его в сторону, чтобы высказать ей свои поздравления. Больше Петрак не появлялся.
Наконец Таня, здоровенная костюмерша средних лет, выгнала всех прочь. К разочарованию поклонников Катарины, костюмерша заявила:
– Если хотите осыпать барышню Де Вари розами, то найдете ее здесь ежедневно в шесть вечера. Но сейчас ей нужен отдых.
– Благодарю вас, – сказала Катарина.
Она действительно хотела тишины. Таня повесила костюм Жанны и стала убирать комнату, пока Катарина снимала грим. Прежде чем уйти, костюмерша спросила:
– Могу я сделать для вас что-нибудь еще, госпожа Де Вари?
Катарина в изумлении подняла глаза, «госпожа»? Ведь у нее с костюмершей установились теплые приятельские отношения.
– Таня… Ты ведь всегда называла меня просто Катариной…
– Теперь вы – звезда, госпожа Де Вари, и прежнее обращение больше не годится.
– Но, пожалуйста… Я ведь ничуть не изменилась!
– Ох, нет, изменились, мадам! – настаивала костюмерша, прежде чем выскользнуть за дверь. – Нравится вам это или нет, но вы изменились!
Катарина осталась одна, и ее подхватила волна грусти. Да, нравится ей это или нет, но она изменилась, потому что с этого вечера все будут воспринимать ее иначе. И это так волнующе приятно… Однако надо признать, что у славы есть и обратная сторона – одиночество.
Она привела себя в порядок и вспомнила о том, что в кафе «Славия» состоится вечеринка в честь премьеры. Из коридора, в который выходила ее гримерная, до нее доносился веселый смех актеров. Катарина потратила почти весь свой скромный недельный заработок на новое платье специально для этого вечера. Но она чувствовала себя такой усталой, что ей хотелось только одного – побыть одной. Сегодняшний вечер был ее триумфом, а завтрашний день принесет новые волнения…
В театре не осталось почти что никого. Катарину потянуло на сцену, где в ночи горела одна-единственная лампочка на треножнике. И снова она стояла перед призрачной публикой, которой так неуклюже кланялась всего лишь несколько недель назад. Она снова поклонилась, но на этот раз это был грациозный и властный поклон – именно так, как он ее учил…
– Ты была просто великолепна! Ты и сейчас великолепна! – послышался из-за сцены чей-то тихий голос.
Катарина обернулась и стала вглядываться в темноту, но ничего не увидела. Она подумала, что это один из тех голосов, которые слышала Жанна и который звучал теперь, после спектакля.
И вот он выступил из тени.
– Вам следовало бы пойти на вечеринку, – в замешательстве произнесла она.
– Я ждал тебя.
– Я не пойду.
– Тогда зачем же идти мне?
И он направился к ней. Катарина в смущении покачала головой.
Петрак спокойно продолжал:
– Я знаю, тебя удивило мое безразличие. После интенсивных занятий в самом начале я покинул тебя, чтобы ты сама нашла нужную тональность роли.
Катарина испытующе посмотрела на него.
– Ни одного ободряющего слова, даже в этот вечер… – пробормотала она.
Он улыбнулся немного грустной улыбкой.
– Как же ты, должно быть, возненавидела меня! Держу пари, тебе хотелось взять всю свою армию – армию Жанны – и приказать ей уничтожить меня!
Именно так! И вдруг Катарина прозрела. Но даже зная теперь, что все было сделано для ее же блага, простить его было непросто.
– Спектакль… Неужели только он имеет значение? – с горечью спросила она.
– Нет, не только. Но в той жизни, которую ты выбрала, в театре – да, это имеет очень большое значение.
Катарина отвернулась от него.
– Когда вы оставили меня, я почувствовала себя такой… такой потерянной!
– Но ведь ты нашла себя, и я знал, что так и будет. Воцарилась тишина, а потом он с болью произнес:
– А ты думаешь, это было легко для меня? Ты чуть не разбила мне сердце, когда назвала меня чудовищем!
Она обернулась.
– Разбила…
Эхо этого слова замерло у нее на губах. Неужели у него действительно есть сердце, которое можно разбить? Петрак подошел к ней сзади.
– Я хочу еще кое в чем признаться тебе, – сказал он и умолк. У него в душе явно происходила борьба. Впервые Катарина видела его растерянным.
