Мзареулов Константин - Зачарованный мир 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Скоморохов Николай Михайлович

Боем живет истребитель


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Боем живет истребитель автора, которого зовут Скоморохов Николай Михайлович. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Боем живет истребитель в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Скоморохов Николай Михайлович - Боем живет истребитель без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Боем живет истребитель = 508.62 KB

Скоморохов Николай Михайлович - Боем живет истребитель => скачать бесплатно электронную книгу



Николай Скоморохов
Боем живет истребитель
Как родилась повесть. Вступление

Однажды, разбирая почту, я прочел не совсем обычное письмо, присланное мне курсантами Харьковского Высшего военного авиационного училища летчиков имени С. И. Грицевца. Они писали:
«Здравствуйте, товарищ генерал!
Обратиться к Вам нас побудило следующее.
Нам, будущим летчикам-истребителям, часто говорят: «Равняйтесь на героев!», «Учитесь у них мужеству и отваге!», «Вырабатывайте у себя качества, необходимые в бою!».
Мы, безусловно, внимаем этим призывам. Но одновременно задумываемся: а как учиться у героев мужеству?
Нам кажется, что прежде чем ответить на этот вопрос, надо хорошенько разобраться в том, с чего, собственно, начинается мужество.
Подвиг – это высшее проявление мужества. Но оно ведь не возникает из ничего – с чего-то начинается, имеет свои первоначальные истоки? Мы знаем, что есть Каспийское море. Но есть ведь и Волга, которая несет в него свои воды, и маленький родник, из которого она сама начинается…
Где же истоки мужества?
Известно, что прославленные герои-летчики вступили в битву с фашистами в 20-летнем возрасте. Большинству наших сверстников сейчас примерно столько же лет. Но никому из нас и в голову не приходит сопоставить себя с отважными асами минувшей войны. Выходит, мы теперь не такие – люди старшего поколения были другими? Если это так, то для проявления мужества нужно обладать какими-то исключительными качествами? Или все дело в особых обстоятельствах? Согласиться с тем или другим – значит остановиться на том, что в каждом из нас «дремлют» зачатки мужества и они раскроются, когда этого потребует ситуация… А если «дремлют» – то как заботиться об их развитии?
Вместе с Александром Покрышкиным и Иваном Кожедубом сражались тысячи их одногодков. Но многие ли отличились так, как они? Значит, не у всех обнаружилось мужество высшей пробы? Получается, что не всем оно и дано. Может, это своеобразный талант, которым сама природа награждает человека? И если его нет – так нет.
Вспомним Алексея Маресьева. Хватило у него воли, будучи тяжело раненным, переползти линию фронта… Хватило сил научиться летать с протезами… Мужество, которому нельзя не позавидовать. Но откуда оно взялось? Может, большое мужество рождает большая цель? Мы читали о том, что космонавт Шаталов и во втором полете в космос испытывал волнение. Но внешне он оставался спокойным. Видимо, силы ему придавала исключительность поставленной перед ним цели.
Но вот смотрим мы на наших некоторых курсантов. Перед ними тоже большая, заманчивая цель – стать летчиками-истребителями. Чтобы овладеть этой сложной профессией, нужна сила воли. А что мы видим? Одни успешно овладевают учебной программой, другие перебиваются с двоек на тройки. А летать хотят. Почему же их не делает сильнее цель, которую они поставили перед собой?
Если не считать мужество врожденным качеством, если не соглашаться с тем, что для его проявления нужны особые условия, то, видно, нужно остановиться на том, что оно может быть приобретено каждым и стать постоянным спутником в жизни.
В таком случае, как его приобретать? С чего начинать?
Вот какие вопросы волнуют нас. Нам хотелось бы получить на них ответ. Вы вступили в войну в двадцать лет и завершили ее дважды Героем Советского Союза».
Письмо это заставило меня глубоко задуматься, осмыслить всю жизнь. И чем больше я размышлял, тем яснее становилось, что ответить на вопросы курсантов не так просто. Я стал вспоминать свою жизнь, фронтовые годы, боевых друзей, с чего все начиналось, как мы учились мастерству, какой ценой доставались нам победы, и таким вот образом постепенно рождалась эта повесть.
Автор
Глава I
Нам было двадцать…
Мои отец и мать – потомственные волгари. Оба трудились на великой русской реке – матросили, рыбачили. С малых лет и меня – единственного сына – приобщали к своему делу. И думалось, что с Волгой, с родным селом Лапоть, позже переименованным в Белогорское, Золотовского района Саратовской области, будет связана вся моя жизнь. Мне нравилось наше село, неоглядная ширь реки, привольные просторы, по которым гулял Степан Разин. Все здесь дышало разинской вольницей. Почему село называлось Лапоть? В нем бурлаки меняли лапти – в оврагах в изобилии росли липы, и местные жители искусно плели из лыка эту «обувь». Недалеко от деревни находится знаменитый обросший мохом утес, о котором поется в известной русской песне, в этих же местах находится и тюрьма, в которую Разин сажал бояр. Фамилии многих наших жителей тоже отражали события давно минувших дней. Взять хотя бы нашу семью Скомороховых. Рассказывают, что при Степане Разине были скоморохи. Когда восстание подавили, они и осели в нашем селе. От них и пошли Скомороховы.
С детства я полюбил свой край, его славное прошлое, его суровую природу, нравы и обычаи волжан, и всегда, когда бы я ни вспоминал о нем, томительно щемит мое сердце. Это щемящее чувство порой наплывало во время жестоких испытаний минувшей войны, но оно не расслабляло моей воли, а лишь закаляло ее.
Каждому из нас дорого детство и все, что в нем было. И неважно, что оно промелькнуло в одних латаных-перелатаных штанишках, что с малых лет узнал голод и холод, обиды и несправедливости. Ведь все плохое в памяти со временем затушевывается, а хорошее она хранит цепко. Редкая материнская ласка, строгая, но справедливая требовательность отца, внимательность, душевная теплота и забота сестрички Пани – все это навсегда запечатлелось в моем сознании, согревало меня в тяжелые минуты жизни.
Когда я закончил третий класс сельской школы, семья переехала в Астрахань. Отец стал работать на барже матросом, я плавал вместе с ним в качестве заготовителя продуктов и повара. Часто ловили рыбу. Ее в Волге тогда было гораздо больше, чем сейчас, каждого улова хватало и для еды, и для продажи на рынке. Торговать рыбой запрещалось, но мне, мальчугану, это прощалось, в крайнем случае я отделывался легким подзатыльником. Потом отец научил меня вязать сети, в пять утра будил, я брался за работу, бежал в школу, возвращался, делал уроки– и снова за сети. И так день за днем. Даже во сне мне казалось, что я продолжаю вязать иглицей.
Астрахань – не село Лапоть. Самобытный, многоязычный город со своим знаменитым Кремлем, пестрым татарским базаром, шумной волжской набережной не мог не покорить деревенского мальчишку, не втянуть его в орбиту своеобразной городской жизни.
Здесь я сделал одно удивившее меня открытие. Оказывается, в Астрахани жили предки Владимира Ильича – его дед Николай Васильевич Ульянов и отец Илья Николаевич, закончивший местную гимназию. В городе сохранился и дом, в котором они обитали.
За свою жизнь я побываю во многих городах – наших и зарубежных – и каждый раз буду убеждаться в том, что особой гордостью жителей являются известные миру их земляки. И я не могу не воздать должное астраханцам, сумевшим разыскать любопытный документ, касающийся предков Владимира Ильича Ленина. Это – ревизская сказка (перепись). Она экспонируется сейчас в местном краеведческом музее. Из нее следует, что дед В. И. Ленина был женат на дочери астраханского мещанина Алексея Смирнова – Анне Алексеевне, у них появилось четверо детей, кроме дома, ничего у них не имелось, семья жила заработками ее главы – работника портняжного цеха.
Большой город да еще такой необыкновенный, как Астрахань, – хорошая школа для мальчишки. Здесь я узнал много интересного, за короткое время мой кругозор намного расширился, я обзавелся новыми товарищами, с которыми пропадал на Волге в свободное от работы и учебы время,
Волга – река моего детства и юности. И когда сейчас я слышу в исполнении Людмилы Зыкиной песню «Издалека долго течет река Волга», мысленно переношусь на ее крутые берега. Много и радостного, и горького, и озорного связано у меня с этой великой русской рекой. На ее берегах я рос, мужал, выходил в люди.
Я закончил ФЗО, стал работать слесарем, потом токарем на заводе имени III Интернационала, где и получил семиклассное образование. Затем был еще библиотечный техникум, где меня избрали секретарем комитета комсомола.
Но настоящая моя жизнь началась лишь с поступлением в Астраханский аэроклуб.
Мое сердце давно было покорено людьми в темно-синих костюмах, пилотках, портупеях, которых я однажды увидел. Помню, позавидовал этим ребятам: их выправке, молодцеватости, здоровью и… форме. Я потом не раз убеждался, что внешний вид специалистов той или иной профессии играет далеко не последнюю роль в пробуждении интереса к ней у молодых ребят. Летчика мальчишки замечали издалека, гурьбой встречали и провожали его.
В войну и после существовали спецшколы ВВС, где ребята тоже носили красивую форму: темно-синие брюки с голубыми кантами, защитного цвета кителя с золотыми погонами, пилотки или авиационные фуражки с «капу– стой» и «крабом». Я знаю нынешних военных летчиков, которых в авиацию привели эти спецшколы.
Ну так что ж, спросит дотошный читатель, значит, и вас прельстила красивая форма?
Это не совсем так. Дело в том, что в те времена авиация и ее люди были окружены ореолом героизма. И меня, как и других юношей, не могли не волновать подвиги М. В. Водопьянова, И. В. Доронина, Н. П. Каманина, С. А. Леваневского, А. В. Ляпидевского, В. С. Молокова, М. Т. Слепнева, которым первым в стране было присвоено звание Героя Советского Союза.
И мы не могли не восхищаться беспосадочным перелетом из Москвы через Северный полюс в США экипажа в составе В. П. Чкалова, Г. Ф. Байдукова, А. В. Белякова, а затем – М. М. Громова, А. Б. Юмашева и С. А. Данилина, смелостью советских летчиц В. С. Гризодубовой, М. М. Расковой, П. Д. Осипенко.
Тогда на всю страну прозвучал клич: «Комсомолец, на самолет!»
Отсюда понятно, что на летчиков, приезжавших в отпуск в Астрахань, мы смотрели как на людей иного мира. И многие из нас потянулись в этот неведомый нам удивительный мир. Потянулся туда и я.
