Кураев Андрей - Как стать супер. Только для девчонок 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Мерфи Уоррен

Дестроер - 62. Седьмой камень


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Дестроер - 62. Седьмой камень автора, которого зовут Мерфи Уоррен. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Дестроер - 62. Седьмой камень в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Мерфи Уоррен - Дестроер - 62. Седьмой камень без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Дестроер - 62. Седьмой камень = 170.79 KB

Мерфи Уоррен - Дестроер - 62. Седьмой камень => скачать бесплатно электронную книгу



Дестроер – 62

OCR Денис
«Ричард Сэпир. Уоррен Мерфи. Дестроер. Седьмой камень. Небо падает»: Издательский центр «Гермес»; Ростов-на-Дону; 1996
Оригинал: Warren Murphy, “The Seventh Stone”
Перевод: Д. Коган
Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир
Седьмой камень
Глава первая
Еще до того, как появились Минеральные источники Отдаленного острова, находившиеся во владении “Дель Рей Промоушен”, до образования Багамского правительства, до появления здесь первого черного раба или первого британского колонизатора, когда крошечные Отдаленные острова были слишком малы, чтобы привлечь к себе внимание хотя бы караибов, а на здешние пляжи — как много веков спустя сообщат рекламные объявления — и на самом деле “не ступала нога человека”, именно тогда на островок, который потом назовут Малый остров Экаумы, встала нога.
Нога была обута в серебряный вышитый туфель и, прежде чем она коснулась песчаного берега, слуга попытался подложить под нее золотой ковер. Слугу отнесло в сторону вместе с ковром, а к королевской ноге присоединились другие, уже не столь изящные нижние конечности, обутые в бронзу и де колен прикрытые сияющими стальными щитками.
Это были ноги солдат, и они очень быстро рассыпались по берету и ближайшему подлеску, откуда в панике выпорхнули перепуганные птицы, а ящерицы торопливо забились в расщелины разбросанных кое-где белых коралловых скал.
Ни птицы, ни ящерицы никогда раньше не видели людей, а уж тем более солдат, сияющих нагрудных доспехах и шлемах, с мечами наизготовку и длинными копьями, задевающими за кусты и сотрясающими низкорослые заросли.
На берегу принц сбросил изящные туфли и ступил босой ногой на чистый белый песок. Он еще никогда в жизни не видел такого белого песка и моря такой бирюзовой голубизны, хотя за последние годы ему пришлось повидать довольно много морей.
Он оглянулся на огромные королевские барки, вставшие на якорь в уютной бухте. Каждый нес на себе по одному большому белому парусу. Теперь паруса были просто белые, но когда-то их украшал вышитый герб его королевской семьи — скрещенные мечи, свидетельствующий о присутствии могущественного властителя.
Но гордый герб был стыдливо спорот много лет назад, когда во время скитаний по разным морям его люди старались скрыть истинное имя своего повелителя. Сняты были даже его знамена, развевавшиеся на носу кораблей, и, если б не выдающаяся величина барков, они вполне могли бы принадлежать обычному купцу из любого порта мира.
— Вы думаете, здесь?.. — спросил принца один из его приближенных.
— Принесите карты и позовите моего штурмана.
Пьяного и рыдающего штурмана доставили с главного барка. Один из вельмож приготовил украшенный слоновой костью меч, не сомневаясь, что принц потребует обезглавить виновного.
Двое приближенных удерживали в стоячем положении шатающегося, убитого горем моряка. Третий принес трубчатые кожаные футляры с картами. Железные доспехи и шлемы, так надежно защищавшие от стрел и копий, раскалившись под щедрыми лучами этого незнакомого солнца, обжигали кожу. По всем календарям выходило, что время зимнее, но здесь не было снега, не было даже холодного ветра, только пылающее солнце и низкорослые заросли, и странное море цвета бирюзы.
— Карты оказались бесполезными, ваше величество! — рыдал навигатор.
— Давайте убедимся в этом, — ответил принц.
Пергаментные карты, каждую из которых защищал от влаги тонкий слой воска, были разложены прямо на песке, по углам их придерживали тяжелые плоские мечи. Некоторые из приближенных, увидев прочерченный на картах путь их странствий, ощутили тоску по своим домам и землям. Они видели на карте изображение вечного города Рима. Они гостили там у великого Августа Цезаря, императора и живого бога. И находились под его защитой и покровительством.
И разумеется, его защита тоже оказалась бесполезной. На другой карте — Китай. Они хорошо помнили двор династии Танг. За сундук, наполненный драгоценностями, которых даже император Танг никогда раньше не видел, им предоставили убежище в стенах его дворца.
Но всего через несколько дней император Танг вернул им драгоценности и велел покинуть страну.
— Неужели великий император допускает мысль о том, что он не властен в своем собственном дворце? — спросил их принц. — Ведь если вы боитесь одного человека — кем бы он ни был — значит, вы не управляете собственным королевством?
Весь двор потрясение смолк от такого бесстыдного заявления перед пресветлым ликом императора, но сам император лишь рассмеялся.
— Вы и правда верите в свои слова? — спросил император.
— Верю, — уверено отвечал принц.
— И продолжаете верить после всего, что с вами случилось?
— Да.
— Тогда позвольте дать вам мудрый совет, принц, ибо ваш трон, который — увы! — уже не принадлежит вам, некогда был также велик, как наш, — сказал император. — Когда холодно — не надо быть трусом, чтобы, кутаться в меха. Когда жарко — вовсе не страх заставляет надеть шляпу, защищающую от солнца. Человек может управлять лишь тем, что подвластно его воле. А когда властитель оказывается слишком горд и непреклонен, он вынужден скитаться, точно гонимый злым ветром, из одного королевства в другое, лишенный и трона, и земель своих, подобно нищему на пыльной дороге.
И разгневанный принц отвечал ему:
— Если один человек мог так сильно напугать вас, ваше императорское величество, тогда желаю вам вечно сидеть на вашем троне. С его милостивого дозволения.
Теперь уже всем придворным стало ясно, что подобное оскорбление можно искупить лишь головой виновного, но император снова изволил улыбнуться и все так же спокойно сказал:
— Ваша жизнь принадлежит не мне, и я не могу отобрать ее у вас. Оставляю это моему другу, который одновременно и ваш враг.
Так принц со своими приближенными покинул двор династии Танг. И вот теперь раскаленные на солнце шлемы обжигали им кожу в том месяце, который римляне назвали январем в честь двуликого бога Януса. Обшарив заросли, пехотинцы вернулись к своему предводителю.
— Его тут нет, мой повелитель, — доложили они.
Белобрюхая чайка резко вскрикнула, опустившись на кусок серого плавника. Люди ждали приказа снять раскаленные шлемы. Всего на берегу стояло две сотни человек. А в начале пути их было пятнадцать тысяч.
Тогда, в самом начале, они еще надеялись, что вернутся во дворец принца через одну-две недели. В конце концов против них был всего лишь один человек. А возможностям одного человека всегда есть предел, разве не так? И принц их обладал могуществом и силой, кто бы стал с этим спорить?
И поступал принц совершенно правильно и справедливо. Тому человеку необходимо было дать понять, что он всего лишь наемник, едва ли более достойный уважения, нежели простой плотник, ювелир или лекарь. В конце концов, что такого делал этот человек, чего бы не смог выполнить обыкновенный солдат?
Только принц никому из них ни словом не обмолвился о том, что он мог бы сохранить свое королевство ценой небольшого мешочка золота, малой доли тех сокровищ, что отказался принять от них император династии Танг, или тех даров, которые взяли римляне за предоставленное им на краткий срок убежище.
Принц мог бы заплатить. Собственно, он должен был это сделать. Но принц Во осознал сие только гораздо позднее, когда уже стало слишком поздно.
Принц принял на службу наемного убийцу, представившего наилучшие рекомендации. Он считался столь исключительным, что его труд оценивался по иному счету, нежели все подобного рода услуги когда бы то ни было раньше. Поговаривали, будто маленькая деревенька в стране, называемой Корея, в течение долгих веков поставляла миру совершенных наемных убийц-ассасинов, но только теперь они становились по-настоящему известны западнее Китая и отсталой варварской Японии.
— Вам стоит взять одного из них на пробу, — сказал придворный. — Они великолепны. Никаких объяснений, почему их постигла неудача. У них просто не бывает неудач.
А в то время у принца Во, и правда, имелось одно затруднение. Его брат голодными глазами смотрел на трон и одновременно собирал армию, слишком большую для защиты его собственных не столь обширных земель. Принц Во не мог убить брата, пока тот не выступил против него в открытую, а брат не собирался нападать, пока не будет до конца уверен в успехе.
Наилучшим выходом из затруднительного положения стала бы смерть мятежного брата, и принцу Во хотелось бы, чтобы принесла ее незнакомая рука.
— Я хочу, чтобы никто не смог бы указать на трон и заявить, будто мы ответственны за смерть нашего брата, — сказал принц Во наемному убийце, когда тот наконец прибыл ко двору.
— Вы можете готовиться к погребальной службе, ваше величество, — ответил наемный убийца, склонившись в нижайшем поклоне.
Но на следующий же день брат принца Во умер, упав со стены своего замка, и принц уволил убийцу, поскольку более не нуждался в его услугах.
— Ваше величество, — возразил наемник. — Смерть вашего брата и была моей услугой.
— Он же упал, — сказал принц Во.
— Но вы сами пожелали, чтобы никто не заподозрил вас в его смерти.
— Его смерть была случайной. То сами боги подали знак, что никому на этой земле не следует выступать против меня. А я не плачу наемным убийцам за дары богов.
— Ваше величество, я происхожу из маленькой деревни, из бедной деревни, где люди будут голодать, не получив того золота, что я зарабатываю своим мастерством. А если бы стали думать, будто мою службу оплачивать не обязательно, то голодать стали бы не только ныне живущие в моей деревне, но и те, что родятся в будущем. Вот поэтому, ваше величество, отдавая должное вашей славе и могуществу, я, тем не менее, настаиваю на том, чтобы мне заплатили, причем заплатили открыто, принародно.
— Тут правлю я, — сказал принц Во.
— И прекрасно, — ответил убийца. — Вы должны заплатить.
Принц Во щелкнул пальцами, и стража выступила вперед, чтобы выкинуть прочь жалкого наемника, имевшего наглость употребить слово “должен” в присутствии его королевского высочества.
