Сеймон Норман - Мир пауков 39. Угроза 
А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Влодавец Леонид Игоревич

Черный ящик - 3. Выход на бис


 

Тут выложена бесплатная электронная книга Черный ящик - 3. Выход на бис автора, которого зовут Влодавец Леонид Игоревич. В электроннной библиотеке forumsiti.ru можно скачать бесплатно книгу Черный ящик - 3. Выход на бис в форматах RTF, TXT или читать онлайн книгу Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 3. Выход на бис без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Черный ящик - 3. Выход на бис = 396.76 KB

Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 3. Выход на бис => скачать бесплатно электронную книгу



Черный ящик – 3
OCR formatted by Ksu Datch
Леонид Влодавец
Выход на бис
Я и не знал… (Вместо пролога)
— Не надо! Я все скажу! Все! — коротко стриженный, здоровенный, с претензиями на качка тридцатилетний мужик дрожал, как осиновый лист, прикованный наручниками к столбу.
И было отчего. Перед ним, в земляном полу сарая, зияла глубокая яма-колодец. Пока пустая. Но рядом, в точно такой же, почти доверху залитой еще не застывшим бетоном, судорожно подергивались две босые человеческие ступни. Это были последние судороги, секунда — и все кончилось. Пальцы застыли скрюченными.
— Заливай, Бето! — произнес голос невидимого человека. Парень в строительной робе и подшлемнике включил насос, и жидкий бетон зашмякал в яму, из которой торчали пятки. Минута — и яма заполнилась по края, поверх пяток налилось сантиметров двадцать.
— Ну, что ты хотел сказать, дорогой? — спросил невидимый.
— А-з-з… — промычал пленник.
— Успокойся, успокойся! Мужчиной небось себя считаешь. Дайте ему водички. Буль-буль-буль! Полегче стало?
— Спа-асибо… — Зубы брякали о края граненого стакана.
— Так кто вам аванс заплатил?
— Сема С-сызранский…
— И он тебе сказал, что надо убрать мужика, который на фото? Он или нет, сука?! — Звонкая плюха по щеке.
— О-он… — кивнул прикованный, переставая заикаться. — Пустите! Я и так много сказал!
— Много, много. А может, еще одну фамилию забыл? Может, в яме припомнишь, а? Чего башкой мотаешь, козел? Страшно? Понятно… Пластырь на морду! Перцовый! Так. А теперь отстегните его — и в яму. Головой вверх, в наручниках. Шланг! Насос!
Вновь с противным жидко-дерьмовым звуком захлюпал бетон.
— Стоп! Пока только по колено.
— Давайте третьего! К столбу!
Приволокли еще одного с заклеенным пластырем ртом. Пристегнули.
— Здорово, Киборг! — сказал по-прежнему невидимый. — Значит, решил дела поправить, так? А о здоровье не подумал. Вот и надорвался. Видишь, как твои корешки загибаются? Одному, считай, что повезло — пары минут не мучился. Второму похуже придется. Дольше помирать станет. Ну а с тобой вообще хреново. У тебя смерть ужасная будет. Мне так приказали, понимаешь? Чтоб у тех, кто останется, голова нормально работала. Ты можешь все что угодно рассказывать, себя не спасешь. Был бы ты железный, как тот Робокоп, шансы выжить еще имел бы. Но увы…
— М-м-м-м! — промычал в это время тот, кого уже по колени залили бетоном. Понимал, что последний шанс выжить упустить нельзя.
— А-а, — удивился невидимый, — ты еще живой? Сказать хочешь? Отлепите-ка пластырь, должно быть, товарищ какие-то интересные подробности вспомнил. Или, может, все-таки ты, Киборг, скажешь? А? Может, вспомнишь, где Сызранский?
— Вспомню! Вспомню! — истерически крикнул пристегнутый к столбу.
— Хорошо. Покажешь, как туда проехать, поблажку дадим. Но сперва посмотришь, как твой второй друг на отдых уходит. Заслуженный… Бето, бетон!
Вновь заурчал и захлюпал насос, послышалось отвратительное шмяканье. Бурое месиво залило человека в яме до пояса, потом — по грудь, затем — по плечи, по шею. Густая каша из цемента, песка и гравия поднялась до заклеенного рта, забурлили пузырьки около носа, в отчаянной, но совершенно бессмысленной борьбе за жизнь тело задергалось в искусственной трясине, тщетно пытаясь глотнуть воздуха, но вместо него глотая бетон…
— Какие проблемы, начальник? — Голый, весь в наколках и жирных складках бугай, ошарашенно моргая, сидел на краю кровати, вытянув руки вверх. На него смотрели четыре ствола. Две растрепанные, в размазанном макияже молодые шлюшки, сжавшись в комок, юркнули под простынки.
— К стене! — Бугая хлестнули дубинкой по спине, дали ботинком под копчик, приложили лбом о стену. — Стоять! Ноги шире плеч!
— Постановление-то есть? — взвыл бугай, на спине которого наискось набухала багровая полоса.
— Молчать! Мордой в стену, не двигаться! — И — еще дубьем, с другой стороны. Дуло крепко вдавилось в лысеющий затылок.
— А понятые? — Ответом был крепкий удар по почкам. Бугай охнул и выматерился.
Один из тех четверых в сером камуфляже, что ворвались в комнату, сорвал простыню с проституток и рявкнул, хотя и фальцетом:
— Марш в ванну, курвы! Бегом! — Перепуганные девки, вовремя вспомнив о стыде, позакрывали титьки ладошками и, согнувшись, словно бы от рези в животе, шмыгнули в коридор. Серый камуфляжник распахнул дверь ванной комнаты, тычками в спину затолкал туда шлюх и запер задвижку.
— Одеться-то дайте! — простонал татуированный. — У меня ж пушки в заднице нет. Да и вообще нет у меня ее. В завязке я, бля буду. Не мучайся, командир. Ошиблись вы, братки, не того ищете.
— Заткнись, Сема! Сейчас оденешься. — Один из «серых» двумя пальцами противоножевой перчатки брезгливо взялся за валявшиеся на простыне трусы и бросил их владельцу. Потом швырнул майку. Внимательно ощупав брюки и рубашку, а еще круче того — пиджак и стоптанные ботинки, тоже вернул хозяину.
— Наручники! — Щелкнули браслетки. — Пластырь на морду!
Пошел! Живо!
Когда Сему тащили вниз по узкой лестнице пятиэтажки без лифта, он дрыгался и мычал. Кто-то из жильцов, встревоженный шумом, поглядел в «глазок».
— Что там? — с замиранием сердца спросила жена бдительного обывателя.
— Да бандита этого забрали, из двадцать пятой квартиры. Слава богу, милиция еще работает, оказывается…
На улице Сему втолкнули в фургончик-«уазку» без опознавательных знаков. Он думал, что его в тюрьму везут…
… И очень удивился, когда его высадили у недостроенного склада. С крышей, но без пола.
— Стоять, падла! И не вякай. Вопрос один: кто дал заказ Киборгу и его чуханам? Быстро!
— Не знаю ничего.
— При нем повторишь?
— Не знаю такого.
— Киборга сюда.
Фонарь ярко посветил в Семину морду.
— Кто это? — спросили у Киборга.
— Сема Сызранский.
— Уверен?
— Как Бог свят!
— Врет он, козел гнусный. Знать не знаю.
— Кто врет?
— Киборг…
— Ты ж говорил, что не знаешь такого? Может, это наш подставной был? Колись, Сема! Иначе по-хорошему не умрешь, понял?
— Братаны, век воли не видать, в завязке я. Отродясь мокрух не робил. Тем более на заказ.
— Но Киборга знаешь?
— Может, и знаю, а может, и обознался… Уй!
Его стали с двух сторон лупасить дубинками. По спине, по животу, по ногам
— по чем ни попадя, ему только голову удалось закрыть…
— Забьете! — взвывал Сызранский. — Печенки у меня отбитые… Пацаны, пожалейте! Вас же самих засудят, погоны снимут…
— Стоп. — Сему перестали мутузить. — Ты думаешь, что мы менты?
Сема охнул сильнее, чем от боли.
— Хана… — сказал он обреченно. — Как же я не усек?
— А куда б ты на хрен делся? Короче, если знаешь, кто заказ до тебя довел, умрешь не больно. Если же хотя бы краем уха слышал, кто за всю эту нитку тянул, поживешь.
— Не выйдет. От тех будет не хуже.
— Ты соображал, на что шел?
— На деньги. С меня Равалпинди должок потребовал.
— И ты думал, что с такими лохами, как Киборг, заработать сможешь?
— Мне три куска надо было, всего ничего. Как раз бы рассчитался. Равалпинди я с аванса отдал, а потом мне по фигу, что эти недоделки наработают. Заказчик знает, как их найти. Он, правда, сам в таких делах порядочный лох.
— А не боялся, что он с тебя спросит, а не с них?
— Россия большая. Ушел бы. Равалпинди обещал пристроить к месту, если должок верну.
— Ладно. Равалпинди — это твоя проблема. Будешь отдавать исходного заказчика или нет?
— Командир, я сейчас дурной, могу не то выбрать. Дай подумать, а?
— Нет. Или говоришь исходного и получаешь право пожить, или умираешь точно так, как сейчас сдохнет Киборг.
Киборг заверещал, но ему дали по голове дубинкой и оглоушили. Уже лежащему в отключке запечатали рот пластырем и пристегнули к столбу.
Один из камуфляжников выдернул штурмовой нож и распорол на Киборге штаны, двое других подтащили к нему резиновый шланг со стальным наконечником…
— Запускай! — прозвучала команда. Заработал компрессор, которым приводят в действие отбойные молотки, струя воздуха под сильным давлением ворвалась во внутренности Киборга, разрывая их в клочья…
— Все скажу! — завизжал белый как мел Сема. — Можете убивать, только не так… Соловьев заказывал, Антон Борисович. Сына за сына.
— Вот и молодец. Хорошо, что сказал. А с чего это вдруг Равалпинди должок вспомнил?
— За кордон намыливается, по-моему… В Азию куда-то, к родне.
— Интересно. А я и не знал…
Часть I. ВЫХОД НА БИС
Кто я?
Внешний мир — пока я не уверился в этом окончательно — был не слишком просторной комнатой. Точнее, палатой. Слева было окно, из которою лился свет, справа — стена голубого цвета, прямо — узкая стена с дверью. Еще был стеклянный шкаф со склянками и инструментами. Пахло чем-то медицинским. Сзади меня что-то тихо гудело, жужжало и изредка попискивало. Но увидеть, что там находится, я не мог. Потому что не мог ни приподняться, ни голову поднять, ни даже просто повернуть ее чуть в сторону.