– У тебя природный талант, это было ясно с самого начала. Когда ты входишь в мир персонажа, тебе даже нет нужды играть. В тебя словно вселяется душа этого человека. Сегодня вечером тебе нужно было только оставаться той, кто ты есть – юной деревенской девушкой, которая никогда не знала страсти… за исключением своей любви к Богу.
Он снова сделал паузу. Его губы шевелились, когда он подыскивал нужные слова.
– Я не хотел, чтобы ты изменилась…
Он заколебался, а потом схватил ее за плечо.
– И я знал, что если бы позволил своим чувствам вырваться наружу…
Голос его затих. Он не прижимал ее к себе, а только держал в кольце рук. Это признание ошеломило Катарину. Петрак наклонил голову, его губы легко коснулись ее щеки, и он тихо прибавил:
– Я поклоняюсь тебе точно так же, как самый могущественный из генералов поклоняется Жанне!
Его слова эхом отдались в самых отдаленных уголках ее души, затронув такие струны, о существовании которых она даже не подозревала. Он… ее кумир… предлагал ей самого себя! И тем не менее – а это было замечательнее всего – она ни на секунду не усомнилась, что достойна его! Она, девушка с фермы! Обвив рукой шею Петрака, Катарина запустила пальцы в седую гриву. Его губы прильнули к ее губам. Это был ее первый настоящий поцелуй… Не та неумелая попытка с сыном мельника за амбаром. Сна-чата тихий, нежный, потом внезапно прорвалась вся страсть, которая сдерживалась в течение многих недель и даже лет. Катарина прижалась к нему, шире раскрыла губы, и ее язык без слов говорил о том, как он был нужен ей.
Наконец она отстранилась от него.
– И этому тоже! Научи меня, пожалуйста! Научи меня всему!
Петрак проводил ее в свою квартиру над театром. Как только они оказались в спальне, она принялась стаскивать с него одежду.
Но он тут же принял на себя командование и стал руководить ею, словно ставил сцену: отдернул шторы на окне, впустив в комнату лунный свет, потом подошел к ней и медленно, очень медленно, словно они двигались под водой, начал раздевать ее. Катарина хотела последовать его примеру. Но Петрак осторожно уложил ее на кровать.
– Нет! Эта ночь посвящается только тебе…
В лунном сиянии их тела, казалось, были покрыты серебром. Петрак лег рядом с ней и стал нежно ласкать ее груди кончиками пальцев, осыпать поцелуями сокровенные места, которых никто еще не касался. Катарина подумала, что она словно Жанна у столба, но только пламя, которое опаляет ее, не причиняет ей боли. Это был пожар плоти, и девушке хотелось, чтобы он никогда не кончался. Теперь она понимала, почему все его движения так неторопливы.
В конце концов ей стало трудно переносить эту восхитительную пытку ожидания.
– Ну же, Янош, – простонала она и широко раздвинула ноги, чтобы принять его. – Дай мне почувствовать тебя!
Петрак приподнялся над ней и на мгновение замер, потом тихо прошептал:
– Помни…
Она поняла его: теперь, становясь женщиной, она не должна забывать о чувствах невинной деревенской девушки. Жанна не должна умереть этой ночью.
– Да! – прошептала она и еще крепче обняла его.
Петрак медленно начал погружаться в нее, но Катарина была нетерпелива и торопила его, пока не почувствовала острую боль. Но мгновение спустя боль исчезла и волна наслаждения снова нахлынула на нее. Она поднималась на этой волне все выше и выше и почти дошла до экстаза. И вот, наконец, к ней пришло освобождение. Это была река пламени, которая струилась но ее телу и мало-помалу начала успокаиваться, словно, пробежав по целому ряду порогов, влилась в прохладный, неподвижный бассейн безмятежности.
– Ох, Янош, ты такой чудесный учитель! Он изменил позу и лег рядом с ней.
– Нет, дорогая моя девушка с фермы. Здесь все так же, как и в игре на сцене. У тебя огромный природный талант.
Как ни странно, ее совсем не задело, что он назвал ее девушкой с фермы. А ведь совсем недавно она сердилась на него за такое обращение. Теперь это казалось частью их интимных отношений, ласковой шуткой.
– Но об этом таланте никогда не должна узнать публика. Только ты один будешь наслаждаться им.
– До тех пор, пока ты этого хочешь, – уточнил он.
Эти слова удивили Катарину. Разве он не понял, что она принадлежит ему навсегда? Но прежде чем она успела что-то сказать, Петрак сел и прибавил:
– А теперь пойдем. Мы должны присоединиться к остальным…
Она рассмеялась и подумала, что он не способен быть серьезным.