Но убийца, неуловимый, точно струйка воды, проскользнул между стражниками, и сам покинул тронный зал.
На утро была найдена мертвой любимая наложница принца — она тоже неудачно упала. Придворный лекарь обследовал ее перебитые кости и сказал, что она должна была упасть с высоты футов в сто. Однако ж ее нашли лежащей около королевского ложа.
Не осталось ни малейшей сомнения, что брат принца тоже упал не случайно. Убийца настаивал, чтобы ему заплатили.
К сожалению о происшествии с наложницей знал уже весь двор, ведь нельзя же было сохранить в тайне, что она упала с кровати, переломав при этом все кости. Тем более, когда речь шла о любимой наложнице принца, а упала она с его ложа. Теперь все знали то, что раньше было ведомо лишь одному принцу. Брат властителя умер не своей смертью, и наемник требовал платы.
Принц в глубокой тайне отправил к убийце гонца не просто с положенной платой, но с удвоенной суммой. В кошеле находилась и записка: “О, Великий Убийца! Я не могу унизить свой трон, показав всему миру, что ты заставил меня заплатить. Если меня можно вынудить что-то сделать, то люди станут спрашивать, как же я могу править? Тут в два раза больше золота, чем было условлено. Половина — за оказанную услугу, а вторая половина за то, чтобы убить посланного, дабы обеспечить его и твое молчание”.
Посланный вернулся живым с пустыми мешками и требованием убийцы: плату вручить прилюдно.
— Никогда! — решил принц Во. — Если я покажу, что боюсь хоть одного человека в собственном государстве, значит, здесь правлю не я, а он.
Он созвал военный совет и объяснил, в чем состоит проблема. Величайший военачальник, присутствовавший там, заявил, что его солдаты привыкли противостоять армиям, а не наемным убийцам. И у каждой армии есть своя слабость. Но никому не ведомы слабости этого наемника.
Этот военачальник придумал план, который он сам назвал “семью обличьями смерти”. На семи каменных плитах следовало выбить описания разных видов смерти, на каждом камне — свое обличье гибели. Первая плита говорила о мече, вторая — о яде, третья рассказывала о предательстве, и так далее, вплоть до седьмой плиты. Если не удастся добиться желаемого с помощью первых шести камней, тогда — и только тогда — следовало использовать седьмой.
— Почему же не прибегнуть к нему с самого начала? — спросил принц.
Военачальник был уже стар, он сражался во многих битвах еще до того, как принц появился на свет. И в отличие от других воинов, он не просто вскакивал на коня и вел своих людей на битву, но был известен также и как человек, умеющий думать. Долгие недели и месяцы проводил он бывало в одиночестве, обдумывая способы ведения войны, и, хотя был не очень силен физически, ни разу не проиграл ни одной битвы. Даже самые грозные воины преклонялись перед его мудростью.
И вот он задумчиво отвечает принцу:
— У всякой силы, есть своя слабость. Если ты потерпишь неудачу в первых шести попытках, то седьмая поможет раскрыть слабость твоего врага. Главная причина большинства поражений в том, что военачальник выходит на поле битвы с единственным планом, и если этот план не удается, военачальник терпит поражение. На седьмом камне будет описана смерть неотвратимая, но использовать этот камень можно лишь тогда, когда потерпят поражение первые шесть попыток.
Из предосторожности принц, его приближенные и армия выехали из города и разбили лагерь на открытой равнине, где не удалось бы скрыться ни одному врагу. Каждый солдат получил меч, ибо меч был изображен на первом камне. Старый военачальник лично встал на стражу у шатра принца Во.
На следующее утро военачальника нашли мертвым, и каждая косточка в его теле была переломана.
Первый камень разбили, и принц Во вместе со своей армией и приближенными переместился в долину, где трудно было раздобыть еду. Принц приказал своим людям отравить каждую ягоду в округе, каждый куст, и колодец, и зерно, а собственную пищу надежно укрыть под одеждой. И так они поджидали наемного убийцу и верили, что всего через несколько дней он умрет, и они смогут благополучно вернуться во дворец.
Утром нашли мертвым любимого сокола принца, он лежал под своим насестом, и каждая кость в его теле была переломана.
И так скитались они, разбивая один за другим третий, четвертый, пятый и шестой камни. Багдад, Рим, земли варваров-скифов со странными желтыми волосами. Даже любимый конь скифского короля был убит тем же способом — ему переломали все кости.
Настал черед последнего камня. Принц Во приказал погрузить продовольствие на королевские барки и вместе с оставшимися в живых воинами отплыл на запад, камень же был укрыт у него под ложем. Прошел месяц с тех пор, как они в последний раз видели землю. Принц приказал выкинуть за борт все знамена и стежок за стежком начисто спороть вышитые на парусах скрещенные мечи.
Именно тогда штурман начал рыдать и пить беспробудно, и ничем нельзя было развеять его тоску. А когда наконец достигли они бирюзово-голубого моря, принц велел маленькому флоту стать на якорь. Не обнаружив на острове ни одной живой души, принц приказал привести к нему штурмана и принести все карты.
— Может ли кто-либо обнаружить этот остров или это море? — спросил принц Во.
— Ваше величество! — всхлипнул навигатор. — Никто и никогда не сумеет найти этот остров и это море. Ибо нигде в мире нет карт этого места, так далеко мы уплыли.
— Хорошо, — сказал принц. — Принесите седьмой камень я да будет он здесь погребен.
Потом он велел своим людям снять раскаленные шлемы и выкинуть их в море. Когда же принесли завернутый в шелк камень, на котором был описан седьмой способ покончить с наемным убийцей, принц велел сжечь все корабли прямо там, где они встали на якорную стоянку.
— Ваше величество, почему вы не опробовали седьмого пути? Почему мы хотя бы не попытались воспользоваться седьмым камнем до того, как выкинули за борт наши знамена и постыдно спороли королевские мечи с ваших парусов?
И принц Во тихо спросил:
— Разве седьмой камень — не самый верный и надежный путь победить нашего врага?
— Тогда почему же вы, ваше величество, не воспользовались им? Мечи и яд равно потерпели неудачу. Огромная яма-ловушка около Рима тоже оказалась бесполезной. Вы думаете, что и седьмой способ окажется также бесполезен, ваше величество?
— Нет, — отвечал принц Во и оглянулся на тех, кто вместе с ним преодолел тысячи миль пути, тех, кому уже никогда более не суждено увидеть дворца. — Нет, он не окажется бесполезным. Это надежный способ покончить с убийцей. Его следовало использовать лишь тогда, когда все остальные окажутся неудачными. Этот способ — самый лучший.
— Почему же мы не воспользовались им? Почему же мы в первую очередь не применили именно этот способ? — спросили тогда принца.
И принц Во улыбнулся.
— Разве раньше поплыли бы вы со мной на кораблях, лишенных знаков отличия, выкинув за борт знамена, точно разбитый, отступающий флот? Согласились бы вы добровольно покинуть цивилизованный мир и отправиться на край света, которого нет ни на одной карте, к такому вот крошечному островку, где подвластны нам лишь птицы да ящерицы? Пошли бы на это добровольно тогда, в самом начале?
И тут они все услышали тихий и равномерный шелест волн, накатывающих на чистый белый песок.
— Но позвольте, ваше величество. Если б мы испробовали способ седьмого камня с самого начала, то нам, быть может, не надо было бы бежать.
Снова улыбнулся принц Во.
— Сын мой, — ласково обратился он к своему подданному. — Это и есть седьмой путь, и я обещаю, что нам удастся разрушить гнездо убийц.
— Когда же он придет?
— А, в этом как раз и состоит тайна седьмого камня, — сказал принц и сбросил свои вышитые туфли. Лишь кусок ткани облекал его бедра, такая одежда оказалась самой удобной для странной зимы без снега и мороза.
Некоторые думали, что лето принесет снег, но нет. Стало даже еще жарче, кожа у них загорела и стала коричневой. Прошли долгие годы, и странствующие индейцы караибы наткнулись на острова, а потом сюда пришли британцы, которые привезли с собой рабов, дабы те добывали соль на отмелях, захлестываемых волнами бирюзового моря. А острова стали известны как Багамы.
И вот однажды паровой экскаватор, круша известковую почву, дабы цивилизация сделала еще шаг вперед, извлек из земли гладкую плиту розового мрамора с гравировкой.
Обрывки истлевшего шелка упали, и древняя надпись впервые за две тысячи лет увидела свет. Никто не смог прочитать ее, даже сам владелец “Дель Рей Инк”.
— Это ведь не проклятие? Потому как, знаете, ежели это какое-нибудь древнее проклятие, то лучше сразу же забыть о его существовании. Пусть тогда камень вернется обратно в землю. Будь они трижды неладны, эти суеверные индейцы, — так обратился главный совладелец “Дель Рей” к профессору лингвистики, которого доставил на место действия из Штатов.
— Нет, нет. Камень не имеет никакого отношения к караибам. Я готов поклясться, что этот язык принадлежит к какой-то индоевропейской группе.
— Мы хозяева прибрежных разработок. Они принадлежат нам. А британцев тут нет уже много лет.
— Нет. Язык надписи возник задолго до английского.
— За сотню лет? — поинтересовался деятель прогресса, которому так и не удалось получить высшего образования, а потому, видимо, в качестве компенсации, он обожал нанимать минимум по дюжине дипломированных специалистов в год для различных проектов. Разумеется, не за большие деньги. Большие деньги предназначались его подружкам, а еще большие шли на частных детективов, которые выясняли подробности жизни его жены.
— Пожалуй, речь идет о тысяче лет, — ответил профессор.
— А что тут сказано?
— Я не знаю. Возможно, нам никогда не удастся прочесть эту надпись.
Но нашлись однако два человека, которые почти сразу же перевели древние слова. Торговый агент “Дель Рей” сообщил, что камень обещает мир, прекрасные закаты и столь невероятно высокую продажную стоимость земель, что лишь древние индоевропейцы могли описать ее.
А Реджинальд Воберн, которого отец оторвал от игры в поло, дабы он прочел надпись на фотографии с найденного камня, тоже успешно сделал это. Может, не с такой же легкостью, как торговый агент, который привык ловко расхваливать свой товар, но старательно, шаг за шагом пробираясь сквозь знаки древнего языка, который он учил когда-то, хотя раньше ни разу не использовал. Он сидел в затененной элегантной комнате особняка Вобернов в Палм-Бич и рассматривал буквы, которые учил еще будучи ребенком; тогда отец объяснил ему, что у евреев есть иврит, его итальянские друзья-католики привыкли использовать древнюю латынь, а у Вобернов тоже есть свой язык.