Впереди просматривалось что-то вытянутое и белое. Это было то, что прилагалось к моей голове. То есть туловище, ноги и руки. У меня должно было быть одно туловище и по две штуки ног и рук. Это я помнил. Но сколько было сейчас, не знал. Потому что не ощущал пока ничего. И даже в том, что у меня есть голова, немного сомневался. Голова — это я тоже помнил! — имеет свойство болеть, чесаться, ощущать подушку или что-нибудь еще, что под нее подложено. А то, откуда я глядел и слышал, ничего не чувствовало. Правда, думало, кажется.
Еще должна была быть шея. Если она есть, то, значит, я существую как целое. Но рук я не чувствую. Помню только, что они были. А есть ли они сейчас? Может, их и нет вовсе?
Может, меня нет, а все это происходит в загробном мире? Правда, для того, чтоб попасть в загробный мир, надо было сперва помереть от чего-то. А отчего я мог помереть?
Застрелить могли. Зарезать могли. Утопить могли, да сам по себе мог утонуть. Акулы могли сожрать. Мог разбиться, когда куда-то падал или прыгал с парашютом. Так и не припомню, чтоб он раскрылся. И тем более — был он у меня, этот парашют, или нет.
В поле зрения появилось нечто движущееся и белое. Человек. У него-то были руки, ноги и туловище. Даже голова со всеми причиндалами. Что это человек, а не ангел, я догадался сразу: ангелам выдают униформу без пуговиц, у них не предусмотрены головные уборы в виде белых шапочек, и самое главное — ангелам положено иметь за спиной крылья. А этот смахивал на врача.
Когда медик приблизился, я обнаружил, что в палате находится еще кто-то. Женщина, медсестра. Она появилась откуда-то сзади и подошла к врачу, и я услышал…
— Он открыл глаза, — доложила сестра. Она говорила по-испански.
— Очень хорошо, — кивнул врач, посмотрел куда-то за мою спину. Туда, где гудело, жужжало и попискивало.
— Пульс участился, — прокомментировала сестра, — теперь почти 55 в минуту. Еще три часа назад было не более двадцати.
— Я вижу, — произнес врач. — Произносил что-нибудь?
— Нет, только открыл глаза и поморгал.
— Он слышит нас? Вы проверяли реакцию? — поинтересовался врач.
— Нет, доктор.
— Интересно, понимает ли он по-испански?
— Вы слышите нас, сеньор? — спросила медсестра. — Если слышите, то закройте глаза.
Я подчинился и опустил веки.
— Еще раз, пожалуйста! — потребовал доктор. Должно быть, он думал, будто это случайное совпадение. Пришлось еще раз моргнуть.
— Вы меня понимаете? Если «да», то закройте только правый глаз, если «нет» — то левый.
Я закрыл правый глаз и, похоже, окончательно, убедил лекаря в том, что все слышу и понимаю.
— Можете что-нибудь сказать? — спросил доктор. Конечно, можно было бы сказать, если б язык ворочался, но я ограничился тем, что зажмурил левый глаз.
— Прекрасно, — произнес врач, как будто был очень доволен тем, что я не умею говорить. — Теперь я вам кое-что расскажу, а вы будете в нужных местах отвечать глазами «да» или «нет». Вы правильно меня поняли?
Я подмигнул правым глазом. Доктор начал:
— Сейчас вы находитесь в клинике «Сан-Николас», на острове Гран-Кальмаро. Сегодня 12 сентября 1996 года. В клинику вы поступили 24 августа 1994 года в коматозном состоянии. Вы меня понимаете?
Конечно, я понял не все. Не потому, что слова попались незнакомые. Мне даже было откуда-то известно, какое состояние называют коматозным. Где-то сохранилось воспоминание, что я в нем уже бывал. То есть мозги не работали, а сердце тюкало. Не понял я двух вещей. Первое: почему «большой кальмар» считается островом. Второе: что было до 12 сентября 1996 года или 24 августа 1994-го? Немножко сомневался и в том, правильно ли понимаю слово «год». Хотя точно знал, что между 1996-м и 1994-м — разница в два года.
Тем не менее, правый глаз у меня закрылся. Как сказать, что я понял, но не все, доктор не объяснял.
— Я, — для убедительности лекарь ткнул себя пальцем в грудь, — ваш лечащий врач, доктор Херардо Энрикес, а это сестра Пилар Эчеверрия. Все поняли, сеньор?
Тут все было ясно, и правый глаз уверенно закрылся.
— Отлично! — доктор Херардо похвалил меня за понятливость. — Надо думать, что с этого дня ваше состояние начнет улучшаться. Самое главное, чтобы восстановилась ваша речь, тогда нам будет легче судить о вашем состоянии. Вы меня понимаете? Врачу надо знать, что болит у пациента.
Это я понимал. Хотя у меня ничего не болело. Совершенно. Потому что, кроме носа, глаз и ушей, я вообще ничего не чувствовал. Даже не очень был уверен, что у меня все в комплекте. Шею и ту не ощущал.
Но я поверил доктору Херардо насчет того, что главное — восстановить речь. Потому что мне очень хотелось задать самый простой вопрос: «Доктор, вы знаете, кто я?»
Память вернула мне дикую чушь, если бы ее превратить в видеообразы, клипмейкеры всех времен и народов удавились бы от зависти.
Доктор с медсестрой отошли подальше от моего ложа, должно быть, чтобы поговорить на тему, что со мной делать. В принципе как они меня будут лечить и от чего, меня особенно не волновало. Если б язык ворочался, тогда можно было полюбопытствовать, сколько мне еще тут лежать, и так далее. Хотя они наверняка точного ответа не дали бы, но зато мог бы прикинуть, насколько все хреново.
Я задремал, врач ушел, а сестра принесла чашку с бульоном. Именно с этого бульона началось «возрождение моей личности».
Сестра стала осторожно, по чайной ложечке, вливать этот бульон мне в рот. При этом, чтоб я ненароком не захлебнулся, она приподняла мою голову, и я сразу ощутил, что у меня есть шея, а также затылок, потому что прикосновение пальцев сеньориты Пилар пришлись именно на эти части тела. А поскольку шея крепилась одним концом к затылку, а другим концом к позвоночнику — да простят мне специалисты издевательство над анатомией! — то я очень быстро начал чувствовать спину, лопатки, плечи и прочие элементы конструкции.
Пока я глотал бульон, мне удалось обнаружить, что язык у меня никуда не делся и даже, может быть, начнет ворочаться. Для начала этот самый язык почуял вкус бульона. Потом, отогревшись и отмокнув, действительно пошевелился. Но сказать ничего не смог, потому что забыл, как это делается.
Когда вечером появился доктор Энрикес, я, не отдавая себе отчета, спросил:
— Кто я?
Первый диалог
Сеньор доктор к этому вопросу был явно не готов.
— Он говорил до этого? — Энрикес обратил свой взор на сестру Сусану, которая перепугалась так, будто только тем и занималась, что обучала меня говорить по-испански.
— Нет, сеньор доктор. Он только шевелился, — пролепетала бедняжка.
— Невероятно! — вырвалось у доктора. — После двух лет пребывания в коме восстановление речи в течение первых суток! Надо бы посмотреть, описывались ли такие случаи в литературе…
— Кто я, доктор? — Мне было наплевать, описывались такие случаи раньше или нет. А вот знать, кто я такой, представляло для меня проблему насущную. Поэтому напомнить о себе повторно я счел нелишним.
— Кто вы? — переспросил Энрикес с легкой задумчивостью. Именно после этой задумчивой паузы мне стало ясно, что с тем же успехом я мог поинтересоваться о себе у подушки или кровати. — А вы сами о себе ничего не помните, сеньор?
— Ничего, — выдавилось из меня.
— Совсем ничего? — удивился Энрикес.
— Да, — ответил я.
— Хорошо, — сказал доктор Херардо, — вы помните что-нибудь из того, что я вам рассказал днем?
— Помню, — ответил я. — Вы говорили, что я поступил сюда 24 августа 1994 года. А сегодня 12 сентября 1996 года. Как я к вам попал? — Язык мой очень быстро обретал былую спортивную форму, и даже мозги ему не очень мешали.
Лекарь опять задумался. Мне показалось, что он либо не знает, что соврать, либо размышляет над тем, что мне можно говорить, а что нельзя.
— К сожалению, — произнес доктор, — мы сами знаем о вас немного. 23 августа 1994 года вы были обнаружены на отмели у северо-восточной оконечности острова…
— Какого? — перебил я.
— Гран-Кальмаро, естественно. Вам это что-нибудь говорит?
— Это Атлантический океан?
— Да. Более конкретно — Карибское море.
— Кто меня обнаружил?
— В полицию позвонил сеньор, пожелавший остаться неизвестным. Сообщил, что на отмели метрах в пятидесяти от берега лежит труп. Полиция прибыла туда через полчаса вместе с медицинским экспертом, который должен был…
Доктор замялся, видимо, опасаясь повредить моему психологическому состоянию, но я, поскольку уже ощущал себя живым, сам произнес то, что он произнести стеснялся:
— … констатировать смерть и произвести осмотр трупа.
— Да, именно так, — подтвердил Энрикес, — но оказалось, что у вас прослушивается сердцебиение и дыхание. Несмотря на полное отсутствие сознания и каких-либо реакций на внешние раздражители. Поэтому полиция приняла решение доставить вас в нашу клинику. Это прекрасное лечебное учреждение, и — что особенно важно — лечение у нас абсолютно бесплатное. Наша клиника является составной частью университета «Сент-Николас де Гран-Кальмаро». Мы не только занимаемся лечебной практикой, но и ведем научную работу.
Само собой, что бесплатность медицинского обслуживания я как-то пропустил мимо ушей — чисто рефлекторно, но вот когда услышал о научной работе, то почти сразу же понял: то, что меня два года держали тут бесплатно, наверняка связано с какой-нибудь монографией или диссертацией на тему о коматозном состоянии.
— А какое-нибудь расследование проводилось? — спросил я. — На тему того, как я угодил на ваш остров?
— Не знаю. Вероятно, полиция изучала этот вопрос, но нас не информировала. Более того, нас обязали сообщить, когда вы придете в себя и сможете разговаривать. В течение первых двух или трех месяцев они регулярно звонили в клинику и справлялись о вашем самочувствии, но затем, видимо, решили, что вы …
Деликатный доктор опять замялся.
— Решили, что я так и не приду в сознание? — подсказал я снова.
— Да, вероятно, так. Впрочем, они, по-моему, не имеют оснований считать, что вы стали жертвой преступления. У вас не было каких-либо серьезных ран и иных травматических повреждений, которые свидетельствовали бы о том, что вы подверглись нападению.
— А документов при мне никаких не было? — спросил я это больше для проформы.
— Разумеется, нет. Вас обнаружили в одних плавках. Может быть, теперь вы позволите мне задать несколько вопросов?
— Попробуйте, — ответил я.
— По вашему произношению, весьма характерному, надо сказать, я могу предполагать, что вы уроженец острова Хайди. Это совсем недалеко отсюда. Вам говорит что-нибудь название Хайди?
