Пiдопригора О.А. - Цивильне право Украини 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Кервуд Джеймс Оливер

Девушка на скале


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Девушка на скале автора, которого зовут Кервуд Джеймс Оливер. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Девушка на скале в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Кервуд Джеймс Оливер - Девушка на скале без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Девушка на скале = 119.04 KB

Кервуд Джеймс Оливер - Девушка на скале => скачать бесплатно электронную книгу



Library Г. Любавина
Джеймс Оливер Кервуд
Девушка на скале
Глава I. «ОНА СМЕЯЛАСЬ!..»
Ветер со зловещим стоном проносился по темному хвойному лесу, сгибая вершины деревьев. В эту декабрьскую ночь случайный путник, очутившийся на опушке, увидел бы перед собой трансконтинентальный экспресс, казавшийся цепью тусклых огней. Они манили своей теплотой, но в то же время казались призрачными. Между тем экспресс, беспомощный и неподвижный, похожий на какую-то волшебную тень, сливался с тьмой северной ночи. Длинной вереницей надвигались с севера снеговые тучи и проносились совсем низко над землей. Время от времени раздавался насмешливый вой ветра, как бы издевавшегося над этим созданием человека и над теми живыми существами — мужчинами и женщинами, — которые в нем укрылись: они начинали дрожать, и их напряженные бледные лица со все возраставшим беспокойством вглядывались в таинственный мрак ночи.
Прошло уже три часа, как эти люди пристально всматривались в ночную тьму. Вначале многие из пленников этих занесенных снегом вагонов испытывали удовольствие. В неожиданных приключениях есть что-то приятное, и это приключение в течение короткого промежутка времени казалось исключительно занимательным. Было тепло и светло, раздавались голоса женщин, мужской смех и шум детских игр. Но сейчас даже самый беззаботный шутник сидел молча, кутаясь в свою шубу, а молодая женщина, хлопавшая в бессмысленной радости в ладоши, когда узнала о том, что поезд занесен снегом, сейчас дрожала и плакала. Было холодно; на опушке леса градусник, наверно, показал бы не меньше сорока градусов ниже нуля. Внутри вагона еще сохранилось немного тепла, но с каждой минутой становилось все холодней. Окна покрылись седым инеем. Отдавшие свои шубы женщинам и детям мужчины чаще других посматривали на свои часы. Занимательное приключение становилось серьезным и малоприятным.
Проходившему проводнику в двадцатый раз задавался один и тот же вопрос.
— Кто его знает, — проворчал он в ответ красивой молодой женщине, к которой раньше отнесся бы с вежливым вниманием, — паровоз и тендер ушли три часа тому назад, а до ближайшей станции всего двадцать миль. Они могли бы давно вернуться с нужной помощью, не правда ли?
Молодая женщина не ответила, только легкой гримасой молчаливо согласилась с последним замечанием.
— Три часа, — продолжал ворчать проводник, продвигаясь вперед со своим фонарем, — железная дорога на краю полярных стран — сущий ад. Когда вас здесь заносит снегом, то заносит, как следует.
Он остановился у купе для курящих, на мгновение заглянул туда, затем прошел дальше и, перейдя в следующий вагон, захлопнул за собой дверь.
В этом купе друг против друга сидели двое мужчин. Они не обратили внимания на проводника. Поглощенные разговором, они, казалось, совсем забыли о буре.
Старший из собеседников наклонился вперед. Ему было лет пятьдесят; рука его, красная и узловатая, несколько секунд лежавшая на колене Дэвида Рэна, напоминала руку человека, всю жизнь проведшего в борьбе с дикой природой. О такой же жизни говорило и его лицо, на котором кожа потемнела и огрубела от ветра и северного солнца; о том же свидетельствовало и бесчисленное множество тонких морщинок вокруг глаз. Он был невысокого роста, значительно ниже Дэвида. Несмотря на легкую сутуловатость, во всей его фигуре чувствовались сила, энергия и любовь к жизни и ее тайнам. В дикой северной стране он был известен как отец Ролан.
Его собеседнику было не больше тридцати восьми лет, — быть может, даже годом или двумя меньше. Своими светлыми, серыми глазами, которые, однажды увидев, нелегко было забыть, он прямо смотрел на отца Ролана. Он производил впечатление человека, перенесшего болезнь и еще окончательно не поправившегося. Отец Ролан, положив руку на колено своего собеседника, произнес:
— Итак, вы говорите, что боитесь за своего друга?
Дэвид Рэн утвердительно кивнул. Складки вокруг его рта стали резче.
— Да, я боюсь.
На мгновение он отвернулся к окну. Бесчисленные снежинки с внезапно усилившейся яростью набросились на окно: казалось, что защищенное от них бледное лицо приводило снежных демонов в бешенство.
— Я склонен сильно беспокоиться о нем, — прибавил Дэвид и слегка пожал плечами.
Он снова взглянул на отца Ролана.
— Слышали ли вы когда-нибудь о заблудившемся человеке? — спросил он. — Не в лесу и не в пустыне, а в жизни? Слышали ли вы о человеке, потерявшем точку опоры, о человеке, из-под ног которого ускользнула почва?
— Да, много лет тому назад я знал такого заблудившегося человека, — ответил отец Ролан, выпрямившись. — Но он выбрался на дорогу. А ваш друг? Ваши слова меня заинтересовали. Я три года не был в цивилизованной стране, и история вашего друга, наверно, не похожа на все то, к чему я привык. Может быть, вы ее мне расскажете, если это не секрет.
— Это невеселая история, — предупредил младший собеседник. — А в такую ночь, как эта…
— Возможно, что в такую ночь человек более способен понять всю глубину несчастья и трагедии, — спокойно прервал отец Ролан.
Слабый румянец появился на бледном лице Дэвида Рэна. Его руки нервно сжались.
— Конечно, здесь замешана женщина, — сказал он.
— Да, конечно, женщина.
— Иногда я сомневался, боготворил ли этот человек женщину или только ее красоту, — продолжал Дэвид со странным блеском в глазах. — Он любил красоту. А эта женщина была красива, мне кажется, даже слишком красива. И все же он любил женщину. Когда она ушла из его жизни, ему казалось, что он погрузился в темную бездну, из которой нет выхода. Я часто спрашивал себя, любил бы он ее, если бы она была менее прекрасна, даже совсем уродлива. Как и мой друг, я отвечал себе, что любил бы, и все больше и больше убеждаюсь в этом. Я уверен, что к моему другу никогда не вернутся надежда и вера, потерянные им в тот момент, когда он столкнулся лицом к лицу с силами жизни, быть может, природы, которые оказались могущественнее его любви и твердой воли.
Отец Ролан кивнул головой.
— Я понимаю, — сказал он и откинулся глубже в свой угол у окна, так что его лицо очутилось в тени. — Тот человек, которого я знал, тоже любил женщину, и она тоже была прекрасна. Он считал ее самым чудесным созданием в мире. Сильная любовь во всем видит красоту.
— Но эта женщина, жена моего друга, отличалась такой красотой, что даже женщины восхищались ею. Не любовь моего друга делала ее красивой. Она была поистине красива.
— И нашлись другие, оценившие ее красоту, готовые ради этой женщины на все, не так ли?
— Да, нашлись и другие. Но чтобы уяснить себе все происшедшее, вам следовало бы знать моего друга до того, как он погрузился в бездну отчаяния, пока он был еще человеком. Он увлекался науками. Он обладал достаточным состоянием, чтобы располагать временем и средствами для любимых занятий. У него была большая библиотека и лаборатория. Он писал книги, которые читались немногими, так как в них он излагал довольно необычайные теории. Он считал, что мир очень стар и что развитие современной искусственной цивилизации принесет человечеству меньше пользы, чем воскрешение немногих великих законов, похороненных в пыли прошедшего. Он не был фанатиком или чудаком. В нем кипели молодость и энтузиазм. Он любил детей и хотел, чтобы его дом был полон ими. Но его жена полагала, что для этого она слишком красива — и детей они не имели.
Дэвид Рэн немного наклонился вперед и слегка надвинул на лоб шляпу. Буря на мгновение утихла, так что слышно было тиканье больших серебряных часов отца Ролана.
Затем он продолжал:
— Не знаю, зачем я все это вам рассказываю, наверное, для того, чтобы излить свою душу. Мне трудно найти подходящие слова, чтобы говорить о… его жене. Может быть, существовали обстоятельства, смягчавшие ее вину. Мне кажется, что в наше время мужчина не должен быть слишком требовательным. Он не должен вздрагивать, когда его жена чокается бокалом шампанского с другим мужчиной. Он должен научиться ценить порочную красоту танцоров кабаре и воспитать себя так, чтобы его не оскорблял вид дам, залпом осушающих бокал с искрящимся вином. Он должен приучить себя ко многим вещам, как приучает себя к классической музыке и опере. Он должен забыть тихие мелодии и нежных женщин: и те и другие отошли в область преданий. Нужно принимать жизнь как грандиозную симфонию нового композитора; те же, кому не удается приспособиться к ее ритму, становятся неудачниками. Все эти мысли развивал и мой друг, чтобы оправдать жену. Она любила яркий свет, веселье, вино, песни, возбуждение. Он — неудачник — любил свои книги, свою работу и свой дом. Ему хотелось быть только с ней вдвоем. Так он представлял себе любовь. А она хотела другого. Вы понимаете? Пропасть росла, и, наконец, он увидел, как они далеки друг от друга. Ее жажда вызывать восхищение, ее страсть к шумному веселью стали граничить с безумием. Я знаю это, так как видел все… Мой друг и сам называл это безумием, но он верил ей. Если бы он от кого-нибудь услышал, что она изменяет ему, я уверен, он убил бы того человека. Постепенно он пришел к мучительному убеждению, что боготворимая им женщина не любит его. Но это не заставило его подумать, что она любит другого или других. Однажды он уехал из города. Жена провожала его на вокзал и махала ему вслед платком. В этот момент она была великолепна.
Сквозь полузакрытые глаза отец Ролан видел, как склонилась голова Рэна и суровая складка залегла у его рта. Когда он снова заговорил, его голос изменился и казался почти бесстрастным.
— Иногда судьба творит с людьми любопытные штуки, не правда ли? Путь впереди оказался не в порядке, и мой друг вернулся с дороги. Его не ждали. Поздно ночью он приехал домой и, открыв дверь своим ключом, бесшумно вошел, боясь разбудить ее. В доме было тихо, только проходя мимо ее комнаты, в которой горел свет, он услышал приглушенные голоса. Он прислушался, затем вошел.
Наступило напряженное молчание, нарушавшееся только громким тиканьем часов отца Ролана.
— Что случилось затем, Дэвид?