— Но папа, — возразил тогда Реджинальд. — Другие люди пользуются своими языками. Но никто не говорит на нашем, кроме самих Вобернов.
— А еще Волинские. И ван Воллохи, и де Волуи, и де Ворты, — добавил отец.
— Что же это за язык, на котором говорят всего несколько сотен людей? — снова спросил Реджинальд.
— Это наш язык, сын, — ответил отец.
А поскольку Реджинальд был Воберном, то, как и его собственный отец, а также отец его отца, и так далее в глубину веков, еще до того, как их семья стала называться Воберны, Реджинальд Воберн Третий выучил древний язык. Не так уж много от него требовалось, тем более, что, как предполагалось, всю остальную жизнь Реджинальд проведет играя в поло и бридж и плавая на яхтах.
И вот теперь, во цвете лет, будучи блистательным игроком в поло, Реджинальд снова столкнулся с этими древними значками.
Мрачно и уныло было в хозяйском кабинете. И не без причины. Свет просачивался сюда через затемненные стекла. Весь мир радостно сиял под ослепительными лучами солнца и по меньшей мере три весьма соблазнительных молодых дамы дожидались Реджинальда, а он, совсем как когда-то, в возрасте двенадцати лет, старательно разбирал буквы старого языка.
Реджинальд был темнокожий красивый юноша двадцати с небольшим лет, широкоскулый, с темными и блестящими глазами. Атлетически сложенный, он, однако, никогда не прилагал особых усилий для достижения спортивных высот. Когда однажды тренер сказал ему: “Не попотеешь — не выиграешь”, — Реджинальд тут же отрезал: “Тогда уж без меня”.
Скучный, всеми забытый язык раздражал его в детстве, и Реджинальд надеялся, что эта досадная неприятность уже давно отошла в прошлое. Но вот древние слова снова возникли в его жизни.
Реджинальд узнавал глаголы, существительные, имена собственные.
Весьма характерно было для древнего языка, что надпись на камне включала и слово “камень”. Как и всегда, язык брал очевидное и доводил его до абсурда. Мало того, что надпись находилась на камне, она еще непременно должна была сообщить вам, что написана на камне.
— Семь раз, — начал Реджинальд, водя пальцем по фотографии, изображавшей камень с древней надписью.
— Нет, — поправил его отец. — “Седьмой камень”.
— И верно, — согласился Реджинальд. — Седьмой камень.
В душе он молился, чтобы не пришлось читать еще и остальные шесть. Ему хотелось пить, но Реджинальд знал, что слугам не позволено находиться поблизости, когда читают на древнем языке.
Судя по надписи, некогда существовало еще шесть таких же камней. Первый был камнем меча, потом шел яд, и так далее, последовательно описывались всевозможные боевые приемы вплоть до какой-то ямы-ловушки.
Реджинальд поднял голову. Отец улыбался. Поэтому Реджинальд сделал вывод, что переводит он правильно. В конце концов эта надпись оказалась поинтереснее большинства других, которые повествовали о семействе некоего принца Во и содержали лаконичные и выразительные высказывания вроде: “Если ты кого-нибудь боишься, то никогда не сможешь властвовать”.
Эта же надпись рассказывала о том, как расставить западню, западню на века. Западня должна была уничтожить кого-то по имени Синанджу.
— Нет. Это не человек, а деревня, — пояснил отец.
— Но ведь тут знак человека, — возразил Реджинальд.
— Человек или люди из Синанджу.
— Верно, — устало согласился Реджинальд. — Человек или люди из Синанджу. Их надо убить.
— Хорошо, — сказал отец. — Теперь ты знаешь, что должен сделать.
— Я? Я ведь всего лишь обычный игрок в поло.
— Ты — Воберн. Эта надпись — наказ тебе.
— Я в жизни никого не убивал, — растерялся Реджинальд.
— Значит, ты не можешь быть уверен, что тебе это не понравится.
— Я уверен, что не понравится!
— Ты никогда не узнаешь, если не попробуешь, Реджи.
— А разве убийство не считается незаконным деянием?
— Этот наказ был написан для нас и для тебя задолго до того, как возникли какие бы то ни было законы в любой ныне существующей в мире стране, — пояснил отец. — Кроме того, ты еще и сам полюбишь это.
— Откуда ты знаешь?
— Читай дальше!
И Реджинальд Воберн Третий отыскал путь сквозь строки древнего письма. Он следил за тем, как все более и более сложными и причудливыми становятся замыслы старинного наказа, поражался ошеломляющей логике людей, давно исчезнувших с лица земли, чтобы теперь, много веков спустя вернуться в новом обличье и нанести последний победный удар.
Это был своего рода вызов, и, хотя в точности исполнилось второе предсказание камня относительно того, как другие люди тоже откроют затерянный остров и как потомки Во, неузнанные, сольются с бурным человеческим потоком, который хлынет на остров, Реджинадьд так и не смог до конца поверить в последнее пророчество. Оно гласило, что первый сын первого сына по прямой линии, проводя свою жизнь в искусно созданной праздности, станет величайшим в мире убийцей.
И, разумеется, для этого требуется уничтожить тех, которые до сих пор считались лучшими.
Реджинальд подумал, что все это смахивает на некую игру. Однако все еще было неясно, понравится ли ему проливать чужую кровь.
Глава вторая
Его звали Римо, и он собирался удостовериться наверняка, что дети нужного ему человека находятся в пределах досягаемости. С другими детьми он бы так не поступил, но этот человек, умирая, должен был видеть смотрящие на него лица своих детей. Именно так когда-то убивал он сам. И таким способом заработал свое великолепное поместье в Корал Гейблс, штат Флорида, где за электроограждением, посреди чудесных лужаек, подобных дорогим коврам, красовался, точно роскошная драгоценность, сияющий белый дом с оранжевой черепичной крышей. Эта гасиенда была построена на наркотиках, насилии и смерти, в том числе и смерти детей.
Римо видел, как медленно поворачивались объективы телекамер, просматривая каждое звено ограждения. Механический ритм их движения был весьма размеренным и скучным, ускользнуть от этого слежения ничего не стоило. Римо никак не мог постигнуть, почему подобные типы больше доверяют технике, чем собственной врожденной порочности и изворотливости, благодаря которым они приобретали свое богатство. Застыв, точно каменный, он подождал, пока камера возьмет его лицо. Потом медленно провел указательным пальцем по собственной шее и улыбнулся. Когда камера перестала вращаться, вернулась к нему и осталась в этом положении, Римо снова улыбнулся и одними губами произнес:
— Ты умрешь.
Для начала хватит. Потом он подошел к главному входу, где в будке восседал огромный толстый мужик и жевал. Еда была так щедро сдобрена чесноком и перцем, что этих ароматов хватило бы на целый римский Колизей.
— Эй, ты! Чего тебе надо? — поинтересовался привратник.
Под его широким носом красовались маленькие черные усики. Волосы его были густыми и черными, как у большинства колумбийцев. И хотя служил он тут всего лишь привратником, но вполне вероятно, приходился братом или кузеном самому владельцу поместья Корал Гейблс.
— Я хочу убить твоего хозяина и хочу, чтобы при этом были его дети, — ответил Римо.
Из-за широких скули темных глаз его и самого можно было бы принять за индейца. Однако кожа Римо была белой. Нос — прямой, как стрела, и тонкий, губы тоже тонкие. Привлечь внимание могли бы разве что широкие запястья. Но привратник их не заметил. Из главного дома ему уже сообщили, что какой-то придурок выделывает перед камерами странные гримасы и о нем следует позаботиться.
Ему велели по мере возможности вести себя сдержанно. Сначала просто вежливо попросить уйти, а если не послушается, сломать ногу металлической трубой. Потом вы звать полицию и “скорую помощь”, которые его и заберут. Если же пришелец окажется уж слишком наглым, еле дует сломать ему и челюсть.
— Выметайся отсюда! — велел Гонсалес-и-Гонсалес-и-Гонсалес.
Это считалось вторым предупреждением. А всего надо было сделать три. Гонсалес прижал два пальца к маленькому передатчику, стоявшему в его будке. Таким образом он не собьется со счета. Осталось еще одно предупреждение.
— Нет, — ответил Римо.
— Чего?
— Я не собираюсь никуда уходить. Я здесь, чтобы прикончить твоего хозяина, — объяснил Римо. — Я намерен убить его и унизить. Мне сообщили, что его дети тоже тут.
— Чего? — проворчал Гонсалес.
Теперь уже сделаны все три предупреждения. Он потянулся было к шее незнакомца. Его огромные кулаки оторвались от передатчика, но замерли на полпути к шее нахала. Гонсалес внимательно посмотрел на свои руки. Пальцы, на которых он отсчитывал предупреждения, теперь болтались в воздухе. Гонсалес потерял счет и теперь не был уверен, сделал ли он все три предупреждения или все-таки нет.
— Эй, сколько раз я велел тебе убираться отсюда? — спросил Гонсалес. Может, чужак сам помнит?
— Я не собираюсь уходить. У меня дело к твоему хозяину.
— Нет, нет, — отмахнулся Гонсалес. — Я только хочу точно знать, сколько раз я повторял тебе, чтоб ты убирался отсюда. Как это было? Один раз? Или уже два?
— Не знаю, — ответил Римо. — Помню, ты в самом начале сказал “выметайся отсюда”.
— Верно. Эта первый.
— Кажется, был и второй раз, — припомнил Римо.
— Ладно. Три, — решил Гонсалес.
— Нет, было только два.
— Ну тогда считай, что получил еще раз.
— Еще раз что? — переспросил Римо.
— Три раза я предупреждал тебя перед тем, как удивить, — пояснил Гонсалес. Он уже начинал хитрить. — Ладно, получай третье предупреждение. Уноси отсюда свою задницу, пока я не переломал тебе ноги.
— Нет, — отказался Римо.
Гонсалес взялся за молоток. Ему нравилось слышать, как трещат кости, нравилось ощущать, как поддаются они под славным уверенным ударом. Нацелившись молотком на бедро наглого пришельца, Гонсалес хотел было попридержать парня свободной рукой. Однако же в руке, которой полагалось держать незнакомца, он вдруг ощутил какую-то странную легкость, объяснявшуюся тем, что рука больше ничего не держала. Она вообще пропала, а странный парень, кажется, даже не пошевелился.