Хайди… Да, это кое-что говорило. Слово, как электрический импульс, пронеслось по очередной цепочке каких-то реле, замыкателей, проводочков и моторчиков. Эти моторчики закрутились, завертелись, потащили через мою память какие-то полустершиеся видения и картинки.
Промелькнули названия: Сан-Исидро, Лос-Панчос, высота 234,7, мыс Педро Жестокого, горы Сьерра-Агриббенья, Гуэскаде Вест-Индия, Касаде Эспирито Санто, еще чего-то… Потом имена зазвенели одно другого звончей: генералиссимус Педро Лопес, Хуан Антонио Кабальерос (Капитан), Чарльз Чаплин Спенсер (Китаец Чарли), Эстелла Рамос Роса (Элизабет Стил, или просто Киска), команданте или даже «хенераль» Альберто Вердуго (он же бывший ночной сторож из Лос-Панчоса). Потом припомнились имена менее громкие, но более приятные для воспоминаний: Мэри Грин, Синди Уайт, Марсела Родригес, Соледад (по последнему муху тоже Родригес)… Анхель… Голова явно не справлялась со всем обилием информации, которая выплеснулась наружу.
В этом последнем имени я почти сразу уловил особую близость к своей персоне. Еще чуть-чуть — и мне стало ясно: да, одно время это было мое имя. Но было ли оно действительно моим или всего лишь псевдонимом, это требовало уточнения. Ниточка, протянувшаяся от этого имени, повела вглубь, в самое начало, к рождению и крещению…
— Да, — ответил я, — может быть… Но я не могу вспомнить, где я там жил.
— Вам не следует перенапрягать память, — посоветовал врач. — То, что вы сегодня заговорили, это нечто неслыханное. Отдохните, постарайтесь не перегружать интеллект…
Я прикрыл глаза. Мозг стал мыслить быстрее, но в нем возникала прямолинейность, примитивизм и поспешность, свойственная подросткам. Я уже точно знал свой возраст: мне четырнадцать. Еще через пару секунд я был полностью уверен в том, что меня зовут Майк Атвуд. И в своем американском гражданстве абсолютно не сомневался, и в том, как я прожил свои четырнадцать лет, кто мои родители и где я нахожусь в настоящее время…
Дурацкий сон N 1 неизвестно кого. Досада
Я сидел на мягком сиденье автобуса, взбиравшегося в гору по извилистой дороге, бегущей по лесистому склону. Со мной — мои соученики: Дуг Бэрон, Дэн Мурилъо, Салли Мур, Лэйн Платт и еще двадцать четыре человека. Все эти ребята и девчонки не являлись моими врагами, хотя и настоящих друзей среди них было немного.
Но настроение у меня было не самое лучшее.
Это очень тошное чувство, когда ждешь-ждешь интересного и увлекательного события, а вместо этого получается черт знает что. А все от того, что вместо одного учителя на долгожданную экскурсию с нами поехал другой.
Мы почти полгода слушали рассказы Кристофера Конноли о предстоящей в начале летних каникул поездке в Пещеру Сатаны. Крис был в ней раз десять, но так и не прошел всю до конца.
Мистер Конноли преподавал географию и занимался спелеологией. С ним в пещере было бы намного интереснее, чем с занудной и скучной физичкой Тиной Уильяме. Еще бы! Ведь он обещал, что поведет нас в ту часть пещеры, которую обычным экскурсантам не показывают. Он собирался взять с собой отнюдь не всех, а лишь тех, кто будет назубок знать курс географии и сможет сдать не самые простые тесты по технике спелеологии.
Но за один день до поездки, тренируясь на скале, Крис неудачно соскочил с веревочной лестницы и вывихнул ногу. Травма была пустяковая, но в намеченный день он поехать не смог. Переносить экскурсию было уже поздно. Школьный совет, который оплачивал поездку, не хотел платить неустойку. А вместо Криса решили отправить мисс Уильяме, длинную очкастую физичку, которая первый год работала в нашей школе и никакой спелеологией в жизни не занималась.
Автобус довольно долго полз в гору по длинной дороге-серпантину. Все жевали конфеты, пускали пузыри из жвачки, хрустели кукурузой и чипсами, прикладывались к жестяным банкам с кока-колой. Тина Уильяме через каждые полчаса напоминала, что мусор надо складывать в контейнер и не прилеплять жвачку к окнам или к затылкам сидящих впереди девчонок. Никто и не собирался этого делать, но назойливость учительницы очень надоедала. Мой приятель Дуг Бэрон пробормотал:
— Если она не заткнется, я плюну жвачкой ей в рожу. У меня были похожие мысли. Конечно, плевать в физичку мы не стали. У этой дылды была очень тяжелая рука. Когда Дэн Мурилъо в ответ на какое-то замечание не очень громко обозвал ее шлюхой, она одним подзатыльником выкинула его из класса.
Наконец мы доехали. Автобус припарковался на стоянку, где стояло уже четыре десятка таких же школьных и туристических автобусов с эмблемами различных компаний. Номера были самые разнообразные — минимум из пяти близлежащих штатов, из Нью-Йорка и даже из Калифорнии. Еще больше разнились номера легковых машин. Там, по-моему, даже канадские и мексиканские номера просматривались.
К нам в автобус лез парень в белой каске с лампочкой, как у шахтеров, и голубом комбинезоне, на спине которого были нашиты светоотражатели — катафоты. Он улыбался во весь рот и говорил без умолку:
— Привет, я Тэд Джуровски! Компания «Пещера Сатаны» приветствует вас и желает приятной прогулки! Слабонервных нет? Никто не сомневается в Господе, который охраняет нас от нечистого? Тогда вперед, и да поможет нам Бог!
Тэд Джуровски повел нас к приземистому зданию с огромной вывеской: «Пещера Сатаны», на ходу рассказывая о том, что нам предстоит сделать перед тем, как спуститься в пещеру. Оказалось, что нам надо получить такие же каски, как у Тэда, и надеть светоотражающие безрукавки. Попутно он поведал, что аккумулятор при экономной работе может питать лампу на каске в течение сорока восьми часов, и тут же попросил, чтоб мы не торопились включать свои лампы. Успел он спросить у мисс Уильяме, сколько с ней приехало учеников, и предложил ей контролировать наше количество, чтоб никто не отбился и не потерялся.
Нас расставили в колонну по двое, впереди встал Тэд, а Тина Уильяме заняла место в хвосте. Мы с Дугом оказались где-то в середине. Таким порядком наша команда подошла к паре дверей, разделенных невысоким деревянным барьерчиком.
— Леди и джентльмены! — сообщил Тэд. — Мы спустимся на глубину сорок футов под поверхностью горы, на высоту примерно тысяча двести футов над уровнем моря. Сейчас в этом комфортабельном вагончике мы совершим увлекательное путешествие по Пещере Сатаны. В пути у нас будет четыре коротких и одна длинная остановка. Прошу занимать места!
Неприятный визит
Хотя Майк Атвуд был очень раздосадован, его детская досада была ничто по сравнению с той, что испытал я (по-прежнему неизвестно кто), когда одним толчком был выброшен из этого дурацкого сна в суровую больничную реальность.
Во-первых, побыть четырнадцатилетним пацаном и поглядеть на мир его любопытными глазами хотелось подольше. Когда-то я не знал, как это приятно быть сопляком и стремиться к романтике типа индейских рисунков доколумбовой эпохи или следов посещения Земли инопланетянами. Взрослому, особенно современному, в большинстве случаев романтики не надо. Или надо, но только по телевизору. Поглядеть на чужие приключения приятно, можно даже вообразить, будто это ты лазишь по пещерам или джунглям, поругать персонаж за то, что он слишком долго целуется с возлюбленной, когда к нему со спины уже подходят головорезы.
Во-вторых, досадно было, что история малыша Майка оборвалась в самом начале. Ведь ясно же: в пещере произошло что-то интересное. Со мной произошло? Или все это фантазия? Нет, слишком уж похоже на реальность. Судя по одежкам Майка и его одноклассников, маркам машин и дизайну помещений, действие происходило довольно давно. Лет 25 — 30 назад. Где-то, на прикид, вторая половина 60-х годов. Хиппи, «Битлз» и «Роллинг стоунз» в расцвете сил, у одной девахи, помнится, был на курточке значок: «Остановите войну во Вьетнаме!» Откуда я все это знаю? Ясно, что мне не четырнадцать, как Майку Атвуду, но и не полсотни ведь, поменьше. А сколько именно? Хрен его знает…
Наконец, в-третьих, во сне я не валялся парализованным на койке, а нормально ходил, сидел, прыгал и кидался жвачкой…
Меня побеспокоили, должно быть, потому, что сомневались, не отбросил ли я, наконец, копыта. Вокруг меня скопилось человек десять врачей и сестер, которые усердно пытались делать мне непрямой массаж сердца и прижимали к моей морде кислородную маску. Надо сказать, то, что я открыл глаза, их приятно удивило. Я с удовольствием глотнул кислорода и совершенно неожиданно ощутил, что у меня есть возможность сесть. Непроизвольно я оттолкнулся локтями и… сел на кровати. Лекари только ахнули, шарахнувшись от меня так, будто я уже был полуразложившимся трупом. Доктор Энрикес выпучил глаза, будто ему между веками по спичке вставили. Сусана и Пилар побелели, несмотря на свою креольскую смуглоту.
— Немедленно уложите! — завопил Херардо. — Это судорога!
— Какая судорога, сеньор доктор, — обиделся я, — уж и сесть нельзя, что ли?
Надо сказать, что от моего вчерашнего помирающего голоса ни шиша не осталось. Я сказал это очень громко, уверенно и твердо. Просто рявкнул, если быть точнее.
Все оторопели. Черноусый толстяк, важно засунув руки в карманы белого халата, посмотрел на меня сквозь массивные очки. Потом он взял меня за запястье и стал щупать пульс, глядя куда-то за мою спину. Я тоже наконец-то сумел повернуть шею и поглядеть в ту сторону. Там, на стеллажах, стояли приборы. На экране одного из них электронный луч выписывал мою кардиограмму. Примерно через секунду прибор издавал писк, и на экране появлялся очередной пик. Мне лично казалось, что беспокоиться за мою сердечную деятельность не стоит.
Толстяк, похоже, был в явном недоумении.
— Нет, прибор не врет! — изрек он. — Пульс у него — 60 ударов в минуту.
— Но ведь была фибрилляция! — пискнул Энрикес. — Вы не будете этого отрицать, профессор!
— Была… — задумчиво ответил усач, потирая пятый подбородок. — И исчезла в течение двух секунд. Больной в сознании…
— Совершенно верно, — поддакнул я, — в здравом уме и трезвой памяти.
— Не ощущаете головокружения? — поинтересовался вынырнувший из-за спины толстого профессора маленький седовласый сеньорчик — вылитый доктор Айболит.