– И как мы туда заявимся?
– Думаешь, всем станет ясно, что произошло? Тебе стыдно?
– Ничуть.
– Ведь ты принадлежишь мне?
– Да!
– Значит, нам надо отпраздновать это!
На вечеринке были шампанское, танцы, смех и непрекращающийся поток поклонников, которые говорили Катарине, что они еще никогда не видели такой волшебной игры. И она ни на мгновение ни в чем не раскаивалась.
ГЛАВА 4
Под руководством Петрака Катарина шла от одного триумфа к другому. Всякий раз, когда она выступала, все места в театре «Бийл» были распроданы, и зрители с билетами на стоячие места толпились сзади в два или три ряда. Вначале после каждого спектакля, в котором она играла Жанну, ее поджидала возле служебного входа дюжина молодых франтов. Прошел год, она уже играла несчастную юную красавицу в «Ромео и Джульетте», а толпа поклонников стала в четыре раза больше.
Внезапная слава испугала ее. Но Катарина решила, что лучшее средство против «звездной болезни» – показать окружающим, что она такая же, как все. Она не стала нанимать слуг, сама ходила за покупками и делала уборку, охотно беседовала на улицах со всяким, кто узнавал ее. Катарина заставила публику полюбить себя не как кумира, а как друга. Кто-то назвал ее «Кат». Незнакомцы окликали на улицах любимую актрису: «Доброе утро, Кат!», «Мы гордимся тобой, Кат!» Ей приятны были те добрые чувства, которые вкладывали пражане в это имя, и она приняла его.
Катарина была бы счастлива, если бы не ее связь с Петраком. Хотя Кат всецело отдалась страсти, она не видела иных отношений с Яношем в будущем, кроме как супружеских. Два дня спустя после премьеры она прямо спросила его:
– Сколько времени осталось до нашей свадьбы?
– А разве ты сейчас не счастлива?
– Да, счастлива, но если ты любишь меня…
– Если бы я любил колибри, неужели мне следовало бы посадить его в клетку? Если бы я любил тигра, неужели я посадил бы его на цепь у столба и заставил ходить по кругу? Моя дорогая девушка с фермы, я знаю, тебя воспитали так. Однако позволь тебе заметить, что иногда любовь летит дальше и остается более крепкой, если вокруг нее нет решеток и границ.
Поскольку Петрак был ее наставником, Катарина приняла и это его учение тоже. Многие ночи они проводили вместе, но жили по-прежнему раздельно. Он советовал ей оставить мадам Фиркусны и найти другое жилье. Кат выбрала современную квартиру, из окон которой открывался захватывающий вид на Влтаву, в одном из фешенебельных домов в Нове. Она обставила ее модной мебелью, которая нравилась ей гораздо больше, чем старомодный театральный хаос в квартире Петрака. Вскоре Катарина оценила преимущества жизни незамужней женщины, имеющей любовника. Уставая после спектакля или репетиций, во время которых Янош был несдержан, она стремилась провести ночь подальше от него. Когда Кат выросла в профессиональном отношении и перестала нуждаться в наставнике, она поняла, что связывать себя неразрывными узами – неразумно.
– Ты ведь не хочешь жениться на мне, не так ли? – спросила она однажды вечером, когда они лежали в постели. – И ты никогда не хотел этого!
– Когда ты училась у меня искусству любви, как и актерскому мастерству, я понимал, что тебе нужно пространство, чтобы раскрыть все свои дарования. Со мной ты не сможешь добиться этого. Я был твоим первым мужчиной. Мои уроки пришлись тебе по душе. Но есть и другая любовь, которую ты еще должна испытать, Де Вари, и я не могу научить тебя этому. Со временем она придет к тебе…
Кат вспомнила его слова, когда неожиданно для себя осознала, что думает об иной любви, уже ждет ее и не огорчается из-за перемены в их отношениях.
Весной, на второй год своего пребывания в Праге, Катарина играла Роксану в спектакле «Сирано де Бержерак» в постановке Петрака. Дождливым вечером она подъехала к театру. Какой-то молодой человек, промокший до нитки, сунул ей рукопись и стал торопливо умолять ее прочесть или хотя бы просмотреть его творение. Затем поспешно удалился.