Левая рука Гонсалеса превратилась в кровоточащий обрубок. Потом окошко в его будке захлопнулось, а дверь открылась, и Гонсалес увидел, куда делась его рука. Она шлепнулась ему на колени.
Он не заметил движения незнакомца, потому что оно полностью совпало во времени с его собственным. Он успел увидеть только молоток. Но не смог уловить невероятно быстрое движение, которым рука незнакомца оторвала ему кисть так же легко, как кухонные ножницы отрезают сосиску к завтраку. Кость отделилась от кости с такой скоростью, что у Гонсалеса даже не было времени ощутить боль.
Сначала только чувство легкости, потом рука на коленях, а затем наступила вечная тьма. Гонсалес не видел, как обрушился на его голову удар. Его последним ощущением было лишь поразительно ясное видение действительности. Гонсалес увидел передатчик. И на нем — два своих пальца. Значит, он остановился на счете два. Теперь все встало на свое место. Два предупреждения. Он это запомнит, если опять возникнет разговор.
Но больше ничего не было.
Римо почувствовал собак прежде, чем услышал или увидел их. Собакам присуща определенная, весьма характерная манера нападения. Эти животные привыкли жить в стае и, хотя их можно научить вести себя иначе, лучше всего они работают группами. Человека же, наоборот, надо приучать работать с партнерами. А кроме того на протяжении многих веков существовали люди, которых специально тренировали и воспитывали, чтобы они в одиночку могли достичь совершенства, могли полностью использовать все физические возможности, таящиеся в человеческом теле. Такой человек способен был издали почувствовать, как через просторную лужайку несутся на него разъяренные псы.
Римо принадлежал к такого рода избранным. Римо прошел столь совершенную школу, что ему уже не приходилось даже думать о том, что он знает и умеет. Задумываться о том, что делаешь, означало для него просто не знать предмета. Полное знание собственного тела предполагало совершение действия без всякого представления о том, каким образом это происходит.
Тело обычного человека в ожидании нападения невольно напрягается. Это происходит потому, что оно подвержено дурной привычке использовать мускулы и физическую силу. Едва собаки вскинули лапы для решительного прыжка, Римо ощутил некую податливость в воздухе, точно наблюдал все со стороны. Его левая рука качнулась вперед ладонью кверху, коснулась живота собаки и слегка подтолкнула животное, так что пес промахнулся в прыжке, пролетев на два фута выше головы Римо. Он пропустил еще двух псов, по одному с каждой стороны, точно матадор, работающий на арене.
А из окна большого белого дома с оранжевой крышей за Римо наблюдали в бинокль. Человек недоуменно протер линзы бинокля, потому что не поверил своим глазам. Если бинокль его не обманывает, он только что видел, как три боевых пса-призера прыгнули на человека и не только промахнулись, но как бы проскочили сквозь него. А нарушитель даже не сбился с шага, не изменил выражения лица.
Три собаки, Лобо, Рафаэль и Берсерка, успели уже не раз отведать вкус крови и убийства после того, как их обучение было полностью закончено, а теперь они вдруг проскочили сквозь этого незнакомца.
Может, на нем надета какая-то специальная одежда? Тогда что это могло бы быть? Ведь на незнакомце только черная футболка, черные просторные штаны и мокасины. Да еще улыбка. Очевидно, он знал, что за ним наблюдают, потому что губы его снова сложились в слова:
— Ты уже мертв!
Лобо проскочил вперед по инерции, а потом, как и полагалось настоящему доберману, развернулся для новой атаки. На этот раз впечатление было такое, будто он налетел на стену. И остановился. Расплющенный. Без признаков жизни.
Никчемная собака, решил человек с биноклем. Рафаэль справится лучше. Однажды этот мастиф одним движением порвал глотку дровосеку.
Рафаэль с рыком метнулся к животу пришельца. В следующее мгновение собака непонятным образом разделилась на две половины. Хозяин мастифа видел, как умер его пес и подумал: “Всю жизнь меня грабили торговцы собаками. Если бы в моей жизни был хотя бы один день, когда меня, Хуана Валдеса Гарсия, никто не предал, я бы согласился, что на земле существует справедливость”.
Худа Валдес редко молился и никогда без надежды на благополучный исход. Он был не из тех людей, которые просят Всевышнего о милости, не веря, что это благодеяние прежде всего в интересах самого Всевышнего. В конце концов, Хуан Валдес ведь не крестьянин, который просит невозможного, вроде исцеления от неизлечимой болезни.
Хуан предоставил Всевышнему весьма удобную возможность оказать ему услугу. Собственно говоря, разве он, Валдес, не жертвовал дважды золотые подсвечники храмам Боготы и Попайана? Он не из тех, кто пытается отделаться от Господа простой медяшкой!
Хорошо заплатив за будущие услуги, Хуан Валдес теперь ожидал их исполнения. Молитва, сорвавшаяся с его губ, была очень простой, зато искренней и честной:
— Боже, я хочу, чтобы этот гринго попал в пасть Берсерки. Или верни подсвечники.
Хуан получше настроил бинокль. Приятно будет посмотреть, как убивает Берсерка. В отличие от других собак, сразу хватающих врага за горло, она не так быстро приканчивала свою жертву. Берсерка умела убивать, как кошка, измываясь над беспомощным человеком. И вот Берсерка, которая однажды в давние дни, когда Хуан занимался сбором листьев коки, раскромсала на клочки двух, мужчин с ружьями, а третий бежал от нее в джунгли без обеих рук, метнулась к лодыжке гринго. Клыки у этой собаки были точно у акулы, а когти — как рог носорога. Ее мощные лапы оставляли следы на мягком дерне лужайки. Берсерка сжалась перед прыжком, чтобы, ударив всем телом, опрокинуть врага.
Но она завертелась в воздухе. Стовосьмидесятифунтовая собака подпрыгивала в руках незнакомца, точно щенок. А тот гладил ее по животу и приговаривал слова, которые Хуан Валдес сумел прочитать по его губам.
— Хорошая собачка! — говорил гринго. А потом он поставил ее на землю, и Берсерка, виляя хвостом, пошла рядом с теми каблуками, которые должна была вздернуть в воздух. У Хуана перехватило дыхание. Это же была Берсерка, он и сам не мог точно сказать. Скольким людям она выпустила кишки, а вот теперь она радостно идет за человеком, который непрошено вторгся в его дом! Хуана уже не заботило, в какой стране он живет. В конце концов, дом-то его. Какая разница, что он находится в Америке? Это его дом, а потому надо пустить в ход пулеметы.
Но его кузены воспротивились. Пулеметы могут повредить собственность соседей. Пули того и гляди заденут больницу, находящуюся всего в миле отсюда. Вообще, пулеметы способны повсюду натворить бед. Почему это Хуану взбрело в голову применять пулеметы в обычном американском пригородном районе?
— Только потому что я не смог достать атомную бомбу, estupido, — отрезал Хуан и лично проследил за установкой пулемета 50-го калибра.
Смертоносный ливень перепахал просторную лужайку перед домом Хуана, разнес на мелкие клочки его любимую Берсерку и оставил невредимым пришельца. Хуан не сомневался, что странный парень остался невредимым, потому что тот вообще исчез. Пропал, подобно туману, мгновенно испаряющемуся с восходом солнца. А потом вдруг очутился у самого окна и без единой царапины.
Отныне Хуан Валдес больше не станет полагаться на Бога. Всевышний явно не заслуживает большего, нежели жалкая лепта вдовицы, которой он так усердно продолжает домогаться. А если ему, Хуану, удастся пережить этот страшный день, он заберет золотые подсвечники из храмов в Боготе и Попайане.
Его тупые кузены все еще продолжали поливать из пулеметов дорогостоящий газон, когда пришедший заговорил.
— Я пришел, чтобы повидаться с Хуаном Валдесом, — сказал Римо.
Хуан ткнул пальцем в сторону своих глупых кузенов.
— Который из них Хуан Валдес? — спросил Римо.
— Оба. Возьмите их с моего благословения и отправляйтесь восвояси, — посоветовал Хуан.
— Я думаю, это вы.
— Правильно, — ответил Хуан.
Он и не ожидал, что уловка сработает. Что он мог сказать человеку, который убил его привратника, двух собак просто уничтожил, а третью, считай, тоже сделал непригодной к службе, а теперь вот ломал кости его кузенам, точно то были хрупкие панцири крабов?
Новые слова легко пришли на ум Хуану Валдесу и прозвучали они искренне.
— Незнакомец, я не знаю, кто вы, но я беру вас на службу.
— Я не работаю на мертвых, — отрезал Римо и схватил Валдеса за затылок, втискивая в кожу густые лоснящиеся волосы.
У Хуана потемнело в глаза, он почувствовал резкую боль, а потом гринго спросил его о детях, и, к своему величайшему удивлению, Валдес услышал собственный ответ.
Валдеса протащили, точно мешок с кофейными зернами, в детскую, откуда была изгнана немка-гувернантка.
В комнате остались Чико, Пако и Наполеон.
— Дети, — сказал гринго. — Это ваш отец. Он помог доставить к берегам Америки новый вид смерти. Ваш отец не просто убивает свидетелей, этого ему мало, он убивает также их жен и детей. Вот так убивает ваш отец.
При этих словах Римо ощутил то же самое бешенство, которое охватило его, когда он услышал, что десять детей и их матери были убиты в Нью-Йорке в ходе разборок между торговцами наркотиками. Римо успел повидать не одно убийство на своем веку, но такого еще не встречал. Бывало, дети гибли в ходе войны, но при мысли о том, что их сознательно выбрали в качестве жертв, кровь стыла у него в жилах, а когда Римо получил свое задание, он уже точно знал, как его выполнит.
— Вы тоже считаете, что в борьбе за наркотики следует убивать детей?
От страха их маленькие темные глазки расширились. Дети отрицательно покачали головами.
— Разве вам не кажется, что люди, убивающие детей, это mierda? — спросил снова Римо, использовав испанское слово, обозначающее экскременты.
Они дружно кивнули.
— Ваш папочка убивает детей. Кто он по-вашему?
И едва они успели ответить испуганными дрожащими голосками, Римо прикончил Валдеса и вытер руки о его рубашку. И вот перед ним стояли дети, глядя на мертвого отца, который умер, успев услышать перед смертью из уст своих родных детей, что он не стоит и горсти придорожной пыли.