— Нет, — ответил я, — по-моему, у меня даже температура нормальная.
— Очень может быть, — улыбнулся Дулитл, — наверно, вам было бы интересно узнать, что пять минут назад она у вас была 35,2.
Мне это было действительно очень интересно. Правда, я не помнил, какая температура считается нормальной. Насчет того, что она у меня нормальная, я сделал вывод только потому, что не чуял ни жара, ни озноба.
— Профессор Кеведо, — сказал толстяк, по-тараканьи пошевелив усами, — а вам не кажется, что все это попахивает мистификацией?
— Я тоже склонен так считать, коллега! — улыбнулся Айболит. — Правда, если допустить, что больной может симулировать кому или фибрилляцию сердца…
— Их можно симулировать электронными средствами на приборах, — не поняв тонкого юмора профессора Кеведо, прорычал усач, потрясая брюхом.
— Мадонна! — взвыл доктор Херардо. — Сеньор Мендоса, вы понимаете, в чем вы меня обвиняете? Это оскорбление! Я в суд подам! Здесь минимум семь свидетелей! Это публичное оскорбление!
— Коллеги, — примирительно произнес профессор Кеведо, — не будем проявлять далеко идущую горячность. Предлагаю перейти ко мне в кабинет.
Светила выкатились из палаты, за ними все остальные, кроме сонной Сусаны, видимо, полностью похоронившей в душе мечту смениться с дежурства, и свеженькая, отоспавшаяся Пилар.
Конечно, остался и я: дико захотелось пожрать.
— Поесть мне, конечно, не разрешат? — Сам Агнец Божий не спросил бы смиренней.
— Боюсь, что пока нет, сеньор, — ответила Пилар. — Вероятно, позже, когда профессора выяснят причины таких резких изменений в вашем состоянии, они смогут определить и рацион питания…
— Не помереть бы до этого, — проворчал я. Пилар поняла это буквально, и на ее мордашке появилось очень озабоченное выражение.
— Вам бы все-таки стоило прилечь, — сказала она. — Не искушайте судьбу.
Я улегся и стал терпеливо ждать.
Когда в дверях, наконец, появился Кеведо со своей свитой, я решил, что более удобного случая попросить пищи не представится.
— Извините, — произнес я с некоторой застенчивостью, — мне очень хочется есть.
— Серьезно? — спросил Кеведо, разом повеселев. — А чего бы вам хотелось?
Вопрос был провокационный, потому что я лично сожрал бы сейчас что угодно, хоть ананас в шампанском, хоть брюкву с картофельными очистками. Желудок — отчего-то я был в этом твердо уверен — переварил бы сейчас и филе из молодого жакараре, и игуану под тараканьим соусом. Но на всякий случай я все-таки ответил:
— Мяса. Очень хочу мяса.
Кеведо посмотрел на меня внимательно, услышал, как бурчит в пустом животе, и сказал:
— Что ж, постараемся вас накормить.
Профессора, обменявшись малопонятными латинскими фразами, удалились вместе с доктором Херардо, а сестру Сусану наконец-то отпустили домой. Осталась Пилар, которая позвонила по телефону на кухню, и через двадцать минут мне притащили чашку бульона, а также нечто похожее на паровые котлетки, которыми кормят годовалых младенцев. Само собой, после обеда меня потянуло в сон, и я, едва сомкнув глаза, без особо длинного и утомительного переходного периода очутился там, где прервался «дурацкий сон N 1», то есть в Пещере Сатаны, куда четырнадцатилетний мальчик по имени Майк Атвуд приехал на экскурсию со школьными товарищами и учительницей физики Тиной Уильяме…
Дурацкий сон N 2 неизвестно кого. Пещера
…Минут пять мы ехали по туннелю и видели только бетонированные своды да лампы, мелькавшие через равные промежутки времени. Наш гид, Тэд Джуровски, сидел рядом с машинистом и кашлял, проверяя микрофон. Мисс Уильяме восседала на заднем сиденье с выражением величайшей скуки на лице.
— Леди и джентльмены, — сказал Тэд, посмотрев на часы, — сейчас наш вагон выйдет из туннеля, и мы окажемся в гроте «Колоннада». Протяженность грота — двести пять ярдов, высота свода — тридцать три фута…
Как раз в этот момент вагончик стал замедлять ход и уже на черепашьей скорости выполз из обреза бетонной трубы. В таком темпе он и полз, пока Тэд Джуровски заполаскивал нам мозги:
— Как видите, по обе стороны дороги наблюдаются сверкающие колонны. Всего их шестнадцать — по восемь слева и справа. Это гигантские сросшиеся сталактиты и сталагмиты. Напоминаю для тех, кто этого не знает: огромные «сосульки» из известняка, свисающие с потолка, называются сталактитами, а под ними, там, куда капает известковая вода, постепенно образуются грибообразные натеки, называемые сталагмитами…
— Знаем, — буркнул себе под нос Дуг Бэрон.
Конечно, здесь, в гроте, какой-то светотехник очень профессионально разместил лампы, которые толково подсвечивали «колоннаду». Под лучами светильников мокрые колонны поблескивали и даже сверкали радужными красками. Все было красиво, но не более того. Вагон вновь въехал в туннель и прибавил скорость. Тэд опять взялся за микрофон:
— Мы приближаемся к гораздо более крупному гроту, который носит название «Пляска Дьяволов».
Вагончик остановился в середине грота. Тэд встал и сказал:
— Сейчас, леди и джентльмены, мы выйдем на крышу вагона. Предупреждаю еще раз, что кричать, шуметь и иным образом сотрясать воздух не рекомендуется. Сталактиты могут от этого оборваться, и красоте пещеры может быть нанесен урон. В прошлом наша компания два раза выставляла иски нарушителям наших правил и оба раза выигрывала дела. Мне не хотелось бы, чтобы вы сделали своих родителей беднее на десять-пятнадцать тысяч долларов.
— Простите, сэр, — вежливо спросил Дуг Бэрон, — а если эта штука (он показал рукой на ближайший сталактит) сорвется мне на голову, когда я буду стоять на крыше вагона? Насколько беднее станет ваша компания?
— Об этом можете не беспокоиться, — уверил Тэд. — Когда мы выйдем на крышу вагона, над нами развернется прозрачная крыша из мощного бронестекла, выдерживающего прямое попадание 20-миллиметрового снаряда. Она достаточно прозрачна, чтобы вы могли полюбоваться потолком, но при этом способна защитить вас от падения самого крупного сталактита, который имеется в этом гроте… Никто больше не боится?
Дуг, отвернувшись от гида, скорчил рожу. Он хотел приколоться, а вышло так, будто он перетрусил. Девчонки презрительно посмотрели на Дуга. Конечно, никто не стал говорить, что ему страшно.
— Итак, леди и джентльмены, — вполголоса сказал Тэд, — отсюда, с высоты в восемь футов, вы видите как бы круглый зал, заполненный призрачными фигурами окаменевших демонов. Может быть, вы думаете, что они окаменели навеки? О, вы жестоко ошибаетесь! Вставьте в уши ваши слуховые аппараты, и вы услышите музыку…
Все дружно завозились с касками и наушниками. Я вставил в уши пахнущие дезинфекцией пластмассовые штуковины, но поначалу ничего не услышал.
— Внимание, — таинственно прозвучал в наушниках голос Тэда, — слабонервным рекомендую спуститься вниз, пока еще не началось… Смотрите, они оживают! «Пляска Дьяволов» начинается!
— «One! Two! Three! Five, seven о'clock Rock!» — заорал прямо в уши Элвис Пресли, который небось Тэду и его тридцатилетним сверстникам из руководства компании казался непреходящим верхом совершенства. На нас он в другой обстановке впечатления не произвел бы, но вкупе с тем, что стало происходить со сталагмитами, стоявшими по обе стороны вагончика, рок-н-ролл нас просто потряс.
Поначалу мне даже показалось, будто я схожу с ума. Сталагмиты, всего несколько секунд назад смирно стоявшие там, где Бог поставил, внезапно ожили и принялись извиваться как змеи, вертеться, крутиться и даже приседать в какой-то воистину дьявольской пляске, под аккомпанемент старика Элвиса. При этом они еще и меняли свой цвет, то краснели, то зеленели, то синели, то золотились… Лишь через пару минут я догадался, что все дело в освещении. Накал верхних ламп убавили, а с боков включили, как в цирке, малозаметные прожектора с узкими колеблющимися лучами и цветными светофильтрами. Тени от сталагмитов стали бегать по неподвижным столбам, а лучи высвечивать то одно, то другое место — вот и получилось, будто сталагмиты ожили и заплясали рок-н-ролл. Да и музыка тоже создавала нужный эффект.
— Спустя три минуты мы окажемся в фантастически прекрасном месте, — интригующе рассказывал Джуровски. — Мы попадем в грот, где на ум приходят любимые сказки детства. Итак, «Грот Сказок»!
Одна из стен этого грота чем-то напоминала рыцарский замок. Натеки на стене расположились так, что при желании можно было углядеть в них зубцы, башни, стрельчатые окна и бойницы, даже что-то вроде подъемного моста. По другую сторону стояла куча сталагмитов, в которых опять-таки при большом желании и хорошей фантазии кто-то мог признать рыцарей, троллей, колдунов, гоблинов, а под потолком соответствующим образом освещенные сталактиты образовали нечто похожее на трехглавого дракона. Те, у кого были фото— и кинокамеры, стали усердно снимать.
Поехали дальше.
— Еще немного, леди и джентльмены, — сообщил Тэд, — и мы прибудем в «Грот Венеры». Для тех, у кого чувство прекрасного хорошо развито, это незабываемое зрелище…
Меня этот грот попросту разочаровал. Во-первых, он был намного меньше предыдущих, а во-вторых, тот здоровенный сталагмит, который торчал посреди него, принять за женскую фигуру мог только человек, сдвинутый на почве секса. Если обнаженный бюст этой самой Венеры еще кое-как угадывался, то все остальное было больше похоже на расколотый пень. Однако именно здесь Тэд сделал очередную остановку и вытащил нас на крышу, откуда мы пять минут любовались этим чудовищем.
Вагончик проехал несколько гротов, в которых не было ничего примечательного. Первые впечатления уже стерлись, хотелось чего-то новенького, а то все эти сосульки, наросты и радужные блики от ламп уже здорово приелись.
— Река, которую мы переехали, называется Стикс, по имени одной изрек подземного царства мертвых в античной мифологии, — продолжал Тэд. — Проделав сложный путь в толще скал, впадает в большое подземное озеро, к которому мы подъедем через пять минут. Оно называется «Море Плутона» и расположено в самом большом гроте Пещеры Сатаны. Там мы сделаем часовую остановку, во время которой предусмотрена прогулка по озеру на подземном катере, ленч, небольшая пешая экскурсия в «Тронный зал Сатаны», фотография на память у подножия «Трона Сатаны» и приобретение сувениров. Затем мы вернемся в вагончик и завершим наше путешествие.