У летчиков, окончивших аэроклуб, всегда остаются самые лучшие воспоминания о первых полетах. Таково не только мое мнение – многие прославленные асы находят самые яркие слова, когда говорят о своей учебе в аэроклубе.
В чем тут дело?
Я думаю, все объясняется необычностью и новизной впечатлений, которые приходится переживать в аэроклубе. Взять первый самостоятельный полет. Он производит столь сильное эмоциональное впечатление, которое трудно с чем-либо сравнить. Ты – обыкновенный земной человек, и вдруг становишься хозяином высоты! Чувство высоты – необычное, оно вызывает в душе трепетное волнение и остается незабываемым на всю жизнь.
Вот почему то, что окружало тебя в аэроклубе, приобщало к чувству высоты, навсегда остается самым дорогим воспоминанием.
Для меня нет лучшего аэроклуба, чем Астраханский, и нет лучшего инструктора-летчика, чем Лев Иванов, у которого я учился.
Это был человек завидной выдержки.
При первом же ознакомительном полете нам показывали штопор. Зона находилась почти над моим заводом. Помню, взлетели мы, набрали высоту. Глядя вниз, я размечтался о том, как было бы хорошо, если бы мой отец, мои товарищи знали, что я сейчас лечу над Волгой. И вдруг наш самолет задрал нос, потом завалился на крыло и, вращаясь, устремился к земле. Забыв обо всем, я одной рукой уцепился за сиденье, второй – за борт кабины. Мне и невдомек, что инструктор в зеркало наблюдает за мной.
– Спокойно, Скоморохов, возьмись мягко за ручку управления, смотри, что я буду делать.
Я «взялся» за ручку так, что инструктор с места не мог ее сдвинуть.
– Отпусти, не напрягайся, – снова слышу спокойный голос.
Постепенно прихожу в себя и вижу, что мы снова в горизонтальном полете.
Нет, хорошо, что меня не видят ни отец, ни друзья…
А потом потекли учебные будни. Научиться летать оказалось непросто. Но вот что мне давалось без труда – так это пространственная ориентировка. Я всегда знал, где нахожусь, куда нужно лететь. Другим такое умение не сразу давалось. Меня же оно не раз выручало потом в самых невероятных ситуациях.
Лев Иванов всячески развивал во мне эту способность, подчеркивая, что летчику-истребителю надеяться не на кого – он сам себе и штурман, и пилот. Почему он решил, что мне быть истребителем, – не знаю. Я в то время просто с увлечением летал. А он нас изучал, прикидывал, кто на что способен.
Я и сейчас вижу Льва Иванова: он в «квадрате», откуда ведется наблюдение за курсантами, совершающими первые самостоятельные посадки. Вот он чуть приседает, – значит, самолет подходит к началу полосы. Затем Лев Иванов весь устремлен к посадочному «Т», к которому приближается машина. Его пальцы теребят ремешок упавшего на траву планшета. «Ниже, ниже, еще ниже», – шепчут его губы, а сам он все приседает и приседает, его правая рука как бы подтягивает ручку управления, и он неожиданно для себя садится на землю…
Говорят, что артистов быстро старят чрезмерные эмоциональные нагрузки. Не ошибусь, если скажу, что с летчиками-инструкторами происходит то же самое. И подчас ни в какое сравнение не идут физические перегрузки, которые они переносят в воздухе, с теми психологическими, что выпадают на их долю на земле.
Сороковой взлет я совершил самостоятельно. Один над Астраханью, над Волгой! В душе – песня. Потом я проведу в воздухе тысячи часов, но больше никогда не испытаю такого радостного, возвышенного чувства.
Вот почему так дорог мне аэроклуб!
Вечером в комбинезоне, шлеме, очках отправился домой. Это разрешалось тем, кому утром взлетать первым. Шел по городу, плыл на пароходе и всюду замечал восторженные взгляды людей, особенно молодых парней – моих сверстников. Мне было немного не по себе от такого внимания – я смущался и краснел.
Пришел домой. Отец знал, что я посещаю аэроклуб, матери пока об этом не говорили. Она не сразу и поняла, почему я появился в таком виде.
– Мама, поздравь меня, я сегодня впервые, понимаешь, сам поднял самолет в воздух…
И тут до нее все дошло, она прижалась к моей груди, заплакала.
Мама, мама…
Много перенесла ты и выстрадала, мало радостей выпало на твою долю. Думала, что хоть сын будет рядом – утешение в жизни. А его потянуло в небо. И тут ничего не изменишь, раз небо, на которое раньше лишь богу молились, властно влечет к себе людей, покоряется им.
Небо действительно разлучило нас. Осенью 1940 года начальник аэроклуба майор Палло поздравил нас с успешным окончанием учебы, впереди – летное училище. С той поры я редко виделся с родителями. Сейчас в живых только мать – Елена Лазаревна. Ей девятый десяток, живет она в нашем родном селе. Отец умер после войны, прожив восемьдесят лет.
Я получил назначение в Батайскую авиационную школу. Здесь готовили летчиков-истребителей.
С декабря 1940 года началась моя действительная военная служба.
Батайск – тогда небольшой уютный городишко, неподалеку от Ростова-на-Дону. Это второй новый город в моей жизни. Потом их будет много. Но Астрахань и Батайск займут особое место в памяти – здесь я преодолевал первые ступеньки на тернистом пути в небо.
В школе летчиков порядок строже. Выросшему на привольных волжских берегах к нему не просто приспособиться. Я вначале пошел было «в гору» – назначили командиром отделения, затем – старшиной звена. А потом – бац – пять суток гауптвахты. Пострадал за доверие и простодушие. Дело было так. Старшина отряда Цоколаев не любил сам проводить строевые занятия – поручал это иногда мне. А какой у меня командирский опыт? Пожалуются один-другой из курсантов, что ноги натерли, – верю, освобождаю их от занятий. Командир эскадрильи вдруг взял и проверил – все оказались здоровыми. Их на гауптвахту и меня вместе с ними. Даже не поговорил со мной. Возможно, что такой крутой мерой он хотел меня научить непреложному командирскому правилу: доверяй подчиненным, но не забывай проверять их. Только все это больно ударило меня, оставив в душе глубокий и болезненный след. С той поры я всю жизнь избегаю крутых решений там, где они касаются людей. Ситуации бывали всякие, вынуждали быть жестким, крайне требовательным, но «внутренний сторож» всегда страховал меня там, где легко ошибиться, нанести человеку незаслуженную душевную травму.
Программа школы летчиков ни в какое сравнение не шла с аэроклубовской. Тут мы получали основательные теоретические знания и много летали. Преподаватели, летчики-инструкторы были опытные. Помню, младший лейтенант Костырко Показывал мне фигуры высшего пилотажа – они получались у него мастерски. И мне захотелось так же овладеть техникой пилотирования.
Мы проучились в школе год и три месяца.
За это время произошли события, которые круто изменили судьбу миллионов людей.
22 июня 1941 года мы были в лагерях.
Воскресенье – день не летный, подъем не чуть свет, а нормальный, в семь утра.
Вставало яркое летнее солнце, мы занялись физзарядкой, начали готовиться к завтраку… Возможно, мы были в числе тех не очень многих людей, которые прожили мирной довоенной жизнью на несколько часов больше, чем другие – у нас в лагере отсутствовало радио.
Потом в штабе раздался телефонный звонок, он принес страшную весть – война!
Вначале все же подумали: произошла какая-то ошибка. Недоразумение – решили многие.
Но все оказалось правдой.
Эта тяжелая весть нас не ошеломила. «Лезут? Хорошо – сотрем в порошок!» Такое убеждение было у всех. Потом откуда-то пришла весть, что Сталин приказал Тимошенко в течение пяти часов вышибить гитлеровцев за пределы нашего государства. Мы, наивные люди, смотрели на часы и ждали, когда телефон сообщит, что с наглыми захватчиками покончено.
От наших иллюзий не осталось и следа после митинга, на котором выступил приехавший из школы политработник. То, что мы от него услышали, поразило нас. Как же случилось, что фашист топчет нашу землю, а мы не можем его остановить? Ведь мы думали, что готовы дать сокрушительный отпор любому агрессору, если он посмеет на нас напасть. Мы свято верили в нашу силу и мощь. И вот что теперь получается…
Хоть мы были далеко от войны, но весть о ней сразу всех преобразила. От ударов военной грозы люди как бы стали яснее, проще. Мелкие обиды, дрязги, недовольство – все это бесследно ушло. Каждого из нас охватило одно стремление – побыстрее и получше подготовиться к встрече с врагом.
Нам предстояло овладеть боевым истребителем И-16. Я впервые увидел эту машину в Батайске, когда мы проходили Курс молодого бойца. И потом мне даже приснилось, что я на ней летаю. И вот теперь не сон – явь…
«Маша, если бы ты знала, на каких машинах мы сейчас летаем. Какая скорость, высота!» – писал я взволнованно тихой, ласковой девушке, с которой дружил, когда учился в Астраханском библиотечном техникуме. Писал, зная, что она поймет и разделит мою радость, как верный и хороший друг. Мои первые письма были скупыми, лаконичными, без лиричных строчек.
Истребитель И-16 представлялся нам мощной и грозной машиной. И, конечно, перед первым самостоятельным полетом многих из нас даже охватывала робость. Но сознание, что на этом самолете придется воевать, придавало решительности.
Нам придется воевать… Мы верили и не верили в это. Нас не покидала мысль, что отступление Красной Армии происходит вследствие каких-то временных неудач и скоро-скоро все обернется нашей победой. Некоторые даже сокрушались о том, что им так и не доведется увидеть живого фрица, не то что сразиться с ним.
Наивные, мы ничего не знали о настоящей войне, не сознавали, насколько серьезная опасность нависла над нашей страной, не могли предвидеть, что и мы вдосталь хлебнем военных невзгод, и многим из нас никогда не придется узнать, когда и как война завершится.
А немец продвигался к Москве, и нас все больше и больше охватывала тревога.
И окончательно рухнули все наши иллюзии, когда в начале октября 1941 года два наших «ишака» вылетели навстречу «юнкерсам», шедшим бомбить мост через Дон у Ростова. Одним И-16 управлял летчик-инструктор из соседней эскадрильи. «Юнкерс» так полоснул по нему очередью, что он едва вернулся на свой аэродром.
Мы окружили машину. И война глянула на нас реальными рваными пробоинами на плоскостях «ишака».