А Римо почувствовал себя запачканным. И зачем только он так сделал? Надо было просто уничтожить Валдеса, а теперь он остро ощущал собственную нечистоту.
Он посмотрел на детей и сказал:
— Простите меня.
За что он просил прощения? И его страна, и весь мир стали неизмеримо лучше после смерти этого человека. Валдес, несмотря на крайнюю жестокость и страшное убийство семей свидетелей, оставался вне досягаемости закона. Как раз такими случаями и занимался Римо. Когда нации угрожал человек, против которого закон оказывался бессилен, тогда в игру вступала организация, где работал Римо. Она действовала такими методами, которыми закон не располагал.
И он выполнил задание. Почти так, как было приказано. Только никто не велел ему убивать человека в присутствии его детей. И, что еще хуже, Римо дал волю прежним своим чувствам, с которыми вырос, но которые после многолетних тренировок научился подавлять.
— Простите меня, — повторил Римо.
— Да что там, — откликнулся самый старший мальчик, которого звали Наполеон. — Это ведь работа, приятель. В конце концов, ты же не убил детей. Да здравствует добрый гринго!
Два других мальчика захлопали: в ладоши.
— Добрый гринго, пожалуйста, захвати с собой папочку, когда уйдешь отсюда, ладно? А то через некоторое время от него весь дом пропахнет.
— Конечно, — ответил Римо.
Этот малыш смотрел на вещи весьма мило и практично. Вероятно, и сам Римо лишь на короткий миг поддался прежним чувствам, одолевавшим его еще до обучения. Однако ж собственная безудержная ярость слегка изумила его.
Предполагалось, что он вообще не должен ощущать никакой злости, а только чувство единения с силами вселенной, которые помогали ему правильно работать.
Тогда почему же он так разволновался? Не о чем беспокоиться. Это всего лишь чувства, а чувства не убивают людей. Разумеется, другие люди не обладали столь тонкой настройкой, что даже их эмоции должны были быть согласованы с движениями, с дыханием, с самим их существованием. Это почти также, как при игре в гольф: если игрок закончил в неправильной позиции, он знает, даже не глядя, что неправильно ударил по мячу.
Но Римо твердил себе, что все было сделано правильно. Следовательно, все и должно быть правильно.
Да и потом, кроме него никто не должен этого знать.
Все было правильно.
* * *
Однако же почти через полстраны от него последний Мастер Синанджу, лучезарный источник всех боевых искусств и защитник корейской деревни Синанджу уже знал, что что-то было не так, и он ждал возвращения Римо.
Чиун, Мастер Синанджу, находился в американском городе Дейтон, штат Огайо. На взгляд Чиуна Дейтон был похож на все остальные американские города с зелеными указателями и хорошими автострадами — точь-в-точь Рим во времена Великого Ванга, величайшего из Мастеров Синанджу. Чиун очень часто рассказывал Римо о сходстве между служением Риму, как это делал Великий Ванг, и служением Америке.
Разумеется, в длинной истории Синанджу не было ничего столь же странного, как эта страна, где увидел свет Римо.
В качестве Мастера Чиун обязан был передать историю своего мастерства. Когда-нибудь Римо в свою очередь примет эту обязанность на себя.
Чиун не стал бы лгать, описывая историю своего периода, потому что ложь могла бы стать источником опасности для других Мастеров, которые придут после него, дабы выполнять работу величайших наемных убийц в мире. Но, составляя свои хроники, он упоминал далеко не все подробности. Например, то, что Римо не только не родился в Синанджу и не только не был корейцем, но даже не был уроженцем Востока. Он был белым, и именно в этом и крылась главная трудность. Римо родился белым, воспитывался и учился как белый и жил среди белых до тех пор, пока Чиун не получил его вместе со всеми дурными привычками, глубоко укоренившимися за двадцать пять лет жизни.
На протяжении долгих веков существования ассасинов из Синанджу, каждый Мастер иногда переживал такой период, когда все, чему его обучали, как бы отступало, только затем, однако же, чтобы потом еще полнее расцвести. Мастер, которого воспитывали в деревне Синанджу, умел с этим справиться, потому что, будучи корейским ребенком, он обучался игре в прятки.
Каждый ребенок в Синанджу знал, что порой Мастер возвращается в свой дом и довольно долго потом не переступает его порога. Он пребывает у себя, а жители деревни должны тогда всем говорить, что Мастера нет, он уехал на службу к какому-то королю или императору.
Такова игра под названием “прятки”. И каждый Мастер, воспитанный в Синанджу, знает, что, когда его силы идут на убыль, надо скрыться и устраниться от службы, пока не пройдет этот период.
Но что мог знать Римо? Что он мог помнить? Какие игры белых могли подсказать ему, как поступить? Вспомнит ли он, как его воспитывали в католическом сиротском приюте? Каким играм могла научить Римо римская церковь, чтобы они, эти игры, подготовили мальчика к такому моменту, когда наступит упадок сил?
Откуда ему знать, что ощущение возврата прежних чувств, которые, как он думал, похоронены навсегда — это знак того, что следует спрятаться, отступить в укрытие, точно раненному животному, пока силы не восстановятся вновь?
Такие вопросы задавал себе Мастер Синанджу в городе Дейтоне, штат Огайо. Потому что он знал о возникших у Римо трудностях. Чиун видел их первые признаки, когда сам Римо ничего не замечал. Как ни странно, все беды начинались именно тогда, когда человек безупречно себя чувствовал, ощущая как никогда полное единение разума и тела.
Перед отъездом Римо был счастлив, и Чиун осуждал его за это.
— Что плохого, если я великолепно себя чувствую, папочка? — спросил тогда Римо.
— Ощущение совершенства может оказаться ложным, — ответил ему Чиун.
— Но не тогда, когда знаешь это наверняка.
— Откуда всего опаснее падать?
— Я знаю, что тебя беспокоит, папочка. Я счастлив.
— Почему бы и нет? Тебе передано все учение Синанджу.
— Тогда о чем волноваться?
— Ты не родился на свет в Синанджу.
— И глаза у меня никогда не станут раскосыми, — согласился Римо.
Но дело было не в глазах. Речь шла о детстве, а Чиун не для того отдал столько лет своей жизни, чтобы теперь они оказались напрасно потерянными из-за случайностей рождения. Он знал, что делать. Придется воспользоваться этим американским телефоном. Даже если сам Римо не догадывался об этом, Чиун знал твердо: Римо попал в беду.
Движения Чиуна напоминали плавно переливающийся поток расплавленного стекла: медленные и уверенные, они неизмеримо превосходили своим совершенством порывистые жесты обыкновенного человека. Его длинные ногти показались из длинных рукавов золотистого кимоно и потянулись к черной пластиковой штуковине на столике в гостиничном номере, той самой штуковине с кнопками. Кожа Чиуна напоминала тонкий пергамент, а длинные пряди седых волос закрывали уши. Он выглядел очень старым, древним, как песок времен, но взгляд у него был живым, точно у парящего в высоте охотничьего сокола.
Из складок своего одеяния старый кореец извлек записи-цифры, заставлявшие работать эти штуковины, которые американцы понаставили по всей стране. Телефоны. Он собирался воспользоваться одним из них. Он должен спасти Римо от самого себя.
Чиун даже не пытался постигнуть сущность этого приспособления. Раньше он пробовал несколько раз, но ничего не ощутив и не почувствовав, отказался от попыток. Но теперь только с помощью этой штуковины он мог связаться с императором Смитом, белым, который всегда держался на расстоянии. Чиун искренне верил, что Смит одержим планом захвата страны, каковой план был либо порождением гения, либо сущим безумием.
Римо по наивности убеждал Чиуна, что Смит не намерен брать в свои руки власть над Америкой. Во-первых, Римо пытался доказать, что Смит — никакой не, император. Он просто доктор Харолд В. Смит. Во-вторых, продолжал Римо, они с Чиуном работают на организацию, о которой никому не полагалось знать. Именно благодаря деятельности этой организации правительство могло спокойно работать, а страна — благополучно существовать, так как организация боролась против врагов нации и всего мира не ограничиваясь конституционными рамками.
Римо однажды даже показал Чиуну экземпляр этой Конституции. Чиун согласился, что бумага и вправду выглядит весьма красиво со всеми правами и гарантиями и иными многочисленными способами созидания к вящей Славе граждан.
— И часто вы так молитесь? — поинтересовался Чиун.
— Это не молитва. Это наш общественный договор.
— Римо, я не вижу тут твоей подписи, если, конечно, ты на самом деле не зовешься Джон Хенкок.
— Нет, разумеется, я не Хенкок.
— Тогда, может, Томас Джефферсон? — спросил Чиун.
— Да нет же. Они все давно умерли, — ответил Римо.
— Ну хорошо, если ты не подписывал этого, и император Смит не подписывал, и вообще большинство вашего народа не поставило здесь своих подписей, как же это может быть основным общественным договором?
— Потому что это и есть договор. И он прекрасен. Это основа основ в моей стране, той самой стране, которая платит Синанджу за то, что ты меня обучаешь.
— Они никогда не смогут заплатить мне за то, чему я тебя обучил, — ответил Чиун.
— Ладно, но этой стране служу я. И Смитти. Теперь понимаешь?
— Конечно. Но когда мы заменим теперешнего президента на императора Смита?
— Он вовсе не император. Он служит президенту.
— В таком случае, когда мы уберем противника президента? — снова спросил Чиун, искренне пытаясь разобраться в происходящем.
— Мы этого делать не собираемся. Это делает народ. Люди голосуют. И отдают свои голоса тому, кого хотят видеть президентом.
— Тогда зачем нужен наемный убийца, который обладает достаточным могуществом, чтобы устранить президента или оставить его в своем кабинете? — спросил Чиун.
Столкнувшись с нерушимой логикой, Римо сдался, а Чиун переписал Конституцию в историю Дома Синанджу, надеясь, что когда-нибудь в будущем кто-то из грядущих поколений Синанджу быть может сумеет разобраться в хитросплетениях этого документа.
А теперь Чиун хотел с помощью американского приспособления связаться с императором Смитом. Человек, говоря по такому устройству, мог находиться где угодно. В соседней комнате или на другом конце континента. Но Чиун знал, что император Смит обычно управляет из местечка в штате Нью-Йорк, называемого Рай, и еще нередко с острова Сент-Мартин в Карибском море. Когда Смит уезжал на остров, Чиун часто задавался вопросом, находится ли он там в изгнании или просто ожидает, пока сместят с трона президента — Синанджу оказывает подобного рода услуги.