Потом нас высадили на ровной площадке, освещенной пока лишь скопищем наших неярких фонариков. Позже, когда осмотрелись, выяснилось, что наша площадка расположена в довольно большом по размерам гроте, на скальном уступе высотой в десять футов, и окружена таким же парапетом, как кольцевая галерея в «Колодце Вельзевула». А перед нами расстилалась густая тьма, в которой просматривались какие-то смутно-неясные очертания чего-то циклопического.
— Итак, леди и джентльмены, — зловещим голосом произнес Тэд, — мы находимся у подножия «Трона Сатаны». Соберите в комок ваши нервы, всех, у кого они слабоваты, ждет не простое испытание! Итак, ужаснитесь! Властитель Зла приветствует вас!
На ногах
Я проснулся с чувством досады. Причем на сей раз, меня никто не пытался реанимировать. Во всяком случае, когда я открыл глаза, то не увидел толпы лекарей, которая орудовала вокруг меня перед прошлым пробуждением.
Было светло, работал кондиционер, в палате царила приятная прохлада. Никто не бегал, не орал, не паниковал. На месте дежурной сестры сидела какая-то сеньора, которой Сусана и Пилар годились в дочери. Строгая, очкастая и… явно белая. Более того, она не была похожа на латиноамериканку вообще. А вот за жительницу США она вполне сошла бы. Немного аскетичную для своих почти пятидесяти (вообще-то ей могло быть и за шестьдесят), но аккуратную и не превратившуюся, как многие пожилые медсестры, в «синий чулок».
Поначалу я ее лицо не сумел разглядеть. Сеньора, как и ее предшественницы, между делом любила почитать.
Я себя чувствовал неплохо. И даже больше, чем неплохо — отлично себя чувствовал. А потому как-то рефлекторно взял да и слез с кровати. И встал на ноги как ни в чем не бывало. В простынку только завернулся, поскольку на мне ни клочка одежды не было.
Сестра разом бросила свою поваренную книгу, выскочила из-за столика и подбежала ко мне. Вставая, я оборвал все проводки датчиков, которыми был подключен к приборам.
— О Боже! — вскричала сеньора по-испански. — Осторожнее! — При этом она нажала кнопку вызова на специальной браслетке, потому что уже через пару минут прибежал встрепанный доктор Энрикес, а следом за ним — профессора Кеведо и Мендоса.
— Так я и думал! — почти торжествующе воскликнул профессор Кеведо. — Он уже на ногах!
— Мистификация… — пробубнил усач Мендоса. — Такого не может быть!
— Все может быть, — возразил Кеведо. — Надо только правильно понять причины и не подозревать друг друга в нечестности.
Энрикес мрачно поглядел на меня, словно бы я ему в душу наплевал или хотя бы в суп.
— Я вас не понимаю, профессор Кеведо… — пробормотал он.
— Все просто. У нашего пациента не было никаких травм, никаких поражений центральной нервной системы. Он… хм!.. просто забыл кое-что.
— Забыл? — выпучил глаза Мендоса. — Как это «забыл»?
— Очень просто. У него были заблокированы двигательные центры мозга. Возможно, спонтанно, возможно, целенаправленно. Грубо говоря, он потерял память о том, как двигаться. И частично — о том, как дышать.
— Вы сказали «целенаправленно»? — переспросил Энрикес.
— Именно так… С помощью каких-либо препаратов, аналогичных тем, что разрабатывались на Хайди во времена Хорхе дель Браво. Вполне возможно предположить такое.
— Это несколько фантастично… — пророкотал Мендоса. — Есть ли такие препараты сейчас? Да и были они вообще? Рейнальдо Мендеса и Хайме Рохаса уже не спросишь. А в литературе ничего подобного не описывается.
— Как раз это понятнее всего…
Я бы с удовольствием послушал эти разглагольствования, но мне очень хотелось отыскать туалет. Поэтому я позволил себе перебить ученых мужей.
— Сеньоры, мне бы по естественной надобности… Меня услышали и сопроводили. После того как мне стало совсем легко, доктора взялись за меня всерьез. Меня, несмотря на мое желание ходить самостоятельно, посадили в инвалидную коляску (предварительно выдав трусы и больничную пижаму), затем покатили по клинике — показывать различным специалистам. Всей последовательности путешествия по этажам и коридорам, кабинетам и процедурным, а также всех тех мероприятий, которые они надо мной проводили, я не запомнил. Почти в каждом кабинете меня подключали к разным приборам, снимали какие-то характеристики, чего-то спрашивали… Брали какие-то анализы.
До чего именно сеньоры додумались, я не уловил, потому что слушал их вполуха, а понимал еще меньше. Спрашивали они в основном то, что я и сам с удовольствием о себе узнал бы, как меня зовут, где родился, женат или нет, не употреблял ли наркотики, не было ли в роду алкоголиков или психически больных? На эти вопросы я не мог ответить «да» или «нет» и отвечал: «Не знаю!» Поскольку на идиота я не походил, эскулапы нежно улыбались и говорили, что понимают мой юмор, а затем вкрадчиво убеждали, что сообщение этих данных о себе ничем мне не угрожает.
Конечно, в моей голове по сравнению с позавчерашним днем кое-что уже пришло в божеский вид. Например, я припомнил, что родился 5 мая 1962 года. И это было совершенно точно, никакому опровержению не подлежало. Но меня спрашивали не о том, когда я родился, а о том, где я родился. Я знал, когда родился, но не знал где. Правда, точно знал, что могу быть только русским, хайдийцем или янки. То есть не могу быть ни австралийцем, ни японцем, ни австрало-японцем Китайцем Чарли. И представителем всех прочих наций, народностей, этносов или субэтносов быть не должен.
Значительно сузился и круг имен, фамилий и отчеств, которые могли в принципе мне принадлежать. Я четко представлял себе, что могу выбирать только между Николаем Ивановичем Коротковым, Ричардом Стенли Брауном, Анхелем Родригесом, Дмитрием Сергеевичем Бариновым, Майклом Атвудом и Анхелем Рамосом. Довольно близко к этому избранному кругу имен стояло и имя Сесара Мендеса. Все прочие имена мне ничего не говорили.
Тем не менее, перечислять лекарям все подходящие имена я не торопился. Потому что нутром чувствовал какую-то опасность. Картинки, которые мне являлись в беспамятстве, были слишком конкретные, чтобы быть простым бредом. Постепенно начинавшие шевелиться и приходить в форму мозги подсказывали, что в этих картинках не так уж мало реального. Правда, последние дурацкие сны, в которых я был мальчиком Майком Атвудом, или, если более правильно, Эттвудом, казались наиболее удаленными от меня настоящего. Во-первых, поскольку я точно помнил дату своего рождения и был убежден, что она подлинная, то не мог быть четырнадцатилетним во второй половине 60-х годов. Мне могло быть максимум вдвое меньше, да и то если действие происходило в 1969 году. Однако в моей памяти периодически возникали картинки из времен вьетнамской войны. Кто-то, Браун или Атвуд, принимал в ней участие и видел все не телевизионными, а своими собственными глазами. Кому-то из них довелось получить тяжелейшую контузию, когда вьетконговцы обстреливали авиабазу Дананг из тяжелых минометов. Кого-то из них едва не облила напалмом своя же авиация. Кто-то из них вытаскивал из джунглей, через залитый водой лес и болото, раненного при неудачном вертолетном десанте лейтенанта Дональда Салливэна. Все это, правда, вспоминалось обрывками, но явно от первого лица.
Откуда-то я знал и то, что много лет спустя имел отношение к смерти Салливэна. Но как это произошло, понятия не имел.
Наконец меня прикатили на место. То есть в ту самую палату, где я, условно говоря, пришел в себя. Случилось это уже после обеда, так как меня по ходу катания свозили на кормежку.
На дежурство уселась Пилар, которая убеждала меня, что надо лежать, ибо истинная картина моего здоровья неизвестна. Я лично был с ней не согласен, но Пилар пообещала, что ежели я буду ходить без разрешения, то она вынуждена будет позвать санитаров, и они меня зафиксируют. Поскольку я не знал, в какой весовой категории выступают эти санитары, а сам не ощущал достаточно сил, чтобы вести серьезные разговоры, то решил согласиться и улегся на место. Конечно, меня тут же подключили к датчикам, хотя мне они были совершенно не нужны. Впрочем, особо протестовать мне не хотелось. В конце концов, после обеда и всяких утомительных процедур, связанных с обследованием, отдохнуть следовало.
Заодно я стал с усердием, достойным лучшего применения, разбираться в ворохе всяких явных и неявных фактов, переполнявших мою бедную башку.
В самом начале я попробовал разделить эту кашу на несколько групп, в каждую из которых включить только факты, бесспорно относящиеся к одному из тех шести человек, с коими я себя отождествлял. Это была муторная работа. Проще всего оказалось с Майком Атвудом. Почти все, что относилось к нему, я знал из двух «дурацких снов», увиденных прошлой и позапрошлой ночью. То есть нескольких смутных воспоминаний о школьной жизни и очень ярких, почти кинематографических картинок экскурсии в Пещеру Сатаны. Исключение составляли «вьетнамские» обрывки, которые тоже вроде бы относились к биографии Атвуда.
Впрочем, они могли относиться и к биографии Брауна. Вьетнам был явно неким общим местом в их биографии. Но вряд ли Браун и Атвуд были в это время одним и тем же лицом. Браун был морским пехотинцем, и именно он — в этом я уже не сомневался! — получил медаль «Пурпурное сердце» за спасение своего ротного командира. Именно он был в 1972 году произведен в капралы. И кличка Капрал тоже принадлежала ему. И в Анголе, и в Южной Родезии тоже воевал он.
То, что Анхель Родригес и Анхель Рамос — одна и та же фигура, я догадался быстро. И то, что с этими типами связано в моей памяти только то, что относится к Хайди и Гран-Кальмаро, а все остальное никак не затрагивается, я тоже уловил.
Из этого моя дурная башка сделала очень трезвый и правильный вывод: вне Хайди эти имена ничего не значат. Это псевдонимы, которыми пользовались другие. Круг претендентов на мое реальное «я» сузился до четырех человек. И теперь я мог выбирать лишь из двух возможных нацпринадлежностей: я либо русский, либо американец. Хотя вообще-то русский по крови вполне мог стать американцем или родиться в США. Обратный вариант маловероятен, хотя чего в нашем мире не бывает…
Неизвестно, сколько времени мне пришлось бы еще идентифицировать собственную личность, если бы в палате не появились сеньора Вальдес в сопровождении Кеведо и Энрикес и две дамы. Одна — невысокая, полненькая, крепенькая креолка лет тридцати пяти. Лицо ее показалось мне до ужаса знакомым.