— Мой друг вошел, — повторил Дэвид. Он посмотрел прямо в глаза отцу Ролану и увидел в них немой вопрос. — Нет, он не убил их. Он и сам не знал, что удержало его от убийства… мужчины. Он был трус — этот господин. Он отполз, точно червяк. Быть может, именно поэтому мой друг пощадил его. Но удивительней всего было то, что женщина, его жена, не испугалась. Она встала — золотистый поток ее рассыпавшихся волос, которые он так любил, покрыл ее до колен — она смеялась! Да, она смеялась сумасшедшим смехом; быть может, испуганным смехом, но смеялась. Он никого не убил. Ее смех, трусость мужчины спасли обоих. Он повернулся, закрыл дверь и ушел из дому.
Дэвид Рэн остановился, словно его рассказ был окончен.
— И это конец? — мягко спросил отец Ролан.
— Его мечтам, надеждам, радости жизни — да, это был конец.
— А что же затем случилось с вашим другом?
— Мой друг не отличался нерешительностью. Я всегда считал его способным выйти из любого положения. Он был настоящим атлетом, увлекался боксом, фехтованием, плаванием. Если бы когда-нибудь прежде ему пришла в голову мысль о возможности того, что предстало его взору в комнате жены, он не раздумывал бы, как ему следует поступить; он счел бы себя вправе убить. А в ту ночь он ушел, оставив их не только безнаказанными, но вместе. Вероятно, он был слишком потрясен для того, чтобы что-либо предпринять. Я думаю, что смех — ее смех — подействовал на него, как сильное наркотическое средство. Вместо того чтобы вызвать в нем кровожадные инстинкты, порыв ярости, этот смех каким-то странным образом притупил все его чувства. Долго еще слышался ему этот смех. Мне кажется, он никогда его не забудет.
Всю ночь бродил мой друг по улицам Нью-Йорка, не замечая прохожих, попадавшихся ему навстречу. Наступившее утро застало его на Пятой авеню, на расстоянии многих миль от дома. Шум пробудившейся жизни, поток людей, запрудивший улицы, вернули его к действительности.
Он не пошел домой. Он не встретился больше с этой женщиной, своей женой. Он ни разу не видел ее с той ночи, когда она стояла перед ним с распущенными волосами и смеялась ему в лицо. Даже приступив к разводу, он уклонился от личных переговоров. Мне кажется, что он поступил с ней благородно: через своих поверенных он перевел на ее имя половину своего состояния. Потом он уехал. С тех пор прошел год. Я знаю, с каким отчаянием боролся он этот год, стараясь воскресить в себе прежнего человека, и я твердо убежден, что это ему не удалось.
Дэвид Рэн замолчал, надвинул шляпу ниже на лоб и встал. Он был строен, хорошо сложен, довольно высокого роста, дюйма на четыре выше отца Ролана. Его одежда казалась на нем слишком широкой. Руки были неестественно тонки, а лицо носило отпечаток болезни и душевных страданий.
В глазах отца Ролана, тоже поднявшегося и стоявшего рядом с Дэвидом, светилось глубокое понимание. Мужчины пожали друг другу руки, и пожатие маленького отца Ролана казалось железным.
— Дэвид, уже много лет я живу в дикой стране, — заговорил он и в его голосе звучало сильное волнение. — Все эти годы там, в лесах, я помогал хоронить умерших и ухаживать за больными. Может быть, одному я научился лучше, чем большинство из вас, живущих в цивилизованной стране: как найти дорогу заблудившемуся в жизни человеку. Не отправитесь ли вы со мной, мой мальчик?
Их глаза встретились. Буря с новой силой накинулась на окно. Слышно было, как между деревьями стонал ветер.
— Вы рассказывали мне свою историю, — сказал отец Ролан почти шепотом. — Это была ваша история, Дэвид?
— Да, это моя история.
— А она была вашей женой?
— Да, моей женой.
Внезапно Дэвид освободил свою руку. С его губ едва не сорвался крик. Он еще ниже надвинул шляпу и вышел из купе.
Отец Ролан не последовал за ним. Он стоял, устремив взор на дверь, за которой исчез Дэвид, и в глубине его глаз зажегся огонь. Через несколько мгновений этот огонь погас, и с сумрачным, суровым лицом отец Ролан снова уселся в свой угол. Глубоко вздохнув, он опустил голову на грудь — и так сидел долго и неподвижно.
Глава II. «НЕ ОТПРАВИТЕСЬ ЛИ ВЫ СО МНОЙ?»
В эту ночь Дэвид несколько раз прошел из конца в конец пять занесенных снегом вагонов трансконтинентального экспресса. Он думал о том, каким счастьем оказалась для него задержка поезда. Если бы не это, спальный вагон был бы отцеплен на ближайшей узловой станции, и он не излил бы свою душу отцу Ролану. Они не засиделись бы до такого позднего часа вдвоем в купе, и этот странный маленький отец Ролан не рассказал бы ему историю одинокой хижины, находившейся там, на краю незаселенной полярной страны, — историю, полную необыкновенного величия и человеческой трагедии, каким-то таинственным образом побудившую и его самого к откровенности. Дэвид никогда не упоминал о своем позоре и несчастье с того дня, когда ему пришлось спокойно, внешне хладнокровно рассказать о случившемся для того, чтобы получить развод. Он не предполагал, что когда-нибудь повторит свой рассказ. И вдруг — он сам выдал свою печальную тайну. Но это его не только не огорчило, но даже обрадовало. Он сам поразился происшедшей в нем перемене. Этот день был для него ужасным. Он не мог выбросить ее из головы. А сейчас горькие воспоминания перестали терзать его душу. Он встретил человека, вдохнувшего в него новые силы.
В третьем вагоне Дэвид сел на свободное место. Впервые за много месяцев он испытывал какое-то возбуждение, причин которого сам не понимал. Что подразумевал отец Ролан, когда, крепко сжимая его руку, произнес: «Одному я научился лучше, чем большинство из вас, живущих в цивилизованной стране: как найти дорогу заблудившемуся в жизни человеку»? И что он хотел сказать, прибавив: «Не отправитесь ли вы со мной?» Отправиться с ним? Куда?
Новый внезапный порыв бури налетел на окно вагона. Дэвид внимательно вглядывался в темноту ночи, но ничего не мог различить. Там царил абсолютный мрак. Только слышны были плач и стоны ветра между деревьями.
Что же хотел сказать отец Ролан, приглашая его отправиться с ним туда?
Дэвид прижался лицом к холодному стеклу и стал еще пристальней всматриваться. Этим утром отец Ролан сел на поезд на пустынной маленькой станции и занял место рядом с ним. Они познакомились. Отец Ролан рассказал ему об этих огромных лесах, которые тянутся беспрерывно на сотни миль по направлению к таинственному Северу. Он любил их даже теперь, когда они, холодные, белые, лежали по обе стороны дороги. В его голосе чувствовалась радость, когда он говорил, что возвращается к ним. Они составляли частицу его мира — мира «тайн и дикого величия», как он его называл, мира, простиравшегося на тысячу миль от Гудзонова залива до Западных гор. А вечером отец Ролан спросил: «Не отправитесь ли вы со мной?»
Сердце Дэвида забилось сильнее. Тысячи маленьких снежинок ударялись в окно, как бы бросая вызов его мужеству. С бешеной яростью ветер разметал сугробы, и снежные вихри один за другим налетали на Дэвида. Только темное стекло защищало его. Казалось, буря, точно существо, угрожала ему, приглашала его выйти наружу, напоминая забияку, с бранью показывающего кулаки. Дэвид всегда немного боялся зимы. Он не любил холода, ненавидел снег. Но эта буря, набрасывавшаяся на него через окно, вызывала в нем какое-то странное возмущение. В нем зародилось желание, вначале капризное и нерешительное, подставить свое открытое лицо под уколы ветра и снега. Это был мир отца Ролана. Отец Ролан звал его туда, а ночь насмешливо угрожала. Словно забывшись, Дэвид рассмеялся странным прерывистым смехом. Впервые за год он издавал звуки, напоминавшие смех. Он быстро обернулся, как будто встретился со взглядом женщины, сидевшей по ту сторону прохода.
Сначала Дэвид увидел только глаза — большие темные вопрошающие глаза, смотревшие на него как бы в надежде найти ответ на какой-то важный вопрос. Никогда в жизни он не видел в глазах такого выражения беспокойства и печали. Затем он разглядел и лицо — уже немолодое. Женщине было за сорок лет. Но годы мало отразились на ее внешности, напоминавшей своей красотой цветок с поникшими лепестками. Прежде чем Дэвид успел ее лучше разглядеть, женщина медленно, нерешительно отвела свой взор, словно не совсем уверенная в том, что нашла то, чего искала.
Дэвид, пораженный, смотрел на нее с еще большим интересом. Она наклонилась к окну и пристально всматривалась в темноту. Дэвид обратил внимание на ее тонкие руки, бледное лицо с худыми, впалыми щеками и тяжелые пряди ее густых волос, тускло блестевших в свете лампы. В ее темно-каштановых, почти черных волосах кое-где серебрилась седина.
На несколько мгновений Дэвид отвел свой взгляд, пристыженный бесцеремонностью своего любопытства, но затем снова взглянул на незнакомку. Ее голова немного склонилась вперед, плечи сгорбились. Ему показалось, будто легкая дрожь пробежала по ее телу. Подобно тому как он незадолго перед этим ощущал желание подставить свое лицо под порывы бури, так теперь он испытывал такое же необъяснимое стремление заговорить с незнакомкой, спросить — не может ли он чем-нибудь помочь ей. Но он не считал себя вправе так поступить, да и вряд ли он мог быть ей полезен.
Дэвид Рэн встал, намереваясь вернуться в купе, в котором он оставил отца Ролана. Его движение, казалось, вывело женщину из нерешительности. Снова взгляд темных глаз обратился на него. Он остановился. Ее губы дрожали.
— Вы хорошо знаете эти места до Одинокого озера? — спросила она.
В ее голосе слышался тот же таинственный вопрос, те же опасения и надежда, которые Дэвид заметил в ее газах.
— Я здесь чужой, — ответил Дэвид. — Я впервые в этих краях.
Она откинулась назад; луч надежды на ее лице погас.
— Благодарю вас, — пробормотала она. — Я думала… может быть… вы знаете человека, которого я ищу… человека по имени Майкл О'Дун.
Она не стала ждать ответа, закуталась в свою шубу и снова отвернулась к окну. Дэвиду нечего было ни сказать, ни сделать, и он отправился обратно к отцу Ролану.
Он вошел уже в последний вагон, когда до него донесся слабый звук. Другие пассажиры тоже обратили внимание на этот звук и с напряженными лицами стали прислушиваться. Молодая женщина тихо вздохнула. Мужчина, расхаживавший взад и вперед по проходу, остановился, как вкопанный.
Звук донесся еще раз.