Чиун осторожно набрал нужный номер. Машина отвечала ему тихим журчащим бибиканьем. Цифр было много. И гудочков тоже. Одна ошибка, одна неправильно набранная цифра — например, шесть вместо семи — и машина не заработает.
Каким-то непостижимым образом по всей стране даже дети этих неуклюжих и уродливых людей с легкостью умели обращаться с цифровыми шифрами телефонов и без труда связывались с другими столь же неуклюжими и уродливыми людьми.
Император Смит объяснил, что цифры, которые он дал Чиуну, включат другую машину, а та, в свою очередь, никому не позволит подслушать их разговор. Это было очень мудро, особенно со стороны такого глупца, который, если не поторопится выступить против президента, то скоро станет слишком старым и не сможет в должной мере насладиться обладанием троном и властью.
Вдруг в трубке раздался гудок. А голос, который ответил, принадлежал Смиту. Чиуну все-таки удалось добиться своего. С помощью кодов — американских кодов! — он сумел подчинить себе машину.
— Получилось! — с торжеством заявил Чиун.
— Да, Мастер Синанджу, получилось. Чем могу служить? — спросил Смит.
— О мудрый император, нам грозит большая опасность.
— В чем дело?
— Бывают времена, когда Римо находится на вершине своих возможностей. А бывают времена, когда он опускается. Правда, он никогда не опускается так низко, чтобы стать слабым, могу вас заверить. Но я смотрю вперед, имея в виду ваши будущие интересы, император Смит.
— О чем вы толкуете?
— Не то, чтобы вы остались без защиты. Я всегда буду находиться рядом. Ваши подношения Синанджу вполне достаточны и способствуют прославлению вашего имени.
— Я не могу повысить плату, — сказал Смит. — У нас и так хватает проблем с ее переброской в Синанджу. Рейсы подводных лодок стоят столько же, сколько доставляемое ими золото.
— Да отсохнет мой язык, о император, если я попрошу вас об иной оплате, нежели та, что дарована нам вашей щедростью, — заверил его Чиун, решив про себя непременно напомнить Смиту при следующих переговорах, что, если доставка равна самой оплате, следовательно эта плата явно слишком низка.
— Тогда в чем же дело? — спросил Смит.
— Ради увеличения вашей безопасности в будущем, я бы хотел предложить, чтобы Римо вел себя так, как традиционно принято у Мастеров Синанджу. То есть находясь на уровне совершенства делал больше, а тогда, когда его служба менее будет способствовать вашей славе, отходил в тень.
— Вы хотите сказать, что Римо нужен отдых? Если так, то с этим проблем не будет, — заверил Смит.
— Как это мудро! — отозвался Чиун, готовя возражения на случаи, если Смит предложит соответственно уменьшить оплату.
Но, как это ни странно, непостижимый Смит ничего подобного не сказал. Он только повторил, что Римо заслуживает отпуска и должен хорошенько отдохнуть.
— Просвещеннейший император, о, если в вы были так милостивы и добры и сами приехали сюда, в Дейтон, штат Огайо, чтобы лично сообщить об этом Римо!
— Вы сами можете ему все передать.
Чиун позволил себе глубокий вздох.
— Он не послушается меня.
— Но вы же его учитель!
— Ах, горькая правда состоит в том, — печально заметил Чиун, — что я обучил его всему, кроме благодарности.
— И он вас не послушается?
— Можете себе такое представить? Совершенно не слушается. Он вообще не слушает ничего из того, что я ему говорю. Вы хорошо знаете, я не из тех, кто жалуется. Чего я прошу у него? Всего лишь немного заботы. Ну, еще держать со мной связь. Разве это преступление? Разве следует забывать обо мне, точно о старом изношенном башмаке?
— Вы уверены, что Римо так думает? Я знаю, он всегда вас защищает, — возразил Смит. — Ваша служба меня полностью удовлетворяет, но порой у нас возникают кое-какие разногласия, и тогда Римо всегда принимает вашу сторону. А раньше он чаще соглашался со мной.
— В самом деле? — поразился Чиун. — А почему вы нападали на меня?
— Я не нападал. Просто иногда у нас не совпадали точки зрения.
— Разумеется, — согласился Чиун. Надо будет расспросить Римо обо всем подробно и выяснить, почему Смит нападал на него. — Я прошу вас лично сообщить Римо об отдыхе.
— Хорошо, если вы полагаете, что это разумно.
— Весьма разумно, о император, а если вы доверите мне, чем точка зрения Синанджу хоть в малейшей степени разнится от вашего представления о правильном пути, мы с радостью осуществим даже самые незначительные ваши прихоти.
— Ну, понимаете, определенные сложности связаны с вашим поиском работы на стороне, возможно, у каких-то тиранов или диктаторов...
Чиун опустил трубку на рычаги. Он видел, что именно так поступал Римо, когда не хотел с кем-то разговаривать, и похоже, это очень успешно заканчивало беседу.
Когда телефон снова зазвонил, Чиун не стал поднимать трубки.
* * *
Когда Римо вернулся из Корал Гейблс в гостиничный номер в Дейтоне, штат Огайо, он увидел, что вместе с Чиуном его дожидается Харолд В. Смит.
Римо невольно задумался над тем, меняет ли когда-нибудь Смит стиль своей одежды. Неизменный серый деловой костюм с жилетом, строгий галстук, белая рубашка и кислое выражение лица.
— Римо, по-моему вам стоит взять отпуск, — заявил Смит.
— Вы разговаривали с Чиуном?
Из соседней комнаты донесся пронзительный голос Чиуна, говорившего по-корейски:
— Вот видишь? Даже белый осознает твою разобщенность с космосом.
И Римо по-корейски же парировал:
— Смитти в жизни ничего не слышал о разобщенности с космосом. Со мной все в порядке, и я не собираюсь брать отпуск.
— Ты бросаешь вызов своему императору?
— Я не желаю, чтобы ты чужими руками заставлял меня брать отпуск, папочка. Если ты хочешь, чтобы я взял отпуск, скажи прямо.
— Возьми отпуск, — сказал Чиун.
— Нет.
— Ты же сам велел мне так сказать.
— Но я не говорил, что исполню это, — разъяснил Римо. — Со мной все в порядке.
— Ничего подобного. Это тебе только так кажется, — упрямо твердил Чиун.
Харолд В. Смит неподвижно сидел на стуле, прислушиваясь к перебранке учителя с учеником. Живые воплощения карающей десницы подвластной Смиту мощной организации, именуемой “КЮРЕ”, переругивались на языке, непонятном их руководителю.
— Римо, — вмешался наконец Смит. — Это приказ. Если Чиун полагает, что вы нуждаетесь в отдыхе, следовательно, вы должны отдыхать.
— Он также полагает, что мы должны прикончить президента и поставить вас на его место, дабы он имел нечто весомое в своем послужном списке. Это я тоже должен исполнить?
— Римо, ты всегда ополчаешься на людей, которые о тебе заботятся, — заметил Чиун.
— Я не собираюсь брать отпуск.
— Собственно говоря, пока нет никакой опасности, никаких срочных заданий. Почему бы вам немного не отдохнуть? — спросил Смит.
— Почему бы вам не заняться своими делами? — поинтересовался Римо.
— Вы и есть мое дело, — ответил Смит.
Римо тихо засвистел мелодию Уолта Диснея, потом поднял Смита вместе с его стулом и выставил и стул и Смита в коридор.
Смит оглянулся через плечо и просто спросил:
— Вы хотите сказать, что не нуждаетесь в отдыхе, Римо?
Римо глянул на Чиуна, удовлетворенно скрестившего руки в складках кимоно.
— А куда вы мне предлагаете отправиться?
— Я не хочу, чтобы вы находились в континентальной Америке. Как насчет Караибских островов? — спросил Смит.
— Сент-Мартин? — подсказал Римо.
— Нет. Слишком близко от наших компьютерных запасников в Гранд-Кейсе. Как насчет Багамов? На Малой Экзуме идет строительство курортного кондоминиума. Отдохните там. Вы ведь всегда хотели иметь дом. Купите себе бунгало, — посоветовал Смит. — Недорогое.
— Я хотел иметь дом в американском городке, на американской улице, с американской семьей, — горько отозвался Римо.
— Это все, что мы можем сейчас для вас сделать, Римо. Но вы должны помнить: то, что вы делаете, позволяет остальным американцам осуществлять такую мечту.
— Возможно, — сказал Римо. — Простите, что вытащил вас в коридор. Но ведь я и в самом деле прекрасно себя чувствую.
— Не сомневаюсь, — кивнул Смит.
— Я правду говорю, — обратился Римо к Чиуну. И даже Чиун вроде бы согласился с Римо. Но никто ему больше не верил, даже он сам.
Глава третья
На остров Малая Экзума, где располагались новые совладения фирмы “Дель Рей”, прибыл кореец. Он был одним из первых покупателей пая. Настоящий кореец в корейской одежде.
— Ладно, папа, — согласился Реджинальд Воберн Третий. — Я берусь за это дело.
— Когда? Он уже здесь, как раз там, где нашли камень. Силы космоса за нас. Пришло время мести. Сейчас настал час поразить одного из тех, против кого наши предки оказались бессильны.
— Ты имеешь в виду корейца, который приехал туда, где наши предполагаемые предки зарыли камень седьмого пути? Да знаешь ли ты, сколько в мире корейцев? Тебе известно, как много доводов против того, что именно этот конкретный кореец и есть потомок наемного убийцы, которому следовало чего-то там заплатить в самом начале?
— Реджи, я не приму никаких отговорок. Это твой долг перед семьей.
— Я просто не верю, что этот кореец — какой-то особенный, — возразил Реджинальд.
— А веришь ли ты в те деньги, что выдаются тебе на содержание?
— И весьма искренне, отец.
— Тогда, по крайней мере, начни действовать. Покажи всей семье, как ты делаешь хоть что-то.
— Что именно?
— Что-нибудь, — ответил ему отец.
— Ты хочешь сказать, я должен начать отстрел всех корейцев, которые только покажутся поблизости?
— Что тебя беспокоит?
— Я не хочу никого убивать. Это меня и беспокоит. Я не хочу никого лишать жизни.
— А ты когда-нибудь убивал? — спросил отец Реджинальда.