Вот как оно все оборачивается…
Мы расходились по эскадрильям в угнетенном состоянии.
Но вскоре нас всех собрали у палаточного городка. Снова приехал политработник из школы. Какую весть привез он на этот раз?
Мы внимательно слушали его и постепенно начинали совсем по-иному смотреть на то, что произошло над мостом через Дон. И впервые поняли, что на войне бывают ситуации, когда успех определяется вовсе не числом уничтоженных врагов или сбитых самолетов, что есть еще более высокие и важные цели, достижение которых может многое оправдать.
Задачей первого боевого вылета с нашего аэродрома было: прикрыть, не дать разрушить важный стратегический мост через Дон. Взлетевшие товарищи справились с этой задачей – бомбы прошли мимо цели. И это несмотря на то, что слабовооруженному И-16 трудно было противоборствовать «юнкерсам». Воздушный бой мог вообще кончиться трагично для наших летчиков-инструкторов. Они это знали и тем не менее упорно атаковали фашистов, расстраивали их ряды, мешали прицельному бомбометанию.
Так мы получили первый урок настоящего мужества.
Он вызвал в курсантской среде бурный обмен мнениями. Смогли бы мы так действовать? Хватило бы у нас духу так рисковать? Одни петушились: «Да пусть только пошлют!» Другие молчаливо раздумывали, взвешивали все, делали выводы для себя.
Война подкатывалась к нам. Каждый день приносил все более тревожные вести, а иногда распространялись и панические слухи. Было поймано несколько немецких диверсантов, переодетых в милицейскую форму, что заставило потом нас при патрулировании в городе пристально присматриваться к милиционерам. Все это действовало угнетающе и в то же время ожесточало наши сердца. В те тяжелые времена особая роль отводилась партийным, комсомольским активистам, агитаторам. Они умели найти такие слова, такие доводы, которые укрепляли в нашем сознании убеждение в том, что все будет хорошо, наше дело правое, мы победим. Из многолетнего опыта знаю теперь, как важно, чтобы люди в периоды кризиса, неудач видели светлую перспективу, верили в нее.
В начале октября поступил неожиданный приказ: срочно эвакуироваться в Закавказье. Группа инструкторов вскоре вылетела в указанный по ту сторону Главного Кавказского хребта город. Часть курсантов направили на центральную базу помочь собраться в дорогу семьям офицеров. Все завертелось-закрутилось, у нас не оставалось времени на размышление над тем, что происходит, почему мы так срочно должны перебазироваться. Возили на вокзал тюки, ящики, грузили их в вагоны в таком темпе, что некогда было даже в небо взглянуть. А смотреть надо было. Неожиданно появились фашистские самолеты, на землю обрушились бомбы. Протяжный завывающий свист, сильные взрывы, столбы пыли – все это возникло внезапно, не успев даже как следует нас напугать. Притаившись кто где смог, ждали окончания налета, а он длился два часа. Самолеты шли небольшими группами. И никто не преграждал им путь. Именно это больше всего нас удивляло. Где наша авиация? Почему враг безнаказанно творит свое черное дело?
Много, очень много возникло вопросов, и трудно было найти на них вразумительный ответ. Только вера в то, что и мы будем бить фашистов, не давала падать духом, отчаиваться.
Мы вернулись в лагерь, отправили оттуда последнюю группу инструкторов, а на нашем аэродроме появились фронтовые Су-2, затем МиГ-3, И-16. Наши войска отступали…
У многих летчиков-фронтовиков были боевые медали, ордена. Мы окружали их, расспрашивали о воздушных боях. Они отвечали неохотно, раздраженно.
Когда кто-то из нас заявил, что нам не терпится скорей стать в боевой строй, небритый хозяин одного из «мигов» сказал:
– Не торопитесь, ребята. Все равно машин нет. У нас и то пол-эскадрильи безлошадных…
Мы не отставали от фронтовиков: знали, что наши бои впереди, и старались расспросить поподробнее о гитлеровской авиации, ее тактике, вооружении. То, что узнали, было малоутешительным: немец сильнее нас, а потому нахальнее, господствует в воздухе…
В конце октября пришла очередь эвакуировать курсантов. Летчики боевых полков с сожалением расстались с нами – мы помогали им обслуживать, заправлять машины, крепко сдружились.
– Учитесь, ребята, придет ваш черед – поможете нам. Уверены, что вам дадут совсем другие самолеты…
На это очень надеялись и мы сами.
Последний, с кем мы прощались, был дед Анисим – старожил приаэродромной зоны. Он всегда нас чем-нибудь угощал, был с нами ласков, приветлив. Встретишься, бывало, с ним – и чем-то родным, домашним повеет на тебя. Мы любили его.
И вот прощание.
Молчим. Все понятно без слов.
– Когда вы летали – мы были спокойны, – говорит дед Анисим.
Понятно: курсантские полеты-учебные. А сейчас начнутся боевые.
Уходим грустные.
– Мы вернемся, дедушка! – говорим на прощание.
– По-иному быть не может – супостат сломает себе хребет, – отвечает дед.
В его словах – твердая убежденность. Она передается нам.
– До встречи, дедушка!
– До встречи, сынки!
Когда потом оглянулись – дед Анисим стоял у забора и смахивал ладонями слезы с морщинистых щек.
Его образ много раз оживал в моей памяти. Я испытывал чувство ответственности перед простым человеком-тружеником. Наверное, он олицетворял для меня весь наш великий народ…
Покидали Батайск с тяжелым чувством. Фашисты уже под Ростовом. Туда идут один за другим эшелоны с техникой, воинскими частями. Все – на фронт, а мы – в тыл, да еще глубокий. От сознания этого на душе становилось как-то неуютно. Но мы не распоряжались своей судьбой.
Нам оставалось лишь завидовать летчикам-инструкторам, которые отправились на передний край. Одну из эскадрилий возглавлял капитан Богданов – глубоко уважаемый мною человек.
Мы ехали долго. Наконец прибыли в пункт назначения. Вышли из теплушек – жарко, горы вокруг, внизу – ярко-зеленая долина.
Это был Азербайджан.
Вот куда занесли меня курсантские пути-дороги!
Там, где нас высадили, не было ничего, кроме ровной площадки.
– Начнем с нуля, – сказал летчик-инструктор Виктор Коноваленко.
Так оно и было. Сами заготавливали лес, строили жилые помещения, оборудовали летное поле.
В это время к нам редко и с большим опозданием поступали газеты, радио не было.
А слухов всевозможных – хоть отбавляй. Я потом не раз убеждался: где отсутствуют официальные источники информации – там властвуют слухи. Кем они распространяются – трудно сказать; только замечена одна общая особенность: слухи почти всегда тревожат людей, приводят их в уныние, а порой даже сеют панику.
Когда мы уже освобождали Украину, мне жители села Близнецы показали сохранившийся у них агитплакат первых дней войны, на котором была изображена старуха с выпученными от страха глазами, возбужденно шептавшая что-то на ухо другой такой же старухе. За их спинами виднелась лужа, в которой плавают детские кораблики.
Стихотворная подтекстовка высмеивала распространительницу слухов, выдающую эти кораблики за немецкие миноносцы.
Сейчас наивность такого плаката очевидна. Но жители рассказывали, что и такие формы агитации оказывали свое воздействие. Ведь фашисты не брезговали ничем. С помощью лазутчиков они распространяли такие слухи, над которыми иной раз можно только посмеяться. Но когда враг приближался, самый нелепый слух был способен деморализовать человека.
А теперь представьте наше состояние, когда пополз зловещий слух: «Немец прет, вот-вот Москву возьмет!» Мы знали, что уже идут бои на окраине Ростова. Ну как тут не встревожишься?
Мы – к инструкторам. Они утверждают: под Москвой фашист сломает зубы. Но толком никто ничего не знает…
Мы работали, строили, а у нас все валилось из рук, и ничего нельзя было поделать. Вот тот случай, когда отсутствие информации угнетает волю, лишает душевного равновесия.
Из состояния уныния были выведены самым неожиданным образом: к нам на аэродром примчался весь взмокший, но с сияющим лицом местный почтальон Рахим. Он, как правило, появлялся, когда узнавал что-то новое. На этот раз в его руках, как флаг, развевалась газета.
– Сталин, Сталин выступил на параде! – радостно кричал он, произнося слова с восточным акцентом.
– Какой парад? Что? Где?
– Смотри, дорогой, вот фотография…
Никогда еще нам не были так дороги газетные строки. Мы с жадностью читали и перечитывали их, стараясь запомнить каждую фразу, каждое слово.
7 ноября в Москве состоялся парад.
С трибуны Мавзолея выступил Сталин.
Все как до войны.
Но… фашистские орды стояли у стен Москвы.
Газета произвела чудо: раз был парад, раз выступал Сталин, войска с Красной площади пошли на фронт – враг будет разбит!
Мы все словно очнулись, за несколько минут стали совсем другими. Все плохое теперь исключалось.
С нами радовался и Рахим. Торжествовал потому, что он, как и мы томился и страдал от неизвестности. И не только он – все его односельчане. Судьба Москвы была всем дорога.
…И вот наш полевой аэродром готов. Первыми «опробовали» его летчики-инструкторы. А мы тем временем изучали район полетов, который существенно отличался от прежних своим горным рельефом и незнакомыми названиями населенных пунктов и рек.
Вскоре начали летать и курсанты. Когда инструкторы убедились, что наши летные навыки восстановлены, сами стали отрабатывать ночные посадки и взлеты. Некоторым из нас, в том числе и мне, «крупно» повезло – нас брали пассажирами. На этом, собственно, и завершилась наша «ночная» подготовка, но позже и она пригодилась.
Ушел от нас комэск Друзь. Его сменил отличнейший командир Сергей Сергеевич Левашов. Он оставил о себе у всех нас исключительную память своей человечностью, заботливой требовательностью, пониманием людей, горячим участием в их судьбе.
С уходом старого комэска мне стало легче жить. Попадало мне от него часто, но не всегда заслуженно.
Как-то после окончания полетов все отправились в столовую, а я со стартовым нарядом остался сдавать наше немудреное имущество. К столовой мы подошли позже остальных. Встретивший нас старшина Кузнецов скомандовал:
– Кругом, марш!
Несправедливость была очевидной. Я к старшине, начал ему все объяснять. Тот злится, не дает слова сказать. И надо же было подойти капитану Друзю.
– За пререкание со старшим – пять суток гауптвахты! – не став разбираться, объявил он.