— Дикки! — завопила она, едва переступив порог, и так рванулась вперед, что чуть не сшибла старичка Кеведо. Энрикес сам шарахнулся в сторону, а сеньора Вальдес, пользуясь своей габаритностью, очень ловко тормознула Пилар, которая поспешила спасти своего подопечного, то есть меня, от излишне эмоциональной визитерши.
Так или иначе, но толстенькая смуглявочка, к которой я определенно когда-то имел отношение, видимо, очень близкое, добежала до моего изголовья и, не тратя времени на долгие объяснения, стала обнимать и целовать. И тут в какой-то момент, когда прядь вьющихся черных волос скользнула по моей щеке, мгновенно в мозгу возникло воспоминание: маленькая каюта на яхте «Дороти», тропическая ночь и океан за иллюминатором… Марсела Родригес! То есть теперь, видимо, Марсела Браун…
От этого имени и воспоминания о точно таком же прикосновении точно таких же волос у меня в мозгу начался некий лавинообразный процесс. Там, выражаясь иносказательно, словно бы защелкали какие-то реле. Они, эти самые «реле», с огромной быстротой, почти мгновенно соединили воедино всю распавшуюся связь времен.
Более того, в эту общую «сеть» подключилось и кое-что новое. Пока я еще не четко определял, что именно, но подсознательно понимал, раньше, до потери памяти, я этого не ведал.
— Марселита! — пробормотал я в ухо толстушке, которая, конечно, не могла бы теперь бороться за звание первой вице-мисс Хайди и не была бы удостоена чести спать с суперпалачом Хорхе дель Браво. Но зато именно она была вполне законной супругой мистера Ричарда Стенли Брауна, владельца «Cooper shipping industries», вполне солидной судостроительной компании, выпускающей катера и яхты для любителей отдыха на воде, матерью его шестерых детей — трех мальчиков и трех девочек.
Я моментально вспомнил, что меня двадцать лет называли Николаем Ивановичем Коротковым, который считался сиротой-детдомовцем и был призван в Советскую Армию защищать передовые рубежи Варшавского Договора на земле ГДР. Но по случайному стечению, как говорится, роковых обстоятельств, совершенно без умысла изменить Родине, перебрался в «бундесовку» по подземному туннелю, оставшемуся со времен предыдущей Великой Германии. Потом очутился в лапах каких-то таинственных штатников, пересадивших в меня сознание погибшего при парашютном прыжке все того же Ричарда Брауна. Да так ловко, что я даже не ощутил по-настоящему сам момент перехода. После этого я прожил целый год как Браун и был заброшен на остров Хайди, чтобы совершить там лжекоммунистический переворот в интересах мафиозной команды Чалмерса — Хорсфилда — Дэрка, мечтавшей заполучить секреты некоего фонда О'Брайенов с баснословными 37 миллиардами долларов, а также технологию производства препарата «Зомби-7», превращающего людей в покорных, сверхвыносливых и сверхсильных биороботов. И с Марселой Родригес познакомился, хоть и при весьма дурацких обстоятельствах, именно я, а не тот Браун, тело которого гнило в земле к тому времени уже целый год…
Да, я вспомнил все это. И про все, что было дальше, вспомнил, и про перстни Аль-Мохадов с их невероятными свойствами, и про то, как благодаря этим перстням исчез «Боинг-737» с немалым числом пассажиров, послом США на Хайди, очень многими знакомыми мне людьми, бутылью с готовым «Зомби-7» и красными папками, в которых было написано, как его делать. А потом я при неясных обстоятельствах угодил в клинику доктора Брайта, где в течение месяца пребывал в коме, а потом точно так же, как сейчас, в последние дни приходил в чувство. И тогда во мне одновременно были я-Короткова и я-Брауна. Пока не налетел с бандой камуфлированных молодцов Умберто Сарториус — Сергей Сорокин, не увез меня на свою любимую Оклахомщину и не забрал от меня мистера Брауна. То есть переписал его на некий «искусственный носитель» — мне представилось нечто вроде CD-ROM, а позже пересадил в полупустую башку ветерана вьетнамской войны, потерявшего память от тяжелой контузии (теперь-то я знал, кого шандарахнуло во время обстрела Дананга!) и внешне очень похожего на Брауна. Вот этот-то тип, то есть бывший мальчик Майк Атвуд с пересаженной памятью своего ровесника и соратника по Вьетнаму, и стал законным мужем Марселы Родригес. При этом я-Брауна сознавало, что с ним произошло. Правда, он был убежден, что единственный хозяин своего нового «костюмчика». Он даже не знал, как звали его прежнего владельца.
Я все это вспомнил и жутко удивился. Удивился тому, что Марсела Браун меня признала за своего мужа. Где-то из архивов памяти вынырнуло фото, показанное мне Сорокиным тринадцать лет назад. Майкл Атвуд был похож на меня так, как Хрущев на Карла Маркса. Не в смысле того, что он был лысый и безбородый, а я — бородатый и патлатый, а просто ни хрена не похож. На настоящего Брауна — этого я вообще плохо себе представлял — он, кажется, был похож, а на меня — нет.
Само собой, что справляться об этом у Марселы, которая целовала меня с превеликим усердием, мне было неудобно. Опять же сестрица Пилар и сеньора Вальдес, глядя на эмоциональный взрыв, устроенный Марселой, уже утирали слезы умиления, как русские бабы при просмотре мексиканских телесериалов. Да и профессор Кеведо с доктором Энрикесом снисходительно улыбались. Все-таки им было приятно узнать, что они лечили не абы кого, без имени и фамилии, а вполне приличного, женатого человека, не бомжа и не алиментщика. Опять же одета Марсела была вполне прилично, хотя и по-курортному. Им засветила возможность содрать кое-какие благотворительные бабки. То ли просто так, то ли при посредстве Лауры Вальдес. Хотя, конечно, эта горластая такие комиссионные заломит, что только держись…
— Так, — сказала Марсела грозным голосом, оторвавшись от меня. — Позвольте мне узнать, сеньоры, в каком состоянии находится мой супруг?
— Вы знаете, сеньора… — промямлил Энрикес, поглядывая на профессора Кеведо, в задумчивости теребившего свою айболитовскую эспаньолку. Он, как видно, размышлял над тем, что по-научному называется «дилеммой»: то ли соврать, что состояние у меня хреновое, и тем самым приплюсовать к бюджету клиники кое-какие дополнительные поступления на продолжение моего лечения, то ли соврать, что я уже вполне здоров, и стребовать кое-какие бабки за то, что не уморили до смерти. В конце концов, профессор нашел соломоново решение:
— Состояние нашего пациента, сеньора Браун, неустойчивое. Оно характеризуется весьма значительными скачками. Вчера в работе сердца внезапно проявились весьма серьезные аномалии. Настолько серьезные, не буду скрывать, что мы опасались летального исхода. Причем причины эти аномалий мы до сих пор не выяснили. Затем эти аномалии столь же внезапно прекратились, и состояние больного резко улучшилось. Это улучшение совершенно неадекватно нормальной картине послекоматозной реабилитации. Ваш муж — медицинский феномен. Единственное объяснение мы обнаружили на томограмме головного мозга, но это требует длительного и всестороннего изучения…
Марсела наморщила свой прелестный носик. С ним, в отличие от располневших и даже чуточку обрюзгших щечек, время ничего не сделало.
— Вы можете вкратце объяснить, что вы там углядели, на этой самой томограмме? — Голосок у нее звучал очень круто. По-барски.
Это самое определение — «по-барски» — прозвучав в моем мозгу по-русски, зацепило еще одну принадлежавшую мне фамилию — Баринов — и раскрутило новый виток воспоминаний, которые вихрем пронеслись в моей башке. Оно стало той ниточкой, на которую, словно шарики бус, нанизались события и факты, еще не пришедшие в систему.
После того как из моей головы изъяли я-Брауна и я снова стал осознавать себя Коротковым, меня вернули в Союз и познакомили с Сергеем Сергеевичем Бариновым, которому, как позже выяснилось, я доводился родным сыном. Родная мать оставила меня в коляске без присмотра, а цыганка Груша из табора, которым командовал бывший танкист Красной Армии Анатолий Степанович Бахмаченко, обладатель одного из перстней Аль-Мохадов, сперва выкрала меня оттуда, а затем бросила на скамейке в зале ожидания, спасаясь от милицейской облавы. В результате я попал в детдом и на двадцать лет превратился в Короткова. И лишь после того, как я успел побывать Брауном и Родригесом, наконец, обрел настоящее имя, фамилию и отчество, став Дмитрием Сергеевичем Бариновым.
Дальше все вспоминалось совсем лихо. У меня обнаружился младший брат Мишка, неплохой малый, хотя и порядочный разгильдяи, если не выразиться покрепче. Мы одновременно женились на сестрах-близнецах Ленке и Зинке Чебаковых, которые родили нам по паре двойняшек. Ленка — Кольку и Катьку, а Зинка — Сережку и Ирку. Мишка занялся имитацией бизнеса, прикрывавшего помаленьку очень и очень крутые дела, проворачиваемые бывшим генерал-майором КГБ Сергеем Сергеевичем Бариновым, которого близкие друзья с моей легкой руки именовали Чудо-юдом. А мне достались не шибко приятные дела: похищения людей, допросы с пристрастием, а затем «утилизация» с помощью подходящей для того кочегарки…
Обо всем этом я вспоминал не больше тех пяти секунд, которые понадобились Кеведо на то, чтобы ответить Марселе:
— На томограмме мозга, сеньора Браун, просматривается небольшое новообразование, природу которого мы пока не знаем. В течение тех двух лет, которые ваш супруг провел у нас в клинике, это новообразование не увеличивалось, но нет никаких гарантий, что оно не проявит себя в ближайшее время.
— Мне все ясно, — решительно произнесла Марсела. — Могу я сегодня же забрать моего мужа из вашего заведения?
— Я бы не рекомендовал вам этого делать, — вступил в разговор Херардо Энрикес. — Как лечащий врач, я настаиваю на том, чтобы сеньор Браун находился у нас в клинике.
Да уж, испугался молодой лекарь, что его диссер накроется медным тазом.
— Я плохо осведомлена о вашем законодательстве, — произнесла Марсела с такой важностью, какой в юности не проявляла, несмотря на свою близость к высшей элите Хайдийской хунты, — но в цивилизованных странах родственники могут забрать пациента из больницы, если считают, что смогут обеспечить ему более квалифицированную медицинскую помощь.
Ух ты, моя цыпочка! Какая умненькая и сурьезненькая! А самое главное, за тринадцать лет проживания в Штатах, в Оклахомской области и прочих субъектах ихней Федерации, успела набраться такого понта, что диву даешься. Ведь родилась ты, можно сказать, в соседней деревне — в Сан-Исидро, на Боливаро-Норте в припортовом районе Мануэль-Костелло. И братцем у тебя был крутой докер Анхель Родригес, успешно сочетавший в себе качества профсоюзного лидера и «лейтенанта» мафии, доброго друга старого пирата Бернардо Вальекаса, по кличке Сифилитик… Да и сама ты начинала, извини меня, с «девушки по вызову». А теперь леди, да и только.