Он сидел напротив молодого человека на просторной белой веранде дома в Палм-Бич. А сам молодой человек еще не осознал по-настоящему, что это значит — иметь дело со всей семьей.
— Разумеется, нет, — ответил Реджинальд.
— Тогда откуда ты знаешь, что тебе это не понравится?
— Нет, ну в самом деле, папа. Я сделаю это. Просто мне нужно больше времени. Это напоминает игру, в которой следует выбрать удачный момент для удара, а этот момент еще не наступил. Судя по тому, что написано на камне, я и есть тот избранный. И предполагается, будто из всех страстей самой свирепой у меня должна быть жажда крови. Отец, я уже знаю, что такое страсть. И понимаю, что человек не в состоянии противостоять ей.
Он взболтнул в бокале остатки сладкого напитка со льдом и одним глотком допил его. Реджинальд ненавидел эти беседы о семье, так как во время подобных разговоров слугам не позволяли быть рядом, дабы они ненароком не услышали того, что им не полагается, но это одновременно означало полную невозможность получить выпивку, как бы ты в ней ни нуждался. Реджи понимал, что быть членом семьи — вовсе неплохо, потому как, если ты таковым не являлся, то перед тобой открывался великолепный выбор: либо стать нищим, либо пойти работать, однако ни то, ни другое Реджинальда не привлекало. Оборотной стороной принадлежности к семье было то, что если речь шла о ней самой, семья порой проявляла признаки легкого помешательства. Как, например, в истории с этим дурацким камнем. Все в мире якобы зависит от звезд, которые играют роль часов вселенной. И в нужное время семья произведет на свет великого кровожадного убийцу. А теперь оказывается, что он, Реджинальд, и есть тот самый убийца. Просто смешно! Точно в нем должны кипеть все семейные гены, бурно устремляясь к мести двухтысячелетней давности. Реджи не видел прока в такой мести. Ведь ее нельзя выпить, нельзя вдохнуть, нельзя трахнуть. А в процессе исполнения того и гляди можно перегреться. Но отец проявил настойчивость. Он решительно не собирался останавливаться, и Реджи понимал, что не в состоянии переждать, пока пройдет этот запал.
— Попробуй убить какое-нибудь маленькое существо. И посмотри, что ты почувствуешь при этом. Что-то совсем крошечное, — посоветовал отец.
— Отец, сегодня утром я прихлопнул муху. На меня это не произвело никакого впечатления.
— Убей небольшое существо. Тогда семья убедится, что ты действуешь.
— Насколько маленькое?
— Теплокровное, — пояснил отец.
— Я не собираюсь убивать какого-нибудь беспомощного щенка!
— Дичь. Это должна быть какая-то дичь, Реджи.
— Ладно. Мы что-нибудь придумаем.
— Сафари, — тут же подсказал отец.
— Великолепно, — согласился Реджинальд Воберн Третий, зная, что на устройство хорошего сафари требуется чуть ли не целый год, а за это время и он сам может покалечиться во время игры в поло, и камень может развалиться, и старый кореец вполне способен умереть от инфаркта или оказаться под колесами автомобиля — да все что угодно, лишь бы дурацкая история из семейной легенды больше ему не докучала. — Сафари. Прекрасная идея.
— Хорошо, — подхватил отец. — Самолет готовят к вылету. Вылетишь сегодня же, как только соберешься.
К счастью, на борту личного самолета имелось шампанское “Дом Периньон”, но к несчастью там же присутствовал этот белый тип — охотник, который всю дорогу разглагольствовал о ружьях, о добыче, да о том, какой чудесный спорт им предстоит.
Первое, что ощутил Реджи в Заире, кроме зловония отбросов в столичном городе, — это необыкновенная жара. Хуже того, оказалось, что нельзя охотиться на слонов, не вылезая из автомобиля, снабженного кондиционером. Это считалось неспортивным. Затем выяснилось, что лучшими следопытами являются пигмеи, маленькие чернокожие африканцы, которые находились на еще более низком социальном уровне, нежели нищие, умирающие с голоду крестьяне.
Реджинальд Воберн Третий видел недалеко от своего “лендровера” слонов, львов и зебр, хотя предпочел бы любоваться ими в Бронкском зоопарке, поскольку оный зоопарк находился всего в получасе езды от Манхэттена, а до Заира пришлось лететь целый день самолетом.
А потом маленькие следопыты, находившиеся с подветренной стороны от слонов, но, к сожалению, с наветренной от Реджинальда Воберна Третьего, кинулись бежать.
— Вперед! Бегом. А то потеряем их, — сказал белый охотник.
На нем была охотничья куртка цвета хаки с карманчиками для патронов, начищенные до блеска башмаки и смешная широкополая шляпа с леопардовой лентой вокруг тульи.
— Мы всегда их найдем по запаху, — ответил Реджинальд, который едва продирался через подлесок.
— Осторожней с ружьем. Опустите его! А то выстрелите в себя, — посоветовал белый охотник.
Его звали Рейф Стокс, он пил теплое шотландское виски, курил трубку и всю предыдущую ночь беспрерывно болтал о хорошей добыче. Реджи подумал, что самой удачной была бы охота с помощью жестянки инсектицида. Потому как насекомых вокруг было великое множество.
Рейф Стокс, Великий Белый Охотник, столь долго распространялся о слонах — какие они прекрасные друзья, как благородны, сильны и преданны эти животные, что Реджи уже не знал, собираются ли они и в самом деле убить слона или намерены изобразить на его вонючем боку медаль за доблесть.
Реджи узнал: у этих существ имелось еще кое-что, причем весьма неприятное. Он обнаружил это, продираясь жарким днем сквозь заирские заросли. Самой большой липкой гадостью на свете было слоновье дерьмо. Размером с круглый садовый столик. Почувствовав его теплоту, охватившую ноги до самых колен, Реджинальд понял, что дерьмо — наисвежайшее.
Но даже несмотря на это, Реджи не хотел убивать слона. Ему хотелось только помыться. Он мечтал содрать с себя одежду и неделю плавать в щелоке.
Наконец Рейф Стокс, Великий Белый Охотник, дал Реджинальду знак остановиться. Но теперь уже Реджи не хотелось останавливаться. Ему хотелось бежать в наветренную сторону от самого себя. Но он все же стоял в окружении жужжащих мух, ощущая теплую клейкую массу, облепившую ноги до колен, и ждал, когда охотник велит ему стрелять. Он выстрелит и сможет отправиться домой, а семейные дела, может, удастся отложить еще на годик. А если ему повезет, и он сломает ногу на этом сафари, тогда год превратится в два.
Охотник указал вперед. Там, менее, чем в ста ярдах, маячило крупное существо на ногах-колоннах, с хоботом и бивнями. Из его ушей вполне получились бы два навеса. Белесые узоры, точно маскировочная раскраска, покрывали его толстую серую шкуру. Белый охотник пояснил, что слон катался в пыли. Слоны вообще очень здорово это делают. Еще они весьма ловко умеют переворачивать автомобили, втаптывать людей в клейкое дерьмо или швыряться ими, точно орешками.
Реджи решил, что, принимая во внимание все эти сведения, гораздо благоразумнее избегать встреч со слонами. Реджи ненавидел сведения. Сведения о джунглях — для Реджи это было просто другим наименованием слоновьего дерьма. Если бы в них была хоть доля правды, их бы называли не сведениями, а информацией.
— Давайте, он ваш, — шепнул белый охотник.
Пигмеи стояли неподалеку и с ухмылкой разглядывали Реджи и слона. Реджи прицелился в животное, старательно взяв его на мушку.
Ничего себе спорт, подумал Реджи. Придется всю шею вывернуть, чтобы не упустить это чудовище.
— Стреляйте же! — шепнул белый охотник.
— Выстрелю, — отозвался Реджи. — Только оставьте меня в покое.
— Он становится опасен, — сказал Рейф Стокс.
— Становится? — поинтересовался Реджи.
Чернокожие карапузы собирались дать деру обратно в заросли. Слон обернулся.
— Это занятие вообще небезопасно, — заметил Реджи.
— Стреляйте! — крикнул Рейф Стокс, тоже поднимая ружье.
Но он ждал. Отец Реджи Воберна предупредил Стокса, что его сын должен отведать вкус крови. Если бы охотник сам убил животное, ему бы ничего не заплатили. Вообще, странный он, этот старый дурак. Ему даже трофеи не нужны. Как говорится в известной пословице, яблоко от яблони недалеко падает. А эти Воберны оба были те еще фруктики.
Папаша заверил Рейфа Стокса, который двадцать восемь лет провел в зарослях и до сих пор еще не потерял ни одного охотника, что его сын будет величайшим охотником из всех, кого он только видел. А вот теперь, когда слон-самец с ревом, от которого тряслась земля, несся на них, точно скользящий вниз по склону горы дом, лишь одно нажатие на курок отделяло Рейфа от весьма печальной перспективы так и не получить оставшуюся часть своего вознаграждения.
А потом все и произошло. Пуля впилась слону в правое переднее колено. Этот придурок промахнулся, и теперь слон грозно надвигался на них, сокрушая деревья. Они трескались, точно хрупкие спички, рассыпаясь щепками.
Треск, крак, трах. А потом гениталии слона словно взорвались у него между ног. Белоручка опять промахнулся! Громадное ревущее от ярости и боли животное приближалось к ним, оставляя позади себя ковер из переломанных деревьев и раздавленных кустов.
А неженка между тем перезаряжал ружье. И снова промахнулся, попав теперь в другое колено. Слон приостановился — как раз вовремя — и попытался снова двинуться вперед, но оба его передних колена были поражены. Тут мощный выстрел из “магнума 447” разнес ему хобот.
Несчастный слон взревел от муки.
— Прикончи его, черт подери! — завопил охотник Реджи. — Целься в голову и стреляй. Стреляй, черт дери!
Рейф совал неженке свою винтовку. Медленно, в нарочито сдержанном темпе, Реджинальд Воберн Третий взял в руки винтовку, почувствовав под ладонью тщательно обработанное ложе, и улыбнулся, видя, как в страхе обливается потом белый охотник.
Вопли раненого слона звенели в ушах Реджи подобно музыке, которую он услышал однажды в Танжере, когда ему дали попробовать лучший в стране гашиш. Тогда он слушал дивную мелодию около получаса. Разумеется, то была только иллюзия, но и высшее наслаждение.
— Я прикончу его, когда буду готов это сделать, — сказал Реджинальд и потом очень аккуратно, кусок за куском, разнес в клочья слоновье ухо.