Круглолицый мужчина, который вначале отнесся к приключению, как к шутке, а затем завернулся в свою шубу, словно приготовившийся к спячке сурок, снова обрел голос.
— Это свисток! — весело объявил он.
— Проклятый, наконец-то приехал!
Глава III. РЕШЕНИЕ ДЭВИДА
Дэвид спокойно подошел к двери купе, в котором он оставил отца Ролана, и заглянул туда. Маленький человек забился в свой угол У окна. Голова его низко склонилась; тень, отбрасываемая полями шляпы, скрывала его лицо. По-видимому, он заснул. В течение минуты Дэвид, молча и не двигаясь, смотрел на него. Что-то в фигуре этого пионера дикой страны наполнило его новым чувством теплой дружбы. Он не пытался снова разобраться в перемене, происшедшей в нем; он исполнен был только сознания, что его не гнетет больше чувство одиночества, уже столько месяцев не покидавшее его ни днем, ни ночью. Он хотел было заговорить, но решил не беспокоить спящего. В полной уверенности, что отец Ролан заснул, он на цыпочках отошел от двери.
Ни в первом, ни во втором вагоне Дэвид не остановился, хотя там было много свободных мест, и среди пассажиров снова царило оживление. Он пошел в третий вагон и занял место, на котором сидел прежде. Он не сразу взглянул на женщину, которая его заинтересовала. Ему не хотелось дать ей основание думать, что он вернулся из-за нее. Затем, как бы случайно взглянув на нее, он разочаровался.
Она почти совсем закрылась своей шубой. Виднелись только блестящие, темные волосы и тонкая рука. Незнакомка не спала. Дэвид видел, что ее плечи двигаются, и рука меняет положение, поправляя шубу. Свистки приближающихся паровозов, которые теперь явственно слышались, не произвели на нее никакого впечатления. Минут десять Дэвид упорно смотрел на ее темные блестящие волосы и прозрачную белую руку. Он шевелился, кашлял — был уверен, что пассажирка знает об его присутствии, но она не подняла глаз. Он жалел, что раньше не привел с собой отца Ролана; тот при виде печали и отчаяния в ее глазах нашел бы нужные слова, которых он сам не мог найти. Дэвид Рэн снова встал. В это мгновение два мощных паровоза были прицеплены к поезду. Толчок оказался таким сильным, что Дэвид едва не упал. Но Даже сейчас женщина не подняла головы.
Во второй раз он вернулся в купе для курящих.
Отец Ролан не сидел больше, съежившись в углу. Он стоял, засунув руки в карманы, и тихо насвистывал. Его шляпа лежала на диване. Впервые Дэвид увидел его круглое, загрубелое, потемневшее от непогоды лицо, не затененное полями большой стетсоновской шляпы. Он имел вид одновременно и моложе и старше своих лет. Его лицо, как разглядел теперь Дэвид, выражало почти юношескую энергию. Но густые волосы были совсем седые.
Поезд начал двигаться. Отец Ролан на одно мгновение отвернулся к окну, затем взглянул на Дэвида.
— Мы тронулись с места, — сказал он. — Мне скоро слезать.
Дэвид сел.
— На каком расстоянии от ближайшей узловой станции находится та хижина, о которой мы говорили? — спросил он.
— На расстоянии двадцати — двадцати пяти миль. Там нет ничего, кроме одной хижины и лисьего питомника, принадлежащих, как я уже вам говорил, французу Торо. Там не бывает постоянной остановки, но поезд замедляет ход, чтобы сбросить мой багаж и дать мне возможность спрыгнуть. Индеец с моими собаками ждет меня у Торо.
— А оттуда, от хижины Торо, далеко до места, которое вы называете домом?
— До моей собственной хижины много миль; но я буду дома, всюду дома, когда достигну лесов. Моя хижина находится на низком берегу озера Год, на расстоянии трехсот миль к северу от хижины Торо.
Положив руку на плечо Дэвида, отец Ролан спросил:
— Думали ли вы о моих словах?
— Да. Я заходил сюда, но вы спали.
— Я ни одной минуты не спал. Мне послышался шорох около двери, но, взглянув, я никого не увидел. Вы мне говорили, что едете на запад — в горы Британской Колумбии?
Дэвид кивнул головой. Отец Ролан сел рядом с ним.
— Вы мне не сказали, зачем вы туда едете, — продолжал он. — После того как я услышал вашу историю, Дэвид, мне кажется, я и сам догадался. Вероятно, вы никогда не узнаете, почему я принял так близко к сердцу ваш рассказ и отчего теперь вы мне стали близки. Я понял, что, отправляясь на запад, вы просто скитаетесь, тщетно, бессмысленно пытаетесь убежать от чего-то. Разве не так? Вы убегаете, стараетесь отделаться от того, от чего нельзя спастись бегством — от воспоминаний. В Японии и на островах Южного Ледовитого океана можно помнить так же хорошо, как на Пятой авеню в Нью-Йорке. Вам не путешествия нужны, Дэвид. Вам нужно вернуться к жизни. А для того чтобы снова вдохнуть в вас мужество и жизнерадостность, нет лучшего средства, чем это!
Отец Ролан указал рукой во тьму ночи.
— Вы понимаете под этим бурю, снег?..
— Да, бурю, снег, солнечный свет и леса — десятки тысяч миль нашей Северной страны, край которой вы только и видели. Вот что я хотел сказать. Но прежде всего я думал об ужине, который ожидает нас у Торо. Хотите вы слезть со мной и ужинать в хижине француза, Дэвид? Потом, если вы решите не сопровождать меня к озеру Год, Торо доставит нас и ваш багаж обратно на станцию. Это будет великолепный ужин или завтрак! Я уже сейчас ощущаю его запах. Мне кажется, я слышу, как Торо ругается из-за опоздания поезда, и я готов держать пари, что у него уже наготове и рыба, и филе из лося, и куропатки. Ну, что вы скажете? Сойдете вы вместе со мной?
— Это слишком соблазнительное предложение для голодного человека.
Отец Ролан усмехнулся.
— Голод! Вот настоящее средство богов, когда ремень затянут не слишком туго. Если я хочу узнать характер и качества человека, я спрашиваю об его аппетите. Если у человека хороший аппетит, он не воткнет вам ножа в спину. Я — гастроном, Дэвид. Я предупреждаю вас об этом, пока мы не слезли у хижины Торо. Я люблю поесть, и француз это знает.
Отец Ролан так весело потирал руки, его лицо так оживилось от предвкушения ужина, что Дэвид заразился его хорошим настроением. Он схватил руку отца Ролана и потряс ее, прежде чем осознал, что означает его жест.
— Я сойду с вами у хижины Торо! — воскликнул он. — А потом, если я буду себя чувствовать так, как сейчас, а вы не потеряете охоты к моему обществу, я отправляюсь с вами в Северную страну.
Слабый румянец появился на его щеках. Его глаза заблестели. Отец Ролан, заметив происшедшую в нем перемену, обеими руками сжал руку Дэвида.
— Когда вы кончили рассказ о женщине, я уже знал, что у вас великолепный аппетит, — возбужденно воскликнул он. — Я знал это, Дэвид. И я хочу вашего общества — так хочу, как никогда не хотел общества кого-либо другого.
— Это меня удивляет, — произнес Дэвид с легкой дрожью в голосе. Он внезапно освободил руку и вскочил на ноги.
— Посмотрите на меня! — воскликнул он. — Я — физическая развалина. Вы не станете отрицать этого. Посмотрите на мои руки. Я никуда не гожусь. Я очень ослабел. Аппетит, о котором вы говорили, миф. За целый год я ни разу не поел, как следует. Почему вы хотите иметь меня своим товарищем? Почему вы думаете, что вам будет приятно возиться с таким больным неудачником, как я, в вашей суровой стране? Или к этому побуждают вас ваши моральные принципы?
Дэвид Рэн тяжело дышал. Его лицо залилось румянцем, когда он заговорил о своей слабости.
— Почему вы хотите, чтобы я пошел с вами? — спросил он. — Почему вы не предложили этого другому человеку, со здоровой кровью и неиспепелившимся сердцем, а предложили мне?
Отец Ролан собрался было заговорить, но спохватился. С быстротой молнии в нем произошла таинственная перемена: его глаза потухли; лицо омрачилось, словно тень страданья прошла по нему. Через секунду он заговорил:
— Я руководствуюсь в данном случае не принципами, Дэвид. У меня есть личные, эгоистические причины хотеть, чтобы вы были со мной. Возможно, что я нуждаюсь в вас больше, чем вы будете нуждаться во мне.
Он протянул руку.
— Дайте мне ваши квитанции. Я пройду в багажный вагон и распоряжусь, чтобы ваш багаж сбросили вместе с моим.
Дэвид отдал квитанции. Когда отец Ролан ушел, он сел. Впервые за много месяцев он почувствовал интерес к жизни. Ночная непогода и все случившееся зажгли в нем странный огонь. Новые силы начали бороться с его болезнью. Его мысли больше не возвращались к тому, что он оставил на востоке. Он думал о женщине, но о той женщине, которая сидела в третьем от него вагоне. Его преследовали ее прекрасные глаза, отчаяние и странная скорбь, светившиеся в их глубине. Не только несчастье и безнадежность, но и трагедию видел Дэвид в этих глазах. Он решил рассказать отцу Ролану об этой пассажирке и отвести его к ней.
А кто такой отец Ролан? Дэвид впервые задал себе этот вопрос. Этого маленького человека окружала какая-то тайна, столь же странная и непонятная, как и та, которую он уловил в глазах женщины. Осторожно заглянув в купе, он видел, как отец Ролан сидел, прижавшись в углу у окна. А несколько позже он видел, как женщина забилась в свой угол. В эти минуты в них было что-то общее. Почему отец Ролан предложил ему, а не кому-либо другому отправиться вместе на Север? И, развивая эту мысль, Дэвид Рэн подошел к другому, еще более удивительному вопросу: почему он принял предложение?
Он стал пристально всматриваться в темноту, как бы ища в ней ответа. Только теперь он заметил, что буря утихла. Вместе с тем немного посветлело. Прижавшись лицом к стеклу, он мог различить темную стену леса. По стуку колес он знал, что два паровоза развили большую скорость. Он взглянул на часы: было четверть двенадцатого. Поезд двигался уже полчаса и, вероятно, к полуночи прибудет на узловую станцию.
Дэвиду показалось, что прошло всего несколько минут, когда его часы тихо пробили полночь. Одновременно раздался пронзительный свисток паровоза, и показались тусклые огни станции. Как сообщил отец Ролан, поезд должен был стоять здесь пятнадцать минут. По слабо освещенной платформе взад и вперед пробегали люди, предлагая проголодавшимся пассажирам кофе, сандвичи и горячий ужин.