Вот так у меня снова появилось достаточно времени для размышлений. А они были не из приятных. Да еще навещавшие друзья подливали масла в огонь.
– Прав тот, у кого больше прав, – говорили они, выражая мне сочувствие.
Я не мог с этим согласиться, потому что уже успел узнать разных командиров и понял: все зависит от человека, наделенного, властью, от его личных свойств и качеств. Была уверенность: человек, севший не в свои сани, долго в них не продержится. Эта уверенность основывалась на той школе воспитания, которую я успел пройти. Отец мой, идеал честности и справедливости, учил меня никогда не кривить душой.
– Иначе не знать тебе людского уважения, а без него – жизнь не жизнь.
Эти же истины постигал я и от учителей, рабочих. И видел, что непорядочность, душевная глухота, черствость, мстительность, как правило, не прощались, не оставались безнаказанными.
Одного не знал я еще тогда, что такие люди, прежде чем сама жизнь выведет их на чистую воду, способны принести немало зла. Война и в этом отношении преподнесет мне весьма поучительные уроки.
Вторичный арест мог закончиться исключением из училища. Этого я больше всего боялся, переживал. Конец моим душевным страданиям положил капитан Богданов.
– Летать будешь, Скоморохов, – сказал он. – Все уладится…
Мы продолжали раскалывать тишину окрестных гор непрерывным гулом своих самолетов. Летали без ограничений, сколько могли – время торопило нас. Летали и пристально следили за всем происходящим на фронтах, в стране.
Здесь, вдали от кровопролитной войны, произошло событие, глубоко растревожившее нас, наполнившее наши сердца еще более острой ненавистью к фашистам.
Мы прочли очерк Петра Лидова «Таня», увидели снимок казненной отважной партизанки.
Мы читали очерк все вместе, переживали, вдумывались в каждую строку.
Таня! Где ты взяла силы, чтобы совершить столь высокий подвиг? Кто научил тебя такой отваге, стойкости, такому мужеству? Смог бы я поступить так, окажись на ее месте?
Такие вопросы задавал себе каждый из нас. И каждый находил ответ. Это чувствовалось в разговорах, в речах. на митинге, посвященном памяти партизанки Тани. Все говорили:
– Попадем на фронт-страшной ценой заплатят фашисты за ее гибель…
Некоторые давала клятву сбить не менее десяти самолетов. Я тоже мысленно дал себе такую клятву.
Смерть Тани пробудила к активной борьбе тысячи и тысячи юношей и девушек, людей старшего поколения. Я, обыкновенный простой парень, до сих пор мечтавший лишь о полетах, воздушных боях, теперь стал жить одной-единственной целью: скорее на фронт, а там – в бой, да так, чтобы ни один фашистский изверг не ушел от возмездия.
В это время пришло распоряжение – часть курсантов отправить в наземные войска. Мы понимали, что самолетов нет, а летчиков – в избытке, поэтому многие охотно изъявили желание пойти в пехоту, чтобы наконец сразиться с ненавистными оккупантами. Командование отобрало нужных людей и отправило их на фронт защищать Кавказ. Сборы и проводы были недолгими. Оставшиеся, в их числе был и я, желали отправлявшимся на передний край боевого солдатского счастья и возвращения в авиацию.
Вскоре пришли первые весточки от наших фронтовиков – они дрались смело и мужественно. Только вот не всем, кто хотел, довелось вернуться в небо – часть из них полегла на подступах к Кавказу, иные получили серьезные ранения и демобилизовались.
Как только наши товарищи ушли на фронт, нам сказали, что горючего нет, летать не будем всю зиму. И мы снова оказались вроде бы не у дел в столь суровое, напряженное для Родины время.
Правда, спустя некоторое время пришла весть, которая несколько успокоила и утешила: нам пообещали пригнать самолеты ЛаГГ-3, и мы приступим к изучению новой материальной части.
Нужно ли говорить, с каким рвением взялись мы за дело? Времени у нас было достаточно – разобрались в самолете и моторе до последнего винтика. Экзамены сдали блестяще. И не только по материальной части, но и по всем другим предметам.
Как нас выручали потом наши старания. Недаром говорится: знания – не камни, плечи не давят.
Экзамены сданы – ждем технику.
И тут новое указание: часть курсантов направить в запасный полк. Отбирают группу – меня в нее не включают.
Я спешу к командиру звена, тот – к начальнику штаба эскадрильи капитану Горобцу:
– Этого хлопца нельзя больше томить, пусть едет.
Повезло: меня включили в группу!
8 марта 1942 года я отправил праздничное поздравление с Международным женским днем Маше, матери и сестре и заодно предупредил, что мой адрес меняется.
Эшелон двинулся к Баку. Но до столицы Азербайджана мы не доехали – нас высадили на одном из полустанков. Здесь все было более благоустроено. Небольшой городок, хорошая столовая. Полоса – грунтовая. Но зато самолеты – ЛаГГ-3, МиГ-3, Як-7у.
Чувствовалось, что тут мы долго не задержимся. Запасный полк – последняя черта на пути к фронту. Скорей бы ее перейти!
К этому времени всему миру стало ясно, что пресловутый гитлеровский «блицкриг» провалился. Победа под Москвой, успехи наших войск на всех направлениях, крах фашистского замысла – овладеть Кавказом показали, что силы Красной Армии не истощены, она может не только обороняться, но и наступать.
Еще трудно было предугадать, как сложатся события дальше, но было ясно: война приняла затяжной характер.
Мы хорошо сознавали, что сейчас фронту очень и очень нужны наши крылья. И как только освоили ЛаГГ-3, начали требовать: отправьте нас на фронт, сколько можно сидеть в тылу! Нам отвечали: всему свое время, готовьтесь, еще многое впереди.
Двадцатилетние нетерпеливы. Ожидание казалось бесконечным, было для нас пыткой. Но оно имело и свой смысл. Одержимые, мы накапливали знания, умение, в наших сердцах зрели гроздья гнева к фашистским поработителям.
В запасном полку частыми гостями были лекторы, пропагандисты, известные деятели литературы, культуры. Я не могу вспомнить сейчас фамилии выступавших перед нами людей, но в моей душе остались их страстные речи.
Однажды майским днем мы услышали звуки духового оркестра. В недоумении высыпали на улицу, увидели приближающуюся к городу колонну. Что это значит? Кто идет?
Колонна ближе, ближе… Умолк оркестр, и тут же в небо взлетела песня:
Все выше, и выше, и выше
Стремим мы полет наших птиц…
Когда колонна подошла поближе, нам представилась совершенно необычная для этого города картина: четким строем, чеканя шаг, шли авиаторы, чью грудь украшали ордена и медали. Впереди – коренастый, с волевым лицом, в красивой довоенной летной форме командир, Герой Советского Союза.
– Гвардейцы-шестаковцы, – послышались голоса.
Да, это был прославившийся в боях при обороне Одессы 69-й (позже 9-й гвардейский истребительный) полк майора Льва Львовича Шестакова. Он прибыл к нам на переформирование после изнурительных боев в Крыму. О героических делах шестаковцев писалось тогда в газетах. Мы знали об их беспримерном мастерстве и мужестве.
Но то, что мы увидели сами, превзошло все ожидания. Полк, переживший оборону Одессы, крымские бои, появился перед нами как на параде – все в хорошем обмундировании, в начищенных до блеска сапогах, выбритые, подтянутые, с бодрой маршевой песней…
Какое высокое состояние морального духа! Разве можно было поверить, что эти люди пережили страшную трагедию отступления? Весь их вид, все их поведение свидетельствовали о несгибаемой воле, о неукротимом стремлении к победе.
Нам много рассказывали о стойкости и мужестве фронтовиков. Нам приводили примеры удивительных подвигов. Но колонна шестаковцев сказала нам обо всем этом в тысячу и тысячу раз больше. Глядя на Шестакова и его орлов-гвардейцев, мы воочию убеждались, что нет на земле силы, которая могла бы сломить советского человека, пошатнуть его веру в непобедимость нашего великого дела. Случись тогда такое, что Шестаков решил бы пополнить ряды своих бойцов за счет нашего запасного полка, – для любого из нас не было бы большего счастья в жизни. Но такого не случилось. Нам оставалось лишь завидовать этому сплоченному боевому коллективу. И не только тогда, но и позже, когда шестаковцы освобождали Ростов-на-Дону, Крым, дрались в Восточной Пруссии, под Берлином. В полку – двадцать шесть Героев Советского Союза, четыре человека – Владимир Лавриненков, Алексей Алелюхин, Павел Головачев, Амет-Хан Султан удостоились этого высокого звания дважды. Слава полка гремела всю войну. Жаль только, сам Лев Львович не дожил до победы – 14 марта 1944 он погиб у села Давыдковцы Хмельницкой области. Погиб от взрывной волны подбитого им стервятника. Сейчас на том месте, где упал самолет замечательного воздушного бойца, установлен обелиск. У памятника бывает сын героя – военный летчик первого класса Лев Львович Шестаков.
Перед моими глазами его отец и сейчас стоит как живой – русоволосый, среднего роста, широкоплечий, стройный, подтянутый, с энергичными, но экономными движениями рук, хорошо поставленным голосом. При редких встречах с ним мы, молодые, вытягивались в струнку, а в свободное время только и говорили о нем и его людях. Впрочем, о них говорил весь гарнизон. Такова сила, таково воздействие на умы и сердца подлинного мужества, истинного героизма.
После встреч с шестаковцами, после их рассказов о боевых делах мы снова стали требовать отправить нас на фронт. Дело идет к тому, что уже некоторым пахнет гауптвахтой. Но до этого не доходит, самые энергичные и настойчивые направлены на курсы командиров звеньев, организованные прямо при запасном полку. Я тоже попал туда.
Начальник курсов старший лейтенант А. Туманцев сказал нам:
– Кто такой командир звена? Это прежде всего мастер своего дела. В бою некогда учить подчиненных словом, там надо учить личным примером. Отлично летать, стрелять – вот чему вы будете учиться у нас.
Это было именно то, к чему мы стремились.
Июль, август, сентябрь 1942 года – последний этап нашей учебы. Не все понимали, что столь длительная подготовка вызывалась необходимостью сохранить и воспитать кадры молодых летчиков для будущих решающих ожесточенных боев. Порой казалось, о нашем существовании просто забывали.
Но мы многого не знали и знать не могли.
В октябре на И-16 прилетел военный комиссар ВВС Закавказского фронта полковой комиссар П. Яковенко.