Потребовалось четыре выстрела. Уши и в самом деле были велики.
— Так нельзя делать! — вопил белый охотник. — Вы должны прикончить зверя.
— Я и сделаю это. Только по-своему, — отрезал Реджинальд Воберн Третий.
Великое спокойствие снизошло в его душу, пока животное ревело от боли. Реджи больше не беспокоили ни вонь, исходившая от его башмаков, ни мухи, ни джунгли, ибо он постиг великую и единственную мелодию жизни и знал теперь свое предназначение. Муки белого охотника только увеличивали его наслаждение.
— Я сам его прикончу! — заявил охотник, вырывая у Реджи свое оружие, вскинул ружье к плечу и одним движением вогнал пулю слону между глаз.
Потом отвернулся от своего клиента и глубоко вздохнул с выражением отвращения на лице.
— Это была моя добыча, — заявил Реджи. — Моя.
Охотник даже не глянул на него.
— Вы не имеете права мучить свою добычу, мистер Воберн. Вы должны просто убить ее.
— Мои права будут такими, какими я захочу.
— Сынок, это ведь джунгли. Если вы хотите добраться домой живым, то лучше бы вам держать рот на замке.
— Нет уж, благодарю, — ответил Реджи, который теперь понял, почему его предок не мог прилюдно заплатить наемному убийце. — Я просто не могу этого позволить. Видите ли, есть вещи, которые я могу себе позволить, а есть такие, которые нет. И вы не смеете разговаривать со мной таким тоном. А прежде всего вы не смеете отбирать у меня мою добычу, как бы ни страдали при этом ваши чувства. Вам понятно?
Возможно, все дело было в мягкости его голоса, столь необычной, после такого жестокого убийства. Или на Рейфа подействовала тишина в зарослях, точно примолкших в присутствии великого убийцы, но только белый охотник поспешил перезарядить свое ружье и прижал его к себе покрепче. Ему подумалось, что этот новичок и неженка собирается его убить. Ведь у него в руках оружие и стоит он прямо за спиной у Стокса. Заряжено ли это ружье? Или Воберн успел расстрелять все патроны? Стокс не знал наверняка, но за годы охоты он научился чувствовать настоящую опасность, а сейчас ему грозила весьма серьезная опасность.
Стокс покрепче уперся ногами в землю и очень медленно, держа ружье наизготовку, обернулся. И вот перед ним Реджинальд Воберн Третий, улыбаясь так же фатовато и глупо, как всегда, пытается счистить грязь с одежды.
— Ох, да ладно тебе, — сказал Реджинальд. — Ты что-то уж слишком серьезный стал. Ради Бога, не стоит воспринимать меня так буквально. Скажем отцу, что это я убил слона, ты получишь свои деньги, а моя семья на некоторое время оставит меня в покое. Идет?
— Конечно, — согласился Рейф, недоумевая, как он мог так ошибиться.
В ту ночь он пил со своим клиентом и поднял тост за удачную охоту, хотя голова слона была слишком изуродована, чтобы стать хорошим трофеем. Еще он поднял тосты за пигмеев и за Африку, хотя Реджи заверял всех, что никогда больше сюда не вернется.
Рейф Стокс отправился в свою палатку и заснул так крепко, как никогда. Ибо больше он не проснулся. Как только охотник захрапел, Реджи зашел в его палатку с обеденным ножом и сначала перерезал ему глотку, а потом погрузил лезвие в сердце.
Это было восхитительно. А когда они возвращались в цивилизованный мир, Реджи вдруг обнаружил, что пигмеи больше не понадобятся ему — в аэропорт он доберется и сам. Тогда в качестве легкой закуски он разнес им черепа из пистолета. Если попасть точно в затылок, обнаружил Реджи, то мозги разлетаются, точно овсянка из разбитой миски, а пуля погружается в них с легким всплеском. Восхитительно! Оказалось, это гораздо лучше, чем поло и охлажденные напитки на белых верандах, лучше, чем бейсбольные матчи летом в Ньюпорте, лучше, чем гашиш в Танжере. Даже лучше, чем секс.
Для этого он появился на свет.
Отец его мгновенно понял, что перемена произошла.
— Ваше высочество, — сказал он. Реджи протянул ему правую руку ладонью вниз, и отец, опустившись на одно колено, припал к ней с поцелуем.
— Было бы весьма удачно, если в этот кореец оказался тем самым корейцем, — сказал Реджи. — Но мы собираемся убедиться в этом наверняка.
В своей новообретенной мудрости, он понял вдруг седьмой камень. Надо использовать время. Именно это даровали им протекшие столетия. Время.
Сначала следует выяснить, тот ли это кореец, а потом они используют весь опыт долгих лет, чтобы найти верный способ сразить убийцу. Это справедливо и правильно. Король никогда не станет кланяться наемнику, а иначе даже следы его собственных королевских ног не будут ему принадлежать.
Единственно, что теперь не нравилось Реджи в Палм-Бич — это то, что город находился в Америке. Если случится здесь кого-то убить, уладить все будет не так просто, как принято среди цивилизованных людей в Заире. Американцы реагируют на убийство, точно настоящие истерики. Они немедленно запрут его в тюрьме, а он не может позволить себе тратить время на отсидку за убийство какого-то там американца. Но когда почувствуешь на руках человеческую кровь, уже никакие слоны, олени или козы тебя не устроят. Придется быть несколько поосторожнее со своим новым увлечением, пока он не прикончит корейца, если, конечно, это тот самый, нужный ему кореец.
Реджи размышлял так, поглядывая на Дрейка, дворецкого. Интересно, как бы выглядело сердце Дрейка, бессильно пульсируя вне грудной клетки?
— Вы хотите, чтобы я что-то сделал с вашим ножом, мастер Реджи? — спросил дворецкий, заметив, как кончик ножа нацелился в него.
— Ничего, — вздохнул Реджи.
Палм-Бич находится в Америке!
Он сосредоточился на фотографии камня. После стольких веков первоначальный замысел наконец стал ясен. Меч, огонь, ловушки — одно за другим. Реджинальд Воберн Третий представлял себе разочарование и уныние, которое испытывали последователи принца Во, когда терпел поражение очередной способ. Но ведь на самом деле никакого поражения не было. Было шесть способов узнать, что не сработает.
А седьмой сработает.
Глава четвертая
Наступило чудесное, почти до боли прекрасное багамское утро на Малой Экзуме. Первые поцелуи солнца расцветили горизонт пурпурными, синими и алыми тонами, точно сказочное дитя удачно разрисовало акварелью просторный холст небес.
В то утро цапли расположились на отдых в мангровых зарослях, и рыбы чуть смелее обычного шмыгали с отмелей в болото, потому что Чарли Костлявая Рыбка умер, и констебль прежде всего строго наказал скрывать сию прискорбную новость от туристов.
Чарли Костлявая Рыбка, который сопровождал стольких туристов по отмелям Малой Экзумы, где они могли наслаждаться охотой на проворных, точно ракеты, рыбок с острыми зубами и бойцовским нравом, теперь позволял волнам омывать свои глаза и даже не мигал. Вода плескалась у его носа, а он не пускал пузырей, море омыло ему рот, и маленькая рыбка плескалась между его зубов.
Чарли Костлявую Рыбку так запутали в перекрученных корнях мангрового дерева, что ночью, в начале прилива, он еще успел немного подышать. Но потом, когда море поднялось повыше, Чарли мог дышать только водой. Местные жители всегда говорили, что Чарли — скорее рыба, чем человек, но оказалось, что это не совсем так. И явным доказательством тому было тело, болтавшееся в корнях, когда прилив отступил. Рыбки и под волнами продолжали резвиться между корнями, а Чарли Костлявой Рыбки уже не было в живых.
— Это не убийство, — заявил констебль со странным рубленным акцентом жителей Багамских островов, ведущим свое происхождение частично от британцев, частично от африканцев, частично от караибов, а частично от всяких разных пришельцев, веками торговавших и пиратствовавших в этих водах. — Не убийство, и не смейте ничего болтать белым.
— Ни одной живой душе не говорить! Да отсохни моя язык и лопни кость, — поклялась Мэри Корзинка, которая плела и продавала туристам корзинки неподалеку от Дома правительства.
— Только белым не говорить, — пояснил констебль.
Белые означало туристы, а малейший намек на убийство вредит туристскому бизнесу. Но констебль был двоюродным братом Мэри и понимал, что для нее сохранить жуткую новость в полной тайне слишком тяжело. И разумеется, чтобы не умереть, ей придется все рассказать приятельницам. И она будет подробно описывать, как нашла Чарли Костлявую Рыбку, и как он выглядел, когда “рыбки, с которыми он всегда дружил, заплывали ему в рот, точно его зубы — это коралловые заросли”.
А потом она непременно добавит с громким понимающим смехом, что зубы Чарли, вероятно, в первый раз были отчищены как надо.
Все люди рано или поздно умирают, и лучше смеяться под солнцем Багамов, чем подобно белым людям мотаться повсюду, беспощадно изменяя мир, который все равно никогда по-настоящему не меняется. Будут другие охотники за рыбками, придут новые рассветы, и иные мужчины будут любить иных женщин, а Чарли Костлявая Рыбка был хорошим парнем, вот и все. Но в то утро весьма огорчительно и опасно было бы расспрашивать о нем местных жителей, задаваясь вопросом, кто убил Чарли, ведь менее всего вероятно, что он мог сам утонуть в мангровых зарослях, которые знал, как свои пять пальцев.
Весть о смерти Чарли сразу же вытеснила другую новость о том, что у “Дель Рей Промоушен” появился новый владелец, прежние владельцы новых кондоминиумов уступили место белым. Странные это были ребята. Похоже, они немного знали остров. Приятели Мэри Корзинки поговаривали, что некогда на острове жила семья с похожей фамилией, но потом все разъехались — кто отплыл в Англию, а кто — еще куда-то. Эти люди всегда держались вместе, и кое-кто даже утверждал, что они уже были на острове, когда тут появились рабы.

Мерфи Уоррен - Дестроер - 62. Седьмой камень => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Дестроер - 62. Седьмой камень автора Мерфи Уоррен дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Дестроер - 62. Седьмой камень своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Мерфи Уоррен - Дестроер - 62. Седьмой камень.
Ключевые слова страницы: Дестроер - 62. Седьмой камень; Мерфи Уоррен, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Тантра