Дэвид снова подумал о женщине, ехавшей в третьем вагоне. Ему хотелось знать, не сошла ли она здесь. Он подошел к двери купе и с полминуты поджидал отца Ролана. Очевидно, тот задержался из-за каких-то недоразумений, которые, быть может, Дэвид мог бы уладить. Он колебался, не зная, направиться ли ему к отцу Ролану или последовать властному побуждению пройти назад в третий вагон. Ему хотелось посмотреть, очнулась ли заинтересовавшая его женщина от своей задумчивости и там ли еще она. По крайней мере, так он думал, входя в третий вагон.
Вагон оказался пустым. Женщина ушла. Даже старый господин, ходивший на костылях, вышел, привлеченный громкими криками официантов. Подойдя к тому месту, где прежде сидела женщина, Дэвид остановился и хотел было повернуть назад, как вдруг его взгляд случайно обратился в сторону окна. Он уловил облик чьего-то лица, повернувшегося в его сторону. То было ее лицо. Она заметила Дэвида и узнала его. Казалось, одно мгновение она колебалась. В ее глазах снова появился какой-то блеск, губы задрожали, словно собираясь что-то произнести. Затем женщина исчезла из поля его зрения, слившись с темнотой. Некоторое время Дэвид продолжал пристально всматриваться в поглотивший ее мрак. Когда он отошел от окна, его взгляд упал на диван, на котором она сидела; на диване что-то лежало.
Это был маленький пакетик, завернутый в газету и перевязанный красным шнурком. Дэвид взял его и повертел в руках. Пакетик был дюймов восемь в длину, дюймов пять-шесть в ширину и не толще, чем в полдюйма. Газета казалась старой, и печать на ней почти стерлась.
Дэвид снова выглянул в окно. Показалось ли ему, или он действительно увидел вдали это бледное лицо? Его пальцы сжали тонкий пакет. Если она еще не ушла и он сможет ее найти, у него есть основание подойти к ней. Она что-то оставила. Простая любезность требует, чтобы он вернул ей позабытую вещь. Так объяснял себе Дэвид свое поведение, когда, очутившись на покрытой снегом платформе, стал искать незнакомку.
Глава IV. В ХИЖИНЕ ТОРО
Дэвид шел в том направлении, где, ему казалось, он видел в последний раз лицо женщины, и остановился как раз вовремя, чтобы не упасть с края платформы. Впереди была сплошная мгла. Вряд ли она пошла сюда.
Дэвид повернул назад. Продолжая поиски, он прошел мимо багажного вагона; кто-то схватил его за руку. Рядом с ним стоял отец Ролан. Они вместе отправились вдоль поезда.
— С багажом все улажено, — сказал отец Ролан. — Мы оба выйдем у хижины француза.
Дэвид сунул в карман тонкий пакет. Он уже не испытывал такого сильного желания рассказать отцу Ролану о незнакомке — по крайней мере, в настоящее время. Его поиски оказались тщетными. Женщина исчезла, как будто и в самом деле растворилась в темноте за дальним концом платформы. Дэвид пришел к заключению, что она жила в этом городе — Грэйхеме — и, несомненно, на вокзале ее встретили друзья. Может быть, сейчас она рассказывает им, или мужу, или взрослому сыну о чудаке, который самым забавным образом разглядывал ее. Неудачные поиски привели к тому, что Дэвид начал испытывать неприятное чувство: он сознавал, что вел себя глупо и позволил воображению взять верх над здравым смыслом. Скорее всего, он сам убедил себя, что женщина в большом затруднении. И так как ему не удалось добыть доказательств, которые подтверждали бы правильность его предположений, он решил умолчать обо всем происшедшем.
Послышалось громкое предупреждение о том, что поезд сейчас отойдет. Пассажиры начали входить в свои вагоны, а отец Ролан повел Дэвида к багажному вагону.
— Нам предложено ехать вместе с багажом, чтобы не произошло ошибки или задержки, когда мы будем выходить, — пояснил он.
Они сели в теплый освещенный вагон. Дэвиду сразу бросились в глаза вещи его и отца Ролана, сложенные около самых дверей. Дэвиду принадлежали чемодан и два саквояжа, между тем, как багаж отца Ролана состоял главным образом из ящиков и туго набитых рогожных мешков и весил не меньше полутонны. Около кучи вещей стояли весы. Указав на них кивком головы, Дэвид странно усмехнулся. С их помощью он сможет доказать, как мало подходит он к роли спутника отца Ролана. Он стал на весы, которые показали сто тридцать два фунта.
— При моем росте я должен был бы весить сто шестьдесят, — брезгливо проговорил Дэвид. — Вы видите, до чего я дошел?
— Я знал одну двухсотфунтовую свинью, которая огорчалась, что ее хозяин держал хорьков, — и в ней осталось всего девяносто фунтов, — со своей странной усмешкой возразил отец Ролан. — Огорчение — одна из самых неприятных и убийственных вещей на земле, Дэвид, вроде черной оспы или пули, пронзившей сердце. Вы видите этот мешок?
Он указал на один из рогожных мешков.
— Вот противоядие. Для человека, потерявшего почву под ногами, лучшее лекарство — хорошая пища. Этого мешка достаточно, чтобы вернуть к жизни троих.
— Что в нем такое? — с любопытством спросил Дэвид.
Его спутник нагнулся, чтобы рассмотреть привязанный к мешку кусочек картона.
— В нем содержится ровно сто десять фунтов бобов, — ответил он.
— Бобов! Я питаю к ним отвращение!
— Их ненавидит большинство неудачников, — весело подтвердил отец Ролан. — Но бобы обладают одним ценным свойством. Если вы лишаетесь омаров и фаршированных раков и наступает момент, когда вы ничего не имеете против бобов в ежедневном меню, то рубка деревьев доставляет вам больше удовольствия, чем слушание оперы. Но I бобы должны быть хорошо приготовлены и служить приправой к жареной утке, куропатке или к нежному мясу кролика.
Дэвид ничего не ответил.
Через некоторое время поезд начал замедлять ход, приближаясь к хижине Торо. В ответ на свисток паровоза багажный кондуктор вскочил с места и открыл двери вагона.
— Теперь скорей слезайте, — сказал он Дэвиду и отцу Ролану. — Мы здесь не остановимся и сбросим ваш багаж на ходу.
С этими словами он выбросил из вагона мешок с бобами. Отец Ролан стал ему помогать, и Дэвид увидел, как его чемодан и саквояжи последовали за бобами.
— Снегу много и притом рыхлого, так что с вещами ничего не сделается, — успокоил его отец Ролан, выкидывая пятидесятифунтовый ящик со сливами.
Теперь до Дэвида донеслись звуки: крики мужчин, адский визг собак и все покрывавший лай лисиц.
Внезапно промелькнул фонарь, затем другой, третий; какой-то бородатый человек с суровым разбойничьим лицом побежал за вагоном. Последний ящик и последний мешок были выброшены, и кондуктор прокричал Дэвиду:
— Прыгайте!
Лицо и фонари остались позади, вокруг было абсолютно темно, когда Дэвид не без страха выбросился из вагона. Он грузно упал в рыхлый снег. Подняв голову, он увидел, как отец Ролан вылетал из вагона. Кондуктор помахал фонарем; паровоз ответил резким свистком, и поезд умчался. Только тогда, когда фонарь последнего вагона стал походить на красного светлячка, Дэвид поднялся на ноги. Отец Ролан уже встал, а вдоль пути к ним быстро приближались два или три фонаря.
Все происшедшее показалось Дэвиду необычайно занимательным, и он внезапно почувствовал, что начинает совершенно новую жизнь — жизнь, о которой ему приходилось читать, о которой он иногда мечтал, но с которой никогда не соприкасался.
Лай лисиц, визг собак, мелькавшие на дороге фонари, ночной мрак, живительный запах хвои, разлитый в морозном воздухе, который он глубоко вдыхал своими легкими — все это заставляло сильнее биться его сердце; а ведь всего несколько часов тому назад он считал себя конченным человеком! У Дэвида не было времени разобраться в своих новых ощущениях: он только испытывал необычный трепет.
Подходили со своими фонарями Торо и индеец. Через несколько мгновений, взглянув на освещенное фонарем лицо француза, Дэвид подумал, что этот человек — живое воплощение того нового мира, в который он, выпрыгнув из багажного вагона, ныне вступал. Торо имел очень живописный вид: обрамленное темной бородой лицо, белые, точно слоновая кость, зубы, яркая, трехцветная, обшитая красной каймой шерстяная куртка Гудзоновой компании и причудливая шапка из меха водяного кота — все это произвело на Дэвида сильное впечатление. В придачу ко всему голос Торо гремел, когда он, мешая французский язык с индейским, выражал свою радость по поводу того, что отец Ролан не умер и наконец приехал. Позади француза, напоминая таинственного бронзового сфинкса, стоял закутанный индеец с неподвижным темным лицом. Но его глаза засияли, когда отец Ролан поздоровался с ним, — засияли так, что Дэвид был им сразу очарован.
— Счастлив с вами встретиться, мсье, — проговорил француз.
Нация, к которой он принадлежал, сохраняла свою вежливость даже в лесах. Пожатие Торо походило на пожатие отца Ролана — таких рукопожатий Дэвиду не приходилось испытывать при встречах со своими городскими друзьями.
Затем отец Ролан произнес:
— Это Мукоки, который служит мне уже много лет.
Дэвид протянул индейцу руку. Несколько секунд Мукоки смотрел ему прямо в глаза, затем его плащ распахнулся, и тонкая темная рука высунулась наружу. Получив урок от отца Ролана и француза, Дэвид вложил в пожатие всю свою силу. Никогда в своей жизни Мукоки не удостаивался такого теплого пожатия белого человека, если не считать его хозяина, отца Ролана.
Тем временем отец Ролан успел справиться насчет ужина. Торо что-то ответил по-французски.
— Он говорит, что хижина напоминает начиненную вкусными вещами большую жареную утку, — со смехом сказал отец Ролан. — Идемте, Дэвид! Наши вещи заберет Мукоки.
После непродолжительной ходьбы Дэвид увидел хижину. Она стояла под защитой темных сосен. В двух окнах, выходивших в сторону полотна железной дороги, приветливо светился огонь. Когда путники приблизились, Дэвид услышал зловещий лязг цепей и скрежет зубов. Лай лисиц прекратился, а вой и рычание собак стали еще более яростными. Пройдя еще несколько шагов, они очутились перед дверью. Открыв дверь, Торо отступил назад.
— Сперва вы, сударь, — улыбнувшись, сказал он по-французски Дэвиду. — Если бы я вошел в свой дом раньше гостя, это принесло бы мне несчастье, быть может, все мои лисицы подохли бы.