Собрав весь личный состав полка, он рассказал нам о нависшей, после Новороссийска, опасности над Туапсе, о героической борьбе 18-й армии во главе с генерал-майором А. А. Гречко, членом Военного совета бригадным комиссаром П. В. Кузьминым, начальником политотдела Л. И. Брежневым. От Яковенко мы узнали, что политотдел 18-й армии провел большую работу по мобилизации партийного и комсомольского актива Туапсе на защиту родного города. Прорыв немцев к Туапсе грозил чрезвычайно тяжелыми последствиями – он открывал врагу перспективу дальнейшего удара вдоль Черноморского побережья и проникновения в Закавказье. В связи с этим, объяснил Яковенко, Ставка принимает экстренные меры по укреплению подступов к Туапсе. В том числе, сказал он далее, решено усилить авиацию на туапсинском направлении. Для этого потребуются молодые, хорошо подготовленные летчики…
Наконец-то, кажется, пробил и наш час! «Кажется» – потому, что опыт длительного томления в ожидании отправки на фронт научил нас: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
Утешало лишь то, что мы сможем перейти в настоящий боевой полк.
Полк этот оказался на одном с нами аэродроме – маршевый 164-й истребительный. Десять человек – Николай Кузнецов, Николай Аверкин, Алексей Липатов, Владимир Петровский, Лев Шиманчик, Сергей Лаптев, Александр Девкин, Сергей Шахбазян, Анатолий Мартынов и я были теми счастливчиками, которые пополнили ряды успевшего изрядно повоевать полка. Его боевой путь начался в Прибалтике, в первые дни войны, потом он сражался на харьковском направлении в составе ВВС 38-й армии. И вот теперь небольшая передышка, доукомплектование и снова – на фронт. Теперь уже вместе с нами. Долго же ожидали мы тебя, маршевый 164-й!
С нами, молодыми, познакомились командир полка майор А. Д. Мелентьев, военком – батальонный комиссар И. И. Егоров, заместитель командира полка майор В. В. Ермилов, начальник штаба майор Г. А. Горнов.
Мы на них смотрели с восторгом – бывалые фронтовики, люди, заслуживающие уважения.
Пройдет время – будем еще больше восторгаться Мелентьевым, оставит свой след в наших сердцах Егоров, но мы разочаруемся в Ермилове, невзлюбим Горнова. Война есть война, в ней вся суть человеческая проявляется без какой бы то ни было ретуши.
Сразу всем по душе пришелся заместитель Горнова майор Георгий Бравиков. Ему было за сорок. Он не выделялся своей внешностью, однако к нему почему-то все тянулись с первой встречи. Он жил как-то легко и просто, открыто для всех. Не было у него своей, потаенной жизни. Все на людях, весь – для них. Особенно нравились его шутки. Где ни появится – там вспыхивает смех. А между тем было у него большое личное горе – без вести пропала семья. Он переживал это, но виду не показывал: знал, война многим принесла беду.
Я попал во 2-ю эскадрилью, которой командовал майор Я. И, Микитченко. Яков Иванович был единственным в полку закончившим до войны авиационный факультет академии имени Фрунзе. Он обладал отличной теоретической подготовкой. Всем нам – Толе Мартынову, Сергею Шахбазяну, Сергею Лаптеву, Саше Девкину и мне, попавшим к нему в подчинение, очень повезло.
Мы с Мартыновым составляли звено, которым командовал лейтенант Владимир Евтодиенко.
Юность хороша еще тем, что иной раз сводит нас с людьми, которые светят потом тебе маяком всю жизнь. Я благодарен своей юности за то, что она свела меня с Евтодиенко. Уроженец местечка Томашполь, Винницкой области, коммунист, он вначале был командиром звена в 25-м запасном авиационном полку, а с декабря 1942 года уже вместе с нами участвовал в боях в составе 164-го полка 5-й воздушной армии.
Очень интересным человеком был в полку и командир 1-й эскадрильи капитан Михаил Дмитриев, родом из Ивановской области; он тоже сражался с первых дней войны. Был награжден тремя орденами Красного Знамени.
Мне лично Дмитриев нравился тем, что в интересах дела смело шел на ломку отживших летных традиций. Так, он, а за ним и я были единственными в полку, кто летал с закрытыми фонарями. Это улучшало аэродинамические качества самолета, повышало его скорость. Все остальные, привыкшие летать на бесфонарном УТИ-4, так и не могли заставить себя закрывать кабину ЛаГГ-3. Правда, тут был один секрет; то и дело нарушалась герметика винтов, козырек забрызгивался маслом, нередко приходилось высовываться из кабины, чтобы вести наблюдение за воздухом при взлете и посадке. Надо было следить за винтами на земле, а для этого не у всех хватало терпения. Дмитриев и я не считались с этим. Возможно потому, что оба оказались хорошими знатоками техники, не боялись черновой работы, когда требовалось – с удовольствием хлопотали у машин. Этому вначале немало удивлялись техник звена Николай Тонкоглаз и мой механик Петр Мартюшев. Но потом привыкли и вместе с нами дружно, быстро обслуживали машины.
В боевом полку была совсем иная жизнь – динамичная, наполненная всевозможными событиями. Здесь по-иному – живее, интереснее строилась и партийно-политическая, комсомольская работа, собрания носили конкретный, деловой характер, особую активность проявляли коммунисты-фронтовики: они знали, чему нас учить, чтобы в первом же бою мы не сложили свои собственные крылья. Старшие товарищи присматривались к нам, молодым, проявляли заботу о том, чтобы мы пополняли ряды партии. Нам давались всевозможные поручения, которые мы с радостью выполняли, стараясь заслужить похвалу наших бывалых командиров. Вообще мы не могли жаловаться на невнимание к нам. И это окрыляло, умножало наши силы. Если что кому и не удавалось – знали: старшие помогут, все будет отлично.
Такая атмосфера дружбы и взаимопомощи способствовала быстрому вхождению летчика в новый коллектив. Мы часто собирались поэскадрильно, а то и всем полком, начинались шутки-прибаутки, веселый обмен колкостями. Постепенно у нас выявились таланты, будущие звезды полковой самодеятельности. Все это было настолько интересно, что даже я, не отличавшийся ни музыкальным слухом, ни голосом, пел в хоре с товарищами. Аккомпанировал нам на гармошке четырнадцатилетпий сын полка Ваня Калишенко. Его, ободранного, изможденного, подобрали где-то на Украине, приютили, выходили, обучили специальности авиационного механика, присвоили звание ефрейтора – так появилась у хлопчика новая семья, началась новая жизнь, сделавшая из него хорошего человека. Недавно мы встретились с Иваном Ильичом Калишенко – ныне он директор музыкального училища в городе Днепропетровске. Воспоминаниям нашим не было конца…
Радовали всех нас своими песнями и танцами и дочери полка – Точиленко Катя и Нина Орлова. Их судьба сходна с той, что пережил Ваня Калишенко. Только они стали не авиационными механиками, а парашютоукладчицами. Причем такими, что все летчики хотели, чтобы парашюты для них укладывали именно Катя и Нина. Катя живет сейчас в Ленинграде, вырастила троих детей, воспитывает уже внуков. Нина, повзрослев, полюбила Гришу Онискевича – тогда командира звена первой эскадрильи. Он тоже всем сердцем потянулся к ней. По окончании войны они поженились – это была первая свадьба в нашем полку после победы.
Жизнь в новом коллективе увлекла нас подготовкой к боям. Прошло некоторое время – мы уже чувствовали себя такими же, как те, кто побывал в схватках. Как нас потом подвела эта ранняя уверенность!
Но об этом – позже.
Передохнув, личный состав полка стал жить одним стремлением – скорее снова на фронт.
И вдруг неожиданное – нас направляют на юг. Да еще поездом. Утешило лишь то, что едем за новой материальной частью.
Там, вопреки ожиданию, мы пробыли недолго. И запомнился он нам больше всего тем, что на наш концерт самодеятельности собралась огромная масса местных жителей. Они хлопали в ладоши, подпевали нам, подбадривали темпераментными восклицаниями. Очень хорошо принимали здесь летчиков-фронтовиков, но мы, новички в полку, чувствовали себя случайными гостями на балу. Когда пришла очередь петь и нам – неловкость прошла, мы с большим подъемом исполнили «Авиационный марш», «Эх, махорочка-махорка» и другие популярные тогда песни.
Это были наши последние часы сравнительно мирной жизни в далеком тылу. Завтрашний день даст нам в руки новенькие ЛаГГ-3 и принесет долгожданную весть: мы отправляемся на фронт.
Полк повел Мелентьев.
Радио тогда только еще вводилось на истребителях, хотя немцы им пользовались уже давно и успешно, что во многом помогало им в боях.
У нас приемо-передатчики имелись лишь на командирских самолетах, а у ведомых – приемники. Связь была отвратительной, слышимость – слабая.
Перед взлетом майор Мелентьев предупредил молодых:
– Товарищи сержанты, на радио надейтесь, но с меня глаз не спускайте. Я буду команды дублировать покачиванием крыльев.
Не сводя глаз с командирского самолета, боясь отстать, потеряться над бесконечными горами, мы покидали солнечную Грузию.
В конце ноября 1942 года наш полк приземлился на адлеровском аэродроме.
Сразу же возник митинг.
Батальонный комиссар Егоров, открыв его, дал краткую характеристику военной обстановки на нашем участке фронта, призвал не щадить своей крови и самой жизни для победы над врагом.
Майор Мелентьев сказал, что озверевшим фашистам, рвущимся к кавказской нефти, мы должны противопоставить свое мастерство, мужество, стойкость и волю. В заключение он произнес фразу, которая навсегда врезалась в мою память:
– Сражайтесь так, дорогие друзья, чтобы Кавказские горы навсегда запомнили советских воздушных бойцов, помните, «адлер» – это значит «орел»!
Глава II
«Адлер» – это значит «орел»!
В горниле войны – миллионы судеб. В ее водовороте каждая судьба – как песчинка, капля в море. Но эти «песчинки», «капли в море» решали судьбу самой войны.
1942 год… Фронт гремит от Баренцева до Черного моря. И вот нам, необстрелянным птенцам, выпала доля встать в боевой строй на краю огненной черты на Черноморском побережье Кавказа – в Адлере.
Адлер…
Это сейчас он приобрел всеобщую известность – стал воздушными воротами Кавказа.
А до войны о нем мало кто слышал, здесь не было аэродрома, легкомоторные самолеты приземлялись прямо в Сочи.