Самое ужасное, что в этот самый момент я подумал о ней как о своей жене. То есть о той гражданке, с которой связан брачными узами. Сразу после этого я начал по аналогии припоминать все подобные случаи. Первый раз я женился, как позже выяснилось, на милашке Соледад, королеве хайдийских пиратов, которой патронировал сам Хорхе дель Браво и даже не запрещал ей готовить кушанья из человечины по старым караибским рецептам. От этого брака родилась колумбийская компания «Rodriguez AnSo incorporated», которая благодаря мудрому руководству генерального менеджера товарища Даниэля Перальты и примкнувшего к нему Бернардо-Сифилитика схавала на корню семь восьмых хайдийской недвижимости, а потом продала по сходной цене, но, видимо, с наваром какому-то эмиратскому шейху. Во всяком случае, что-то такое на эту тему мне помнилось. Поскольку Соледад исчезла вместе с «Боингом-737», Элизабет Стил по прозвищу Киска, Биргит Андерсон по кличке Сан, Луизой Чанг по кличке Мун, Элеонорой Мвамбо по кличке Стар, Джерри Купером-младшим, Мэри Грин и Синди Уайт, а также еще кучей пассажиров, этот брак был признан недействительным. Потом я вполне нормальным образом женился на Хрюшке Чебаковой (еще не зная, что до того был женат и вполне официально был зарегистрирован в мэрии Лос-Панчоса). Как ни странно, моя память не сохранила номера свидетельства о браке с гражданкой Чебаковой, а вот серию и номер хайдийского документа, оформлявшего мои отношения с Соледад, я помнил прекрасно: AD-X-R-7 N012390. Не помнил я и реквизитов свидетельства о разводе с гражданкой Бариновой Е.И., но то, что таковое было и мне его показывал Чудо-юдо, — знал. Наконец, я сохранил в памяти еще один брак, в значительной степени фиктивный, но зато с большим приданым. Он был зарегистрирован опять же на Хайди, но уже в мэрии Сан-Исидро, между хайдийцем Анхелем Родригесом и американкой Викторией Мэллори. А эта самая мисс Мэллори являлась по совместительству носителем двух «я»: беспутной бабы Кармелы О'Брайен, угробленной по ходу экспериментов доктором Джоном Брайтом, а затем пересаженной в пустопорожнюю башку наследницы тридцати семи миллиардов долларов и железной спецназовки Танечки Кармелюк, которая в свое время застрелилась по старым советским рецептам, дабы не сдаться живой, и тем напакостила неприятелю. Но застрелилась плохо, некачественно, пожалела свою чернявую головку и личико, жутко похожее на лицо беспробудной дурочки Вик Мэллори. В результате ее «я» было списано и помещено на новый носитель. Так мне это помнилось, по крайней мере, хотя в вопросе о содержании мозгов Тани-Кармелы-Вик и ее биографии у меня была только та информация, которую мне продиктовал Чудо-юдо устами «виртуальной Тани» через три «дурацких сна», да то немногое, что я узнал при прямых контактах с этой невероятной дамой.
Итак, судя по всему, я был четырежды женат. При этом одна жена была официально признана умершей (Соледад), с одной я был официально разведен (Ленка). О том, как могли развиваться события в плане семейных уз с сеньорой или миссис Викторией Родригес (Таней), я мог только догадываться. А вот Марсела, которая доводилась покойному Анхелю Родригесу родной сестрой и законной женой мистеру Брауну, была тут, рядышком.
Мои мысли опять поплыли вокруг того, как же это Марсела сумела так обознаться? Я хорошо помнил физиономию нового Брауна, с которым виделся на Хайди два года назад. Нет, нет и нет! Мы были ни чуточки не похожи. К тому же я видел фотографию, по которой меня опознавала в клинике сеньора Вальдес. Да, на ней был изображен двадцатилетний сопляк Колька Коротков, всецело убежденный в том, что является тридцатилетним, немало понюхавшим пороху профессиональным наемником, бывшим фермерским сыном Ричардом Стенли Брауном, давным-давно пославшим свое католическое семейство к едрене фене и добровольно отправившимся во Вьетнам на поиски приключений. Конечно, это фото относилось уже не к Вьетнаму, а к Хайди. Точнее, снято оно было на яхте «Дороти», где милашка Соледад дурачила Джералда Купера-старшего, демонстрируя ему «таинственного мафиози» Анхеля Родригеса в белом костюме, с приклеенными усами и в темных очках. Но шрамик от осколка стекла на щеке оставался. Его я заполучил в перестрелке с дорожной полицией Лопеса, когда мы с Марселой — вот этой самой толстушечкой, которая тогда была очаровательной и гибкой, как лоза! — спасались с асиенды «Лопес-23». Тогда нам пришлось по уши искупаться в канализационной трубе, угнать розовую «Тойоту», перебить кучу полицейских, захватить вертолет и увернуться от атак хайдийских истребителей. Конечно, все эти подвиги совершал Браун, который имел и опыт, и хладнокровие, и выучку, не чета срочнику Короткову. Но Браун, строго говоря, был лишь американским «программным обеспечением», которое приводило в действие советский мозг, приказы которого, в свою очередь, исполняли руки-ноги и прочие органы десантника Кольки.
Морда-то была моя. Она и сейчас более-менее похожа, хотя последующие тринадцать лет жизни произвели на ней кое-какие перемены. Получается, что Марсела, знавшая меня с мозгами Брауна, затем с легкостью признала Брауна в шкуре Атвуда, а теперь опять увидела мою морду и завопила от радости: «Дикки!»
Разгадкой этого непостоянства одной из «законных» супруг я занимался те несколько минут, когда продолжалась полемика вокруг вопроса о моем изъятии из клиники Гран-Кальмарского университета. К сути ее я не прислушивался, если и слышал что-то, то краем уха. Базар вели в основном Марсела и Энрикес, а сеньора Вальдес и профессор Кеведо лишь изредка вякали кое-что в поддержку аргументов сторон. Само собой, что благотворительница заступалась за клиентку, а директор клиники за своего ординатора или кем он там ему доводился. Марсела вопила, что уровень развития медицины на Гран-Кальмаро в подметки не годится североамериканскому, и обеспечить мне правильное лечение и уход в условиях какого-то задрипанного островишки здешние лекари не смогут. Что же касается Энрикеса, то тот утверждал, будто новым врачам, даже суперспециалистам, ни хрена не разобраться в том, что со мной происходит, и без консультаций с ним, лечащим врачом, который два года жизни угробил на возню с коматозником и изучил меня до последнего винтика в черепной коробке, штатовские мудрецы меня просто угробят. Конечно, мужичок напрашивался на долгосрочную, причем оплаченную Марселой командировку в США, и профессор Кеведо его вполне поддерживал. Сеньора Вальдес не очень к месту, но очень вовремя вспомнила о том, как при одном из прошлогодних посещений клиники, в геронтологическом отделении — тут, видать, и такое было — на нее свалился крупнокалиберный таракан, рассказала о том, как лишь благодаря ее энергичным действиям удалось ликвидировать грандиозную помойку на заднем дворе клиники, где, как она утверждала, даже отпиленные руки-ноги валялись, само собой, не забыла и истории с вывозом бесхозных тел на Акулью отмель — словом, вылила на Айболита-Кеведо и его подчиненного пару тонн первосортного дерьма. Повторяю, все эти вопли и ругань я слушал краем уха.
Мне все-таки удалось ухватить за хвост верное направление размышлений. Этим хвостиком оказалось слово «опознаватель», всплывшее из замшелых глубин памяти. Сначала я вспомнил один из «дурацких снов», который увидел, уже превратившись в Баринова. «Видеозапись» этого сна, как выяснилось, чуть-чуть поблекла, но вполне сохранилась. Именно из этого «сна», который хранился в моем мозговом архиве под названием «Хеппи-энд для Брауна», я узнал о некоторых обстоятельствах исчезновения самолета с Киской & Сё, о гипотезе профессора Милтона Роджерса насчет образования «особой цепи» из Сан, Мун и Стар, которая прокрутила какую-то «дыру» в пространстве и времени, наконец, о самых обычных обстоятельствах жизни мистера Брауна в шкуре Атвуда и его законной супруги. В этом «дурацком сне» я-Баринов на какое-то время опять стал Брауном. Там было много всякого, но самым интересным на данный момент оказался отрывок, где прозвучало следующее, не то высказанное, не то подуманное Брауном:
«Я сперва немного удивился тому, что Марсела так легко признала меня. Ведь я был совсем не похож на того, которого она знала. Однако некоторое время спустя я вспомнил об „опознавателе“, с помощью которого меня — таким, как я был на Хайди, — признали бы даже родители. Вероятно, его перепрограммировали в обратном направлении, и у Марселы не было никаких сомнений…»
Тут же припомнился и другой источник, где тоже упоминалось об «опознавателе». Это был диалог между господами Джонатаном Хорсфилдом и Грэгом Чалмерсом. Надо сказать, что я лично ни сам по себе, ни в качестве Брауна разговора этого не слышал. Откуда он вообще взялся в моей памяти, я понятия не имел. Знал только примерное время появления: лето 1983 года, клиника доктора Брайта, куда я угодил после «Атлантической премьеры» и где всего лишь месяц провалялся в коме. Тогда мы с Брауном мирно сосуществовали в одной черепушке, вели дружеские беседы, а тело толком не знало, кто им управляет, и соблюдало нейтралитет, пребывая в подобии паралича. Кто подсунул в нашу общую голову «фонограмму» этого диалога, можно было только догадываться. Либо это был Сарториус-Сорокин, он же Главный камуфляжник, либо две медсестры из клиники Брайта, которые, как впоследствии выяснилось, работали на Сарториуса. А может, был и еще какой-либо товарищ, решивший нас «просветить», но из скромности пожелавший остаться неизвестным. Был даже такой, вполне допустимый вариант, что это была акция Чудо-юда. Но в принципе
особо доверять этому источнику не следовало. Он мог быть и чистой воды самоделкой, продуктом деятельности двух «я» на одном носителе.
Тем не менее, дословная, прямо-таки магнитофонная, запись беседы Хорсфилда с Чалмерсом вполне сохранилась. Там содержалось много любопытного, но на данный момент меня больше всего интересовал тот отрывок, где непосредственно говорилось об «опознавателе».
«…Всем, кто когда-либо виделся с Брауном, мы перенесли в мозг закодированный „спящий“ опознаватель…» — именно так сообщил Хорсфилд Чалмерсу.
«Так-таки каждому?» — с явным недоверием переспросил тот.