Дэвид вошел в хижину. Спиной к нему, склонившись над столом, стояла индеанка. Она была стройна, как тростинка; ее блестящие черные волосы двумя длинными тяжелыми косами спускались вдоль ее спины. Через мгновение индеанка повернула свое круглое темное лицо; ее глаза и зубы блеснули, но она не промолвила ни слова. Торо, согласно своим понятиям, счел излишним представить Дэвиду свою жену, походившую на дикий лесной цветок. Отец Ролан, потирая руки и смеясь, что-то сказал женщине на ее родном языке, и та застенчиво засмеялась. Ее веселость оказалась заразительной: Дэвид улыбнулся, лицо отца Ролана от удовольствия покрылось маленькими морщинами, зубы француза так и сверкали. В большой печи трещал огонь.
Чудесная перемена стала медленно происходить в Дэвиде. Эта сколоченная из грубых бревен хижина своим весельем подействовала на него возбуждающим образом. Его тело, ослабевшее под бременем долгих душевных и физических страданий, казалось, наполнилось новыми силами.
Мари что-то сказала своему мужу; тот, распахнув дверцу духовки, вытащил громадную сковородку с жарким, при виде которого отец Ролан вскрикнул от радости.
— Утка, откормленная рисом, и кролик, мой любимец кролик, зажаренный с луком и хорошо поперченный, — пожирая глазами сковороду, объявил отец Ролан. — Разве есть на земле лучшее блюдо, чтобы вдохнуть жизнь в человека? А кофе, Дэвид! Кофе, приготовленный Мари! Ведь это настоящая амброзия, настоящий эликсир юности! Снимите пиджак, Дэвид, и будьте, как дома!
Снимая пиджак, а вслед затем воротник и галстук, Дэвид думал о своем чемодане, полном изящных костюмов, пикейных рубах, высоких воротничков, замшевых перчаток и почувствовал, как загорелись кончики его ушей. Он сейчас жалел, что отдал отцу Ролану квитанцию от этого чемодана.
Дэвид и отец Ролан сели за стол. Торо сел с ними за компанию, а Мари осталась стоять позади. Вначале Дэвид недоумевал, как приступить к делу. Перед ним стояла большая оловянная тарелка, а на ней лежала трехфунтовая жирная, прекрасно зажаренная утка. Чтобы выиграть время, он засучил рукава и выпил стакан воды, вместе с тем наблюдая за голодным отцом Роланом. Тот вонзил свою вилку в грудь утки, схватил пальцами ножку и, сильно дернув, оторвал ее. Дэвид и раньше ел уток, подававшихся под изысканными соусами, но та, которую он ел у Торо, была совсем не похожа на все, которые ему приходилось пробовать. Он с опасением принялся за трехфунтовую порцию, а покончив с ней, почувствовал такое удовлетворение, какого никогда прежде не испытывал. Дэвид готов был устыдиться своей прожорливости, но заметил, что отец Ролан, казалось, только вошел во вкус: справившись с уткой, тот с жаром атаковал кролика с луком. Дэвид же ограничился тем, что выпил три чашки кофе.
Окончательно насытившись, отец Ролан откинулся со вздохом удовлетворения и вытащил из одного из своих объемистых карманов потертый кожаный мешочек. Оттуда достал черную трубку и табак. Торо и Дэвид последовали его примеру.
Мари уселась около стены и не присоединялась к их обществу. Опираясь на руку, сияющими глазами она смотрела на довольные лица мужчин. Картина, представшая ее взору, вполне вознаграждала ее за все труды. У нее был счастливый вид. Дэвид чувствовал, что в этой простой бревенчатой хижине царила радость, радость дружбы и любви, которой так сильно недоставало ему в его богатом, роскошном доме.
Немного времени спустя Торо провел Дэвида в предназначенную для него маленькую комнатку, отделенную деревянной перегородкой от комнаты, в которой должен был спать отец Ролан. Владелец лисьего питомника поставил на стол около кровати лампу и пожелал Дэвиду спокойной ночи.
Был третий час, но Дэвиду не хотелось спать. Сняв ботинки и наполовину раздевшись, он сел на край кровати и унесся мыслями к событиям последних часов. Он снова вспоминал женщину в поезде — женщину с такими прекрасными, темными глазами и изможденным лицом, и достал из кармана позабытый ею пакет. Он с любопытством посмотрел на красный шнурок, обратил внимание, как крепко был затянут узел, и долго вертел пакетик в руках прежде чем разорвал шнурок. Ему было несколько стыдно той горячности, с которой он стремился узнать, что завернуто в истрепанную газету. Он сознавал неблагородство своего любопытства, хотя и уверял себя, что сейчас, когда пакет остался без владельца, нет никаких причин не развернуть его. Дэвид не сомневался, что ему больше никогда не придется увидеть эту женщину, что она навсегда останется для него загадкой, разве только содержимое пакета откроет ему ее имя.
Спустя полминуты, газета лежала на полу; Дэвид, приблизившись к лампе, наклонился над своей находкой. Приоткрыв от изумления рот, с замирающим сердцем он внимательно смотрел.
Глава V. ДЕВУШКА НА КАРТОЧКЕ
Дэвид держал в руках фотографическую карточку девушки. Начав разворачивать газету, он увидел край серого картона и угадал, что содержалось в пакете. А взглянув на карточку, он застыл в изумлении.
Для него это была странная ночь. Какие-то неведомые силы вовлекли его в таинственное приключение и заставили забыть о самом себе. Он испытал новые чувства, встретился с новыми людьми и заглянул в новую жизнь. Он видел горе и счастье. В течение последних часов с ним случилось много неожиданностей, но самое необычайное ощущение он испытывал теперь, сидя в одиночестве на краю своей кровати.
Девушка на карточке казалась не мертвым произведением фотографического аппарата — она казалась живой! Таковы были первая мысль, первое впечатление Дэвида. Можно было подумать, что это именно он, неожиданно подойдя к ней, взволновал ее своим появлением, вызвав в ней этот взгляд — напряженный, немного испуганный и в то же время сердитый взгляд человека, застигнутого врасплох и готового к бегству. В эти первые мгновения Дэвид не изумился бы, если бы девушка стала двигаться, убегать от него и с быстротой птицы исчезла бы с картона. Ведь не могло быть сомнений, что кто-то застиг ее врасплох; испугал ее и в то же время рассердил; вызвал в ней стремление вспорхнуть, как потревоженная птица — и в этот самый момент щелкнул аппарат.
Дэвид еще ближе придвинулся к лампе и продолжал пристально смотреть. Девушка стояла на плоском уступе скалы у края маленького озерка. Позади нее расстилался ковер белого песка, а дальше виднелись скалистое ущелье и склон горы. Девушка стояла босиком. Ее руки были обнажены до локтей. Все эти детали вырисовывались перед Дэвидом поодиночке, как будто сразу охватить всю картину он не мог. Девушка слегка наклонилась вперед; ее платье спускалось лишь немногим ниже колен. И когда она так стояла, со сверкающими глазами, с полуоткрытым ртом, налетевший ветер разметал по плечам и груди ее вьющиеся волосы. Дэвид видел, как играли в них солнечные лучи. Губы девушки дрожали, словно она собиралась заговорить с ним. Среди суровых скал она выделялась, тонко очерченная, как камея, стройная, как тростинка, дикая, трепещущая, прекрасная. Она жила. Ее присутствие здесь, в комнате Дэвида, казалось таким же реальным, как присутствие женщины в поезде.
Глубоко вздохнув, Дэвид снова уселся на край кровати. Он услышал, как в соседней комнате заскрипела кровать под отцом Роланом, укладывавшимся спать. Затем раздался голос отца Ролана:
— Спокойной ночи, Дэвид!
— Спокойной ночи!
Некоторое время Дэвид сидел неподвижно, внимательно глядя на бревенчатую стену комнаты, а затем снова склонился над карточкой. Прежние черты исчезли, он смотрел на нее более спокойно, более критически, немного недовольный сам собой из-за того, что так поддался воображению. Взглянув на оборотную сторону карточки, он обнаружил надпись. Только с большим трудом ему удалось разобрать слова: «Файрпен-Крик, река Стайкайн, август…» дата стерлась. И это было все: ни одного слова, которое могло бы помочь Дэвиду узнать имя таинственной женщины в поезде или ее отношение к странной девушке, изображенной на карточке.
Еще раз попытался он найти разгадку тайн этой ночи в самом изображении девушки. И пока он смотрел, в его мозгу возникал вопрос за вопросом. Что ее взволновало? Кто ее испугал? Чем объясняется ее поза и выражение лица, в которых чувствуются одновременно и вызов и страх? Лицо девушки невольно напоминало Дэвиду о женщине в поезде, в глазах которой он тоже увидел страх и какой-то странный вопрос. Он не пытался найти решение всех этих загадок и продолжал рассматривать карточку. Девушка была очень молода: Дэвиду она казалась почти ребенком. Ей могло быть семнадцать лет, может быть, месяцем или двумя больше.
Теперь Дэвид разглядел чулки, лежавшие на белом песке, а рядом с ними какой-то предмет, похожий на туфлю или мокасин, — и у него блеснула догадка. Девушка бродила босиком по воде озерка, и кто-то ее потревожил; она обернулась, прыгнула на плоскую скалу, ее руки слегка сжались, глаза засверкали, волосы рассыпались по трепетно вздымавшейся груди. И в этот момент, когда она стояла, готовая бороться или бежать, ее образ был запечатлен фотоаппаратом. Пока вся эта картина проносилась в воображении Дэвида, слабая улыбка играла на его губах — улыбка, в которой было больше иронии, чем веселья. Сегодня он в дурацком настроении. Только глупость, болезненная фантазия могли заставить его видеть трагедию в лице незнакомки в поезде. Бессонница, душевная усталость, с которыми уже двое суток боролся его организм, притупили в нем чувства и разум. Дэвид испытывал малоприятное желание смеяться над самим собой. Трагедия! Женщина в затруднении! Он пожал плечами и с холодной усмешкой посмотрел на карточку девушки. Конечно, нет ничего трагичного или таинственного в ее позе на этой скале! Она купалась одна, вдали от всех, как ей казалось; кто-то подкрался и помешал ей: и аппарат щелкнул в тот самый момент, когда она еще не решила, пуститься ли ей в бегство или остаться и гневно обрушиться на неожиданного пришельца. Все это стало ясно Дэвиду. Всякая девушка на ее месте обнаружила бы те же чувства. Но… Файрпен-Крик, река Стайкайн… Она была дитя природы, дитя этих гор и диких скал… прекрасная, стройная, как цветок, красотой превосходившая…
Дэвид сжал губы. Не успела мысль промелькнуть в его голове как карточка перед его глазами исчезла, словно покрывшись золотой завесой; через секунду она стояла перед ним, а золотая завеса превратилась в чудесную мантию ее волос — сверкавших, рассыпавшихся волос, из-под которых виднелась голая белая рука и ее лицо — насмешливое, бесстрашное, смеющееся над ним. Проклятье! Неужели он никогда не сможет похоронить это воспоминание. Неужели и на эту ночь он не освободится от мучительного образа, образа своей жены. Девушка на скале, напоминающая стройный цветок… Женщина в комнате — похожая на златокудрую богиню… Обе застигнуты врасплох. Какое дьявольское внушение заставило его подобрать в вагоне карточку!