Мы увидели в Адлере добротную по тем временам взлетную полосу, неплохо оборудованные стоянки, заполненные боевыми самолетами различных марок, приземистые постройки для личного состава и штаба.
Было похоже, что аэродром здесь существует давным-давно. Но оказалось, он построен год тому назад. Создавался ударно, как некогда знаменитая корчагинская стройка железнодорожной ветви в Боярке. О подробностях этого подвига сочинцев мы узнали не сразу, я расскажу о нем позже. А сейчас несколько слов о Сочи военной поры.
Любуясь сегодняшним великолепным южным курортом, немногие люди, приезжающие в Сочи со всех концов страны, задумываются о том, что и этого чудесного края коснулось черное крыло войны. Разве только памятные таблички на санаторных зданиях с номерами располагавшихся здесь военных госпиталей заставляют остановиться и задуматься над судьбой этого прекрасного города. Да и то нередко услышишь:
– Конечно, раненым здесь было хорошо – далеко ведь от фронта…
А фронт-то находился совсем рядом: передовые части врага сумели пробиться к долине реки Туапсинка – это не так уж далеко от Сочи.
Вот что рассказывает бывший в те годы председателем Сочинского горсовета, ныне почетный гражданин города А. Л. Белоус:
– Тревожные дни лета и осени 1942 года навсегда сохранятся в памяти трудящихся Сочи. Пали Краснодар, Майкоп, Черкесск, Кисловодск. Гитлеровцы овладели некоторыми перевалами Главного Кавказского хребта. Ожесточенные бои идут под Новороссийском и Туапсе. Фашисты пробиваются на перевал Псешхо, стремясь выйти на Красную Поляну, занять Адлер и ударом через Белореченский перевал – Дагомыс-Сочи отрезать черноморскую группу советских войск.
Вражеские самолеты и подводные лодки преследовали в море транспорты, доставлявшие в Сочи продовольствие, бомбили город.
Это было трудное время. В Сочи объявлено военное положение. Бойцы городского истребительного отряда и народные ополченцы перешли на казарменное положение. Началась эвакуация. Все предприятия стали производить продукцию для фронта. В портовых мастерских наладили ремонт дизельных двигателей, здесь же выпускали саперные лопаты, снарядные ящики, железные печки для блиндажей и землянок. Литейщик Г. Кирчо и токарь Л. Ихно приспособились изготовлять ручные гранаты и мины, которые на ишаках по узким тропам доставлялись отрядам, сражавшимся в горах. На заводе «Бродпром» наладили выпуск бутылок с горючей смесью. В гараже санатория Совета Министров СССР, а также в подвижных мастерских, расположившихся в парке «Ривьера», изготовлялись разборные станины для горных «катюш».
Первые образцы облегченных, горных «катюш» были испытаны в городском парке, стреляли в море. Результаты превзошли все наши ожидания. Доложили об этом командующему войсками Северо-Кавказского фронта Маршалу Советского Союза С. М. Буденному. Он лично прибыл проверить работу сочинских «катюш», убедившись в их эффективности, приказал срочно изготовить серию таких установок. В конце октября наши «катюши» успешно выдержали испытание боем на высоте Семашко.
За их разработку старшего техника-лейтенанта X. Суляева наградили орденом Ленина, начальника мастерских А. Алферова – орденом Красного Знамени. Были также награждены местные жители – рабочие.
В те героические дни каждый сочинец работал за двоих-троих, делал все для фронта и готовился к отпору врагу. Город окапывался, строил оборонительные укрепления, продолжал лечить бойцов и возвращать их в части.
Да, прифронтовой Сочи боролся. Мы, летчики, были тому свидетелями. Нас разместили в корпусах санатория «Известия» – пятнадцать минут езды до аэродрома. Кормили нас хорошо – страна заботилась о своих бойцах. Но оттого нам было еще больнее узнавать: жители этого цветущего города получали очень скудный паек военного времени. Когда же мы пытались делиться своим пайком а с обслуживающим персоналом-в ответ слышали одно:
– Вам нужно воевать, а мы уж как-нибудь перебьемся.
Тяжело было сочинцам. Но духом никто не падал, потому что каждый знал о гораздо более трудной судьбе ленинградцев и севастопольцев.
До глубины души взволновал нас следующий факт. Как-то молодых летчиков повезли в дом-музей Николая Островского. Думали, что, кроме нас, там никого не окажется в такую грозную пору.
Но как мы ошиблись! Нам пришлось долго постоять в очереди, чтобы пройти в домик, где жил любимый писатель, создатель легендарного образа Павки Корчагина. Кто сюда шел? Все выздоравливающие перед отправкой в части, фронтовики, оказавшиеся в Сочи в командировке. И множество местных жителей, большей частью молодых, бойцов истребительного отряда и полка народного ополчения. Шли, чтобы приобщиться к великой жизни, дать мысленную клятву быть такими же стойкими, мужественными, верными Родине, каким был Николай Островский. Помню, читал тогда тронувшее мое сердце одно из писем к Островскому: «Дорогой дядя. Коля! Мамуля мне о тебе говорила все – я тебя стал очень любить. Пиши скорее новую книгу о Павке, я буду храбрым, как ты и Павка, я буду летчиком. Целую, тебя. Валя Кононок». Письмо пришло из Чистых Прудов. Было бы любопытно узнать, как сложилась судьба Вали? Во всяком случае, я тогда позавидовал его смелости. Впервые прочитав книгу «Как закалялась сталь», я тоже хотел написать Николаю Островскому, но оробел.
До сих пор живо помню, с каким волнением входили мы, вступающие в войну летчики, в этот дом-музей, как внимательно изучали его экспонаты. Нам все было тут дорого и свято.
Здесь-то, во время экскурсии, мы и услыхали впервые о том, как создавался аэродром в Адлере.
…Началось все 9 июля 1941 года.
Какой была тогда общая обстановка на советско-германском фронте?
Вот как описывает ее в правдивой, убедительной книге о начальном периоде войны «Тогда, в сорок первом…» генерал-полковник К. С. Грушевой, бывший секретарь Днепропетровского обкома КП Украины: «Как теперь стало известно, к исходу 9 июля, к концу того самого дня, когда днепропетровские зенитчики отражали первый воздушный налет противника, фронт борьбы с немецко-фашистскими захватчиками уже переместился на 350–600 километров к востоку от западных границ государства. Ожесточенные бои с наступающим врагом шли по линии Пярну, Тарту, Псков, Дрисса, Витебск, отсюда к югу по Днепру, до Речицы и далее через Новоград-Волынский, Житомир, Бердичев, Староконстантинов, Каменец-Подольский, Могилев-Подольский, Леово, Прут и Дунай до Черного моря.
Создалась угроза прорыва гитлеровцев к Ленинграду, Смоленску, Киеву. Были оккупированы Литва, Латвия, Белоруссия, значительная часть Украинской ССР и Молдавии. А уже 11 июля началась упорная оборона Киева, продолжавшаяся с большими потерями для фашистов до 19 сентября.
События развертывались стремительно и не так, как мы предполагали. Правда, ориентирующая информация приходила в обком с большим опозданием, но сведения, поступавшие по линии НКВД, а также от летчиков корпуса полковника В. А. Судца, настораживали. Ориентироваться в обстановке помогали и звонки с фронта Л. И. Брежнева, который не терял связи с обкомом.
Приметы же неблагополучного положения на фронте были во многом».
Именно эти приметы неблагополучного положения явились причиной того, что в глубоких тылах страны началось строительство различных военных объектов, в том числе и новых аэродромов.
8 июля председатель горсовета А. Белоус пригласил к себе ведущего сочинского инженера Шевкуненко Ивана Гавриловича, под руководством которого производилась в довоенное время реконструкция курорта Сочи – Мацеста, и поставил перед ним необычную задачу: возглавить строительство аэродрома в Адлере, к делу приступить завтра. Срок – два месяца.
Шевкуненко (ныне тоже персональный пенсионер, проживающий в Сочи) никогда еще не занимался таким сложным делом. Но приказ есть приказ.
Утро следующего дня он встретил на окраине Адлера, осматривая пригороды, сады, дикие заросли, небольшие болотца. С ним – главный инженер В. В. Греков, комиссар стройки М. И. Шулятьев, представитель аэродромного отдела ВВС Черноморского флота. А за ними-до семи тысяч сочинцев, в основном женщины и старики, с лопатами, кирками, тачками, носилками. Все увидели до сотни гектаров малопригодной для такой стройки местности. А тут еще жара. Машин не было никаких. Кое-как обеспечили людей водой, а с питанием устраивались кто как мог.
Но к работе приступили с большим энтузиазмом. Этому во многом способствовало выступление комиссара на митинге, посвященном началу стройки. Он рассказал о тяжелом положении на фронте, о зверствах фашистов на оккупированных ими территориях.
– Захватчики подходят к Киеву, – говорил он, – столица Украины готовится к отпору врагу. Далеко от нас Киев, но сегодня фронт пролегает и через наш город. Немец вышел к Черному морю. Нашей авиации нужны аэродромы. Крепче рубите киркой, глубже вонзайте лопату, чтобы Адлер быстрее расправил крылья.
– Крылья Адлеру, крылья! – продолжал Шулятьев. – Работать по-корчагински! – вот что должно быть девизом нашей стройки.
Раздался одобрительный гул голосов.
Работать по-корчагински! Этот пламенный девиз всем пришелся по душе, потому что был близок и понятен каждому. Удивительная судьба Павки продолжала жить в тысячах, миллионах сердец, служа великому, благородному делу.
Стройки такого размаха не знало до сих пор Черноморское побережье Кавказа. Не знало оно и такого энтузиазма, всеобщего порыва, самоотверженности людей.
Правда, история свидетельствует, что и раньше здесь велись большие массовые работы. Например, в 1892 году – прокладка дороги Новороссийск – Сухуми. Но что это было за строительство? Кем оно велось? Красноречивее всего рассказал о нем его участник, великий русский писатель А. М. Горький в рассказе «Рождение человека». Вот что пишет он о людях, раздавленных своим горем: «Оно сорвало их с родной, усталой, неродимой земли и, как ветер сухие листья осоки, занесло сюда, где роскошь незнакомой природы, – изумив, ослепила, а тяжкие условия труда окончательно пришибли этих людей».
Окончательно пришибли людей…
А спустя полвека здесь с такими же кирками, лопатами, носилками, в тех же природных условиях, испытывая примерно те же невзгоды, советские люди-хозяева своей страны – трудились, окрыленные сознанием, что они крепят нашу оборону, приближают победу.