Катарина получала множество сценариев. Едва ли в Праге остался хотя бы один начинающий драматург, который, увидев ее на сцене, не бросался бы к своему письменному столу, чтобы написать пьесу именно для нее. По большей части эти первые опыты были просто ужасны, однако Кат любезно принимала их и всегда возвращала вместе с извинительной запиской. Дома, после спектакля, она пролистала сценарий без всякого интереса. Тетрадь была влажной после долгого пребывания в мокром кармане автора. Некоторые строки совсем расплылись. Бросив искоса взгляд на титульную страницу и прочитав заглавие – «Козел отпущения», Йири Жилка, – Кат почувствовала искушение отложить рукопись в сторону. Слишком много труда разбирать нечеткий почерк. И все же она перевернула страницу и начала читать. Вскоре сюжет захватил ее, и Кат буквально проглотила всю пьесу до последней страницы. На следующий день она вручила тетрадь Яношу и заявила, что если он не поставит «Козла отпущения» в театре «Бийл», то она обратится к другому режиссеру-постановщику.
В пьесе Жилки речь шла о красивой, но болезненной молодой женщине и популярном политике-идеалисте, который влюбился в нее. Поскольку герой женат, грозит разразиться скандал, который уничтожит его карьеру и вместе с ней планы по оздоровлению общества. Политик возвращается в лоно семьи, а убитая горем героиня пытается покончить жизнь самоубийством. Ее помещают в психиатрическую лечебницу. Пьеса заканчивалась длинным монологом девушки, в котором она говорит о любви. В устах пациентки сумасшедшего дома – эти рассуждения воспринимались как безумие, однако в повседневной жизни такое безумие считалось нормой.
Петрак согласился сыграть роль политика, и «Козел отпущения» стал сенсацией театрального сезона 1937года. Кульминационная сцена сумасшествия в исполнении Кат была признана лучшей из всех, которые когда-либо исполнялись на чешской сцене. Вильма Херц выступила в роли жены политика. После блистательного дебюта Кат Вильма прониклась к ней уважением, и во время совместной работы у них не возникало никаких проблем.
От всеобщего внимания не ускользнул тот факт, что героиня пьесы Жилки – еврейка. Учитывая угрозы Гитлера аннексировать Судетскую область, часть Чехословакии, которая до первой мировой войны принадлежала Германии и где значительная часть населения по-прежнему говорила по-немецки, а также антисемитизм нацистов, «Козел отпущения» воспринимался не просто как драматическое произведение, но и как предостережение. Ведь лучшие представители чешского народа могут принести в жертву принципы и любовь к своей стране, лишь бы умиротворить «безумного» немецкого диктатора.
Кат совершенно не волновала политика. Однако автор пьесы Йири Жилка заставил ее понять, какое большое значение в жизни каждого человека могут иметь политические игры. Жилка родился и вырос в Праге, работал кондуктором трамвая и сочинял пьесы. Ему исполнился тридцать один год. Он был высокий, худой, с лицом монаха-аскета и редеющими длинными волосами мышиного цвета, падающими на его унылые серые глаза. Вначале Кат обращалась к нему, чтобы уточнить внешний облик героини. Вскоре они стали подолгу беседовать за кружкой пива после репетиций. Йири излагал ей свои соображения по поводу печальной неизбежности войны в Европе.
– Мы все будем втянуты в это, – убежденно говорил он. – Петрак думает только о театре. Но однажды он проснется и обнаружит у власти такое правительство, которое будет указывать ему, что ставить и какое искусство нужно народу.
Ожидая появления мужчины, который откроет для нее новую страницу любви, Кат спрашивала себя: а может быть, это Йири? Его преданность искусству, которое делало людей чище и благороднее, привлекла Катарину. О, она до сих пор чувствовала себя скованно в обществе мужчин, все еще оставаясь девушкой с фермы.
Как-то в начале мая после спектакля она, набравшись храбрости, постучалась в дверь гримерной Вильмы Херц и спросила, не выпить ли им по бокалу вина. Вильма тепло приняла это предложение.
Актрисы вышли из театра и отправились на улицу Кременкова, славившуюся своими старинными пивными, где в больших кружках подавали пльзеньское пиво, которое варили еще с тринадцатого века. Они решили расположиться «У Флеки». Кат и Вильма специально надели шляпы с широкими полями, которые в то время были в моде, и таким образом остались неузнанными. Вечер был тихий, и они заняли столик в большом саду позади пивной.