Его пальцы сжали карточку, готовые разорвать ее на клочки. Надорвав уже картон, Дэвид внезапно удержал свой бессознательный порыв. С карточки снова смотрела на него девушка, смотрела ясными большими глазами, удивленная его слабостью, пораженная внезапным покушением на нее, изумленно вопрошавшая его. Только теперь Дэвид увидел в ее глазах вопрос, которого раньше не замечал. Казалось, она собирается его о чем-то спросить, с ее губ, казалось, готовы /сорваться слова, слова, предназначенные ему, именно ему.
Пальцы Дэвида разжались. Он расправил разорванный конец картона, действуя так осторожно, словно то была рана на его собственном теле. Эта карточка имела много общего с ним самим: она затерялась, лишилась своего места, своего дома; как и ему, отныне ей предстоит скитаться, зависеть от милости судьбы. Почти с нежностью он снова завернул ее в газету и положил на стол.
Дэвид медленно разделся. Перед тем как завернуться в одеяло, он дотронулся рукой до своего лба: лоб лихорадочно горел. Это было в порядке вещей и не обеспокоило Дэвида. Последнее время, почти всегда ночью, его охватывало лихорадочное состояние. За ним на следующий день обычно следовала жестокая головная боль.
Он потушил свет и, вытянувшись под теплым одеялом, стал со страхом ожидать начала своих обычных мук. Они терзали его каждую ночь, постепенно лишая его последних сил. Его ослабевшие, разбитые нервы отказывались служить! Его охватывала безграничная скорбь, впереди не виднелось никакого просвета! И все из-за нее, златокудрой богини, которая смеялась ему в лицо, чей смех никогда не перестанет звучать в его ушах. Он заскрежетал зубами и судорожно вцепился пальцами в одеяло. Неужели после всего происшедшего, она, эта женщина, бывшая его женой, до сих пор держит его в своих оковах, порабощая его мысли? Почему он не может встать, пожать плечом, рассмеяться и благодарить судьбу хоть бы за то, что у них не было детей? Почему он не в силах так поступить? Почему? Почему?
Еще долго, казалось, повторял Дэвид этот вопрос. Ему чудилось, что он громко, с дикой яростью выкрикивал его. Наконец он очутился совсем близко от девушки, которая стояла на скале и ждала его. Напоминая чудесный цветок, девушка наклонилась к нему; ее руки простерлись, рот приоткрылся, ее глаза засияли. Она прислушивалась к его крику: почему? Почему?
Дэвид спал. Это был глубокий спокойный сон. Ему снилось, что он лежит около тенистого озерка; ветер нежно шелестит верхушками каких-то странных деревьев; тихо журчит прихотливый ручеек.
Глава VI. ПОБЕДА ДЭВИДА
На смену ночной буре пришел ясный солнечный день. Когда Торо встал, зимнее солнце весело сверкало в верхушках деревьев. Было девять часов. Стоял сильный мороз. Окна покрылись толстым слоем инея, золотившегося в лучах солнца. Прежде чем развести огонь в большой печи, владелец питомника открыл дверь своей хижины, чтобы посмотреть на градусник, и услышал, как трещат от мороза деревья в лесу. В это утро градусник показывал сорок семь градусов ниже нуля. Мороз изрядный. Торо вернулся в хижину и, поеживаясь, закрыл дверь. Затем он направился к печке, но, не дойдя до нее, остановился в изумлении.
Накануне отец Ролан просил его не шуметь утром, чтобы дать Дэвиду возможность поспать часов до двенадцати — ведь тот был болен, устал и нуждался в отдыхе. И вдруг Дэвид стоял на пороге своей комнаты и весело кивал головой. Казалось, что за прошедшую ночь он помолодел лет на пять.
Торо улыбнулся, обнажив зубы.
— Добрый день, — заговорил он на своем ломаном французском языке. — Мне было предписано не шуметь, чтобы не мешать вам спать.
Кивком головы француз указал на комнату отца Ролана.
— Меня разбудило солнце, — сказал Дэвид. — Идите сюда. Мне хочется, чтобы вы посмотрели.
Торо подошел и встал рядом с ним. Дэвид указал ему на то окно комнаты, которое было обращено к восходящему солнцу. Оно тоже покрылось инеем, сверкавшим золотистым огнем.
— Думаю, что этот свет разбудил меня, — произнес Дэвид. — Как чудесно!
— В доме очень холодно, и иней лежит толстым слоем, — сказал Торо. — Едва я затоплю печь, он быстро растает. И тогда вы увидите солнце — настоящее солнце.
Дэвид смотрел, как француз разводил огонь. Он хорошо спал эту ночь и ни разу не проснулся за те шесть часов, которые провел в постели. Впервые за много месяцев он спал так крепко. А сейчас у него не болела голова, он легко дышал, воздух действовал на него точно какое-то укрепляющее средство. Огонь разгорелся, и вместе с теплом распространился приятный запах сосновой смолы. В комнату вошла Мари, на ходу кончая заплетать свои блестящие черные волосы. Дэвид кивнул ей. Мари улыбнулась, сверкнув своими белыми зубами. Дэвид почувствовал радость, радость за Торо, на долю которого выпало такое счастье. Оба они, и мужчина и женщина, были счастливы.
Торо пробил лед в воде и наполнил таз. Дэвид не привык мыться по утрам ледяной водой, но он отважно принялся за дело. Маленькие осколки льда кололи кожу, холодная вода обжигала тело. Вытираясь грубым полотенцем, Дэвид почувствовал, что его зубы стучат.
Мари и Торо, умывшись вслед за Дэвидом, занялись приготовлением завтрака. Дэвид неожиданно для себя обнаружил, что он с интересом наблюдает за всякими мелочами. Он следил за взмахом длинного ножа, которым Торо проворно нарезал рыбу, за тем, как Мари обваливала в муке отрезанные толстые куски и бросала их в котелок, наполненный горячим жиром. Запах свежей, только вчера пойманной Торо в проруби рыбы возбудил в Дэвиде аппетит. Это было нечто неожиданное, столь же неожиданное, как и все то, что с ним происходило со вчерашнего вечера.
Он направился в свою комнату, чтобы надеть воротник, галстук и пиджак; но едва он увидел на столе завернутую в газету карточку, как его мысли приняли другое направление. В одно мгновение Дэвид схватил карточку. Теперь, днем, при свете солнца, он ожидал, что увидит в ней перемену. Но перемены не оказалось: девушка была такой же, как и ночью — в ее глазах светился вопрос, на губах все еще дрожали непроизнесенные слова. Внезапно Дэвид вспомнил о том, что ему приснилось этой ночью: как он лежал у спокойного темного озера, вокруг него раздавался нежный шепот леса, а на скале, словно охраняя его, стояла девушка.
Он вспомнил, что в одном из его саквояжей лежала лупа. Уверяя себя, что он делает это исключительно из праздного любопытства, Дэвид достал лупу и стал тщательно рассматривать неразборчивую надпись на обороте карточки. Теперь он ясно различил дату, обнаружил следы написанных карандашом и стершихся цифр. Дата относилась к августу прошлого года. Он сам не мог отдать себе отчета, почему это открытие так подействовало на него, почему мысль о том, что девушка так недавно стояла на этой скале, принесла ему удовлетворение. Бессознательно Дэвид начал относиться к девушке на карточке, как к живому существу. Она смотрела на него дружелюбно. Под ее взглядом он уже не чувствовал себя таким одиноким. Вряд ли она могла сильно измениться с прошлого года, с того момента, когда кто-то испугал ее там, у скалы.
Заслышав голос отца Ролана, Дэвид снова завернул карточку, но уже не в потрепанную газету, а в шелковый носовой платок, который он поспешно вытащил из своего саквояжа. Затем он спрятал карточку в саквояж и запер его на ключ. Когда Дэвид снова вышел из своей комнаты, Торо рассказывал отцу Ролану о том, как рано встал его гость. Здороваясь с Дэвидом, отец Ролан внимательно посмотрел ему в глаза и заметил происшедшую в нем перемену.
— Вижу, что вы хорошо провели ночь! — воскликнул он.
— Великолепно! — подтвердил Дэвид.
В окно в тех местах, где иней уже оттаял, проникали золотые солнечные лучи. Положив руку на плечо Дэвида, отец Ролан указал на окно.
— Подождите, пока вы попадете туда, — произнес он. — Это только начало, Дэвид.
Все уселись за стол. Завтрак состоял из рыбы и кофе, хлеба и картофеля и… бобов. В конце завтрака Дэвид неожиданно спросил у отца Ролана.
— Слышали ли вы когда-нибудь о реке Стайкайн?
Отец Ролан выпрямился и, перестав есть, так взглянул на Дэвида, словно этот вопрос задел его за живое.
— Я знаю одного человека, который много лет прожил на реке Стайкайн, — ответил он после небольшой паузы. — Ему хорошо знакомо все течение реки. Она протекает по северной части Британской Колумбии и берет начало недалеко от Юкона. Это дикая страна, страна, менее известная теперь, чем шестьдесят лет тому назад, когда там царила золотая лихорадка. Тэвиш мне много рассказывал о той стране. Странный человек — этот Тэвиш. Его хижина лежит на нашем пути к озеру Год.
— Не говорил ли он вам когда-нибудь, — произнес Дэвид с какой-то странной дрожью в голосе, — … не говорил ли он вам когда-нибудь о маленькой речке, о притоке Файрпен?
— Файрпен… Файрпен, — пробормотал отец Ролан. — Тэвиш рассказывал мне о многих местах, но такого названия я не помню. Файрпен! Постойте, он говорил! Я теперь вспомнил. Он жил там один год, тот год, когда он перенес оспу. Он едва не умер там. Мне хочется, Дэвид, чтоб вы встретились с Тэвишем. Мы остановимся на ночлег в его хижине. Он любопытный тип.
Внезапно он вернулся к вопросу Дэвида, спросив:
— А что вы хотите знать о реке Стайкайн и Файрпен-Крике?
— Я читал об этих местах и заинтересовался ими, — ответил Дэвид.
— Судя по тому, что говорил Тэвиш, это очень дикая страна. Однако шестьдесят лет тому назад, во время золотой лихорадки, там, наверно, было много белых. Я думаю, теперь их там немного. Тэвиш сможет дать вам точные сведения: он вернулся оттуда только в сентябре прошлого года.
Дэвид больше не задавал вопросов и все свое внимание перенес на рыбу. В это время во дворе раздался лай лисиц, постепенно перешедший в настоящий рев. Торо улыбнулся.