И действительно, утверждение Хорсфилда у любого могло вызвать сомнения. Наверняка Браун за тридцать лет жизни виделся не с одной тысячей людей, причем даже сам не знал, кто его видел, а кто нет. Поэтому Хорсфилд тут же поправился и внес уточнение:
«Во всяком случае, всем родственникам, которых мы выявили, а также друзьям детства, то есть тем, кто помнит его достаточно хорошо. Так вот. До тех пор, пока они не увидят его в новом обличье, они будут держать в памяти образ настоящего Брауна. Как только кто-либо из них воочию столкнется с Коротковым, то тут же опознает в нем Брауна. Это сделано только для подстраховки, на случай, если новый Браун для чего-либо здесь понадобится. В любой момент мы сможем снять этот опознаватель, и тогда никто из них не признает Короткова-Брауна».
Таким образом, с грехом пополам объяснение поведению Марселины я нашел. Хотя понятия не имел ни о том, что собой представляет этот самый «опознаватель», ни о технологии его перенесения в мозги родных и друзей Брауна, ни о том, как именно его могут «снять в любой момент». Были и другие темные места в этом деле. Например, шестеро детишек, которых Браун-Атвуд от высокого уровня жизни выстругал Марселе, — самому старшему, Кэвину, поди-ка уже двенадцатый год шел. Это я вычислил по данным «Хеппи-энда для Брауна», где говорилось, что Марсела забеременела в первый год их совместного житья и потом ей это так понравилось, что она стала приносить ежегодно по ребенку, причем в четные годы рожала девчонок, а в нечетные — мальчишек. Но первенцем Браун-Атвуд называл Кэвина. Первым годом их супружеской жизни был 1983-й, 1984-й, в нечетном 1983-м они не успели бы родить мальчишку (если, конечно, он не был зачат еще Хорхе дель Браво), а 1984-й был четным. Стало быть, их первый сынишка должен был появиться на свет в начале 1985 года. То есть Кэвину уже больше чем одиннадцать с половиной. Это вполне солидный возраст, когда мальчик уже может заметить, что ему привели не того папу. Впрочем, и остальные дети, рождавшиеся в 1986-м, 1987-м, 1988-м, 1989-м и 1990 годах — самой младшей девчушке, стало быть, уже шесть исполнилось, — вряд ли не смогли бы определить, кто есть who. Да и насчет Марселы я малость сомневался. Она ведь захомутала Брауна-Атвуда уже после того, как накрылся звездным флагом и океанской глубиной мистер Джонатан Уильям Хорсфилд, а Грэг Чалмерс и Джон Брайт угодили в ежовые рукавицы, одетые на чистые руки, которыми управляли холодная голова и горячее сердце товарища Сорокина-Сарториуса. Куда улетучился доктор Брайт, я не знал, но вот то, что Грэг Чалмерс, президент компании «G & К», всего через несколько дней после моего возвращения в СССР был найден мертвым в багажнике собственного лимузина, мне было известно. Отсюда мораль — секрет «опознавателя» угодил в те же «чистые руки».
А раз так, не стоит ли за пышной Марселиной спинкой призрак Главного камуфляжника?
Нет, моей бедной башке явно требовался отдых. Глаза начали слипаться, и я уже не смог дослушать перебранку между Марселой, Лаурой Вальдес, профессором Кеведо и доктором Энрикесом. Их голоса меня не тревожили, а лишь убаюкивали, становились все глуше и глуше… Меня снова потащило во тьму Пещеры Сатаны, туда, где я был четырнадцатилетним Майком Атвудом.
Как и в прошлый раз, новый «дурацкий сон» начался без долгой раскачки. Я-Атвуд сразу же очутился на смотровой площадке грота «Трон Сатаны». Все, о чем размышлял Баринов, лежа на койке в клинике «Сент-Николас», осталось где-то далеко-далеко в ином мире, ушло в глубины памяти, словно бы стерлось начисто (хотя это было вовсе не так!). Никаких «опознавателей», никаких жен, ни Сарториуса с Чудо-юдом для меня уже не существовало. Я лишь удивлялся тому, что учительница Тина Уильямс отчего-то не подгоняет меня вперед, не торопит уходить с площадки…
Дурацкий сон N 3 Дмитрия Баринова. Проклятая сумочка
Нет, мисс Уильяме никуда не провалилась, и Сатана ее не уволок. Она была тут же, на площадке, всего в трех ярдах от меня, но смотрела совсем в другую сторону, и луч света с ее каски шарил по пустынной площадке. Неужели ей тоже захотелось еще раз пощекотать себе нервы и бесплатно полюбоваться этим зловещим шоу?
— Мисс Уильямс, — позвал я, — мы же отстанем от ребят!
— Я потеряла сумочку, — проворчала она. — А ты почему не пошел со всеми?
Но в этот самый момент, когда я уже готовился выслушивать нотацию, с тайным желанием, чтобы мисс Уильяме увлеклась воспитательной работой и проругалась до начала нового сеанса, луч света с моей каски неожиданно высветил на площадке сумочку.
— Вот же она, мэм! — сказал я, подбежал к сумочке и, подобрав, отдал Тине.
— Спасибо, Майк! — Учительница торопливо открыла сумку и принялась просматривать, все ли на месте.
— Давайте не пойдем догонять наших, мисс Уильяме, — предложил я. — Мы ведь отстали. Еще и вправду заблудимся. Дождемся, когда подойдет следующая группа, а потом уйдем с ними…
Мисс Уильяме, усердно копавшаяся в своей сумке, разом прекратила это занятие и заторопилась.
— Вот еще! — возразила она. — Дай руку, и немедленно идем догонять группу! Меня уволят, если узнают, что я оставила детей без присмотра.
Вообще-то я давно считал, что все женщины — дуры. К тому же мне казалось, будто я уже вышел из возраста, когда меня надо водить за ручку, словно младенца. Но противиться Тине Уильямс было трудно — я ей едва доставал макушкой до плеча. Поэтому она сцапала меня за руку и прямо-таки потащила за собой в проход, куда несколько минут назад удалился шедший последним Дуг Бэрон.
Поначалу особых волнений я не испытывал. Впереди слышались голоса, виднелись отсветы фонариков. Неприятно было, конечно, что тащат за руку, как пятилетнего.
Тина шагала так быстро, что я с трудом за ней поспевал.
В это время в наушниках послышался голос Тэда:
— Мисс Уильяме, вы следите за хвостом колонны? Никто не отстал?
— Нет, нет! — поспешно ответила физичка, у которой, оказывается, был микрофон и передатчик в каске. — Все в порядке.
Но после одного из поворотов я заметил, что голоса ребят не слышны и отсветов фонарей больше не видно. И в наушниках, кроме треска, ничего не звучало. Ничего, кроме света двух наших ламп и мокрых камней со всех сторон, я не видел. Но мисс Уильяме, похоже, еще не понимала, что мы сбились с дороги, и, не сбавляя скорости, тащила меня за руку.
— Послушайте, мэм, — проныл я, — по-моему, мы не туда идем! Не обращая внимания на мой лепет, Тина потащила меня в какой-то очередной поворот. Световое пятно от лампы выхватило из темноты продолговатый и острый выступ, торчащий над головой.
— Мы здесь не шли, мисс Уильямс! — завопил я. — Скажите по радио Тэду, что мы отстали!
— Не болтай чепухи! — обрубила она. — Мы идем как надо! И мы прошли тем же курсом еще ярдов двадцать, прежде чем уперлись в тупик.
— Ну теперь-то вы поняли? — простонал я. — Мы заблудились!
— Не ной! — непреклонно проворчала учительница. — Подумаешь, чуть-чуть ошиблись. Немного не туда свернули. И она подтолкнула меня в обратном направлении.
Лишь протащив меня еще ярдов тридцать вниз по туннелю, она заволновалась:
— Мистер Джуровски, мы, кажется, заблудились! Конечно, он ее не услышал. Радиоволны в этом лабиринте гасли и глохли, уж она-то, как физик, должна была это знать. Тем не менее, упрямая дура еще минут десять повторяла свои вызовы в пустоту. Потом, когда ей это надоело, она опять набралась решимости и потащила меня в прежнем направлении. То есть вниз по широкому коридору.
— Этот ход, несомненно, промыт водой, — утверждала Тина, должно быть, чтобы подбодрить самое себя, — сейчас мы идем по сухому, но весной тут, должно быть, бежит ручей. Наверняка он где-то впадает в Стикс или в Море Плутона. Если мы выйдем к реке, то так или иначе выберемся!
— О, — с радостью вскричала через какое-то время мисс Уильяме, — я чувствую, что здесь заметно сырее! По-моему, мы приближаемся к воде!
Действительно, к воде мы вышли довольно быстро. Наклонный туннель уперся в подземную речку. Шум ее был совсем негромкий, она имела относительно спокойное течение. Текла она по довольно просторному руслу, но свод этого туннеля был намного ниже, чем у того, из которого мы только что вышли. Тина решительно повела меня вдоль берега, по уступу шириной не больше, чем полтора-два фута. Конечно, она пошла вниз по течению, должно быть, предполагая, что таким образом мы выйдем к озеру.
Еще через два десятка ярдов стало заметно, что уступ с нашей стороны туннеля просто-напросто исчезает. На другой стороне реки он оставался, но туда еще надо было перебираться.
Тина посмотрела вперед, потом на другой берег речки, после этого на камни, вокруг которых журчала вода и, обтекая их, неслась куда-то в бесконечную черноту туннеля.
— Посвети своей лампой на камни, — велела она, — я попробую перейти на тот берег. Как только я перейду, то начну светить себе, а ты перейдешь следом за мной.
В общем, она поставила ногу на один камень и шагнула на него с берега. Потом перенесла ногу на второй камень, опять шагнула. Сумочка, та самая, из-за которой мы отстали от группы, висела у нее на плече. Если б я был на ее месте, то перед тем, как переходить речку по камням, повесил бы сумку наискосок, чтоб ремень цеплялся за шею. Но она и здесь оказалась недальновидной.
Речка была шириной всего в семь-восемь футов, не больше. В отсветах фонаря мисс Уильямс я заметил чуть впереди, на том берегу, небольшую площадку и какую-то очередную дыру в скале.

Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 3. Выход на бис => читать онлайн электронную книгу дальше


Было бы отлично, чтобы книга Черный ящик - 3. Выход на бис автора Влодавец Леонид Игоревич дала бы вам то, что вы хотите!
Если так получится, тогда можно порекомендовать эту книгу Черный ящик - 3. Выход на бис своим друзьям, проставив гиперссылку на данную страницу с книгой: Влодавец Леонид Игоревич - Черный ящик - 3. Выход на бис.
Ключевые слова страницы: Черный ящик - 3. Выход на бис; Влодавец Леонид Игоревич, скачать, бесплатно, читать, книга, электронная, онлайн
 Гамсахурдиа Константин