Во время прогулки актрисы обсуждали последние репетиции спектакля. Теперь, удобно устроившись, дамы потягивали из запотевших высоких стаканов темное пиво. Наконец Вильма произнесла:
– Мне очень приятно, что ты не затаила на меня зла. Я совсем потеряла рассудок, когда лишилась роли Жанны!
– Разве могла я сердиться на тебя? – ответила Кат. – Ведь я отняла у тебя то, что ты считала уже своим.
Вильма улыбнулась, прочертив одним из своих длинных ноготков полоску по запотевшему бокалу.
– Но ты похитила у меня еще кое-что.
Кат кивнула. Она уже догадалась, что не только потеря роли так разъярила Вильму. Петрак – вот главная причина ее гнева. До появления в театре Катарины они были любовниками несколько лет.
– Я, наверное, казалась тебе такой наивной?
– Непростительно! Но увидев тебя в роли Жанны, мне стало ясно, что у меня нет и половины твоего таланта.
– А Янош? – осторожно поинтересовалась Кат. Ты думала, что его я также смогу любить сильнее?
Вильма изогнула дугой темную, подведенную карандашом бровь, удивленная откровенностью вопроса.
– Нет. Чтобы иметь дело с таким мужчиной, как Янош, у меня больше таланта. Но он хотел именно тебя. Это ранило мое тщеславие. Я возненавидела тебя. Вильма пожала плечами. – Но быстро преодолела это.
– Преодолела ненависть ко мне… или любовь к нему? Вильма улыбнулась и оставила вопрос Кат без ответа.
– Зачем ты пригласила меня?
– Мне нужен твой совет.
Вильма, казалось, была польщена и с вниманием наклонилась вперед.
Кат стала объяснять ей, что роман с Яношем пошел на убыль, и все же она сомневалась, стоит ли его обрывать. В конце концов, с ним единственным она поддерживала интимные отношения. Однако теперь появился Йири.
– Янош сказал, что он не тот мужчина, который станет моей самой большой любовью. Но как узнать, кто это будет. Я ведь не могу спать со всеми подряд!
Вильма пристально посмотрела на Кат и в изумлении покачала головой.
– Неужели ты искренне надеялась получить от меня ответы на такие вопросы?
– Ты же светская женщина, Вильма. У тебя было множество любовников.
– Для меня, Кат, это всегда было просто – слишком просто! Я бросалась в постель с любым мужчиной, убеждая себя, что именно он и есть величайшая любовь в моей жизни. Так что у меня одна великая любовь следовала за другой. Я примирилась с тем, что на свете нет ничего вечного, хотя всегда мечтала о том, что новая связь продлится дольше предыдущей.
Вильма в задумчивости посмотрела в свой стакан, потом подняла взгляд и выдавила из себя улыбку, словно готовясь к веселой сцене.
– Доверяй себе, Кат! Вот мой лучший совет. Если сомневаешься, значит, это не любовь. Настоящую единственную любовь узнаешь без всяких колебаний.
– Так ты думаешь, мне не следует спать с Йири?
С нежным вздохом Вильма потянулась через стол и пожала руку Кат.
– Ты так глубоко проникаешь в душу своих героинь, что мы все забываем о твоей молодости. Но пора взрослеть и учиться самостоятельно принимать решения. Возможно, именно это и делает тебя великой актрисой, дорогая Кат: ты так безгранично доверчива, так охотно позволяешь героине, которую играешь, все решать за тебя! Но вне сцены это не годится. Ведь в жизни нельзя знать заранее ни начала, ни конца. Делай себя сама, иначе не станешь настоящей женщиной. А только будешь играть роль в чьей-то чужой истории.
Рассуждения Вильмы не отличались глубокомысленностью. Но Кат внимательно выслушала ее наставления. Ведь она приехала из деревни, где жили просто и незатейливо, соблюдали обычаи и традиции, где женщина любила мужчину только потому, что родители выбрали его ей в мужья. Но вот уже год, как она играла на сцене роли, которые позволяли ей переживать различные жизненные ситуации и чувства, но при этом оставаться самой собой, не идти на риск, не испытывать сомнений. В мире театра самые безумные страсти гасли вместе со светом софитов.
– Благодарю тебя, Вильма! Ты очень помогла мне!
– В самом деле? И что же ты теперь собираешься делать с Йири?
Внезапно решение показалось Кат совсем простым.
– Мы останемся хорошими друзьями. Вильма отпила маленький глоток пива.
– А Янош? – спросила она небрежно.