— Я должен был накормить лисиц еще два часа тому назад; а они знают время кормления, — объяснил он.
Встав из-за стола, он произнес, обращаясь к Дэвиду:
— Я сейчас буду их кормить. Может быть, вы хотите посмотреть?
Вместо Дэвида ответил отец Ролан.
— Через десять минут мы будем готовы. Пойдемте со мной Дэвид. Я для вас кое-что приготовил.
Они вошли в маленькую комнату, в которой провел ночь отец Ролан. Указав рукой на свою кровать, он произнес:
— Ну, Дэвид, переоденьтесь!
Дэвид с некоторым беспокойством обратил внимание на костюмы, в которых появились утром отец Ролан и Торо: на них были толстые шерстяные фуфайки, теплые штаны, спускавшиеся немного ниже колен, длинные ненецкие чулки и мокасины из оленьей кожи. Сейчас, когда Дэвид посмотрел на кровать, его беспокойство по поводу собственного костюма рассеялось. Он начал переодеваться и меньше, чем через четверть часа, принял вид, соответствующий его новой жизни. Когда отец Ролан снова вошел в комнату, чтобы научить его, как следует подвязывать мокасины, он принес с собой меховую шапку.
В ответ на вопросительный взгляд Дэвида отец Ролан сказал:
— У меня всегда есть несколько запасных костюмов, а шапку сделала Мари. Она сняла мерку с вашей шляпы, и пока мы спали сшила из меха водяного кота эту прелестную шапку.
— Мари… сшила… для меня? — спросил Дэвид.
Отец Ролан утвердительно кивнул головой.
— Сколько я должен уплатить?..
— В лесу, Дэвид, между друзьями не бывает разговоров о плате.
— В таком случае, может быть, Мари разрешит мне подарить ей что-нибудь, сделать маленький подарок в знак моей благодарности… моей дружбы?..
Не дожидаясь ответа отца Ролана, Дэвид прошел в свою комнату. Открыв ключом один из своих саквояжей — тот, в который раньше положил карточку девушки, — он вынул из него маленькую коробочку, и, вернувшись к отцу Ролану, протянул ему. Суровые складки образовались вокруг рта Дэвида.
— Отдайте это от моего имени Мари, — сказал он.
Отец Ролан взял коробочку и, не взглянув на нее, посмотрел Дэвиду прямо в глаза.
— Что в ней? — спросил он.
— Медальон, — ответил Дэвид. — Ее медальон. В нем есть портрет, ее портрет, единственный, который я имею. Будьте добры, уничтожьте, пожалуйста, портрет, прежде чем отдадите медальон Мари.
Отец Ролан увидел, как внезапно что-то затрепетало в горле Дэвида. Он с такой силой сжал в руке маленькую коробочку, что едва не раздавил ее. Его сердце забилось от радости. Встретив взгляд Дэвида, он произнес только одно слово, которым выразил наполнявшее его чувство. Это слово было — победа!
Глава VII. ДЭВИД ВСТРЕЧАЕТСЯ С БЭРИ
Отец Ролан сунул в карман коробочку с медальоном и вместе с Дэвидом вернулся в комнату, где их ждал Торо. Они втроем вышли из хижины. Едва они показались перед домом, как собаки встретили их оглушительным воем. Дэвид увидел десятка два рвавшихся на своих цепях диких, свирепых собак с длинной шерстью и белыми острыми клыками.
Мукоки принес мешок с мороженой рыбой. Торо взвалил его на плечи и отправился за хижину, туда, где гуще росли сосны. Дэвид и отец Ролан последовали за ним. Вскоре они приблизились к первому домику для лисиц.
Все это время отец Ролан ощущал в своем кармане маленькую коробочку с медальоном и не переставал думать о том, как бы поскорее уничтожить находившуюся в нем карточку. Он боялся, что Дэвид, поддавшись слабости, переменит свое решение и возьмет обратно портрет женщины, которая едва не погубила его, и с нетерпением ждал удобного момента. Торо бросил несколько рыб сквозь проволочную решетку первого домика и начал объяснять Дэвиду, почему в каждом из десяти домиков находятся две самки и только один самец и почему для лисиц необходимы теплые домики с зелеными крышами. Этим моментом воспользовался отец Ролан и повернул назад к хижине. Едва хижина скрыла его от глаз Дэвида, как он достал из кармана коробочку, открыл ее, вынул медальон и взглянул на портрет.
Стиснув зубы, с каким-то странным огнем в глазах он вытащил портрет из медальона и разорвал его. Дело было сделано!
Отец Ролан вернулся к лисьему питомнику в тот момент, когда Торо уже кончал свой обход. Дэвида там не было. В ответ на вопрос отца Ролана, Торо кивнул головой по направлению к чаще леса.
— Он сказал, что хочет немного пройтись по лесу.
Отец Ролан что-то пробормотал, а затем с внезапным блеском в глазах проговорил:
— Я покину вас сегодня.
— Сегодня! — удивленно вскрикнул Торо. — Сегодня? Ведь уже скоро полдень!
— Он не способен к большим переходам, — ответил отец Ролан, кинув головой в сторону, куда ушел Дэвид. — Он слишком слаб. Если мы отправимся в полдень, то до темноты у нас будет четыре часа. Мы остановимся у Оленьей реки. До нее всего восемь миль, но на первый раз для моего друга этого достаточно. А кроме того, — он на мгновенье умолк, словно взвешивая свои соображения, — я хочу поскорей увезти его.
Торо поднял с земли пустой мешок и сказал:
— Мы сейчас начнем нагружать сани. На каждую собаку придется, вероятно, по доброй сотне фунтов.
Когда они подходили к хижине, отец Ролан бросил взгляд назад, чтобы убедиться, не вернулся ли Дэвид.
Отойдя на несколько шагов в глубь леса, Дэвид остановился в немом восхищении. Он очутился на крошечной полянке окруженной неподвижными, точно мертвецы, соснами, и елями, покрытыми саваном свежевыпавшего снега. Не слышалось ни щебетания птиц, ни шелеста их крыльев; ни один звук не нарушал чудесной тишины. В эти мгновения Дэвиду казалось, что он стоит на пороге великого загадочного безмолвного Севера. Он знал, что перед ним распахнулась дверь в новый мир, который простирался на сотни, тысячи миль; мир белый, прекрасный, грозный, незыблемый и вечный. В этот мир его звал отец Ролан, и он, Дэвид, почти дал свое согласие. Внезапно Дэвид расхохотался, и в этом горьком смехе звучала насмешка над самим собой. Какое право имеет он вступить в этот мир? Ведь уже сейчас от нескольких сот шагов, пройденных по глубокому снегу, у него разболелись ноги!
В невеселом настроении направился Дэвид по новой дороге к хижине. Он чувствовал все возраставшую жгучую злость на самого себя. С того дня или, вернее, ночи, когда судьба набросила черную завесу на его жизнь, когда его солнце перестало светить ему, Дэвид потерял всякий интерес к окружающему. Его уносило течением, а он не пытался бороться, и беспредельное горе и отчаяние довели до полного истощения его умственные и физические силы. Иногда Дэвида охватывало чувство жалости к самому себе. Но сейчас, в первый раз за все время, он проклинал себя. Сегодня эти несколько сот шагов по снегу были для него пробным камнем. Они показали, как он слаб. Он перестал быть человеком! Он был…
Дэвид сжал руки. В нем вспыхнул гнев. Отправиться с отцом Роланом? Вступить в этот мир, где, как он знал, царил великий закон жизни — закон выживания наиболее приспособленных? Да, он отправится! Его тело и мозг заслужили наказание, и они его получат! Он отправится и будет бороться — или умрет. Эта мысль наполнила сердце Дэвида непреклонной решимостью.
Внезапно глухое, свирепое рычание нарушило мрачные размышления Дэвида. Обогнув стоявшее на его дороге дерево, он очутился лицом к лицу с каким-то животным, распростершимся под толстой сосной. Это была привязанная к дереву собака. Дэвид смотрел на нее с любопытством, не понимая, зачем ее посадили на цепь в таком укромном месте, вдали от хижины. Огромная, походившая на волка собака после первого предупреждающего рычания не издавала ни звука и не шевелилась. Но каждый мускул ее тела, казалось, напрягся, а клыки угрожающе блестели. И в то же время, несмотря на свою свирепую внешность, зверь боялся — производил впечатление загнанного существа, пленника. Дэвид заметил, что у собаки только один здоровый, налившийся кровью и злобно насторожившийся глаз. Второй глаз закрывала опухоль. Кровь текла из губ животного и капала на снег около его передних лап, одна из этих лап была сломана.
— Ах ты, бедняга! — проговорил вслух Дэвид.
Он уселся на ствол упавшего дерева, находившийся на расстоянии нескольких футов от конца удерживавшей собаку цепи и смотря прямо в налитый кровью глаз, еще раз повторил:
— Ах ты, бедняга!
Бэри, пес, не понял его. Он был удивлен тем, что появившийся откуда-то человек не имел при себе дубины. Бэри привык к дубине. С тех пор как он себя помнил, дубина играла главную роль в его жизни. Удар дубины был причиной опухоли на его глазу; удар дубины выбил один из его зубов и разбил губы. Но сидевший перед ним человек не имел дубины и смотрел приветливо.
— Ах ты, бедняга! — повторил Дэвид в третий раз, а затем с возмущением прибавил: — Черт его возьми, этого Торо, что он с тобой сделал!
Дэвид любил собак и не боялся их. Он встал с бревна и подошел ближе. Теперь Бэри мог бы достать его горло, но он не шевелился, только его покрытое густой шерстью тело слегка дрожало. Его единственный красный глаз был устремлен прямо на Дэвида.
Дэвид произнес еще раз:
— Эх ты, бедный, несчастный дикарь!
В его голосе звучали участие и ласка; вытащив свою руку из толстой рукавицы, он собирался было наклониться над Бэри, как вдруг резкий крик остановил его и заставил отскочить назад. В двухстах футах от него стоял Торо вне себя от ужаса. В руке он сжимал винтовку.
— Назад! Назад! — резко прокричал он. — Ради Бога, назад!
Дэвид не двинулся с места и спокойно перевел взгляд с Торо на собаку. Бэри совершенно изменился: ощетинясь, угрожающе рыча, он смотрел своим единственным глазом на Торо.
Увидев, что Дэвид все еще стоит на месте, француз от ужаса не мог произнести ни слова и взял винтовку на прицел. Дэвид услышал щелканье поднимаемого курка. И Бэри тоже услышал его. Инстинктивно он понял значение этого резкого металлического звука и, тихо взвизгнув, медленно пополз на брюхе к Дэвиду.