Вместо двух месяцев стройка шла ровно 50 дней. Собственно, это была не стройка, а битва. Адлер – предгорье Кавказских гор. Скальные породы, подземные источники, бесчисленные коряги – все было против людей с их крайне примитивными орудиями труда.
Санитарки, медсестры, врачи-женщины, старики, натирая на руках мозоли, вгрызались в каменистый грунт, выкорчевывали пни, засыпали ямы, разравнивали бугры, прокладывали дренажи, с помощью труб уводили под землю воды реки Мзымта.
Жара в то лето стояла неимоверная, многие очень тяжело переносили ее, но никому и в голову не приходило прервать работы, окунуться в море. Душные ночи тоже не приносили облегчения.
Ночь пролетала быстро. Ни свет ни заря люди снова брались за свои инструменты. Все это делалось само собой, без каких-либо команд. Никого подгонять не требовалось. В короткие обеденные перерывы комиссар Шуля-тьев сообщал фронтовые новости. Они были малоутешительными. Люди становились более суровыми, глотали жидкие щи – и снова за работу. И так изо дня в день.
В середине июля в санаториях расположились военные госпитали.
Довоенный Сочи был малонаселенным. Война забрала всех способных носить оружие мужчин. На их рабочие места стали женщины. Дома остались одни старухи. И вот теперь принято решение – заменить ими часть медицинского персонала, отправляемого на переоборудование санаториев. Старые женщины весьма охотно откликнулись на призыв горсовета, включились в работу.
1 сентября 1941 года аэродром принял первый боевой самолет ВВС Черноморского флота.
Этот день и является днем рождения аэропорта Адлер. Мне, посвященному в историю его создания, хотелось бы, чтобы на фронтоне здания адлеровского аэровокзала была помещена памятная доска в честь подвига сочинцев.
Вот с какой богатой военной историей Большого Сочи, как теперь принято говорить, познакомились мы на своем первом фронтовом аэродроме. Узнали из рассказа матери Николая Островского – Ольги Осиповны, бывавшей на строительстве аэродрома и посетившей первую авиационную часть.
Знание славной истории края, который ты защищаешь, – немаловажный фактор, поднимающий настроение и боевой дух.
Во всяком случае, мы, еще не побывав в воздушных схватках, не пройдя первого крещения огнем, теперь совсем по-иному воспринимали фразу, произнесенную командиром полка Мелентьевым:
– «Адлер» – это значит «орел»!
Действительно, город-орел, люди-орлы – и это очень и очень ко многому обязывало нас. Мы, помню, даже крепко обиделись на одного местного старожила, который разъяснил нам, что «адлер» пошло не от немецкого слова, означающего в переводе «орел», а от названия племени, проживавшего здесь когда-то, – артляр. Сейчас нам ближе было Адлер-орел, потому что это окрыляло наши сердца.
Итак, мы на своем первом огневом рубеже – аэродроме Адлер. Здесь базируются авиационные полки нашей 5-й воздушной армии, которой командовал генерал-лейтенант авиации С. К. Горюнов, и ряд других частей ВВС фронта.
В первый же день нам сказали, что главное направление наших боевых действий – туапсинское, против нас противник сосредоточил до 600 боевых самолетов, а у нас значительно меньше, поэтому каждому придется драться за двоих.
Командование осмотрительно, неторопливо вводило в строй молодых летчиков.
С нами провели несколько занятий по самолетовождению и тактике. Большое внимание было уделено изучению нашего района, особенностей взлета и посадки. Нас тренировали даже в рулении по аэродрому. Это имело свой смысл – наша эскадрилья располагалась у подножья гор, первая – поближе к морю. «Вы – гористее, мы – мористее», – шутили летчики Дмитриева. Каждому из нас нужно было научиться безошибочно заруливать на свою стоянку: при таком обилии техники немудрено и столкнуться.
Вскоре мы увидели первый вражеский самолет. Почему-то никто из наших не взлетел ему навстречу, он с большой высоты сбросил несколько бомб – они разорвались в стороне от аэродрома.
А потом произошло такое, что буквально потрясло нас, молодых. Заходил на посадку Ил-2. И тут откуда ни возьмись два «мессера». В мгновение ока они подожгли наш самолет и скрылись.
– Вот их пиратская тактика, – зло бросил Дмитриев.
– Когда же нас наконец поведете в бой? – не выдержал Алексей Липатов.
– Всему свой черед, – ответил комэск, а потом, подумав, добавил: – А у тебя, Липатов, еще и на земле есть над чем ломать голову.
На что он намекал – нам было ясно. Намек этот заставил смутиться и меня с Мартыновым. Дело заключалось в следующем. При перелете на фронт мы совершили посадку в Кутаиси. Задержались там на несколько дней. Однажды нам разрешили увольнение в город. Мы пошли в Дом культуры. С деньгами было туговато. И тут выясняется, что они есть у Липатова. Он не курил, в рот не брал хмельного. Мартынов возьми и скажи в шутку:
– Может, угостишь, Алеша, в честь отлета на фронт?
По дороге зашли в винную лавку. Алексей взял бутылку портвейна, мы распили ее и пошли дальше. В Доме культуры Липатов нос к носу столкнулся с Мелентьевым, который сразу же отправил его на аэродром. А утром на построении объявил ему выговор.
Липатов страшно расстроился. Он стал уединяться от товарищей. Уходил в город один, и случалось так, что сначала комиссар, а потом и командир «засекали» его, как они говорили, возле винных подвалов, которых Алексей даже не замечал. И пошла молва о том, что Липатов – выпивоха. Именно это имел в виду Дмитриев.
Нам с Мартыновым очень хотелось заступиться за товарища, мы пытались убедить всех, что он совсем не такой, как о нем думают. Но начальство и слушать нас не желало. В конце концов мы решительно вступились за честь своего товарища, только случилось это слишком поздно…
После нескольких полетов в районе аэродрома нам объявили:
– Завтра первый боевой вылет. Подготовьтесь, хорошо отдохните.
Как-то чересчур буднично, слишком просто прозвучали для нас слова, которых мы ждали почти полтора года.
Первый боевой…
Взлетали, когда солнце уже поднялось сравнительно высоко.
Идем к Туапсе над береговой линией. С одной стороны горы, с другой – бескрайний морской простор.
Впереди – Микитченко, справа от него я, слева – Евтодиенко и Мартынов, сзади, выше – Дмитриев с Кузнецовым.
Время от времени бросаю взгляд вниз, на город. Он весь изрыт, исполосован оборонительными укреплениями. Во многих местах земляные работы продолжаются. Город начеку. Мы тоже. Первыми из молодых вылетели на прикрытие наших войск, преисполнены гордости за такое высокое доверие. Вот внизу проплывают Дагомыс, Головинка, Лазаревское, Макопсе, Туапсе.
По расчетам, должна уже быть линия фронта. В моем представлении это сплошные траншеи, непрерывный огонь с обеих сторон. Но тут, в горах, все иначе. Я увидел лишь отдельные вспышки артиллерийских выстрелов.
А где же воздушный противник? Я и жаждал и побаивался встречи с ним. Каким он будет, мой первый враг? Молодым ли, как я, опытным ли воздушным волком? Как поведет себя, какими будут мои действия? Удастся ли мне сохранить спокойствие и выдержку?
Возникали десятки вопросов, а ответ на них могла дать только встреча с противником.
Волновался ли я? Безусловно. Столько наслышаться о фашистах, дошедших до Кавказа, и не испытывать никакой тревоги перед первой схваткой с ними – такое трудно представить. Другое дело Дмитриев – бывалый фронтовик. Ему уверенности и спокойствия не занимать.
У меня же сильно вспотела ладонь правой руки, державшей ручку управления. Вопреки обычаю, я резко работал сектором газа и рулями, отчего с большим трудом держался в строю.
В какое-то мгновение поймал себя на том, что чересчур быстро вращаю головой, торопливым взглядом охватываю слишком много пространства, но в глубину его не всматриваюсь. А ведь еще аэроклубовский летчик-инструктор Лев Иванов учил:
– Не скользи взглядом по воздуху, пронизывай его. Наука воздушного боя начинается с умения смотреть и видеть.
Смотреть и видеть!..
Усилием воли взял себя в руки, стал спокойнее, пристальнее всматриваться в окружавшее меня пространство.
Вообще-то я чувствовал себя в относительной безопасности – впереди Микитченко, сбоку – Евтодиенко, сзади – Дмитриев, все хорошо подготовленные. Был совершенно уверен, что если враг и появится – то первым его обнаружит кто-либо из них. Вот почему, когда показалась черная точка и стала быстро увеличиваться, я в первое мгновение даже не подумал, что это враг. Но тут же как будто током, ударило, я дернул вверх машину, покачал крыльями, а потом, довернув на зловещую точку, дал пушечную очередь.
Этим я как бы выкрикнул одну-единственную фразу:
– Справа выше – цель!
В шлемофоне – голос Микитченко:
– Вижу!
Убрав газ, занял свое место в строю. Что будет дальше?
Точка постепенно превратилась в «Фокке-Вульф-189».
«Рама»! Любопытная машина… Слишком много было связано с ней всевозможных неприятностей. Позже, например, нам станет известно, что именно из-за нее попал в руки к гитлеровцам Герой Советского Союза Владимир Лавриненков. Дорого ему обошлась встреча с «рамой» – ему пришлось пережить всю тяжесть плена, совершить побег, партизанить, прежде чем снова вернуться в боевой строй, заслужить вторую Золотую Звезду.
Итак, «рама»!
Экипаж – три человека. Скорость – около трехсот километров. Вооружение: впереди два пулемета и в хвостовой части спаренный крупнокалиберный пулемет. Обыкновенный самолет-разведчик. Кажется, ничего страшного нет. Но, наслышанные о нем, все осторожны.
Группой идем на сближение. Мое внимание – на ведущем. Он – меч, я – щит.
То, что произошло потом, вряд ли можно назвать воздушным боем. Атаковал первым Микитченко, затем – Дмитриев. За ними устремились остальные. И все спешили открыть огонь, каждый хотел сбить «раму». Только мои гашетки бездействовали – стерег ведущего, не решался отвлекаться. Тем более что не знал, как воспринята моя очередь – не был ли нарушен какой-то замысел, не поспешил ли я?
И вдруг четко вижу: «рама» круто накреняется и, спирально разматывая густой шлейф дыма, идет вниз и взрывается.