– Думаю… пора нам тоже стать друзьями.
Лицо Вильмы неожиданно просветлело. Кат было приятно возвращать то, что она отняла у Вильмы.
– Я проголодалась. Давай поужинаем! – оживленно заявила Вильма.
Они попросили меню.
– Что ты рекомендуешь? – спросила Кат.
– Пора решать самой! – проговорила Вильма с притворной строгостью.
Они посмотрели друг на друга и весело рассмеялись. У Кат даже слетела шляпа, и ее тут же окружили поклонники, жаждавшие получить автограф известной актрисы.
Когда Кат объявила Петраку, что их интимные отношения закончены, он воспринял это с такой легкостью, что она почувствовала себя почти обиженной.
– Неужели я так мало значу для тебя? Почему ты не пришел в отчаяние и не умоляешь меня вернуться?
Он рассмеялся.
– Потому что ты действительно можешь передумать. А я знаю, моя дорогая девушка с фермы, что где-то тебя ждет человек, который подходит тебе гораздо больше, чем я.
Поскольку Петрак отошел от Кат, Йири стал открыто демонстрировать романтические намерения. Он водил Кат не только в шумные пивные, но и в тихие кафе, освещенные пламенем свечей, а также приглашал танцевать в дорогие отели. Его общество доставляло ей удовольствие, пока он не переходил границ, и Кат это устраивало.
Как-то вечером Йири обмолвился, что пишет новую пьесу.
– Это история любви, но со счастливым концом. Отныне и впредь мы станем единой командой. Я буду писать для тебя, только для тебя…
– Любовные истории? Со счастливым концом? – спросила Кат.
– Я никогда больше не заставлю тебе плакать – ни на сцене, ни в жизни.
Кат сочла момент подходящим.
– Ну вот, ты сам видишь, мы не должны становиться любовниками. Ведь из-за меня ты собираешься изменить самую лучшую часть самого себя. Ты должен писать серьезные, умные произведения, а не любовные истории со счастливым концом. Нам нужно больше пьес, которые заставляют людей думать.
По правде говоря, Катарина обескуражила Йири, не ответив на его любовь. Зато нашла способ сказать ему об этом так, чтобы их дружба не пострадала.
На протяжении всего 1937 года политическая ситуация ухудшалась. Сторонники нацистов в Чехословакии образовали свою политическую партию, которая приняла участие в выборах чешского парламента. Теперь в Праге трудно было найти дом, где не обсуждались бы политические события. Все понимали – страна скользит к фашизму и войне. Йири уже больше не ухаживал за Кат, но по-прежнему часто заходил после спектакля к ней в гримерную и приглашал на политические собрания.
Кат отказывалась.
– Я знаю, это интересно и важно, – объясняла она, – но там собираются профессора, врачи, писатели. Я же всего-навсего девушка, выросшая на ферме. Какая польза от моего присутствия?
Кат отказывалась верить в то, что ситуация действительно так серьезна, как говорил Йири. С ее точки зрения, мир оставался прекрасным, как всегда. Новый театральный сезон она открыла его «Пигмалионом». Это была первая пьеса Бернарда Шоу, в которой она играла бедную цветочницу, Элизу Дулиттл. В паре с Петраком в роли ее строгого наставника, профессора Хиггинса, Катарине удалось покорить в очередной раз пражскую публику.
И все же Йири настаивал и убеждал Кат в том, что она может принести пользу и на политическом поприще.
– Тебе даже не нужно ничего говорить. Один твой вид напомнит каждому мужчине, за что стоит бороться.
Но после того как Катарина пожаловалась на усталость, Йири сдался. Однако в конце сентября его разочарование аполитичностью подруги дошло до предела.
– Проклятие! – взорвался он, когда Кат снимала грим. – Не ужели ты можешь пойти домой, лечь в постель и натянуть на голову одеяло, когда мир вокруг рушится!
Йири сел возле нее.
– Знаешь ли ты, насколько скверно обстоят дела? В нашей группе есть люди, которые ездили в Германию и слышали, как Гитлер произносил речи.

Кингсли Джоанна - Любовные прикосновения => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Любовные прикосновения автора Кингсли Джоанна дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Любовные прикосновения своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Кингсли Джоанна - Любовные прикосновения.
Ключевые слова страницы: Любовные прикосновения; Кингсли Джоанна, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Удивительные похождения Штирлица - 4. Штирлиц, или Вперед в прошлое