Торо опустил винтовку и, не веря своим глазам, наблюдал за происходящей сценой. Дэвид, улыбаясь, смотрел на приближавшегося к нему Бэри. Дюйм за дюймом Бэри подползал к нему на брюхе; добравшись наконец, до Дэвида, он снова обернулся к Торо и угрожающе зарычал. Дэвид нагнулся и погладил собаку. Под его ласковой рукой Бэри вздрогнул всем телом, точно его что-то УКОЛОЛО.
Так Бэри встретился с человеком-другом!
Когда Дэвид снова взглянул на Торо, лицо француза было мертвенно-бледно. С большим трудом тот заговорил:
— Это невероятно. Я до сих пор не могу поверить.
Он вздрогнул. Дэвид с удивлением посмотрел на него, не понимая причины его страха. Торо заметил это и, указав на Бэри сказал:
— Это плохой пес, сударь, плохой! Хуже его нет в здешней стране. Он родился среди волков, и сердце его полно жаждой убийства. В нем четверть волчьей крови. Его волчьей натуры нельзя сломить даже дубиной. Он побывал у шести хозяев, и ни один из них не мог с ним справиться. Я сам бил его до полусмерти, но это не принесло никакой пользы. Он растерзал двух моих собак. Однажды он едва не вцепился мне в горло. Я боюсь его. Месяц тому назад я посадил его здесь на цепь и с тех пор не в состоянии отвязать его: он растерзал бы меня на клочки. Вчера я бил его, едва не убил, и все же он готов был вцепиться мне в горло. Поэтому я решил покончить с ним. Отойдите в сторону, сударь, я сейчас всажу ему пулю в голову!
Торо снова поднял свою винтовку. Дэвид отстранил ее рукой.
— Я могу отвязать его? — спросил он.
Прежде чем француз ответил, он смело подошел к дереву. Бэри не повернул головы, продолжая смотреть на Торо. Через минуту Дэвид держал в своей руке отвязанный от дерева конец цепи.
— Готово! — сказал он с легкой гордостью с голосе. — А я не пользовался дубиной, — прибавил он.
Торо ахнул от изумления. Дэвид снова прикрепил цепь к дереву. Он чувствовал восторг в своем сердце от одержанной победы. Он совершил то, чего Торо не решался сделать. Эти несколько минут воскресили в нем частицу прежнего человека. Бэри пробудил в нем что-то. Бэри и дубина. Дэвид подошел к Торо.
— Я отправлюсь на Север с отцом Роланом, — сказал он. — Может быть, вы отдадите мне эту собаку, Торо? Это избавило бы вас от труда убить ее.
Прежде чем ответить, Торо несколько секунд смотрел на него в недоумении.
— Эту собаку? Вам? На Север? — он с ненавистью и презрением взглянул на Бэри. — Неужели вы этого хотите?
— Да. Вам это, может быть, покажется странным, Торо, но эта безобразная, свирепая собака мне нравится. И мне думается, что и я ей нравлюсь.
— Но взгляните на ее глаз…
— На какой глаз? — спросил Дэвид. — На тот, который закрылся из-за вашей дубины?
— Он этого заслужил, — проворчал Торо. — Он хватил мою руку. Я говорю о другом глазе, о том, который сверкает дьявольским огнем! Я уж вам сказал, что в нем четверть волчьей крови…
— А лапу ему сломали тоже дубиной? — прервал Дэвид.
— Она была уже сломана, когда я купил его год тому назад. Я его не калечил. Ну, что ж, пусть это животное будет вашим. Да хранит вас от него судьба!
— А как его зовут?
— Индеец, к которому он попал еще щенком лет пять тому назад, назвал его Бэри, что на наречии племени Собачьих Ребер значит «Дикая кровь». Ему больше подошла бы кличка «Дьявол».
Пожав плечами, Торо направился к хижине. Последовав за французом, Дэвид оглянулся на Бэри. Громадное животное встало на ноги и, натягивая цепь, жалобно скулило ему вслед.
Глава VIII. ВЫСТУПЛЕНИЕ НА СЕВЕР
К великому удивлению Торо, отец Ролан ни слова не возразил против того, чтобы Дэвид стал хозяином Бэри. Когда француз, оживленно жестикулируя, описывал происшедшую в лесу сцену, лицо отца Ролана выражало удовлетворение: он понял, что в Дэвиде снова пробудились давно погасшие чувства.
После того как Торо кончил рассказ и недовольно пожимая плечами ушел, Дэвид заговорил:
— Это несчастное животное тоже раздавлено жизнью. Я до такого состояния все-таки никогда не доходил. Никогда. Убить его? Ну, если ваша волшебная Северная страна сумеет сделать человека из такой развалины, как я, — она, наверно, сможет переродить собаку, которую дубиной довели до безумия. Разве не так? ч
Все это говорил совершенно новый Дэвид. В его голосе звучали гнев, глубокая жалость, почти упрек. Щеки его покрылись румянцем, глаза метали искры. Дэвид взглянул на отца Ролана, как бы ожидая ответа, а затем продолжал:
— Как ничтожен человек, который не может удержаться от жалоб на свою судьбу, — проговорил он с холодной улыбкой. — Нужно действовать, а не хныкать. Это животное там, в лесу, всегда готово действовать. Я же вел себя, как побитая дворняжка. Там, в той комнате, мне нужно было бы иметь нравственную смелость Бэри — мне нужно было убить, убить их обоих! Я убежден, что этого требовала справедливость.
Отец Ролан ничего не произнес в ответ. Через несколько секунд он указал на Торо и Мукоки, которые стали нагружать сани.
— Сегодня великолепный день. Сразу после обеда мы тронемся в путь. Надо связать ваши вещи в тюк.
Дэвид молча направился в комнату и занялся укладкой своих вещей. Отложив все не нужное ему для предстоящего путешествия, он упаковал оставшееся имущество в один из своих кожаных саквояжей. Некоторое время он не мог решить, что ему сделать с карточкой девушки. Дэвид дважды запирал ее в саквояж, а под конец положил в боковой карман своей куртки, оправдывая перед самим собой свой поступок теми соображениями, что рано или поздно он покажет карточку отцу Ролану, поэтому лучше иметь ее под рукой.
Когда Дэвид снова вышел из хижины, отец Ролан показал ему предназначенное для него снаряжение. Дэвид с любопытством разглядывал короткоствольную винтовку и тяжелый автоматический револьвер. Ему мало приходилось иметь дело с огнестрельным оружием, а тяжелый револьвер, который отец Ролан вертел в руках, казался ему вовсе загадкой. Дэвид честно признался, что плохо знаком с такими вещами. Отец Ролан добродушно рассмеялся, надел на себя ремень с кобурой и объяснил, с какой стороны должен висеть револьвер и где должны помещаться кожаные ножны с длинным, остроконечным охотничьим ножом. Затем они занялись лыжами. Это были длинные узкие лесные лыжи. Отец Ролан положил их на снег и показал Дэвиду, как их надевать без помощи рук. Затем Дэвид три четверти часа обучался, как нужно пользоваться этим средством передвижения людей Севера. По окончании своего первого урока он снял лыжи и прислонил их к стене хижины рядом с винтовкой. Он тяжело дышал, и его сердце сильно билось.
— Совсем задыхаюсь, — с трудом проговорил он.
Затем, переводя дыхание, он взглянул на отца Ролана и спросил:
— Да разве же я смогу держаться с вами наравне в пути? Я выбьюсь из сил, не пройдя и мили!
— А каждый раз, как вы выбьетесь из сил, мы будем укладывать вас в сани, — успокоил отец Ролан. — Вы совсем неплохо справлялись, Дэвид. Через две недели вы будете проходить на лыжах по двадцать миль в день.
Неожиданно отец Ролан о чем-то вспомнил и после некоторого колебания произнес:
— Дэвид, если вам нужно написать письма… привести в порядок дела…
— Я не собираюсь писать писем, — быстро прервал Дэвид. — С делами я покончил несколько недель тому назад. Я готов.
Захватив с собой одну мороженую рыбу, он вернулся к Бэри. Тот почуял его издалека; и когда Дэвид показался на маленькой полянке, Бэри лежал, распростершись на брюхе и уткнувшись мордой в снег. При приближении Дэвида он не сделал ни одного движения, только странная дрожь пробегала по всему его телу. Изгнанный людьми, окровавленный, избитый Бэри, вероятно, впервые в своей жизни чувствовал присутствие друга, человека-друга.
Дэвид смело приблизился, наклонился и стал гладить тихо заскулившего Бэри. Только когда Дэвид снова исчез в направлении к хижине, Бэри принялся за свою рыбу.
Отец Ролан находился в некотором затруднении, не зная, как быть с Бэри.
— Мы не можем запрячь его вместе с моими собаками, — заявил он. — Ни одна из них не уцелеет, пока мы достигнем озера Год.
Дэвид уже раньше думал об этом. 362
— Он будет сопровождать меня, — уверенно проговорил он. — Перед тем как тронуться в путь, мы просто освободим его.
Отец Ролан одобрительно кивнул головой. Торо, который слышал этот разговор, презрительно пожал плечами и угрюмо проворчал:
— Сегодня ночью он присоединится к волкам и начнет грабить мои западни.
Действительность, казалось, подтвердила слова Торо. После обеда трое мужчин отправились к Бэри, и Дэвид снял с ошейника цепь. Несколько мгновений Бэри как будто не сознавал, что он свободен, а потом совершенно неожиданно, едва не сбив Дэвида с ног, перепрыгнул через упавшее дерево и исчез в лесу. Француз был доволен.
— Сегодня ночью этот изверг будет с волками!
Когда собаки уже были запряжены и все приготовления к отъезду закончены, отец Ролан вошел в хижину, чтобы отдать Мари медальон. Он быстро вернулся. По его сигналу Мукоки взмахнул своим длинным бичом и впереди собак пустился в путь. Собаки медленно сдвинулись с места и последовали прямо за ним, удерживая сани в таком положении, что их полозья скользили по следам, проложенным лыжами индейца. Отец Ролан шел вслед за санями, а Дэвид — позади него. Напоследок Торо заговорил так тихо, что его мог слышать только Дэвид:
— До озера Год, мсье, длинный путь, и вы пускаетесь в него со странным человеком… со странным человеком. Когда-нибудь, если вы не забудете Пьера Торо, вы, может быть, сумеете рассказать мне о том, что мне так давно хочется знать. Да хранит вас судьба, мсье!
Торо остался позади. Затем еще раз раздался его голос, выкрикивавший последние напутственные пожелания. Идя за отцом Роланом, Дэвид размышлял о значении таинственных слов француза и о том, почему они были произнесены лишь в самый последний момент. Странный человек! «Да хранит вас судьба!

Кервуд Джеймс Оливер - Девушка на скале => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Девушка на скале автора Кервуд Джеймс Оливер дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Девушка на скале своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Кервуд Джеймс Оливер - Девушка на скале.
Ключевые слова страницы: Девушка на скале; Кервуд Джеймс Оливер, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Нагие и мёртвые