Какое-то удивительно радостное чувство охватывает меня. Было в нем что-то общее с тем, что я испытывал, когда мальчишкой с отцом впервые поймал большого осетра. И вот первая боевая радость…
На земле майор Мелентьев поздравил капитана Дмитриева с открытием боевого счета полка в новом составе. «Рама» была сбита им.
Дмитриев, принимая поздравление, ответил, что все произошло благодаря умелым действиям ведомых. Мы приняли это, как говорится, за чистую монету.
Нас все расспрашивали о подробностях боя, о том, кто и как стрелял. Мы охотно рассказывали, пока Дмитриев не отозвал нас в сторонку.
– К вашему сведению, – сказал он жестко, – мы тоже могли понести потери…
– Как так? – вырвалось у сержанта Кузнецова.
– А кто-нибудь из вас подумал, что «рама» могла быть просто приманкой? Все скопом бросились… А если бы сзади оказались «мессершмитты»? Вот идите и думайте…
На нас как будто вылили ушат холодной воды. Даже Микитченко перед доводами бывалого фронтовика сник, не говоря уже обо мне, Евтодиенко, Кузнецове.
Нам нечем было крыть, мы чувствовали себя прескверно. Каждый тысячу раз обдумывал все подробности боя. Мне сперва казалось, что винить себя особенно нельзя – я все-таки прикрывал ведущего. Да, это так. Но ведь о «мессерах» тоже не думал.
В общем, первый блин хоть и испекли, но получился он все-таки комом.
Однако это были еще цветочки – ягодки нас ждали впереди.
Нас, молодых, сначала брали только в групповые полеты, причем расставляли в строю так, что мы находились как бы под двойным прикрытием: спереди и сзади.
Мы наблюдали за действиями более опытных летчиков, привыкали к окружавшей нас боевой обстановке, осваивались в огненном небе войны. И любой полет для нас становился большой бойцовской школой. Трудно сказать, что бы с нами сталось, если бы обстановка вынудила командование сразу бросить нас в ожесточенные бои. Наверняка многие сложили бы крылья очень рано.
После нескольких полетов, каждый из которых был по-своему памятен, меня включили в группу по прикрытию Туапсе. Ведущий первой пары – Евтодиенко, его ведомый – Мартынов. Вторая пара – майор Ермилов и я. Очевидно, заместитель командира полка хотел проверить, как Евтодиенко управляет звеном в бою. Меня же приставили к нему ведомым неспроста. После первого боя, когда была сбита «рама», и особенно после того, как мы с Евтодиенко попали над горами в облака, в которых я летать не умел, но тем не менее смог не оторваться от командира, не потерялся, обо мне стали говорить как о надежном ведомом.
И вот мы четверкой подходим к Туапсе. И сразу же встречаемся с «мессерами».
Я их увидел впервые. Знал: у них хорошая скорость, они вооружены крупнокалиберным пулеметом, пушками. На нашем ЛаГГ-3 вооружение примерно такое же, но он уступает в скорости, тяжеловат, менее маневрен.
Честно говоря, мне стало не по себе.
Ну, Скоморох (так меня всю войну звали товарищи, это был и мой позывной), пришло твое время.
Смотрю на «мессеров» как загипнотизированный, а они подходят все ближе и ближе, вот-вот откроют огонь по Ермилову… Но почему он не реагирует, ведь так и сбить могут. Качаю с крыла на крыло – бесполезно. Надо их упредить! Разворачиваюсь влево и даю заградительную очередь. Первая пара «мессеров» взмывает вверх, вторая открывает огонь по мне, но снаряды проходят мимо. Доворачиваюсь вправо, смотрю: машины товарищей еле виднеются. А враг – рядом. Резко задираю нос, пытаясь атаковать, и совершаю непростительную ошибку – теряю скорость. И тут впервые увидел эрликоны – снаряды автоматической пушки «мессершмитта». Они потянулись шнурами один за другим, последовательно взрываясь в воздухе. Впечатление далеко не из приятных, действующее угнетающе.
Я растерялся. Куда деваться? Пытаюсь уйти от них в сторону – вижу: вторая пара заходит в атаку. Четыре «мессера» зажимают меня в железные клещи, я мечусь туда-сюда, чувствую, что мне несдобровать, мой пятый вылет может стать и последним.
Немцы почувствовали мою неопытность, решили легко разделаться со мной. Они смаковали победу: нагло, уверенно заходили в атаки, выпускали длинные очереди эрликонов, словно играли со мной в кошки-мышки.
Я видел только четверку «мессеров», огненные трассы, горы и море. И ясно сознавал: надо уходить, но не панически бежать – расстреляют. Надо огрызаться, увертываться и держать курс на Адлер.
А коршуны клевали и клевали меня, как цыпленка. Отстреливаясь, я стал уклоняться от огненных струй подскальзыванием: нос машины держу прямо, а рулем поворота создаю ей скользящий момент. Противнику это незаметно, он только видит, что эрликоны проплывают и рвутся в сторонке от меня, думает, что мажет. Снова атака – я снова делаю то же самое.
Сначала казалось: атакуют меня обе пары. Теперь до моего сознания дошло: активно действует лишь одна пара, а вторая следит за тем, чтобы не подоспели мои товарищи, и лишь изредка поливает меня огнем.
Я упорно держу курс на спасительный Адлер. Вот уже миновал Лазаревскую, Сочи, Хосту.
В душе надежда – товарищи выручат, вот-вот внезапно обрушатся на «мессеров». Но помощи не было.
Немцы разгадали мой замысел. Они начали действовать более ожесточенно. Их пары поменялись местами. Я подумал; наверное, со мной возились молодые, которых вводят в строй более опытные, а сейчас мне придется совсем туго.
Огненные струи заставляют меня энергично маневрировать. Когда надо мной пронеслась вражеская пара, я дал очередь, и тут мотор моего истребителя стал давать перебои.
Внизу – коса, впереди – адлеровский выступ. До него не дотянуть, придется совершить вынужденную посадку на косе.
Отстреливаюсь, скольжу влево-вправо, берегу каждый метр высоты. А черные кресты наседают.
Но тут происходит неожиданное – мотор снова заработал!
Даю газ, внизу проплывает Кудепста, вот и Адлер. Спасение! Открыла огонь наша зенитная батарея, расположенная на возвышенности у аэродрома. Она отсекла от меня стервятников.
Как приземлился – не помню. Но в памяти остались радостные лица друзей.
Меня не ждали: майор Ермилов сказал, что я сбит.
Произошел тяжелый разговор. Ермилов не захотел слушать моих объяснений, резко бросил:
– Вы оторвались от строя. Я ничего не видел, знаю одно: место ведомого – в хвосте у ведущего. Запомните!
Это было тяжелее только что пережитого в небе. Как тут оправдаться? Разрядку внес Володя Евтодиенко. Узнав о нашем разговоре, он заметил:
– Слишком близко к сердцу не принимай. В бою все было не так как надо, все виноваты. Ты вернулся – еще повоюем…
Вот такой оказалась первая встреча с «мессершмиттами». Явно не в мою пользу ни в воздухе, ни на земле.
Перебирая все в памяти, я невольно унесся в далекое детство. Пришли мы, мальчишки, купаться. Все знали, что я еще не умею плавать. Сняв трусики, я обычно заходил в воду, где помельче, и там барахтался. А тут вдруг случайно оступился, попал в яму и скрылся под водой. Когда вынырнул и, дрожа от страха, кое-как выкарабкался на берег, – там уже никого не было. С перепугу в чем мать родила примчался домой, забился в угол и заревел. К моему удивлению, дома никого не оказалось. Успокоившись, оделся, выбежал на улицу. И тут вижу: вся в слезах, размахивая брошенными мной с перепугу трусиками, крича: «Утонул, утонул», бежит моя мать. Увидела меня – остолбенела, придя в себя – отстегала меня трусиками, а потом бросилась целовать. Оказывается, панику подняли прибежавшие в деревню мои товарищи.
…Устав до предела, валюсь в постель и засыпаю.
– Скоморох, вставай, вылет, – слышу, кричит в ухо Мартынов.
Я вскочил, глянул на часы – мать честная! – проспал двенадцать часов!
– Шевелись, Коля, ведущие ждут нас…
Евтодиенко – Мартынов, Попов – Лаптев, Кубарев – я вылетаем в район Туапсе. У меня еще не прошло тяжелое впечатление от вчерашних событий, а тут снова вылет. В район Туапсе пришли благополучно. Там обнаружили ФВ-189 и снова, как в первом бою, все разом навалились на него.
Кубарев, увидев, что получается свалка, ушел вверх. Я – неотступно за ним. И встречаем пару «мессеров». Это тот случай, о котором говорил Дмитриев. «Мессеры» не стали ввязываться с нами в бой, они торопились выручить свою «раму». Кубарев стал разворачиваться за ними, я следом, и вдруг вижу вокруг себя шнуры эрликонов. Оглядываюсь – четыре «мессера». Они решительно отсекли меня от Кубарева. Черт подери, почему мне так «везет» на четверки? Разве на моей машине написано, что я молодой летчик и со мной можно разделываться безнаказанно?
Кубарев был связан боем с парой. Я – с четверкой. Евтодиенко и Попов с ведомыми добивали «раму». Карусель вертелась минут десять. «Вчера – пронесло, сегодня – доконают», – такие мысли мелькали в голове.
Я ожесточенно отбивался. Очереди давал одну за другой. Но ни одна из них не достигала цели. И это несмотря на то, что несколько раз я бил прямо в упор. Бронированные они, что ли?
Мое спасение было в том, чтобы уйти вниз, к своим. Но немцы не дают мне снизиться. Как же быть? Вот один заходит в атаку. Жму гашетку – очередь. Немец ныряет вниз. Я за ним, преследую его, бью из всего оружия. Скорость у него больше – он уходит. Вижу рядом наш ЛаГГ-3 – это Сережа Лаптев. Он помахал крыльями – пристраивайся, мол. Они, оказывается, «раму» сбили и теперь готовились к бою с «мессершмиттами». Но те, увидев, что мы собрались вместе, убрались восвояси.
Все живы, здоровы, пополнили боевой счет полка, – довольные собой, возвращаемся домой. Стоит яркий солнечный день. Внизу – красивый вечнозеленый Сочи, голубое море слепит.

Скоморохов Николай Михайлович - Боем живет истребитель => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Боем живет истребитель автора Скоморохов Николай Михайлович дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Боем живет истребитель своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Скоморохов Николай Михайлович - Боем живет истребитель.
Ключевые слова страницы: Боем живет истребитель; Скоморохов Николай Михайлович, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Милосердные сестры